Book: Нет голода неистовей



Нет голода неистовей

Кресли Коул

Нет голода неистовей

Пролог

Порой пламя, слизывающее кожу с его костей, отступало.

Это был его собственный огонь. В тайном уголке его разума, еще способного на рациональную мысль, он верил в это. Его огонь, потому что вот уже несколько веков его разрушающееся тело и загнивающий разум не давали ему погаснуть, разжигая пламя все сильнее.

Давным-давно, — кто знает, сколько времени тому назад, — вампирская Орда заточила его в этих катакомбах, скрытых глубоко под Парижем. И теперь он стоял, прикованный цепями к камню, в оковах, удерживавших его конечности в двух местах и вокруг шеи. А прямо перед ним лежали извергающие пламя ворота в ад.

Здесь он ждал и страдал, отданный пламенному столбу, мощь которого хоть иногда и ослабевала, но никогда не прекращалась, так же, как и его жизнь. Он снова и снова умирал в огне, а данное ему бессмертие вновь воскрешало его для новых пыток.

Только мысли о расплате, которую он представлял в малейших деталях, помогли ему продержаться так долго; все, что ему оставалось — лишь таить ярость в сердце.

Так было, пока не появилась она.

За эти столетия ему порой случалось услышать что-то чрезвычайно необъяснимое и новое на улицах над катакомбами, а иногда он даже чувствовал запах сменяющихся времен года в Париже. Но сейчас он ощутил ее, свою пару, единственную женщину, созданную для него одного.

Ту женщину, которую он, не переставая, искал тысячу лет, до самого дня своего пленения.

Вот пламя отступило и в этот момент, она задержалась где-то наверху. Этого было достаточно, чтобы он попытался рвануть одну руку из оков. Крепкий металл врезался в кожу, вызывая капли крови, постепенно превращающиеся в поток. Но каждая мышца его ослабевшего тела продолжала работать слаженно, стремясь сделать то, что ему не удавалось почти целую вечность. Ради нее он мог это сделать. Он должен был… Вырвавшийся крик превратился в сдавленный кашель, когда он, наконец, высвободил одну руку.

У него не было времени удивляться результату. Она была так близко, что он почти чувствовал ее. Нуждался в ней. Еще одним рывком он вырвал и вторую руку из оков.

Сжав врезающийся в его шею металл, он смутно припомнил тот день, когда края толстого, длинного металлического штыря были забиты в камень. Он знал, что его концы входили в каменное основание, по меньшей мере, фута на три. И хотя силы покидали пленника, но ничто не могло остановить его, когда она была так близко. Рванув вперед, он вырвался из оков, отбрасывая их вглубь пещеры с потоком камней и пыли.

Потянувшись к металлу, крепко обхватывающему его бедро, он разорвал сначала его, а потом цепь на лодыжке, затем принявшись за последние две, удерживающие его другую ногу. Уже предвкушая собственный побег, он, не глядя вниз, рванул оковы. Безрезультатно. Сдвинув брови, он озадаченно попытался снова. Издав стон полный отчаяния, он снова попробовал, приложив на этот раз все силы. Но опять ничего.

Ее запах становился всё слабее, — времени почти не оставалось. Он беспощадно посмотрел на закованную ногу. Представив, как сможет, наконец, погрузиться в нее и забыть свою боль, он дрожащими руками потянулся к месту над коленом. Безумно желая ощутить это забытье, обещанное ее телом, он попытался сломать кость. Но из-за слабости, ему потребовалось с полдюжины попыток.

Его когти разрезали кожу и мышцы, но нерв, проходящий по всей длине бедра, оказался крепким, словно струна. Едва коснувшись его, он испытал во всей ноге невообразимую боль, которая взорвалась в верхней части тела, затуманивая зрение.

Будучи слишком слабым. Теряя слишком много крови. Зная, что огонь скоро возродиться вновь. И ведая, что вампиры могли вновь вернуться сюда. Потеряет ли он ее теперь, едва обнаружив?

— Никогда, — прохрипел он, позволив зверю внутри себя взять верх. И этот зверь был способен вырвать себе свободу зубами, мог пить воду из канав, и даже питаться отходами, чтобы выжить. Сейчас он смотрел на совершенную им в порыве ярости ампутацию, словно наблюдая за всем совершенным издалека.

Уползая из места пыток и оставляя свою ногу, он двигался через темные сырые проходы катакомб, пока не заметил выход. К которому стал пробираться через усеивающие пол кости, все еще оставаясь начеку, на случай, если здесь появятся его враги. Он не имел понятия, сколько ему предстояло преодолеть, но все-таки нашел путь, — и силы, — последовав за ее запахом. Он заранее сожалел о той боли, которую собирался причинить ей. Ведь она будет настолько связана с ним, что почувствует его страдание и ужас, как свои собственные.

Но этого было не избежать. Он уже близок к свободе. И выполнит свою часть. Но сможет ли она в свою очередь спасти его от воспоминаний, когда его кожа всё еще охвачена пламенем?

Наконец, достигнув поверхности, он добрался до темного переулка. Но ее запах исчез.

Судьба подарила ему пару, когда он нуждался в ней больше всего, и да поможет ему, — и этому городу — Бог, если он не сможет найти ее. Его жестокость вошла в легенды, и ради нее, он даст этой беспощадности полную волю.

Он с трудом сдерживался, чтобы не осесть у стены здания. Стараясь успокоить свое бешеное дыхание, чтобы вновь почувствовать ее запах, он провел когтями по кирпичам на асфальте, оставляя следы.

Нужна мне. Погрузиться в нее. Так долго ждал…

Ее аромат исчез.

Его глаза увлажнились, а тело неистово сотрясало от чувства потери. И в этот момент город содрогнулся от рева, преисполненного страданиями.

Глава 1

В каждом из нас, даже в хороших людях,

живет необузданный, дикий зверь, который

во сне показывает свою истинную сущность.

—  Сократ (469–399 д.н. э)

Неделю спустя…

На одном из омываемых Сеной островов, на фоне декораций нестареющего собора, укутанного покровом ночи, веселились жители Парижа. Эммалин Трой гуляла среди пожирателей огня, карманников и chanteurs de rue [1]. Она бесцельно блуждала меж групп готов в черных одеяниях, наводнивших Нотр Дам, словно он был какой-то готической Меккой, зовущей их в родные пенаты. Но даже в этой толпе она привлекала внимание прохожих.

Мужчины, мимо который она проходила, медленно поворачивали головы ей вслед, провожая ее взглядом — и порой даже хмурым — чувствуя что-то, но так и не понимая природу этого ощущения. Возможно, причина была в своего рода генетической памяти, сохранившейся еще с незапамятных времен и изображающей ее, как их самую дикую фантазию, или как самый жуткий кошмар.

Но Эмма не была ни тем, ни другим.

Просто одинокая и чертовски голодная выпускница Тулейнского университета [2]. Совершенно изнуренная еще одним безрезультатным поиском крови, Эмма присела на грубо-вытесанную скамью под каштановым деревом. Ее взгляд устремился к официантке, наливающей эспрессо в кафе неподалеку. «Если бы только кровь лилась так же легко», думала она. Да, если бы она, теплая и ароматная, могла бесконечно течь из простого краника, то тогда ее желудок не сводило бы от голода при малейшем о ней упоминании.

Здесь, в Париже, у нее не было ни друзей, ни знакомых, а она просто умирала от голода. Случалась ли когда-либо подобная глупость?

Гуляющие по аллеям и держащиеся за руки парочки будто насмехались над ее одиночеством. Это с ней было что-то не так, или влюбленные в этом городе действительно смотрели друг на друга с еще большим обожанием? Особенно весной.

Умрите, ублюдки.

Эмма вздохнула. Конечно, в том, что они были ублюдками, которые должны умереть, не было их вины.

Вступить в эту борьбу с собой ее заставил совершенно пустой номер отеля и надежда на то, что в этом Городе Света ей удастся найти другого торговца кровью. А все потому, что ее прошлый контакт ломанулся на юг — в буквальном смысле смылся из Парижа на Ибицу. Даже не объяснив толком, почему оставляет свои непосредственные обязанности. Промямлил только что-то о «прибытии восставшего короля» и о том, что в Гей-Пари [3]назревает какое-то «серьезное эпическое дерьмо». Что бы это ни значило.

Будучи вампиром, Эмма принадлежала миру Ллора, той страте существ, которым удалось убедить людей, что они существуют только в человеческом воображении. Но, несмотря на то, что город просто кишел обитателями Ллора, Эмма не могла найти себе нового поставщика крови.

Каждое обнаруженное существо, у которого она могла получить необходимую ей информацию, уносилось прочь что было сил из-за ее вампирской сущности. Они убегали сломя голову, не догадываясь, что она даже не была чистокровным вампиром. Не говоря уже о том, что Эмму по сути можно было назвать размазней, которая, к тому же, никогда не кусала ни одного живого существа. Как любили всем повторять ее свирепые приемные тетки — Эмма выплачет все свои розовые слезы, если, не дай бог, смахнет пыль с крылышек мотылька.

Во время этой поездки ей так и не удалось достичь цели, и это притом, что она так на ней настаивала. Поиски каких-либо сведений о покойных родителях — матери Валькирии и неизвестном отце-вампире — так ни к чему и не привели. И теперь ей оставалось разве что позвонить теткам и попросить их забрать ее домой. А все потому, что она не могла себя прокормить. До чего же жалкой она была. Вздохнув, Эмма подумала, что за это ее теперь будут высмеивать следующие семьдесят лет…

И тут рядом послышался какой-то грохот. И прежде, чем она смогла пожалеть официантку, которую, видимо, кто-то толкнул, этот грохот раздался вновь, а затем еще и еще. Поддавшись любопытству, Эмма наклонила голову как раз в тот момент, когда зонтик напротив, служащий какому-то столику навесом, взмыл в воздух на пятнадцать футов [4]и, подгоняемый ветром, понесся по высокой дуге прямо в Сену. На борту какого-то речного трамвайчика раздался гудок, и послышались галльские ругательства.

Едва освещаемый электрическими фонарями высокий мужчина один за другим переворачивал столики кафе, мольберты художников и книжные киоски, в которых продавалась порнография столетней давности. Туристы с криками убегали от этой волны разрушений. Ахнув, Эмма подскочила на ноги, и вскинула на плечо сумку для книг.

Расчищая себе дорогу, мужчина направлялся прямо к ней. Его черный плащ развевался за ним на ветру. Габариты мужчины и неестественная плавность его движений заставили ее задуматься, а был ли он вообще человеком. Его длинные, густые волосы свисали, закрывая наполовину лицо, многодневная щетина покрывала щеки.

Указав на нее трясущейся рукой, он прорычал. — Ты.

Эмма огляделась по сторонам, в надежде увидеть того несчастного ТЫ, к которому он обращался. Но это оказалась она. Черт бы все побрал, этот сумасшедший направлялся к ней.

Повернув ладонь внутренней стороной вверх, он жестом подозвал ее к себе — словно даже не сомневался, что она подчинится.

— Ээ, я-я вас не знаю, — пропищала она и, попятившись назад, сразу же наткнулась на скамью.

А он продолжал на нее надвигаться, игнорируя расположенные между ними столики, с легкостью откидывая их в сторону, словно игрушки, и неукоснительно приближаясь к своей цели — к ней. В его бледно-голубых глазах горела неистовая решимость. Когда он оказался рядом, Эмма еще острее ощутила его ярость, вызвавшую в ней сильную тревогу. Ведь ее вид считался хищниками ночи, а не добычей. Да и к тому же в глубине души она была настоящей трусихой.

— Подойди, — выдавил он, будто слово далось ему с большим трудом, и опять сделал шаг в ее сторону.

Округлив глаза, Эмма замотала головой и внезапно, не оборачиваясь, перепрыгнула через скамью. Сгруппировавшись в воздухе, она приземлилась к нему спиной и стала разгоняться в сторону набережной. Хотя Эмма была очень слаба, находясь уже больше двух дней без крови, страх придавал ей сил и скорости. Так что совсем скоро она уже пересекала Архиепископский мост, намереваясь покинуть остров.

Пробежав три… нет, уже четыре квартала, она рискнула оглянуться, но преследователя не увидела. «Неужели ей удалось оторваться…?», подумала она. Как вдруг в сумке заиграла громкая мелодия, заставив ее вскрикнуть.

Кого, черт его дери, угораздило поставить Крейзи Фрога в качестве рингтона в ее мобильник? Эмма прищурила глаза. Тетя Регина. Самая инфантильная в мире бессмертная, которая выглядела, как сирена, а вела себя, как бесшабашная студентка.

Мобильники в их ковене использовались только в случаях чрезвычайной важности. Ведь звонящие могли помешать охоте валькирий в темных переулках Нового Орлеана, когда даже одной вибрации было достаточно, чтоб насторожить чуткое ухо низшего существа.

Эмма нажала на кнопку «приема». Вот и она. Легка на помине — Регина Лучезарная.

— Я тут слегка занята, — выпалила Эмма, оглядываясь через плечо.

— Бросай все свои вещи. Не трать время на сборы. Анника хочет, чтобы ты немедленно отправилась в главный аэропорт. Ты в опасности.

— Ха, а то.

Отбой. Это было не предупреждение, а указания.

А все подробности она узнает уже в самолете. Но разве ей нужна причина, чтобы вернуться домой?! Да одно лишь слово об опасности, и она галопом примчится обратно в ковен, к своим теткам Валькириям, которые убьют любого, кто посмеет ей угрожать и больше никогда не допустят, чтобы с ней что-то случилось.

Эмма попыталась вспомнить дорогу в аэропорт, где приземлился ее самолет, но тут внезапно начался дождь. Поначалу мелкий и теплый, он быстро стал холодным и проливным, заставив парочку влюбленных голубков, смеясь, забежать под навес. Недолго думая, Эмма вышла на людный проспект, чувствуя себя в большей безопасности посреди плотного движения, и стала двигаться вдоль дороги, уворачиваясь от мчащихся на полной скорости сигналящих машин. Преследователя не было видно.

С одной лишь сумкой для книг, висящей на шее, она могла двигаться быстрее, преодолевая миля за милей, пока, наконец, не увидела открытый парк, а сразу за ним взлетное поле. Эмма уже могла видеть дрожащий воздух вокруг разогревающихся двигателей самолета, могла разглядеть силуэты каждого уже плотно закрытого окошка. Почти на месте.

Она убедила себя, что оторвалась от него, потому что была быстрой. Точно также как умела убеждать себя в чем-то, чего могло и не быть — т. е. была профи по части самообмана. Она могла притвориться, что по собственному выбору посещает вечерние курсы, а чей-то румянец совсем не вызывает в ней жажду крови…

И вдруг раздался ужасный рык. Глаза Эммы округлились от ужаса, и она рванула через все поле, даже не обернувшись на звук. Но за секунду до того, как ее кинули на спину, протащив по грязной земле, она ощутила, как в лодыжку вонзились когти, а рот накрыла его ладонь. В чем, собственно, не было нужды, так как ее всегда учили не кричать.

— Никогда не убегай от мне подобных, — напавший звучал не как человек. — Все равно не скрыться. К тому же нам это нравится. — Его голос казался гортанным, надрывным, как у животного. Но все же, его акцент был…шотландским?

Взглянув на него сквозь пелену дождя, она увидела, что он изучал ее. Его глаза, только что переливающиеся золотом, уже в следующую секунду стали неестественно синими. Нет, он определенно не был человеком.

Находясь так близко, Эмма могла видеть, что у него были ровные, мужественные черты лица. Сильный, решительный подбородок, точеные скулы. Он был настолько красив, что мог быть только падшим ангелом. Вполне возможно. Ведь разве могла такая, как она, вообще что-либо исключать?

Ладонь, что закрывала ей рот, внезапно грубо схватила ее за подбородок. Он прищурился, сосредоточившись на ее губах — на ее едва заметных клыках. — Нет, — выдавил он. — Быть того не может… — он подергал ее голову из стороны в сторону, потерся лицом о ее шею, обнюхивая, и затем в гневе зарычал. — Будь ты проклята.

Когда его глаза внезапно стали снова синими, Эмма закричала. Казалось, она вот-вот умрет от страха.

— Ты можешь перемещаться? — прохрипел он, словно каждое слово далось ему с огромным трудом. — Отвечай мне!

Она лишь недоуменно покачала головой. С помощью перемещения вампиры телепортировались, исчезая без следа в одном месте и вновь появляясь в другом. — Так значит, он знает, что я вампир?

— Так можешь?

— Не-ет, — потому что никогда не была ни сильной, ни умелой. — Пожалуйста, — она моргнула, посмотрев на него умоляющим взглядом сквозь пелену дождя. — Вы меня с кем-то путаете.

— Думаешь, не узнал бы тебя? Но если настаиваешь, могу убедиться, — с этими словами он поднял руку… чтобы коснуться ее? Ударить? Эмма стала бороться и вырываться, что было сил, отчаянно шипя на мужчину.

Схватив ее огрубелой рукой за затылок, второй ладонью он сжал ей запястья и нагнулся к шее. От прикосновения его языка к коже ее тело дернулось. Рот мужчины казался опаляющим в прохладном, влажном воздухе, вызывая трепет и дрожь во всем ее теле.



Не прерывая поцелуй, он застонал и сильнее сжал запястья.

Капли дождя стекали по ее бедрам, скользя дальше под юбку, будоража прохладой.

— Не делайте этого! Прошу вас… — когда ее последнее слово сорвалось на всхлип, он словно вышел из транса. Нахмурив брови, он встретился с ней взглядом, но так и не отпустил рук.

Проведя когтем по блузке, он рассек ее до самого низа вместе с тонким бюстгальтером, затем медленно обнажил грудь, освободив от лоскутков ткани. Эмма снова попыталась вырваться. Тщетно. Он был слишком силен. Дождь продолжал молотить по ее коже, жаля обнаженные груди, пока незнакомец не сводил с нее жадных глаз. А ее тело била непрерывная дрожь.

На его лице отражались такие явные страдания, что это вызывало в ней тошноту. Он мог взять ее силой или распороть ей живот и просто убить…

Вместо этого он разорвал свою рубашку и, приложив огромные ладони к ее спине, прижал хрупкое тело к своей груди. От первого же прикосновения к ее коже он застонал, и Эмма ощутила, как через нее словно прошел заряд электричества.

Молния расколола небо.

Он стал бормотать ей на ухо что-то на незнакомом языке, и откуда-то она знала, что эти слова были полны… нежности, но в тоже время заставляли ее сомневаться в собственном рассудке. Совсем размякнув, она ослабила руки, чувствуя дрожь его тела, ощущая под проливным дождем жар его губ, ласкающих кожу шеи, лица, даже век.

Он стоял на коленях, сжимая ее в объятиях, а она могла лишь безвольно лежать, сбитая с толку всем происходящим, и наблюдать, как небо рассекает молния.

Обхватив рукой ее затылок, он слегка отстранил Эмму, чтобы встретиться с ней взглядом.

Казалось, его разрывают на части неистовые эмоции. Еще никто не смотрел на нее так… всепоглощающе. Противоречивые чувства захлестнули ее с головой. Набросится ли он на нее или все же отпустит? Отпусти меня…

По ее щеке покатилась слеза, неся крупицу тепла меж холодных капель.

И его взгляд вмиг изменился. — Кровь вместо слез? — прорычал он, очевидно, испытывая отвращение от вида ее розовых слез. И словно не мог больше на нее смотреть, мужчина отвернулся, вслепую прикрыв ее грудь полами блузки. — Отведи меня в свой дом, вампир.

— Я-я живу не здесь, — ответила она сдавленным голосом, ошарашенная произошедшим и тем фактом, что он знал, кем она была.

— Отведи меня туда, где ты остановилась, — приказал он, наконец повернувшись к ней лицом и поднимаясь на ноги.

— Нет, — ответила она, удивляя саму себя.

Как, впрочем, и его. — Значит, не хочешь, чтобы я останавливался? Прекрасно. Я возьму тебя прямо здесь на траве, поставив на четвереньки, — он легко приподнял ее, оставив на коленях, — и буду брать, пока не взойдет солнце.

Должно быть, он увидел в ее глазах покорность, потому что, потянув Эмму вверх, поставил на ноги и толкнул, вынуждая двигаться. — Кто остановился с тобой?

«Муж», хотелось ей бросить ему. «Футболист-полузащитник, который надерет тебе зад». Но все же она не смогла солгать, даже сейчас. Да и у нее все равно никогда не хватило бы смелости провоцировать его. — Я одна.

— Твой мужчина позволяет тебе путешествовать в одиночку? — его голос снова начинал звучать по-человечески. Она не ответила, и тогда он с ухмылкой продолжил. — Ты выбрала себе неосмотрительного мужчину. Что ж, его потеря.

Эмма споткнулась о выбоину на дороге, и он нежно поддержал ее, не дав упасть, а затем будто рассердился на себя за то, что вообще помог ей. Но уже в следующий момент, когда они оказались прямо перед машиной, он оттолкнул ее с пути и отскочил назад от звука гудка.

Смяв металл, словно фольгу, он разрезал когтями бок автомобиля, заставив машину затормозить. Когда она, наконец, остановилась, на дорогу с глухим стуком выпал блок цилиндров двигателя. Распахнув дверцу, наружу выскочил водитель, сразу же метнувшись прочь.

От удивления Эмма открыла рот, ошарашено пятясь назад и осознавая, что ее похититель выглядел сейчас так, словно…никогда в глаза не видел машины.

Всем своим видом излучая сейчас угрозу, он приблизился к ней, и низким, убийственным тоном произнес. — О, я очень надеюсь, что ты побежишь опять.

Схватив ее за руку, он снова поставил ее на ноги. — Еще далеко до места?

Подняв ослабевшую руку, она показала пальцем в сторону отеля де Крийон, расположенного на Площади Согласия.

Он бросил на нее взгляд, полный ненависти. — Твой вид никогда не знал недостатка в деньгах, — в его тоне сквозила язвительность. — Похоже, ничего не изменилось, — ему было известно, что она была вампиром. Но знал ли он, кем или чем были ее тетки? Наверняка — иначе как бы Регина смогла предупредить ее о нем? И откуда ему было известно, что ее ковен был состоятельным?

После того, как он десять минут тащил ее по улицам, они, наконец, протиснулись мимо швейцара, привлекая к себе взгляды людей, находящихся в роскошном вестибюле. По крайней мере, свет был приглушен. Плотнее натянув борта промокшего пиджака поверх испорченной блузки, Эмма опустила голову, радуясь, что заплела волосы так, чтобы скрыть уши.

В присутствии постояльцев и персонала он разжал свою железную хватку, отпустив ее руку. Хотя должен был понимать, что она не стала бы привлекать к себе внимания. Никогда не кричи и не привлекай внимания людей. В конце концов, они всегда окажутся более опасными, чем любые существа Ллора.

Когда он закинул ей руку на плечи, словно они были парочкой, она взглянула на него из-под мокрых прядей, свисавших ей на лицо. Он шел так, будто чувствовал себя владельцем этого отеля, но его взгляд продолжал исследовать обстановку, словно все вокруг было для него в новинку — внезапный звонок телефона заставил его напрячься, точно равно, как и вращающиеся двери. И хотя мужчине отлично удавалось это скрывать, Эмма заметила, что лифт ему был не знаком, судя по тому, как он слегка медлил, прежде чем зайти. Внутри немалые габариты и энергия незнакомца буквально заполнили собой все пространство кабинки, сделав ее совсем крохотной.

А небольшая прогулка по коридору показалась ей самой долгой в жизни, так как за это время в ее голове один план побега сменял другой. Уже у двери номера она замешкалась, пытаясь выиграть время, выискивая карточку-ключ в дюймовом слое грязи на дне сумки.

— Ключ, — потребовал он.

Глубоко выдохнув, она протянула его ему. Когда он прищурил глаза, Эмма подумала, что он снова потребует у нее «ключ», но, изучив отверстие в двери, протянул его обратно. — Открой сама.

Трясущейся рукой она просунула карточку в замок. Раздавшееся механическое жужжание, а за ним щелчок замка, показались ей похоронным звоном.

Оказавшись внутри, он осмотрел каждый дюйм комнаты, словно желая убедиться, что она действительно была одна. Заглянув под застеленную парчовым покрывалом кровать, он подошел к окну и раздвинул тяжелые шелковые шторы, открыв их взору один из самых прекрасных видов Парижа. Все в нем излучало агрессию, каждый шаг и движение мужчины было пронизано животной грацией, хотя было заметно, что он бережет одну ногу.

Когда он медленно, слегка прихрамывая, подошел к ней, она, округлив глаза, стала пятиться назад к стенке. Но он все продолжал на нее надвигаться, изучая, оценивая…пока, наконец, его взгляд не остановился на ее губах.

— Я долго ждал тебя.

Он продолжал вести себя так, словно был с ней знаком. Но она уж точно никогда бы не забыла такого, как он.

— Ты нужна мне. Не важно, кто ты есть. Больше я ждать не намерен.

От этих сбивающих с толку слов ее тело необъяснимо обмякло, расслабившись. Ее когти, удлинившись, закруглились, словно для того, чтобы притянуть его ближе, а клыки втянулись, будто в ожидании поцелуя. Чувствуя, как ее охватывает паника, она вонзила когти в стену позади себя, постучав кончиком языка по левому клыку. Но ее инстинкты спали. Она же была до смерти им напугана, так почему же ее тело реагировало иначе?

Положив руки на стену по обе стороны от ее лица, он не спеша нагнулся к ней, слегка коснувшись ее рта своим. И не смог сдержать стона даже от этого легкого контакта. Надавив сильнее, он стал играть языком с ее губами. Эмма застыла, не зная, что предпринять.

— Отвечай на поцелуй, ведьма, пока я решаю, стоит ли мне сохранить тебе жизнь, — не отрывая от нее своих губ, прорычал он.

Вскрикнув, она коснулась губами его губ. И когда он совсем застыл, будто вынуждая ее делать все самой, она наклонила голову и снова заскользила губами по его рту.

— Поцелуй меня, словно жаждешь жить.

И она поцеловала. Не потому, что настолько сильно хотела жить, а потому, что была уверена — он сделает ее смерть медленной и мучительной. Только не боль. Что угодно, только не боль.

Когда она коснулась его языка своим, как это делал он, мужчина застонал и перехватил инициативу, обхватив ее голову и шею так, чтобы было удобней овладевать ее ртом. Его язык сплелся с ее в неистовой хватке, и каково же было Эмме обнаружить, что это не …неприятно. Сколько раз она мечтала о своем первом поцелуе, даже прекрасно зная, что никогда не получит его? И вот сейчас ее целовали.

А она даже не знала его имени.

Почувствовав, как ее тело вновь сотрясает дрожь, он остановился и прервал поцелуй. — Ты замерзла.

Да, она окоченела. И все из-за того, что не питалась уже несколько дней. К тому же она насквозь промокла и не так давно была вываляна в грязи, что тоже не способствовало хорошему самочувствию. Но в глубине души Эмма боялась, что не это было причиной ее дрожи.

— Д-да.

Окинув ее взглядом, он вновь посмотрел на нее, но уже с отвращением в глазах. — И грязная. Вся перепачкана землей.

— Но ты же…, - убийственный взгляд мужчины заставил ее замолчать.

Обнаружив ванну, он затащил ее внутрь и кивнул в сторону краников.

— Приведи себя в порядок.

— А как на счет у-уединения?

Его это позабавило. — Его не будет, — с этими словами он облокотился плечом о стену и скрестил на груди мускулистые руки, словно в ожидании шоу. — А теперь раздевайся и покажи то, что отныне принадлежит мне.

Мне? Изумленная, она была готова снова запротестовать, как вдруг он слегка повернул голову назад, словно услышал что-то, и вылетел из ванной. Захлопнув за ним двери и закрывшись на ключ — что было еще одной смехотворной попыткой — она включила душ.

Эмма осела на пол, положив голову на руки, и стала размышлять, как ей убежать от этого буйно помешанного. Отель Де Крийон славился номерами, толщина стен которых составляла почти фут. Что уж говорить, если даже от остановившейся в соседнем номере рок-группы Эмма не слышала и звука. Звать кого-то на помощь она даже не помышляла — никогда не зови людей на помощь — но уже подумывала о том, чтобы прорыть себе путь на свободу в стене ванной.

Десятый этаж, звуконепроницаемые стены — номер, который казался раем, защищая от солнца и любопытных людей, превратился в позолоченную клетку. Ее пленило какое-то существо, и только Фрее было известно, кем он мог быть.

Как же ей убежать, если даже помощи просить не у кого?

***

Услышав ужасный скрип колеса, и учуяв запах мяса, Лаклейн, прихрамывая, подошел к двери номера. При виде него старый мужчина, толкавший тележку по коридору, с криком отскочил в сторону. А затем безмолвно наблюдал, как Лаклейн, схватив с тележки две закрытые тарелки, скрылся в номере, затворив за собой дверь ногой.

На тарелках он нашел стейки, которые сразу же жадно проглотил. Но затем, одолеваемый ярким и болезненным воспоминанием, ударил кулаком о стену, пробив в ней дыру.

Разжав уже окровавленные пальцы, он сел на край странной кровати, находящейся в еще более странном месте и времени. Он был ужасно измотан, да и нога стала болеть сильнее после погони за этой вампиршей. Закатив штанину украденных брюк, он посмотрел на все еще регенерирующую ногу. Плоть была впалой и дряблой.

Лаклейн попытался оградиться от воспоминаний той потери. Но разве у него были какие-то новые воспоминания, которые могли бы его спасти? Нет. Только те, где он снова и снова умирал, сгорая в пламени. Что продолжалось, как он смог сейчас выяснить, сто пятьдесят лет…

Содрогнувшись всем телом, он согнулся пополам, чувствую подступающую тошноту. Но все-таки сдержался, зная, насколько необходима была ему сейчас пища. Вместо этого он вонзил когти в столик у кровати, пытаясь сдержать в себе желание крушить все вокруг.

Последнюю неделю, прошедшую с его побега, все шло относительно неплохо. Он был сосредоточен на охоте за ней и своем восстановлении. Казалось, ему даже удалось освоиться. Но случалась какая-то мелочь, и в нем тут же вскипала ярость. Забравшись в чей-то дом, чтобы украсть одежду, он разрушил все, что находилось внутри. Все, что было им не узнано или выглядело чужим, оказалось уничтожено.

Сегодня он был слаб, мысли путались в голове, а нога все еще находилась в процессе регенерации, и все же, когда он вновь уловил ее запах, то упал на колени.

Но вместо пары, которую так ждал, он нашел вампиршу. Маленькую, хрупкую женщину-вампира. Вот уже столетия Лаклейн даже не слышал о живой вампирше. Мужчины вампиры, должно быть, были весьма скрытны, охраняя и оберегая их все эти годы. Очевидно, Орда не убила-таки всех своих женщин, как поговаривали в Ллоре.

И помоги ему бог, но его инстинкты все еще подсказывали ему, что это светловолосое, эфирное существо было…его.

И один из этих инстинктов вопил внутри него, жаждал коснуться ее, сделать своей. А он ждал так долго…

Положив голову на ладони, Лаклейн постарался загнать зверя обратно в клетку, не дать ему вновь вырваться на свободу. Но одна мысль не давала ему покоя. Как могла судьба вновь так обокрасть его? Ведь он искал ее больше тысячи лет.

А нашел в теле существа, которое презирал такой лютой ненавистью, что с трудом мог себя контролировать.

Вампирша. Да ему был противен уже сам образ их жизни. Ее слабость, ее бледное и такое крохотное тельце. Она выглядела такой хрупкой, что казалось, сломается при первом же грубом трахе.

Выходит, он тысячелетие ждал какого-то беспомощного паразита.

Услышав скрип колеса, проезжающего мимо их двери в этот раз куда быстрее, Лаклейн впервые после того, как началась ордалия [5], почувствовал, что его голод утолен. С такой пищей, как сегодня, он сможет избавиться от всех физических последствий после пыток. Но вот его сознание…

Он находился рядом с женщиной всего лишь около часа. И, тем не менее, за это время ему уже дважды приходилось загонять зверя обратно. Что, в принципе, могло считаться значительным улучшением, учитывая, что все его существование сводилось к беспросветной тьме, прерываемой только приступами ярости.

Все говорили, что пара Ликана может сгладить любое горе — и если она действительно была его парой, то ей предстояла нелегкая задача.

Но она не могла быть его. Должно быть, он просто бредил. Лаклейн ухватился за эту мысль. Прежде, чем его кинули изнывать в огне, он подумал лишь об одном — о паре, которую так и не нашел. Так, быть может, теперь его поврежденный разум играл с ним шутки. Ну, конечно, именно в этом и было все дело. Ведь он всегда представлял себе свою пару, как пышногрудую, рыжеволосую красавицу с волчьей кровью, способную выдержать его страсть и разделить с ним феерию неистовой дикости — а не такую, как это пугливое подобие вампира. Это все поврежденный разум. Только он.

Подойдя к двери ванной комнаты, он обнаружил, что она заперта. Покачав головой, Лаклейн легко сломал ручку и вошел в комнату, которая была так густо наполнена паром, что он с трудом смог разглядеть девушку. Перепуганная, она сидела у противоположной стены, свернувшись клубочком. Подойдя к ней, он приподнял ее за руки и нахмурился, обнаружив, что она все еще грязная и мокрая.

— Ты так и не привела себя в порядок? — она не ответила, продолжая, не отрываясь, смотреть в пол. — Почему?

Она жалко пожала плечами.

Лаклейн посмотрел на каскад струящейся воды в стеклянной душевой, открыл дверцу и подставил руку под воду. Ну что ж, он вполне мог использовать эту ситуацию. Слегка отодвинув ее в сторону, он стал раздеваться.

При виде его члена она округлила глаза, прикрыв рот ладонью. Можно подумать, она никогда не видела такого раньше. Но он позволил ей вдоволь насмотреться. Даже облокотился о стену, скрестив при этом руки на груди, пока она таращилась на него, не в силах отвести глаз от его плоти.

Ее восхищенный взгляд заставил его возбудиться — его тело, по крайней мере, все же считало ее своей. Но уже в следующее мгновение, вздохнув, она опустила глаза. Ее внимание привлекла его изуродованная нога, казалось, испугавшая девушку еще больше. Уже одно это заставило его смутиться и шагнуть под воду, желая скрыться от ее взгляда.

Войдя в кабинку, он закрыл глаза от удовольствия, при этом почувствовав, что это никак не ослабило его эрекции. Ощутив, как она вся напряглась, будто была готова сорваться с места, он открыл глаза. Если бы он сейчас был сильнее, то был бы даже рад ее попытке. — Не смотри так на дверь. Я поймаю тебя прежде, чем ты окажешься в другой комнате.



Заметив, что он возбудился еще сильнее, она отвернулась, с трудом подавив крик.

— Снимай свою одежду, вампир.

— Не-ет, не сниму.

— Ты собираешься мыться в одежде?

— Лучше так, чем остаться голой рядом с тобой.

Стоя под струями воды, он чувствовал себя расслабленным, даже великодушным после такого прекрасного обеда. — Тогда давай заключим сделку. Ты мне, я тебе.

Она взглянула на него из-под прядки, выбившейся из туго-заплетенной косички. — Что ты имеешь в виду?

Облокотившись руками по обе стороны двери кабинки, он нагнулся вперед, выглянув из под потока воды. — Я хочу, чтобы ты была здесь со мной, без одежды. Что потребуешь взамен?

— Ничего равного этому по ценности, — прошептала она.

— Ты останешься со мной на неопределенное время, до тех пор, пока я не решу тебя отпустить. Разве ты не желаешь связаться со своими…людьми, — он фыркнул. — Уверен, ты для них весьма ценна, будучи такой уникальной, — на самом деле, держать ее вдалеке от ее вампирского рода и будет отличным началом его мести. Ведь он прекрасно знал — саму идею того, что ее непрерывно имеет Ликан, вампиры посчитают просто омерзительной, впрочем, как и его клан. Когда она прикусила нижнюю губу своим крохотным клыком, его гнев вспыхнул с новой силой. — Я могу и не делать тебе одолжений. Могу просто взять тебя здесь, а потом еще в постели.

— А е-если я соглашусь быть с тобой здесь, ты этого не сделаешь?

— Если придешь по доброй воле, не сделаю, — солгал он.

— А что ты собираешься …делать?

— Хочу касаться тебя. Узнавать. И хочу, чтобы ты также прикасалась ко мне.

Голосом настолько тихим, что он едва расслышал ее слова, она спросила. — Ты причинишь мне боль?

— Хочу касаться тебя, а не делать больно.

Она нахмурила свои изящные светлые брови, словно взвешивая предложение. Затем так, как будто движение причиняло ей боль, она наклонилась к своим сапожкам и стала расстегивать молнию. Выпрямившись, она взялась за края пиджака и испорченной блузки, но, казалось, была не в силах продолжать. Ее била сильная дрожь, а в голубых глазах застыла пустота. Но она все же согласилась. И в этот момент Лаклейн понял, что не может постичь причину, по которой она согласилась. Ее глаза были столь выразительны, и тем не менее, он не мог ничего в них прочесть.

Когда он придвинулся ближе, она стянула мокрый пиджак и блузку, а следом и порванное белье, поспешно прикрыв груди худенькой рукой. Стыдлива? И это когда он видел кровавые оргии, в которых участвовали вампиры?

— Прошу тебя. Я не знаю, кем ты меня считаешь, но…

— Я считаю, — и прежде чем она успела моргнуть, он сорвал с ее тела юбку и бросил ее на пол, — что должен, по крайней мере, знать твое имя, прежде чем прикоснусь к тебе.

Ее тело задрожало еще сильнее, если такое было возможно, а руки судорожно сжались на груди.

Он не сводил с нее глаз, изучая, впитывая в себя каждую черточку. Ее кожа была просто необычайно белой, прикрытой только странными панталонами из черного шелка в форме буквы V. Перед которых был украшен черными, прозрачными кружевами, прикрывающими светлые завитки между ее ног. Лаклейн вспомнил те два мимолетных раза, когда ощутил вкус ее кожи под проливным дождем, и ту странную молнию. Его член запульсировал, а головка увлажнилась в предвкушении. Другие мужчины нашли бы ее совершенной. Вампиры так точно. А мужчины-люди убили бы ради нее.

Ее дрожащее тело было таким маленьким, но вот глаза…невероятно большие и голубые, как дневное небо, которого ей никогда не увидеть.

— М-меня зовут Эммалин.

— Эммалин, — прорычал он, медленно вытягивая когти, чтобы разрезать шелк.

Глава 2

Какой же дурой она была, что согласилась на это, — решила Эмма, когда остатки ее нижнего белья упали к лодыжкам. С какой стати ей доверять ему? Скорей наоборот, но разве у нее был выбор? Ей необходимо позвонить Аннике, своей приемной матери. Она, должно быть, вся извелась от волнения, когда пилот сообщил, что Эмма так и не появилась на борту.

Но было ли это настоящей причиной, по которой она согласилась на предложение своего похитителя? Эммалин опасалась, что ее мотивы были не настолько уж бескорыстны. На протяжении всей ее жизни, мужчины о многом просили Эмму, но вампирская сущность делала любое из тех желаний просто невозможным. Но с этим мужчиной все было иначе. Он знал, кем она являлась, и не просил о невозможном, а требовал…

Душа с ней.

И все же…

Когда он протянул ей руку, в этом жесте не было агрессии или нетерпения. В его глазах, медленно скользящих по ее совершенно обнаженному телу, хоть и читалось напряжение, но их золотистый оттенок не внушал былого ужаса.

И когда он издал резкий стон, она знала, это было совершенно непроизвольно. Как будто он счел ее красивой.

Его размер все еще приводил Эмму в ужас, а изуродованная нога вызывала отвращение, однако, сделав глубокий вдох и собрав смелости больше, чем могла себе даже представить, она вложила свою ладонь в его.

Как только Эммалин полностью осознала, что находится абсолютно голой в душе с безумцем — да еще и неизвестной ей расы — ростом в шесть с половиной футов [6], он резко затянул ее под воду, повернув к себе спиной.

Обхватив ее левую руку, он поместил ее на мрамор, положив вторую на стекло. В ее голове беспорядочно заметались мысли. Что он собирался с ней сделать? Можно ли быть более неподготовленной к такой ситуации, как эта? Ситуации, связанной с сексом. Ведь он мог сделать с ней все, что пожелал бы. И она не смогла бы его остановить.

Когда он начал тщательно намыливать ее спину, скользя своими большими ладонями вниз к ее ягодицам, Эмма удивленно вскинула голову. Ее смущало, что этот незнакомец видел ее в таком виде, но, в тоже время, была ужасно заинтригована его телом. Она старалась не смотреть на его огромную эрекцию, когда он, нагнувшись, немного сдвинулся, однако картина была так… притягательна. Она действительно пыталась не замечать, что волосы на его руках, ногах и груди были золотистого цвета, а его тело, не считая одной ноги, — цвета бронзы.

Наклонившись, чтобы вымыть ее ноги, Лаклейн вытер грязь и траву с ее коленей. Но когда он скользнул ладонями к верхней части ее бедер, Эммалин поспешно сдвинула ноги, что заставило его раздраженно зарычать. Выпрямившись, он, прижал ее спиной к своей груди так, чтобы она могла чувствовать его вдавливающийся в ее попку член. И начал неторопливо исследовать ее спереди, водя одной рукой вдоль ее тела, а другой сжимая плечо.

Внезапно его мозолистая ладонь обхватила ее грудь. Эмма уже было хотела попытаться вырваться, закричать… как вдруг он тихо произнес ей на ухо.

— Твоя кожа такая чертовски нежная. Нежная, как тот шелк, что ты носишь.

От этих слов по ее телу пробежала дрожь. Один комплимент, и Эмма — которая никогда не считала себя доступной — буквально растаяла. А когда он медленно провел большим пальцем по ее соску, она резко втянула в себя воздух, радуясь, что он не мог видеть, как на какой-то миг ее веки закрылись. Как что-либо могло быть столь приятным?

— Поставь свою ногу туда.

Он показал жестом в сторону узкой скамьи, расположенной вдоль задней стенки душевой кабины.

И раздвинуть свои бедра?

— Гм, я не…

Проигнорировав протест, он согнул ее ногу в колене и сам поместил на скамью. И когда Эмма попыталась передвинуть ее, он рявкнул.

— Не смей. Теперь, откинь на меня свою голову.

С этими словами, он вновь обхватил ее грудь ладонями, став мять нежную плоть. В этот раз его прикосновения касались грубее, так как мыло уже давно смылось водой. Ее соски стали почти болезненно твердыми, и Эмма закусила губу. Ей следовало бы испугаться. Но она не испытывала ужаса. Неужели она так отчаянно жаждала прикосновения — любого прикосновения — что была готова подчиниться даже его требованиям?

Его пальцы медленно двинулись ниже.

— Держи свои бедра раскрытыми для меня, — услышала она, как раз в тот момент, когда уже собиралась было вновь их сдвинуть.

Ее еще никто и никогда не касался там. Или где-нибудь еще, если уж на то пошло.

Она даже никогда не держала мужчину за руку.

Нервно сглотнув, Эммалин наблюдала, как его ладонь медленно спускалась к ее промежности.

— Н-но ты сказал…

— Что не буду трахать тебя. Поверь мне, ты узнаешь, когда я соберусь это сделать.

При первом же прикосновении она ахнула, невольно дернувшись в его руках, пораженная остротой своих ощущений. Два пальца нежно ласкали ее чувствительную плоть, поглаживая и дразня, и это было особенно приятно потому, что он был… нежен. Нетороплив и нежен. Ощутив ее влагу, он что-то тихо произнес на неизвестном ей языке и провел своими губами вдоль ее шеи, словно был доволен обнаруженным.

Когда он попытался ввести в нее один палец, ее тело мгновенно сжалось от непривычного прикосновения.

— Тебе нужно расслабиться, — прохрипел он. — У тебя тут туго, как в кулаке.

Она задалась вопросом, стоит ли ему сказать, что, даже будь она сейчас самым расслабленным существом в мире, это ничего не изменило бы.

Убрав руку, он начал проникать средним пальцем в ее плоть сзади, отчего Эмма ахнула и приподнялась на носочки, желая избежать контакта. Но его вторая рука заставила ее немного наклониться вперед, и затем снова скользнула к ее завиткам спереди. Она услышала прерывистые вздохи, и с удивлением поняла, что эти звуки издает она сама.

Пальцы этого незнакомца были всюду — на ее теле, в ее теле. Он прикасался к ней так откровенно, как никто другой, и это безумно возбуждало Эмму.

Неужели воздух наполнился электричеством? Из-за нее? Пожалуйста, пусть это будет из-за меня…

Лаская ее тело, его самого непрерывно била дрожь. Эмма ощущала, что он едва сдерживал себя… Ей следовало бы быть настороженной, напуганной. Но его пальцы так мучительно медленно двигались по ее коже, а палец внутри нее казался таким горячим, что ей хотелось стонать от настолько непривычного для нее наслаждения.

Никогда раньше Эммалин не стонала от наслаждения. Никогда в жизни даже не испытывала подобного порыва…

Но сейчас ее когти закрутились, как никогда прежде, и тяжело дыша, она представила, как вонзает их в его ягодицы, в то время, как он входит в нее одним мощным и резким толчком. Что же с нею творилось?

— Вот так, хорошая девочка, — прорычал он ей на ухо, прежде чем повернуть ее к себе лицом и приподнять на руках.

— Обхвати меня ногами за талию.

Ее глаза, что минуту назад были почти закрыты от переполняемого удовольствия, вмиг распахнулись, наполнившись паническим страхом.

— Ты сказал, что не будешь.

— Я передумал, когда ощутил, насколько ты влажна и полна желания.

Эмма действительно хотела его — как ей было и положено.

И когда она стала бороться с ним, стараясь вырваться, он непонимающе нахмурился. Даже в его ослабленном состоянии, для того, чтобы с ней справиться требовалось ненамного больше усилий, чем для усмирения дикой кошки.

Поэтому, проигнорировав ее попытки, он прижал Эмму к стене, буквально пригвоздив ее к ней своим телом, и принялся по очереди посасывать ее напрягшиеся маленькие соски. Пока его язык кружил вокруг них, он издавал протяжные стоны, закрыв глаза от удовольствия. Когда он снова открыл их, то обнаружил, что ее веки были крепко зажмурены, а в его плечи упирались сжатые кулачки.

Снова поставив ее на ноги, он стал ласкать ее промежность. Но она опять вся напряглась. Если бы он сейчас попытался ее трахнуть, то наверняка разорвал бы — но его это не волновало. После всего того, через что ему пришлось пройти, чтобы оказаться здесь, а в итоге обнаружить вампиршу — его уже ничто не могло остановить.

— Расслабься, — выдавил он. Но случилось все как раз наоборот — она снова начала беспомощно трястись.

Просто необходимо оказаться в ней. И снова туман. Неужели она и дальше будет заставлять его ждать обещанного ее телом забытья, того беспамятства, что он жаждал? Продолжая мучить меня так же, как это делал ее род. Взревев от ярости, он молниеносно вскинул руки по обе стороны от ее головы, кроша мрамор ладонями.

В этот миг ее глаза вновь будто накрыла пелена. Ну почему она не могла быть одной с ним расы? Если бы это было так, то она бы сейчас жадно хваталась за него, впивалась в него когтями, побуждая, как можно быстрее заполнить ее, умоляла бы об этом. Она бы ввела его в свое тело и с облегчением вздохнула, когда он, наконец, стал бы в ней двигаться. Эта всплывшая в его сознании картина заставила Лаклейна застонать в отчаянии от чувства потери. Он хотел, чтобы она сама, по собственной воле, отвечала ему. Но примет и то, что дала ему судьба.

— Так или иначе, но сегодня ночью я собираюсь быть в тебе. Поэтому, лучше расслабься.

Эмма взглянула на него с отчаянием в глазах.

— Ты сказал, что не причинишь мне боли. Ты о-обещал.

Неужели эта ведьма и правда думала, что обещания было бы достаточно, чтобы спасти ее? Обхватив свой член ладонью, он приподнял ее ногу к своему бедру…

— Но ты сказал, — прошептала она, ощущая себя уничтоженной из-за того, что поверила ему. Эмма ненавидела, когда ее обманывали, особенно потому, что никогда не могла солгать в ответ.

— Ты сказал…

Он застыл. Издав гортанный рык, он выпустил ее ногу и снова ударил о стену, позади нее, кулаками. Ее глаза округлились, когда он резко схватил и развернул ее спиной к себе. И в тот момент, когда Эмма уже была готова царапаться и кусаться, он снова прижал ее к своей груди. Положив ее руку на свой член, он резко вдохнул от первого же прикосновения.

— Погладь меня, — произнес он гортанным голосом.

Обрадованная небольшой отсрочкой приговора, Эмма неуверенно обхватила его плоть. Но та оказалась такой большой, что ей даже не удалось сомкнуть пальцы. И когда она замешкалась, не решаясь начать, он толкнулся в ее ладонь. Отведя взгляд, Эмма стала медленно скользить рукой по его члену.

— Резче.

С лицом, пылающим от смущения, она сильнее сжала свои пальцы. Было ли настолько заметно, что она совершенно не понимала, что делала?

Как будто прочитав ее мысли, он отрывисто произнес.

— Да, именно так, девочка.

И снова стал мять ее грудь, лаская ртом шею, и издавая прерывистые звуки. Эммалин могла чувствовать, как напряжены сейчас его мускулы. Обняв ее одной рукой с такой силой, что ей стало казаться, что она вот-вот задохнется, он опустил другую вниз, накрыв ее плоть.

— Сейчас кончу — прорычал он. И, с протяжным стоном — что заставил Эмму вновь приковать взгляд к его плоти — он кончил, став мощными струями изливать семя. “Ах, Боже, да.” Он продолжал ласкать ее грудь, но Эмма почти не замечала этого, округлившимися глазами наблюдая за его неутихающим оргазмом.

Когда он, наконец, закончил, она осознала, что все еще продолжает ошеломленно гладить его. Содрогнувшись, он схватил ее за руку, вынуждая остановиться. Каждый мускул его торса била дрожь.

Господи, она совсем потеряла рассудок. Ей следовало бы испытывать отвращение и ужас, однако она чувствовала, что ее тело горело от желания. По нему? По руке, которую он убрал с ее промежности?

Развернув Эмму спиной к неповрежденной стене душевой кабины, он, придвинувшись вплотную, навис над ней и положил подбородок ей на макушку. А затем поместил руки по обе стороны от ее лица, окружая своим телом.

— Прикоснись ко мне.

— Г-где?

Неужели это ее голос звучит так… хрипло?

— Все равно.

И когда Эмма начала поглаживать его спину, он рассеянно поцеловал ее в макушку, словно не осознавая, что это было лаской с его стороны.

Его плечи были широкими и, как все его тело, крепкими и мускулистыми. Словно обретя собственную волю, ее руки заскользили по его коже даже более чувственно, чем ей бы хотелось. При этом с каждым движением заставляя ее ноющие соски задевать рельеф его торса. Золотистые волосы на его груди щекотали ее губы, и вопреки себе, Эмма начала воображать, как стала бы целовать эту загорелую кожу. Даже видя, каким огромным он стал, и, чувствуя, как его полутвердый член упирается ей в живот, заставляя ее плоть пульсировать — Эмма жаждала большего.

И когда она уже подумала, что он сейчас заснет, то услышала его тихое бормотание.

— Твой запах говорит мне, что ты все еще возбуждена. И очень.

Она задержала дыхание. Кто же он все-таки такой?

— Т-ты все это говоришь только лишь затем, чтобы шокировать меня.

Эммалин решила, что он говорил с ней так прямо только потому, что быстро определил, как это ее смущало. И это заставляло ее испытывать к нему гнев.

— Попроси, чтобы я заставил тебя кончить.

Она вся напряглась. Быть может, она была трусихой, которая ничего не умела и не достигла в этой жизни. Но прямо сейчас Эмма чувствовала себя невероятно гордой.

— Никогда.

— Твоя потеря. Теперь, расплети косы. Отныне ты будешь носить волосы распущенными.

— Я не хочу чтобы…

И когда он потянулся, чтобы сделать это самому, Эмма быстро выполнила его приказ, стараясь при этом скрыть свои заостренные уши.

Лаклейн резко выдохнул.

— Дай мне на них посмотреть.

Протянув руку, он убрал ее волосы назад. Эмма не протестовала.

— Они напоминают уши феи.

Сказав это, он провел тыльной стороной своих пальцев по острому кончику уха, заставив Эмму вздрогнуть. По его осторожному внимательному взгляду, она поняла, что он изучал ее реакцию.

— Это особенность женщин-вампиров?

Эмма никогда не видела чистокровного мужчину или женщину вампира, поэтому лишь пожала плечами.

— Интересно.

Продолжив с непроницаемым выражением лица изучать ее черты, он сполоснул ей волосы и затем приказал.

— Выключи воду.

Выведя ее из душевой кабины, он взял полотенце и насухо вытер ее нежную кожу. Затем, удерживая ее неподвижно одной рукой за хрупкую талию, медленно провел мягкой материей между ее ног. Глаза Эммы округлились еще больше, когда он продолжил исследовать ее, словно какую-то вещь, которую собирался купить. Он погладил завитки ее лона, и затем без колебаний накрыл плоть ладонью, проведя ею по мокрым складкам, издавая при этом звуки… одобрения?

Должно быть, он заметил ее смущенное выражение лица, потому что сказал.

— Тебе не нравится, что я изучаю тебя?

— Конечно, нет!

— Я разрешу тебе сделать то же самое, — положив ладонь Эммы на свою грудь, он, с вызовом в глазах, стал медленно двигать ее вниз.

— Обойдусь, — взвизгнула она, отдергивая свою руку.

И прежде, чем Эмма смогла хотя бы пискнуть, он подхватил ее на руки и, поднеся к кровати, небрежно туда бросил.

Быстро метнувшись с постели, Эмма бросилась к своему переполненному одеждой шкафу. Но уже через какое-то мгновение он был позади нее, заглядывая через плечо и прижимаясь к ней своим почти уже вновь затвердевшим членом. Он вытащил открытую кружевную ночную сорочку красного цвета, и, подцепив ее одним пальцем за бретельки, произнес.

— Красную. Чтобы я не забыл, кем ты являешься.

Красный был любимым цветом Эммы. Она носила его с той же целью — не забывать, кем была.

— Подними свои руки.

С нее хватит!

— Я-могу-одеться-и-сама, — выпалила она.

Резко развернув ее лицом к себе, он произнес голосом, в котором звучала смертельная угроза.

— Не зли меня, вампир. Ты не представляешь, сколько лет мне приходилось сдерживать свою ярость, готовую теперь в любой момент вырваться наружу.

Отведя от него взгляд, Эмма тут же невольно приоткрыла рот, когда увидела отчетливые следы когтей, избороздивших ночной столик.

Да он сумасшедший.

И она просто беспомощно подняла руки. Ее тетушки сказали бы ему… Эмма нахмурила брови. Нет, ничего бы они ему не сказали, потому что уже убили бы его за то, что он сделал. А вот испуганная Эмма просто взяла и подняла свои руки. Ее переполняло отвращение к самой себе. Эмма Пугливая. Вот кто она.

Расправив на ней ночную сорочку, он нагло скользнул руками по ее, все еще набухшим и словно жаждущим его прикосновений, соскам. А затем, немного отступив назад, прошелся взглядом от пальцев ее ног до высокого разреза сбоку, в конце концов, остановившись на кружевном лифе.

— Мне нравится, как ты выглядишь в шелке.

Его голос казался глубоким рокотом, а взгляд был таким же дерзким, как прикосновение, и даже после всего того, что произошло, ее тело предательски ответило.

И на его лице заиграла хищная улыбка. Он все знал.

Лицо Эммы вспыхнуло, и она отвернулась.

— Теперь, иди в кровать.

— Я не буду с тобой спать.

— Мы определенно кое-чем займемся в этой постели. Я устал и собирался поспать, но если у тебя есть другие предложения…

Эмма всегда задавалась вопросом, на что это будет похоже — спать с кем-то.

Ей это было не знакомо. Еще никогда она не чувствовала прикосновения чужой кожи к своей дольше, чем на самое короткое мгновение. И когда он подтянул ее к себе, окружив своим телом, Эмма была поражена, ощутив, насколько теплым он оказался. Ее тело, которое от голода стало бледнее и холоднее, тоже вмиг нагрелось. Ей пришлось признать, что эта незнакомая близость была… необычайно приятной. Пока он спал, Эмма чувствовала, как волосы на его ногах щекотали ее кожу, а твердые губы крепко прижимались к ее шее. Спиной она даже ощущала сильное биение его сердца.

Эмма, наконец, поняла всю прелесть такой близости. И одолеваемая новыми для себя ощущениями, она задумалась, как кто-то мог не желать разделить постель с мужчиной. Этот незнакомец ответил на столько волнующих ее вопросов, исполнил так много ее тайных мечтаний.

И все же он мог с легкостью убить ее.

Поначалу, он прижал ее к своей груди так сильно, что Эмма еле сдерживалась, чтобы не вскрикнуть. Но она не думала, что он это делал, чтобы причинить ей боль — если уж на то пошло, он мог просто ее ударить — поэтому его очевидная потребность так крепко прижимать ее к себе и смущала Эмму.

Он, наконец, заснул, его дыхание стало медленным и равномерным. Собрав остатки смелости, Эмма, спустя какое-то время — что показалось ей вечностью — смогла все-таки немного ослабить его объятия.

Если бы только она умела перемещаться, то смогла бы с легкостью убежать — но, с другой стороны, тогда ее вообще не похитили бы. Анника не раз рассказывала Эмме о Перемещении — способе передвижения Орды. Она предупреждала, что вампиры могли телепортироваться в любое место, в котором бывали раньше хоть раз. Более сильные даже могли телепортировать других, и только яростное сопротивление могло предотвратить эту попытку. Анника хотела, чтобы она тоже овладела этим навыком. И Эмма действительно старалась изо всех сил, но, потерпев неудачу, потеряла всякое желание продолжать. Она просто перестала обращать на это внимание…

Выбравшись, наконец, из его объятий, Эмма осторожно приподнялась. И ступив на пол, обернулась, чтобы взглянуть на него, снова поразившись его привлекательности. Ей было грустно, что он так себя вел. Грустно, что ей не удалось узнать больше о себе — и даже о нем.

И только она отвернулась, чтобы уйти, как его большие руки поймали ее за талию. Он снова бросил ее на кровать и сжал в своих объятиях.

Он играет со мной.

— Тебе от меня не сбежать.

Вдавив ее тело в матрас, он, приподнявшись, навис над Эммой.

— Ты лишь распаляешь во мне гнев.

Его глаза были открыты, но выглядели будто незрячими. Казалось, он все еще спал, и не осознавал своих действий, словно лунатик.

— Я-я не хочу тебя злить, — сказала Эмма с дрожью в голосе. — Я просто хочу уйти…

— Ты знаешь, скольких вампиров я убил? — тихо произнес он, то ли проигнорировав, то ли не услышав ее слова.

— Нет, — прошептала она, задаваясь вопросом, действительно ли он видел ее сейчас.

— Я убил тысячи. Охотился на них ради развлечения, выслеживал их логова. — Он провел внешней стороной своего когтя по ее шее. — А потом, одним ударом когтей отрывал им головы прежде, чем они успевали проснуться. — Скользнув губами по ее шее там, где только что провел своим когтем, он заставил Эмму вздрогнуть. — Для меня убить тебя так же легко, как и сделать вдох.

Его голос низко рокотал, успокаивал, словно голос любовника, совершенно противореча его жестоким словам и действиям.

— Ты собираешься у-убить меня?

Он нежно убрал прядь волос с ее губы.

— Я еще не решил. До встречи с тобой я и секунды не колебался. — Его тело начала бить дрожь от того, что ему приходилось удерживать себя над ней. — Когда я избавлюсь от этого тумана в сознании — когда это безумие пройдет, если я все еще буду считать тебя той, кто ты есть…, как знать?

— Кто я есть?

Обхватив ее запястье, он положил ладонь Эммы на свой обнаженный член.

— Чувствуешь, как я возбужден? Так знай, что единственная причина, по которой я не нахожусь сейчас в тебе — это то, что я ослаб. А не потому, что я хоть сколько-нибудь о тебе беспокоюсь.

Прикрыв на мгновение от смущения глаза, Эмма стала пытаться высвободить руку, пока, он сам, наконец, ее не отпустил.

— Ты бы причинил мне, таким образом, боль?

— Не задумываясь, — его губы скривились в ухмылке. Казалось, что он пристально смотрел на ее лицо, но его глаза были по-прежнему пусты. — И это только начало всего того, что я собираюсь с тобой сделать, вампир.

Глава 3

На следующее утро Лаклейн проснулся рядом с ней. Еще не совсем пробудившись ото сна, он чувствовал себя довольным, как никогда за эти сотни лет. Конечно, практически два столетия из этих сотен он провел в настоящем аду, но сейчас все было иначе. Он, наконец, был сыт и чист, а ближе к утру, провалившись в сон, Лаклейн спал, как убитый. Впервые кошмары последней недели не беспокоили его.

На протяжении всей ночи Эмма старалась быть тихой и неподвижной, словно опасаясь, что любое движение с ее стороны приведет к тому, что он снова захочет кончить. Что не было лишено оснований. Всего одно робкое касание ее нежной ладони и он изверг семя с такой невероятной силой, что сам оказался поражен подобной реакцией. Ей удалось облегчить снедающую его боль желания, но он все еще жаждал оказаться глубоко в ней.

Всю ночь Лаклейн крепко прижимал Эмму к себе. Казалось, просто не мог с собой совладать. Он никогда раньше не проводил с женщиной всей ночи напролет — считая, что это право уготовано его паре — но сейчас, ему, похоже, нравилось лежать с ней рядом. Очень.

Возвращаясь к событиям прошлой ночи, он припомнил, как разговаривал с ней, но не смог отчетливо вспомнить, о чем. Зато не забыл ее реакцию — ту беспросветность, что читалась в ее глазах. Будто она, наконец, поняла, в какой ситуации оказалась.

Вампирша в последний раз попыталась сбежать. И прежде чем притянуть обратно и прижать к себе ее хрупкое тело, он снова насладился моментом, позволив ей думать, что свобода так близка. Обмякнув в его руках, она спустя какое-то время отключилась. Лаклейн не знал, потеряла ли она сознание. Да его это не особо и волновало.

Если подумать, то вся эта ситуация могла быть и хуже. И если уж он собирался обладать вампиршей, то почему бы ей и не быть привлекательной. А Эмма, хотя и его заклятый враг, кровосос, но все же прекрасна. Лаклейн задумался, смог бы он нарастить хоть немного мяса на ее кости. Было ли такое вообще возможно по отношению к вампиру? В полудреме он протянул руку, коснувшись ее волос. Прошлой ночью, когда они высохли, он заметил, что пряди сильно завились и стали выглядеть светлее, чем ему показалось вначале. И сейчас, лежа рядом с ней, Лаклейн восхищался сияющими на солнце локонами. Все же они были красивы… красивы даже для вампирши…

Солнце.

Матерь Божья. Он соскочил с кровати, и, задернув шторы, кинулся обратно к ней.

Развернув ее к себе, Лаклейн увидел, что она едва дышала, не в силах вымолвить и слова. А из ее ошеломленных глаз текли розовые ручейки слез. Кожа вампирши горела, словно та была в горячке. Подхватив ее на руки, Лаклейн бросился в ванную и стал вертеть незнакомым приспособлением, пока из крана, наконец, не полилась ледяная вода. А затем опустился вместе с ней в ванну. Спустя несколько минут она закашлялась и глубоко вдохнула, сразу обмякнув в его руках. Ликан сильнее прижал ее к своей груди и нахмурился. Ему не должно быть никакого дела до того, что она чуть не сгорела. Это он горел. По вине ее рода. Да он и в живых-то ее оставил только пока окончательно не убедится, что она не его пара.

Доказательств чему становилось все больше. Если бы Эмма действительно была его, мысль «Теперь ты знаешь, каково это» никогда не всплыла в сознании. Такого просто не могло бы случиться. Не тогда, когда целью всей его жизни было — отыскать свою Пару, чтобы после оберегать и защищать ее любой ценой. Нет, он все-таки был болен. Его разум просто играл с ним. Все дело именно в этом…

Лаклейн оставался с ней в ледяной воде, пока температура ее тела вновь не стала нормальной. Затем, сорвав с нее промокший шелк, вытер ее нежную кожу полотенцем. Прежде чем положить ее обратно в кровать, он одел Эмму в другой наряд — еще более ярко-красного цвета. Словно стараясь себе напомнить, кем она была.

Натянув на себя свою потрепанную одежду, он стал слоняться по номеру, пытаясь решить, что ему, черт возьми, делать с вампиршей. Спустя какое-то время Лаклейн заметил, что ее дыхание возобновило прежний ритм, а щеки вновь порозовели. Типичная способность вампиров быстро восстанавливаться. Он всегда презирал в них эту черту и сейчас с новой силой возненавидел Эмму за подобное напоминание.

Почувствовав нарастающее в нем отвращение, Лаклейн быстро отвернулся. Его взгляд внезапно зацепился за телевизор. Изучив неизвестный предмет, он попытался разобраться, как его включить. И покачав головой в отношении простоты современных устройств, выбрал кнопку с надписью «вкл».

За прошедшую неделю ему начало казаться, что каждый житель каждого дома на окраинах Парижа к концу дня усаживается перед одним из таких ящиков.

Благодаря своему острому слуху и зрению, Лаклейн даже с улицы мог наблюдать за многими вещами. Забираясь на дерево с украденной едой и усаживаясь на ветке, он был просто поражен наличием в каждой из коробок абсолютно разной информации. И теперь у него был собственный ящик. Понажимав кое-какое время кнопки, он наткнулся на неподвижную картинку, где всего лишь рассказывали новости. Их объявляли на английском — ее родном языке, и хотя Лаклейн тоже знал его, но вот уже как столетие на нем не говорил.

Внимательно изучая ее вещи, Лаклейн вслушивался в незнакомую речь, с невероятной скоростью запоминая новые для него слова. Что ликаны умели хорошо — так это удивительно быстро приспосабливаться к новому окружению, усваивая новые языки, диалекты и жаргонные выражения. Это был простой механизм выживания. Инстинкт приказывал — растворись в толпе. Изучи все вокруг. Не упусти ни единой детали. Или умрешь.

Тщательно всё осмотрев, он вернулся, конечно же, к ящику с нижним бельем. За упущенное им столетие оно стало куда меньше в размерах, а потому было, определенно, предпочтительнее прежнего.

Он представил себе Эмму в каждом из этих замысловатых лоскутков шелка, воображая, как будет зубами срывать их с нее. Но пара вещей его все-таки озадачила. И когда Лаклейн понял, где должна была находиться полоска ткани, вообразил Эмму в этом белье, то застонал, едва ли не кончив прямо в штаны.

Затем он решил исследовать ее шкаф со странной одеждой — большинство из которой было красного цвета и мало что прикрывало. «Вампирша определенно не выйдет из комнаты в одном из этих нарядов», подумал он.

Вывернув на пол содержимое сумки, с которой она была прошлой ночью, он заметил, что кожа порвана. В горке мокрых предметов лежало серебряное хитроумное устройство с цифрами, как на, — он нахмурился, — телефоне. Когда Лаклейн потряс его, из приспособления полилась вода, и он попросту бросил его через плечо.

В маленьком кожаном футляре лежала карточка из твердого материала, на которой было написано «Водительские права штата Луизиана».

Вампиры в Луизиане? Просто немыслимо.

Там также значилось ее имя — Эммалин Трой. Лаклейн замер на мгновение, вспоминая все те годы, когда мечтал узнать хотя бы имя своей пары, грезил хоть о какой-нибудь крохотной подсказке, которая помогла бы ему найти ее. Нахмурившись, он попытался припомнить, говорил ли он вампирше свое имя той безумной ночью…

Но тут его взгляд зацепился за описание ее внешности. Рост — 5 футов 4 дюйма [7], вес — 105 фунтов [8]— да даже насквозь промокнув, она не смогла бы столько весить; глаза — голубые. «Голубой» было слишком блеклым словом, чтобы описать этот цвет.

На карточке так же имелась маленькая фотография, на которой она застенчиво улыбалась, а ее волосы были заплетены так, чтобы скрыть уши. Фотография сама по себе была великолепной, но немного озадачивала, походя на дагерротип [9], но в цвете. Ему еще так чертовски много предстояло узнать.

Дата ее рождения была записана 1982-ым, что, как он знал, было ложью. Физиологически ей было не больше двадцати с небольшим. Перестав стареть в юном возрасте, когда была наиболее сильной и жизнеспособной, она теперь навсегда осталась такой. Но хронологически — Эмма была намного старше, учитывая, что большинство вампиров появились почти несколько столетий назад.

Но какого черта вампирам делать в Луизиане? Неужели они захватили не только Европу? И если это правда, то что стало с его кланом?

Мысль о клане заставила его снова взглянуть на вампиршу, которая все еще спала, как убитая. Если бы она была его парой, то стала бы его королевой и правила родом Лаклейна. А это просто недопустимо! Да и ликаны его клана разорвали бы ее на куски при первой же возможности. Они с вампирами были заклятыми врагами еще со времен первого, уже такого призрачного хаоса в Ллоре.

Кровными врагами. Именно поэтому он снова и снова обращал свое внимание на ее вещи — хотел изучить противника. А отнюдь не для того, чтобы утолить снедающее по этой женщине любопытство.

Он открыл тоненькую синюю книжечку с надписью "паспорт" и нашел еще одну фотографию, на которой она натянуто улыбалась, а также карточку с названием «врачебное предупреждение», где ее медицинское состояние описывалось как «аллергия на солнце и повышенная светочувствительность».

Пока он размышлял, было ли это своего рода шуткой, то обнаружил «кредитную карту». Лаклейн видел по телевизору их рекламу — из которой, пожалуй, усвоил об этом мире столько же, сколько и от мрачной личности, оглашавшей новости — и знал, имея эту вещь, можно было купить все, что пожелаешь.

А Лаклейн как раз нуждался в этом всем, потому как собирался начать жизнь заново. И что ему сейчас было крайне необходимо — это одежда и средство передвижения, чтобы убраться отсюда как можно дальше.

Чувствуя себя еще не полностью окрепшим, он не хотел оставаться в месте, которое было известно вампирам, как ее местонахождение. Но пока он во всем не разберется, ему придется взять это существо с собой. И вместе с тем, найти способ не дать ей сгореть во время их поездок.

Столько лет изобретать методы их истребления, чтобы теперь быть вынужденным искать способ защитить одну из них?

Зная, что она скорей всего будет спать до заката — а днем в любом случае не сможет убежать — он, оставив ее, спустился вниз.

Лаклейн знал, что ему не избежать любопытных взглядов, но собирался попросту отражать их своим неприкрытым высокомерием. Если он вдруг все же раскроет свою полную неосведомленность во всем, что касается этого мира, то спрячется за взглядом настолько прямым, что большинство подумает — они ошиблись в нем. Люди всегда пасовали перед этим взглядом.

Дерзость и отвага — вот что делало королей королями. Пришло время и ему вернуть свою корону.

Хотя во время вылазки Лаклейн то и дело мысленно возвращался к своему новому трофею, ему все же удалось собрать достаточно полезной информации. Первое, что ликан усвоил, это — что ее карта, эта черная "Американ Экспресс", даровала несметное богатство. Не удивительно. Вампиры всегда были очень богаты.

А второе…? Консьерж, в таком роскошном отеле, как этот, мог весьма облегчить жизнь — если решит, что вы богатый, но время от времени что-то путающий чудак. Чей багаж, к тому же, украли. Хотя поначалу человек немного засомневался и попросил «Мистера Троя» предоставить какой-нибудь документ, подтверждающий его личность.

Не вставая с кресла, Лаклейн слегка наклонился вперед, и какое-то время не сводил с консьержа глаз. На лице ликана отражалась борьба чувств: гнев из-за заданного вопроса сменялся смущением перед человеком, который осмелился его задать. После чего последовало краткое "нет", — в котором прозвучала неумышленная угроза, тем самым давая понять, что тема закрыта.

От этого «нет» мужчина подскочил, словно от звука выстрела. Затем тяжело сглотнул и больше не сказал и слова даже по поводу самых странных требований. Например, он и глазом не моргнул, когда Лайклейн запросил данные о времени восходов и закатов, или когда решил изучить их, при этом поглощая стейк весом в двадцать одну унцию.

За несколько часов консьерж распорядился, чтобы Лаклейну подготовили новую одежду, идеально подогнанную по его мощной фигуре, организовал транспортное средство, подготовил наличные и карты, а также обеспечил проживанием в последующие ночи, забронировав для них номера в других отелях. Он снабдил Лаклейна всем, что ему могло понадобиться.

И ликан был чрезвычайно доволен тем, что мужчина посчитал «самым необходимым». Сто пятьдесят лет назад люди, со своим отвращением к ваннам и гигиене, были настоящим позором для существ Ллора, которые и так весьма брезгливо относились к другим видам. Даже те упыри окунались в воду чаще, чем люди девятнадцатого столетия. И, тем не менее, сейчас чистота и всевозможные средства гигиены считались для них самым необходимым.

Если бы он еще мог привыкнуть к скорости, с которой жили в это время, он бы вполне мог начать наслаждаться его преимуществами.

Ближе к концу дня, когда Лаклейн, наконец, закончил все свои дела, то осознал, что ни разу за эти несколько часов, которые был занят, он не выходил из себя, и ему не приходилось бороться со зверем внутри него. Ликаны были весьма склонны к подобным приступам ярости — в действительности, они проводили большую часть своей жизни, учась их контролировать. Помножьте эту склонность на пройденные им испытания, и уже то, что он почувствовал всего лишь вспышку гнева или две, могло считаться просто чудом. Чтобы усмирить эту ярость, он эти оба раза представлял себе вампиршу, спящую в его комнате, в кровати, которая теперь была его. И уже сама мысль о том, что теперь все находилось в его власти, и он мог делать, что посчитает нужным, помогала ему бороться со своими воспоминаниями.

На самом деле, сейчас, когда его сознание хоть немного прояснилось, он захотел ее допросить. Желая добраться до номера как можно скорее, он решил воспользоваться лифтом. Конечно, они уже существовали в то время, когда он в последний раз ходил по земле, но тогда они были лишь удобством для обленившейся знати. Сейчас все было иначе, и даже считалось в порядке вещей. Поэтому он поднялся в нем на свой этаж.

Войдя в комнату, Лаклейн снял новый пиджак и подошел к кровати. Закат был уже близок. Не спеша он рассмотрел создание, что по ошибке принял за свою Пару.

Смахнув в сторону густые пряди белокурых волос, он изучил ее лицо с изящными чертами, высокие скулы и остроконечный подбородок. А проведя по заостренному ушку пальцем, он заметил, как оно слегка дернулось от его прикосновения.

Он никогда не видел существа подобного ей. Фееподобный облик Эммы резко отличал ее от огромных, обезумевших вампиров с кроваво-красными глазами, которых он когда-то уничтожал одного за другим. И совсем скоро он станет достаточно сильным, чтобы делать это снова.

Нахмурившись, он приподнял лежащую на груди ладонь вампирши. Рассмотрев ее более внимательно, Лаклейн едва смог различить следы от небольших шрамов на внешней стороне ладони. Паутинка тонких белых линий напоминала след от ожога, но не распространялась дальше на пальцы или запястье. Это выглядело так, как если бы кто-то, схватив ее за пальцы, подставил внешнюю сторону ладони огню или солнечным лучам. Очевидно, она получила этот ожог еще в отрочестве, до того, как стала бессмертной. Это, без сомнения, было одним из типичных вампирских наказаний. Ничтожная раса.

Прежде чем его вновь охватила ярость, он позволил своему взгляду задержаться на других частях ее тела, медленно стащив с нее одеяло вниз. Она не воспротивилась, все еще находясь в глубоком сне.

«Нет, в обычной ситуации она бы его не привлекла», решил Лаклейн. Но ночная рубашка, которую он стащил вниз с ее талии, открыла его взору небольшие, но полные груди идеальной формы — которые, как он помнил, прекрасно помещались в его ладонях, с тугими сосками, что так возбудили его прошлой ночью.

Проведя костяшкой пальца по ее тонкой талии и дальше к сбившемуся в комок шелку, Лаклейн коснулся ее белокурых завитков. Все же он должен был признать, что ему нравилось касаться ее. И в данный момент он просто умирал от желания попробовать ее там.

Он, несомненно, был просто больным ублюдком, уже лишь обдумывая подобное по отношению к вампиру, считая одну из них такой привлекательной. Но с другой стороны, разве ему не может быть позволена небольшая поблажка? Ведь он не видел женщину-ликана уже почти два столетия. Это было единственной причиной, по которой он умирал от желания поцеловать ее.

Он знал, что закат уже близок, и скоро она должна будет проснуться. Так почему не разбудить ее, даровав то наслаждение, в котором она отказала себе прошлой ночью?

Когда он развел ее белоснежные, нежные, как шелк, бедра, и устроился между ними, Эмма издала тихий стон, но так и не проснулась. Возможно, прошлой ночью она и решила, что ее страх или гордость сильнее желания, но ее тело молило о разрядке. Ей было просто необходимо кончить.

С этой мыслью, он, даже не попытавшись быть более нежным, просто накинулся на нее с жадностью голодного волка. При первом же прикосновении к ее плоти Лаклейн протяжно застонал от силы пронзившего его наслаждения и начал неистово лизать ее влажность, резко толкаясь бедрами в матрац. Отчего ласкать ее было так непередаваемо приятно? Как он мог испытывать такое наслаждение — словно она и правда была той, которую он так долго ждал?

Когда ее бедра сжались вокруг него, Лаклейн пронзил ее плоть своим языком, и резко втянул крохотный бугорок в себя. Взглянув на нее, он заметил, что ее руки закинуты вверх, дыхание участилось, а соски превратились в тугие горошины.

Он знал, что она была близка к оргазму, хотя все еще спала. Внезапно Лаклейн что-то почувствовал, какое-то изменение в воздухе, заставившее его напрячься, а волосы на затылке стать дыбом. Но он попросту забылся в ее вкусе, тонул в наслаждении, в то время как она становилась все влажнее и влажнее под его ласками.

Лаклейн понял, что Эмма должна была вот-вот проснуться, ощутил это. — Кончи для меня, — зарычал он, не отрываясь от ее плоти.

Прижав колени к груди, она поставила ступни ему на плечи. Интересно, но он был не против, только если…

Она оттолкнула его от себя с такой силой, что он отлетел чуть ли не в другой конец комнаты.

Внезапная боль в плече дала понять, что вампирша порвала ему связки. Его взгляд заволокло алой пеленой, а сознание обуяла сумятица. Зарычав, он набросился на Эмму и кинул на постель, прижав своим телом. Лаклейн стащил свои штаны и высвободил член, готовый вонзиться в нее прямо сейчас. Обезумевший от желания и одолеваемый яростью, он игнорировал предупреждающий его Инстинкт: надавишь на нее сильнее, и она сломается. Ты уничтожишь то, что было тебе даровано…

Когда она ахнула от страха, Лаклейн увидел ее клыки и тут же захотел причинить ей боль. Ему дарована вампирша? Связана с ним навечно? Еще больше пыток… Еще больше ненависти…

И снова вампиры одержали вверх.

Когда он от ярости зарычал, Эмма пронзительно закричала. Этот звук расколол лампу, заставил телевизор взорваться, а балконную стеклянную дверь разбиться вдребезги. Его барабанные перепонки чуть не лопнули, и он поспешно отскочил от нее в сторону, закрыв уши ладонями. Что это, черт возьми, такое?

Этот звук вышел настолько высокочастотным, что Лаклейн не был уверен, могли ли люди вообще его услышать.

Соскочив с кровати, она поправила ночную рубашку и бросила на него взгляд полный …предательства? Обреченности? И кинувшись к балкону, нырнула сквозь тяжелые шторы.

Солнце уже село, опасности нет. Пусти ее. Без ума от желания и ненависти, он ударил кулаками и головой о стену. Воспоминания о пытках и огне вновь терзали его сознание.

Вот кость, наконец, поддается под его трясущимися руками.

Если он был проклят хранить память о тех муках, нести ту ношу — то быть здесь, все же, казалось немногим лучше, чем в том огне… нет, решил он, лучше умереть, чем вернуться туда.

Возможно, трахая ее снова и снова, вымещая на ней свою боль — было как раз тем, что ему следовало сделать?! Ну конечно. Уже сама мысль об этом, казалось, успокаивает его. Да, вампирша была ему дарована исключительно для его наслаждения и мести.

Он шагнул к балкону, оценивая состояние плеча, и отодвинул штору в сторону.

У него перехватило дыхание…

Глава 4

Вампирша с трудом балансировала на балконном ограждении. Ее волосы и ночная сорочка развевались на ветру. Лаклейн тяжело сглотнул.

— Спускайся оттуда, — «Отчего при виде этой картины у него внутри всё скрутило от сильнейшей тревоги?»

Ухитрившись каким-то образом сохранить равновесие, Эмма повернулась к нему лицом. Весь ее облик олицетворял страдание, а светящиеся глаза были полны боли. Его вновь охватило чувство, что она — его пара, однако он, как и прежде, попытался заглушить это укореняющееся в его помутившемся сознании ощущение.

— Почему ты это делаешь со мной? — прошептала она.

Потому что я хочу получить то, что принадлежит мне. Потому что нуждаюсь в тебе и в то же время ненавижу.

— Спускайся сейчас же, — приказал он.

Она медленно покачала головой.

— Такая смерть тебе не страшна. Только от солнца, или если тебе отрубят голову, но никак не от падения, — он говорил небрежным голосом, хотя на самом деле не был уверен в своей правоте. На каком этаже они находились? А если она еще и ослабела… — К тому же я без труда спущусь за тобой вниз и приведу обратно.

Эмма взглянула через плечо вниз на улицу.

— Нет, в моем состоянии я могу и умереть.

Отчего-то Лаклейн поверил ей, и его тревога усилилась.

— В твоем состоянии? Это из-за солнца? Отвечай мне, черт тебя дери!

Не отреагировав, она отвернулась и сняла одну ногу с балконного ограждения.

— Остановись! — он напрягся, готовый кинуться к ней, не понимая, как она до сих пор может сохранять равновесие.

Нет смысла давить. Она не покорится. Сломлена.

— Этого больше не повториться. Я не притронусь к тебе, если только ты сама этого не захочешь, — порывы усилившегося ветра заставили шелк облепить ее тело. — Когда ты проснулась…я хотел давать, а не брать.

Эмма поставила назад ногу и повернулась к нему.

— А когда я отказалась от твоего дара? — закричала она. — Это что было?

Она могла умереть… В этот момент страх за нее заставил Лаклейна, впервые с момента своего побега осознать, что это значило. Он ждал тысячу двести лет. Ждал…ее. Непонятно почему, но мироздание предназначило ему эту вампиршу. А он довел ее до такого? Уничтожь то, что тебе даровано. Да, то, что она оказалась вампиршей, просто снедало его, но он не желал ей смерти. Равно, как и не хотел видеть ее сломленной.

Лаклейн приходил в ярость при одном только воспоминании о том аде, через который он прошел, и говорить об этом было не менее тяжело. Но в любом случае он должен попробовать. Должен избавиться от этого чувства, от этого страха.

— Пойми, я был…заточен на протяжении ста пятидесяти лет. Не знал ни удобств, ни женщин. Я вырвался всего за неделю до того, как нашел тебя, и еще не совсем… пришел в себя.

— Почему ты вел себя так, будто знаешь меня?

— Я плохо понимал, что происходит. Был сбит с толку. Я знаю, что мы не встречались раньше.

— Кто ты такой?

Всего несколько минут назад он был готов заявить на нее свои права — и даже не сказал ей своего имени!

— Я Лаклейн, глава клана ликанов.

Он услышал, как сердце девушки заколотилось от страха с удвоенной силой.

— Т-ты оборотень? Ты должен отпустить меня!

Ее развевающиеся на ветру волосы и невероятно бледная кожа придавали ей неземной вид. Эмма не принадлежала к роду ликанов, и он не имел ни малейшего понятия, как он сможет быть с ней.

— Отпущу. Но только после следующего полнолуния. Клянусь.

— Я хочу уйти сейчас.

— Ты нужна мне…чтобы добраться до моего дома, — сказал он, смешивая правду и ложь. — И я больше я не причиню тебе боли. — Вероятно, еще одна ложь.

Девушка горько рассмеялась.

— Ты только что собирался взять меня силой, и я чуть не умерла этим утром. От солнца, — она прошептала последнее слово. — Ты знаешь, каково это? Чувствовать такую боль?

О да, он имел чертовски ясное представление, на что это похоже.

Лицо Эммы неожиданно исказилось от ужаса, словно она вспомнила ночной кошмар.

— Последний раз я чувствовала солнце на своей коже, — она покачнулась, — когда мне было три года.

От волнения у него пересохло во рту. Осторожно шагнув вперед, Лаклейн сказал, — я не ведал, как заботиться о тебе. Но ты мне расскажешь, и этого больше не случится.

— Я не хочу твоих знаков внимания. Ты…ты пугаешь меня.

Разумеется, он пугал ее. После своих приступов ярости его самого била дрожь.

— Хорошо. А сейчас спускайся. Я знаю, что ты не хочешь умирать.

Повернув голову, Эмма посмотрела через плечо на растущую луну, и Лаклейн залюбовался ее безупречным профилем. Порыв ветра перебросил ее волосы через плечо. За всю свою жизнь он не видел более необычайной, чем эта вампирша с ее бледной кожей, стоящей на фоне яркой луны в своей кроваво-красной сорочке.

Эмма не ответила, только тяжело вздохнула, покачнувшись на балконном ограждении.

— Посмотри на меня, — она не стала; не подчинившись его словам, девушка взглянула вниз. — Посмотри на меня! — она вздрогнула, и казалось, пришла в себя. Подняв на него свои полные тоски глаза, она нахмурила брови.

— Я просто хочу домой, — прошептала она слабым голосом.

— Ты будешь. Я клянусь, ты попадешь домой, — в свой новый дом. — Только помоги мне добраться до моего.

— Если я помогу тебе, ты клянешься, что отпустишь меня?

Никогда.

— Да.

— Ты больше не сделаешь мне больно?

— Нет.

— А ты уверен, что можешь давать такие обещания? Ты, кажется, не очень-то себя контролируешь?

— С каждым часом мне всё лучше удается это, — интересно, это благодаря ей? — И знай, я не хочу причинять тебе боль. — Хотя бы это, из всего им сказанного, сейчас было правдой. Ему так казалось.

— И ты не будешь снова делать со мной эти…в-вещи?

— Не буду, пока ты сама этого не захочешь, — Лаклейн протянул ей руку. — Мы пришли к соглашению?

Эмма не взяла его за руку, но через несколько мучительных мгновений, одним странным движением, все же, спустилась с балконного ограждения. При этом шагнув на пол так, будто совершила обычную прогулку.

Лаклейн тут же схватил ее за плечи и начал трясти.

— Не смей больше никогда так делать! — его охватил необъяснимый порыв обнять вампиршу и прижать к груди. Но вместо этого он отпустил ее.

Она опустила глаза.

— Не буду. Если только это не станет для меня лучшим вариантом.

Слова Эммы заставили его сердито засверкать глазами.

— Мы пришли к соглашению?

Она кивнула, и Лаклейн задумался, согласилась ли она только из-за того положения, в которое он ее поставил, или здесь было нечто большее? На короткое мгновение ему показалось, что после рассказа о своем заточении он увидел в ее глазах сочувствие.

— Тогда сегодня мы отправляемся в Шотландию.

От изумления она открыла рот.

— Я не могу ехать в Шотландию! Я собиралась только сориентировать тебя! Или, по крайней мере, это сделал бы МэпКвест [10], — пробормотала она. — Каким образом ты собираешься добраться до Шотландии и при этом не сжечь меня заживо? — она совершенно очевидно начала паниковать. — М-мне нелегко путешествовать. Никаких коммерческих рейсов, никаких поездов. Солнце…

— Я взял напрокат машину, мы поедем туда на ней, — Лаклейн был доволен тем, насколько буднично прозвучали его слова, а ведь всего неделю назад он и понятия не имел, что это за чертова штука — машина. — И будем останавливаться каждый день задолго до рассвета. Работник снизу распланировал наш путь по моей просьбе.

— Так ты умеешь водить? Там на дороге ты вел себя так, будто никогда в жизни не видел машину…

— Нет, не умею, но, думаю, ты умеешь.

— Но я ездила только на короткие расстояние.

— Ты когда-нибудь была в Шотландии?

— Э, нет…

— А хотела бы?

— Кто же не хочет…

— Тогда, вампирша, ты едешь со мной.

Дрожащей рукой Эмма взяла прядь волос и, поднеся ее к лицу, застыла от ужаса. Волосы выгорели. На солнце.

Лаклейн вышел, чтобы Эмма смогла принять душ и одеться. И стоя в комнате в одиночестве, она с изумлением смотрела на яркое доказательство того, насколько близко подобралась к ней смерть. Выпустив прядку из рук, она скинула ночную рубашку и покрутилась перед зеркалом, чтобы оценить состояние кожи.

Сейчас на ней не осталось и следа от ожогов, кожа полностью излечилась, став такой же белоснежной, как и прежде. Не то, что в прошлый раз. Эмма посмотрела на свою ладонь и сразу же почувствовала подступающую тошноту. Слава Фрейи, ее воспоминания об ожоге были все так же туманны, что казалось ей несказанным счастьем.

Хотя она не могла припомнить детали случившегося, но очень хорошо усвоила урок, и после избегала солнца на протяжении практически шестидесяти семи лет. И все же перед рассветом она отключилась прежде, чем смогла или сбежать от этого Лаклейна, или попросить его задернуть шторы.

Дрожа, Эмма включила воду и вошла в душевую кабинку, стараясь не наступить на куски мрамора. После прошлой ночи она все еще ощущала его присутствие здесь. Могла почти почувствовать его руки, скользящие по ее влажной коже, его палец, глубоко погрузившийся в нее, сильное тело, дрожащее и напряженное, пока она ласкала его член.

И когда Эмма встала под душ, и вода заструилась по ее чувствительной груди, заставив соски набухнуть, на нее тотчас же нахлынуло воспоминание о том, как он ласкал ее ртом в момент пробуждения.

Она боролось с ним так яростно, потому что была смущена и напугана. И всё же в тот момент Эмма испытывала не только смущение и страх, но и была как никогда близка к оргазму. Все-таки она слабачка, ведь на какой-то миг искушение не сопротивляться, покориться ему и дать своим коленям раздвинуться, приняв его яростный поцелуй, стало почти непреодолимым. Даже сейчас она была влажной от желания.

Влажной от желания из-за него. Эммалин была шокирована реакцией своего тела. Интересно, чтобы с ней творилось, если бы он не рассуждал, следует ему убить ее или нет.

Ну, по крайней мере, теперь она знала, почему Лаклейн был таким бешенным. Мало того, что у него определенно имелись некоторые явные проблемы, так он еще и принадлежал к клану ликанов, которых даже самые низшие существа Ллора считали беспощадными и опасными. Эмма принялась вспоминать, что ей говорили об этих созданиях тетки.

Внутри каждого ликана живет похожий на волка «зверь», делающий его своего рода одержимым. Но именно эта одержимость и дает им бессмертие, а также заставляет любить и ценить простейшие в мире вещи — пищу, прикосновения, секс. Но, как она уже успела убедиться прошлой ночью и сегодняшним днем, зверь внутри него также делал его неспособным контролировать собственную свирепость — ту самую свирепость, которой их род с удовольствием давал волю во время секса, позволяя себе в неистовстве царапать, кусать и метить плоть партнера. Неудивительно, что Эмма всегда считала это отвратительным, учитывая, что ее прокляли, наградив хрупкостью тела и глубоко укоренившимся страхом боли.

Но чего Эмма не могла понять, это как под такой привлекательной внешностью могло таиться неуправляемое животное. Лаклейн был зверем в виде ожившей женской фантазии. Его тело, если не считать выбивающейся из общей картины травмированной ноги, было прямо таки божественно прекрасным. Густые прямые волосы насыщенного темно-коричневого цвета, должно быть, отливали на солнце золотом. Она обратила внимание, что за это время он успел подстричься и побриться, и теперь ее взору открывались его совершенные черты лица. Внешне — бог, внутри — животное.

Как её могло влечь к существу, от которого ей следовало спасаться бегством?

Ее возбуждение было непроизвольным и в некотором смысле постыдным, поэтому она была рада, когда усталость все же победила желание. И уже через минуту она почувствовала слабость, а мысль о необходимости вести машину в Шотландию окончательно лишила сил.

Устало прислонившись к стене душевой кабинки, Эмма задалась вопросом, как это все переживала Анника. Вероятно, кричала от беспокойства и ярости, заставляя автосигнализации в пределах трех округов округах выть не переставая, и обрушивая на их родной Новый Орлеан бесконечные удары молний.

Эмма задумалась, а прыгнула бы она с балкона на самом деле. «Да», пронеслось в ее голове. Если бы этот Лаклейн остался таким же ненормальным обезумевшим зверем и цвет его глаз постепенно не изменился до теплого, золотистого цвета, она бы, несомненно, прыгнула.

Но ей так же было любопытно, как он поранил ногу и где это так долго оставался заточенным и кто его…

Эмма покачала головой, будто хотела выбросить эти вопросы из головы. Она не желала об этом знать. Ей не нужно было это.

Однажды Анника сказала ей, что вампиры отличались от других существ своим хладнокровием и бесстрастным отношением. Они умели использовать свои выдающиеся логические способности, как никто другой в Ллоре, воспринимая всё, что не относилось к их цели, как нечто несущественное.

И сейчас она должна поступить также.

У нее есть работа, которую она должна выполнить. Временная работа. И когда она с ней справится, то в награду получит свою свободу. Она просто должна последовать примеру игроков в бейсбол и следить за ликаном также внимательно, как они следят за мячом. О да, будто ты хоть раз играла в бейсбол, идиотка!

Неважно. Чем быстрее закончишь работу — тем быстрее вернешься к прежней жизни.

Намыливая и промывая волосы, Эмма вспоминала, как она обычно проводила время — до этой неудачной поездки. С понедельника по пятницу она занималась исследованиями для своего ковена и тренировалась, а поздними вечерами смотрела кино в компании тех своих теток, кто предпочитал вести ночной образ жизни. По пятницам и субботам к ним заваливались ведьмы со своими игровыми приставками и разнообразными коктейлями пастельных цветов. Воскресными ночами она каталась на лошадях вместе с добрыми демонами, которые частенько слонялись вокруг их поместья. И если бы она смогла изменить буквально несколько моментиков в своей личной вселенной, ее жизнь стала бы чертовки близка к совершенству.

Эти мысли заставили ее нахмуриться. Эмма была рождена вампиром, что означало, она не могла лгать другим. Если у нее в голове появлялись лживые мысли, и она испытывала желание высказать их, то сразу же тяжело заболевала. Да, Эмма не могла врать другим, но зато была профи по части самообмана. Пара крошечных изменений? На самом деле в ее жизни преобладало чувство невероятного одиночества и страх перед своей сущностью, не покидающий ее ни на минуту.

Насколько Эмма знала, в мире не было никого, подобного ей. Но эта уникальность не позволяла ей найти свое место. И хотя тетки-валькирии любили ее, Эмма страдала от чувства настолько острого одиночества, что порой казалось, это меч день ото дня пронзает ее сердце.

И она подумала, если бы ей удалось разузнать что-то о ее родителях, выяснить, как они смогли быть вместе и подарить ей жизнь, то, быть может, она бы нашла других подобных себе. Возможно, тогда она наконец-то испытала бы чувство родства, связи с другим существом. И если бы она узнала больше о своей вампирской половине, то смогла бы преодолеть свой страх стать однажды такой же, как они.

Никто не должен ежедневно бояться того, что настанет день, и она превратиться в убийцу…

Внезапно в ванную комнату вошел ликан и распахнул дверь душевой кабинки. Если Эмма поверила, что Лаклейн, усвоив урок, решил дать ей возможность уединиться, то она, похоже, ошиблась. Испугавшись, она подпрыгнула и чуть не выронила из рук пузырек с кондиционером для волос, удержав его в последний момент на указательном пальце.

Она увидела, как сжались, а затем расслабились его кулаки, и все-таки выронила пузырек, который с глухим стуком, упал на пол.

Один удар… и перед ее глазами пронеслись образы разломанного на кусочки ночного столика и машины, которую он отбросил, словно смятый клочок бумаги. Куски мрамора, не превратившиеся в мелкую крошку, все еще усеивали пол душевой кабинки. Дура. Какой же все-таки дурой она была, когда думала, что он не станет причинять ей боли! Из всех тех вещей, которых ей следовало бояться, больше всего она страшилась боли. И теперь ликан в ярости сжимал кулаки. В ярости из-за нее.

Эмма быстро повернулась к нему боком и сжалась в углу, стараясь скрыть свое обнаженное тело. Из этого положения она смогла бы опуститься на пол и прижать колени к груди, защищаясь, если бы он вдруг захотел ее ударить.

Но ничего этого не потребовалось — выругавшись на каком-то иностранном языке, Лаклейн вышел из ванной.

Закончив принимать душ и вернувшись в комнату, она обнаружила, что практически все ее вещи исчезли. Возможно, он отнес их во взятую напрокат машину? Если да, то она готова поставить на то, что он бросил ноутбук под остальные ее вещи. Но в любом случае, — подумала Эмма, — это не имело значения, учитывая, что ей не удалось найти никакой информации о родителях, чтобы занести в этот самый ноутбук. Тот факт, что она отлично ориентировалась в Тулейнской исследовательской библиотеке, еще не означал, что в чужой стране она сможет взломать базы данных Ллора — ах да, и проделать все это в промежутке между закатом и рассветом.

Эта поездка так ничего ей и не принесла. Ну, кроме ее похищения, разумеется.

Хотя чему тут было удивляться?

Эмма устало вздохнула и медленно двинулась в сторону кровати, на которой лежали вещи, что он ей оставил. Разумеется, из всего нижнего белья, что она взяла с собой, он выбрал самое крошечное и прозрачное. Мысль о том, что он перебирал интимные предметы ее туалета, специально выбирая комплект для нее, заставила Эмму покраснеть в тысячный раз с момента их встречи. Она, должно быть, уже израсходовала галлон крови, краснея из-за него.

Лаклейн также остановил свой выбор на длинных брюках, кофточке с высоким воротником, свитере и жакете. Он что, хотел похоронить ее в одежде?

В этот момент он вновь появился в комнате, и Эмма в один прыжок оказалась на кровати, у самого изголовья. Даже с ее острым слухом она не услышала его приближения.

При виде этого стремительного движения, Лаклейн вопросительно приподнял брови.

— Так сильно боишься меня?

Эмма вцепилась в полотенце. Я даже собственной тени боюсь, что уж говорить о ликане-переростке! Но в его голосе не было злости или раздражения, и она набралась смелости, чтобы изучить его из-под полуопущенных ресниц. Сейчас его глаза были того теплого золотистого цвета, а сам он одет в новые вещи, которые делали его похожим на миллионера тридцати с лишним лет. Или, что более вероятно, на божественно сложенного мужчину-фотомодель, изображающего из себя миллионера.

Ублюдок был невероятно привлекательным мужчиной, и, очевидно, прекрасно это знал. Что вызывало раздражение.

— Ты дважды на меня нападал. У меня есть основания быть испуганной.

В Лаклейне вновь начала нарастать ярость.

— Это было до того, как я дал слово, что не причиню тебе вреда, — но затем, вроде бы справившись со своим характером, он сказал, — всё готово. Машина уже здесь, и я оплатил номер.

Она представила себе размер этого счета. Пускай он и разломал антикварный ночной столик, все равно его стоимость не сравнится со стоимостью ее проживания здесь.

— Но я снимала этот номер на протяжении нескольких недель, я могу сама заплатить…

— Ты и заплатила. А теперь спускайся оттуда.

Проигнорировав его протянутую руку, она перебралась на противоположную сторону кровати и ступила на пол, чувствуя, как начинает кружиться голова. Эмма боялась самого худшего — полного опустошения своей кредитной карточки.

— Полагаю, за твои новые вещи заплатила тоже я? — сейчас, когда их разделяла кровать, рискнула спросить она. Эмма легко узнавала качественные вещи — все валькирии обладали этой способностью, ведь они унаследовали жадность Фрейи — а, судя по виду, его одежда была не из дешевых.

На нем были надеты сшитое вручную темное кожаное пальто «три четверти» и бежевые свободного кроя брюки; из-под расстегнутого пиджака был виден тонкий черный кашемировый свитер, обтягивающий его грудь как вторая кожа. Одежда не скрывала твердых очертаний его тела, и будто говорила «я богатый человек, и могу быть немного опасен».

Женщины будут от него в полном восторге.

— Ага. Внизу огромный выбор, а на нашей карте не установлен лимит, — он сказал это таким тоном, что Эмма с трудом удержалась от ответа.

Наша карта? Ее «Центурион Амекс», в отношении которой у банка были инструкции ни в коем случае не блокировать никакие расходы, даже если они кажутся чрезмерными, ведь в этот момент владелец карты мог находиться в поездке? То, что было простой мерой предосторожности, превратилось в финансовое оружие в его руках.

Как и все члены ее ковена, она ежегодно получала определенную сумму на одежду и развлечения — и сумма эта была весьма значительна — но Эмма откладывала деньги, мечтая купить что-нибудь по-настоящему стоящее, что-нибудь, что будет принадлежать ей одной — антиквариат или собственную лошадь, или что-то такое, что ей не придется делить со своими тетками. Больше не придется.

Мало ей было испытаний, через которые пришлось пройти из-за этого ликана, так он, кажется, собрался еще и разорить ее!

— Ты не оставил мне ничего, чем я могла бы прикрыть уши, — заметила она, опустив глаза и как обычно избегая его взгляда.

После ее слов Лаклейн вновь хмуро осмотрел ее наряд. Она хотела спрятать то, что он находил привлекательным, при этом другие могли любоваться ее так-мало-скрывающей одеждой? Ее черные клетчатые брючки едва прикрывали бедренные кости и туго обтягивали попку, а красная кофточка хоть и имела высокий воротник, но все равно ничего не скрывала. Странные ассиметричные швы так и притягивали взгляд к выпуклостям ее груди. А когда вампирша двигалась, можно было мельком увидеть ее плоский живот. Он выбрал эту одежду, чтобы скрыть Эмму от солнца, а не привлекать к ней внимание! При первой же возможности он купит ей новые наряды, хорошенько потратившись на это с вампирских денег.

Лаклейн также собирался выяснить, какую сумму он вообще сможет потратить.

— Мне просто нужен шарф или что-то, чем я могла бы завязать косички. Иначе люди увидят их…

— Ты оставишь волосы распущенными.

— Но л-люди…

— Не осмелятся ничего сделать, пока я рядом, — когда Лаклейн направился в ее сторону, Эмма в ужасе шагнула назад.

Лаклейн почти не помнил, что произошло на поле, и даже прошлая ночь осталась довольно туманной в его памяти, но знал, что был не слишком нежен. А сегодня он набросился на нее, прижал к кровати и был готов вонзиться в это нежное тело, прекрасно понимая, что этим причинит ей боль. Лаклейн видел, с какой опаской она смотрела на его сжавшиеся кулаки тогда в душе. Вампирша права — у нее были все причины бояться его.

Когда они стояли на балконе, он увидел страдание и боль, отражающиеся в ее глазах. Похожая боль жила и в нем, но он был слишком искалечен в душе и не мог ей помочь. Слишком полон ненависти для того, чтобы захотеть помочь.

— Могу я тогда, по крайней мере, позвонить своей семье? — спросила Эмма. — Ты обещал.

Лаклейн нахмурился. Он сказал «связаться со своей семьей», имея в виду письмо. Внизу он видел мужчину, который пользовался телефоном. Видел, как это делают по телевизору. Но ему и в голову не приходило, что она могла бы позвонить в другую страну.

— Только быстро. Нам нужно многое успеть сегодня.

— В смысле? Ты хочешь сегодня много проехать? — в ее голосе зазвучала паника. — Ты же сказал, что за час до восхода солнца…

— Ты нервничаешь из-за этого?

— Разумеется, нервничаю!

— Напрасно. Я защищу тебе, — сказал он просто, раздосадованный тем, что она не успокоилась ни на йоту. — Звони, — он вышел из комнаты, прошел по коридорчику, открыл и закрыл входную дверь.

Но так и не покинул гостиничный номер.

Глава 5

— Ты хоть представляешь, как тебе влетит? — спросила Регина. — Анника рвет и мечет. По сравнению с ней, берсеркеры сейчас выглядят, как монашки.

— Я знаю, она волнуется, — ответила Эмма, сжав трубку двумя руками. — О-она там?

— Неа. Возникло срочное дело, с которым ей нужно было разобраться. Эм, какого черта ты не села на самолет? И почему не отвечаешь по мобилке?

— Мобилке крышка. Я угодила под дождь…

— А с самолетом что было не так? — вырвалось у Регины.

— Я решила остаться, ясно? Все-таки я приехала сюда, чтобы что-то найти, и до тех пор не уеду.

Почти правда.

— А ответить на наши сообщения ты, конечно же, не могла? Ни на одно их тех, что менеджер пытался доставить тебе сегодня в номер?

— Возможно, я слышала какой-то стук, не знаю. Но ты права — день, а я отчего-то сплю. Действительно странно.

— Анника отправляет за тобой поисковую группу, — сказала Регина. — Сейчас они уже в аэропорту.

— Тогда позвони и скажи им, чтобы они разворачивались, потому что меня здесь уже не будет.

— Тебе что, ни капельки не интересно в ком заключена эта опасность?

Эмма оглянулась и посмотрела на исполосованный ликаном ночной столик. — Я уже в курсе, спасибо.

— Ты заметила вампира? — выкрикнула Регина. — Он уже приближался к тебе?

— Заметила кого? — закричала Эмма в ответ.

— А кого, ты думаешь, я подразумевала, говоря об опасности? Вампиры выслеживают Валькирий по всему миру — и здесь уже тоже. Кровососы в Луизиане, можешь себе такое представить? Хотя нет, подожди, есть новость покруче — Иво Жестокий, второй приближенный короля вампиров, расхаживал по Бурбон Стрит.

— Так близко от нас?

Много лет назад, чтобы убраться подальше от находящегося в России королевства Орды Вампиров, Анника переместила ковен валькирий в Новый Орлеан.

— И кстати, вместе с ним был и Лотэр. Возможно, ты о нем не слышала — это один из старейших вампиров Орды. Типа тоже вносит свою мерзкую лепту. Но куда омерзительнее остальных.

Я думаю, он и Иво явились в Квартал не за тем, чтобы выпить знаменитого Хэнд Гренейд [11]и закусить Лаки-дог [12]. Анника сейчас как раз выслеживает этих двоих. Мы не знаем, каковы их намерения, и почему они, как обычно, просто не напали и не убили всех, но если вампиры узнали, кто ты…

Эмма мысленно вернулась к своей ночной вылазке по Парижу, пытаясь вспомнить, преследовали ли ее какие-нибудь члены Орды? Могла ли она вообще отличить вампира от человека?

Если о Ликанах ее тетки говорили, как о настоящих монстрах, то о вампирской жестокости не уставали ей напоминать каждый день ее жизни.

Больше пятидесяти лет назад Орда пленила Фьюри, королеву Валькирий. С тех пор ее так и не могли найти. Ходили слухи, что ее приковали цепями ко дну океана, чтобы она день ото дня тонула и снова возвращалась к жизни. А ее собственное бессмертие не давало ей умереть, обрекая на нескончаемые пытки.

Именно вампиры полностью истребили расу Регины — и теперь она была последней из Лучезарных — что порой рождало конфликтные ситуации — если не сказать больше — между ней и Эммой. Регина любила ее, но зачастую была чересчур строга. Что же касается Анники, ее приемной матери, то она попросту сделала убийство вампиров своим хобби, потому как часто любила повторять: Хорошая пиявка — это мертвая пиявка.

А теперь вампиры могли обнаружить и Эмму. Что, вот уже почти как семьдесят лет — еще с того момента, когда она впервые попыталась укусить Аннику своими крохотными клыками на людях — было самым большим страхом ее приемной матери…

— Анника считает, что это все предзнаменования начинающегося Воцарения, — выдала Регина, прекрасно зная, что это зародит в Эмме страх и панику. — А ты, тем временем, находишься не под защитой ковена.

Воцарение. По телу Эммы пробежал холодок.

Даруя победившей стороне процветание и силу, Воцарение являлось войной не в том масштабном смысле слова, как если бы самые сильные фракции Ллора сошлись на нейтральном поле после приглашения одной из сторон «померяться силами». Нет. Оно начинало набирать обороты медленно, год за годом, сея смертоносные конфликты, с пугающей скоростью завлекая всех игроков в самую гущу. И как флюгера ветряной мельницы на заржавевших спицах, оно неспешно, со скрипом пробуждалось к жизни, только затем, чтобы в какой-то момент громогласно прогреметь. И так случалось каждые пять сотен лет.

Кто-то называл Воцарение своего рода космической системой контроля над вечно-растущим населением бессмертных, целью которого, в конечном счете, являлось — истребление друг другом существ Ллора.

Так фракция, что в итоге оказывалась в большинстве — выигрывала.

Но Валькирии, увы, не могли увеличить свою численность так же как Ликаны или Вампиры. В последний раз Валькирии пережили Воцарение, выйдя из него победителями, два тысячелетия назад. С тех пор всегда побеждала Орда. Это будет первое Воцарение Эммы. Черт возьми, а ведь Анника обещала ей, что все самое пекло та сможет переждать под своей кроватью!

— Так что, думаю, прямо сейчас ты уже не против поездки домой? — голос Регины выдавал самодовольные нотки.

Не могу лгать. Не могу. — Нет. Пока против. Я встретила кое-кого. Мужчину. И остаюсь с ним.

— Мужчину? — ахнула Регина. — О, да ты хочешь его укусить? Или уже сделала это? О, Фрея, я так и знала, что это случится.

— Что ты хочешь этим сказать — так и знала, что это случиться?

Ковен запретил Эмме пить напрямую из живого источника, не желая, что бы она случайно кого-то убила. К тому же, они полагали, что находясь внутри существа, кровь являлась мистической живой субстанцией, дарующей как силу, так и обладающей побочными эффектами. Но вне источника — эта сила иссякала.

Для Эммы такой образ жизни не являлся проблемой. В Новом Орлеане у них каждый день была доставка из банка крови, принадлежащего Ллору. Телефон которого был забит в скоростном наборе наряду с доставкой пиццы Домино.

— Эм, это против закона. И ты прекрасно это знала, когда решила вонзить свои клыки в чью-то шейку.

— Но, я…

— Ей, Люсия, — выкрикнула Регина, даже не потрудившись прикрыть трубку рукой. — Деньги на бочку, неудачница, Эмма таки грызнула какого-то чувака…

— Нет, — выпалила Эммалин. — Я никогда никого не кусала!

Боже, сколько же Валькирий сейчас было в доме и слышало ее тетку? — Ты делала на меня ставки? — спросила Эм, стараясь, чтобы ее голос не выдал того смятения, в котором она сейчас пребывала. Только ли Регина полагала, что Эмма поведет себя так же, как и другие вампиры? Кто еще считал, что она сорвалась бы и поддалась своей истинной вампирской сущности? Быть может, они все разделяли страх Эммы — оказаться убийцей?

— Если не для того, чтобы питаться, тогда зачем ТЕБЕ мужчина? А?

Голос Эммы завибрировал от злости. — Затем, зачем он нужен любой женщине! Я ничем не отличаюсь от тебя…

— Ты что, вроде как, хочешь с ним переспать?

Почему это казалось настолько невероятным? — А, может быть, и хочу.

Регина втянула воздух в легкие. — Кто ты и что ты сделала с телом моей племянницы? Да ну тебя, Эм! Ты никогда даже на свидании не была, и вдруг уже встречаешься с каким-то мужчиной и даже подумываешь о том, чтобы раздвинуть перед ним ноги. И это говоришь мне ты, мисс Целомудрие и Невинность? Тебе не кажется более вероятным то, что ты просто хочешь его выпить?

— Нет, все совсем не так, — она продолжала стоять на своем. Вампиры Орды сублимировали половое влечение. Ими двигала лишь жажда крови и потребность убивать. И все эти годы Эмма была весьма далека от секса. Никогда даже не оказывалась в какой-либо ситуации с ним связанной.

До прошлой ночи…

Она почувствовала проблеск надежды. Лаклейн возбуждал Эмму. Именно желание владело ей, а не жажда крови. И она была так близка к развязке. Даже сегодня Эм ходила с ним по краю. Но могла ли она использовать его, чтобы ответить на мучающий ее вопрос раз и навсегда? Закусив губу, Эмма стала обдумывать подобную возможность.

— Ты вляпалась во что-то? — спросила Регина. Эмма могла поклясться, что в этот момент тетка прищурила глаза. — С тобой рядом кто-то есть?

— Нет, я сама. Неужели так трудно поверить в то, что я с мужчиной?

— Ладно, считай, что я купилась. Кто он? Как вы встретились?

А вот тут нужно быть осторожней. — Мы познакомились недавно. Это случилось около собора Парижской Богоматери у одного из лотков с товарами.

— И? Не хочешь ли быть чуточку менее скрытным вампиром, чем обычно, и выложить детали? Если это, конечно, правда…

— Как будто я могу лгать! Хорошо, хочешь подробностей? Я думаю, что он…безумно привлекательный, — с особым ударением на слово безумно. — Он знает, кто я, и сегодня мы покидаем Париж.

— Великая Фрея, да ты серьезно. Какой он?

— Сильный. Сказал, что защитит меня, — «а еще умеет умопомрачительно целоваться. Временами кажется просто сумасшедшим. Но, глядя на его широкую грудь, ей хочется облизать ее, словно мороженое».

— Достаточно сильный, чтобы одолеть вампира? — насмешливо спросила Регина.

— Ты себе даже не представляешь.

Отправиться куда-либо вместе с сильным Ликаном — заклятым врагом вампиров — казалось все более и более привлекательной идеей. Но Эмма все же нахмурилась. Если не Лаклейн был той опасностью, от которой ее предостерегали, тогда каковы его намеренья? Что ему от нее было нужно? Почему он просто не убил плененную им вампиршу?

В ее сознании зародилось сомнение, но Эмма мысленно от него отгородилась. Он даже машину не может вести — совершенно очевидно, что ему нужна помощь. А я, как и он, принадлежу Ллору…

— Когда вы уезжаете?

— Сегодня. Прямо сейчас, вообще-то.

— Ну, хоть это хорошо. Скажи мне, куда вы направляетесь?

— Чтобы Анника могла найти и притащить меня домой за ухо? «Ввязавшись в смертельную схватку с Лаклейном??» — Ни за что. Передай ей, что я буду дома самое позднее через неделю. И что, если она попытается меня найти, я буду знать, что она мне не доверяет, а я вполне способна сама о себе позаботится…

Регина хрюкнула и затем уже засмеялась в полный голос.

— Я могу о себе позаботиться, — настояла она, но не смогла скрыть обиду в голосе. — Почему это так забавно?

Смех перешел в хохот.

— Да иди ты, Регина! Знаешь что, я пришлю тебе открытку.

Она кинула трубку на рычаг и схватила свои сапожки. Засунув ногу в один сапог, она со злостью пробормотала. — Уж я-то поеду, — затем второй. — И совершенно точно могу не боятся какого-то там Стокгольмского синдрома [13].

Когда несколько секунд спустя телефон зазвонил вновь, Эмма резко рванула трубку. — Что еще?

— Оки-доки, будь по-твоему. Теперь ты официально сама по себе, — сказала Регина, хлюпнув носом, словно плакала от непрерывного смеха. — И теперь, если ты вдруг столкнешься с кровососом, без обид, но придется вспоминать все тренировки.

— Без обид. Не ту ли ты тренировку имеешь в виду, когда, обойдя мою защиту, ты шлепнула меня по заднице и пропищала «Убита», повторив этот маневр потом еще пару раз? Да, припоминаю. Наверно, именно так и поступлю.

— Нет, я о тех тренировках, когда ты, заслышав, что я ищу тебя для занятий, уносила ноги, как ополоумевшая.

Когда Эмма вновь бросила трубку, из-за угла медленно вышел Лаклейн, даже не потрудившись притвориться, что не подслушивал.

От неожиданности, она снова подскочила, но затем нахмурилась. — Ты ведь все слышал, верно?

— Ага, — ответил он, без малейшего намека на угрызения совести.

— Узнал что-то новое? — спросила она раздраженно.

Не особо.

— У тебя странный акцент, да и ты говорила слишком быстро, — честно ответил он. Но затем, самодовольно ухмыльнувшись, добавил. — Но то, что ты считаешь меня «безумно привлекательным» я услышал.

Лаклейн задумался, почему от этих слов он почувствовал вспышку удовольствия. Словно ему было не все равно, что она о нем думала.

Эмма быстро отвернулась, но Лаклейн успел заметить ее румянец. Ему даже показалась, что она пробормотала. — «Ударение на слово безумно».

— Почему ты не сказала своей семье, кто я?

— Я бы никогда не заставила их чрезмерно нервничать.

— А тот факт, что ты с ликаном, сильно расстроил бы их? — спросил он, словно не знал, как бурно они отреагировали бы на эту новость.

— Конечно, расстроило бы. Они рассказывали мне о тебе. О том, кто ты есть.

Скрестив руки на груди, Лаклейн поинтересовался. — И кто же я?

Впервые с момента ее похищения, Эмма намеренно встретилась с ним взглядом. — Глубоко внутри, ты монстр.

Глава 6

Эмма носится со своим страхом, как с флагом.

Вот что тетки всегда говорили о ней. Без злого умысла, но всякий раз озадаченно покачивая головами. По сравнению с ними она была настоящей трусихой — и могла бы первой это признать.

Ее тетки были бесстрашны и безжалостны, каждая из них имела какую-то цель в жизни — кто-то охранял несокрушимое оружие, чтобы оно никогда не попало не в те руки, а кто-то приглядывал за родом одной весьма сильной и благородной семьи людей. Их считали ангелами-хранителями.

А что сделала Эмма? Хм, она совершила эпическое завоевание …колледжа. В Тулейне. При этом даже не рискнув выехать за пределы своего родного города, дабы получить диплом бакалавра гуманитарных наук по поп-культуре.

Эмма отчетливо помнила один случай из детства, когда, будучи еще совсем маленькой, она сидела и играла в своей песочнице после захода солнца, как вдруг краем глаза заметила желтое свечение группы упырей, спустившихся к их поместью.

Она кинулась к дому. И, залетев через парадные двери, закричала — «Бегите!».

На лицах ее теток застыло одинаковое выражение. А ее приемная мать Анника даже, казалось, смутилась от подобного заявления. — Эмма, дорогуша, что именно ты подразумеваешь под словом бегите? — спросила она. — Мы никогда и ни от чего не бежим. Мы существа, от которых другие спасаются бегством, помнишь?

Поэтому, когда Эмма заявила о своем желании поехать за границу, их удивлению не было предела. Но еще больше тетки поразились бы, узнай они, что сейчас она уверенно нажимала кнопку вызова лифта, чтобы спуститься к ликану, который ждал ее внизу. После того как она в лицо назвала Лаклейна монстром, его глаза на мгновение вспыхнули, но, приказав ей встретить его внизу у машины, он быстро вышел из комнаты.

Внизу у машины. Матерь Божья, неужели она действительно собиралась это сделать? Спускаясь к Лаклейну, Эмма взвешивала все за и против ее с ним поездки и сотрудничества.

За.

Она могла использовать его, чтобы лучше понять себя и свою природу. К тому же, он убьет любого вампира, встретившегося у него на пути, и тем самым защитит ее от них.

Против.

Лаклейн так и не сказал, собирается ли убить ее. Да, он мог защитить Эмму от других вампиров, но кто оградит ее от него?

Возможно, ее тетки и не убегали от опасности, а вот Эмма этим славилась.

И сейчас, пока она не села с ним в машину, у нее еще был шанс спастись.

Выйдя из лифта, Эммалин кинула взгляд через вестибюль и сразу же заметила его. Лаклейн ждал у проездной аллеи. Едва увидев Эмму, он тут же впился в нее взглядом. Она сделала глубокий вдох, впервые радуясь их с Региной перебранке. Эти споры всегда распаляли ее, и порой даже настолько, чтобы она перестала быть мямлей и решилась на что-то рискованное.

Лаклейн стоял около черного седана… черного Мерседеса? Эмма приподняла одну бровь.

Он взял напрокат модель 500 серии, которая обойдется ей в целое состояние, чтобы совершить одностороннюю поездку в другую страну? Этот оборотень что, не мог найти простое Ауди?

Взглянув сейчас на него, она поняла одну вещь — да, Лаклейн был ликаном, но никто и никогда не сказал бы, что он принадлежал другому виду. Лениво облокотившись на дверцу машины и скрестив на груди руки, он выглядел, как обычный человек. Более высокий, сильный, таящий в себе какое-то необъяснимое притяжение, но человек.

И хотя Лаклейн казался сейчас расслабленным, в его глазах читалась настороженность. Благодаря свету уличных фонарей можно было заметить, насколько он сосредоточен, и что его взгляд ни на секунду не отрывался от нее. Эмма подавила в себе желание обернуться назад и посмотреть на ту женщину, которую он на самом деле пожирал в этот момент глазами.

У нее вдруг закралась мысль — а может, вся эта ужасная ситуация стоила того, чтобы почувствовать на себе такой взгляд? Чтобы хоть раз испытать, каково это — иметь мужчину, который смотрел бы на нее так, словно она была единственной женщиной в мире?

Всю свою жизнь она жила в тени теток, настолько прекрасных, что о них слагали Эдды [14]. И хотя ее родная мать была мертва, Эмма не уставала поражаться сказаниям о ее сказочной красоте.

В то время как Эммалин была тощей, бледной и … клыкастой.

Тем не менее, этот красивый мужчина одаривал ее взглядом, способным расплавить даже металл. А что, если бы он не внушал ей такого страха и не нападал на нее с самого начала? Если бы он смог быть нежным любовником, который, накрыв ее грудь ладонями, ласково прошептал бы ей на ухо, как нежна ее кожа — уехала бы она тогда с ним?

Она встретилась с ним взглядом.

Этот мужчина прикасался к ней, как никто другой, заставлял ее чувствовать такое, чего она раньше и представить себе не могла, и всегда завидовала другим за способность испытывать такие чувства. Впервые ощутив, каково это — прижаться лицом к голой груди мужчины, Эмма осознала, что ни на что не променяла бы этот новый для нее опыт.

Почувствовав себя немного смелее, Эммалин позволила взгляду медленно скользнуть по его телу, а потом также неспешно вернуться к лицу. Это не вызвало у ликана ни ухмылки, ни хмурого взгляда, но казалось, в этот момент они думали об одном и том же.

И будто какой-то неведомой силой Эмму потянуло к Лаклейну. Все ее мысли отключились, окружающий мир перестал существовать. Словно в трансе, она пошла к нему навстречу, стуча каблуками по мраморному полу вестибюля. В тот же миг все ее тело словно ожило.

Ликан выпрямился, заметно напрягшись.

Ей даже показалось, что ее грудь стала полнее. А с ушами, неприкрытыми ничем, кроме ее длинных распущенных волос, Эмма чувствовала себя так, будто вышла на улицу без бюстгальтера и оттого даже немного… шаловливо. Поэтому, когда у нее возникло внезапное желание облизать губы, она ему поддалась. Что заставило ликана сжать кулаки.

Эмме от него нужно было лишь одно, и если он смог ей это дать, неужели она не осмелится на все остальное? Ведь она рискнула разделить с ним душ по той же причине, и он не причинил ей тогда вреда. В конце сдержал обещание…

Неожиданно та нить, что связывала их, разорвалась. Прямо за «Мерседесом» — с визгом и в облаке дыма, свидетельствующим о спаленном сцеплении — остановилось «Феррари». В тот же миг из машины вывалились две старлетки с идеальными фигурами, обернутыми в обтягивающие платья. Сбитая с толку, Эмма почувствовала страх при мысли, что Лаклейн станет оценивать их так же, как еще пару минут назад ее саму. Длинноногие блондинки с пышными грудями сразу заметили его и тут же замерли на своих высоких шпильках, начав громко хихикать в попытке привлечь его внимание.

Когда это не возымело эффекта, обе надули губки, и одна из них совершенно «случайно» уронила помаду так, чтобы та подкатилась прямо к его ногам. Эмма изумилась еще больше, когда, эффектно наклонившись прямо перед ним, женщина тотчас же посмотрела на его реакцию.

Оказалось, что из них двоих за этим представлением наблюдала только Эмма. Лаклейн же, не отрываясь, смотрел на нее. Хотя, откуда-то она знала — он был прекрасно осведомлен обо всех предпринимаемых этими дамочками попытках. Но его взгляд был прикован к ней. И в нем совершенно ясно читалось — я смотрю на то, что мне нужно.

По телу Эммы пробежала дрожь.

Оставшись абсолютно проигнорированными в своих ужимках, блондинки, наконец, сдались и пошли дальше. Проходя мимо, они бросили на нее взгляд, полный яда. Будто он принадлежал ей? Словно она та преграда, что стала между ними и Лаклейном? Да ведь она была пленницей… в той или иной степени!

— Можете забрать его себе, милочки! — прошипела она так, чтобы только они могли услышать. От страха те побелели и торопливо удалились. Может, с другими существами Ллора она и была трусихой, но с людьми могла за себя постоять.

Ну, и куда ее заведет путешествие с волком?

***

Лаклейн наблюдал за Эммой, плавно скользящей по вестибюлю. Ее движения были слишком грациозными, чтобы принадлежать человеку. Он был просто поражен, какой невозмутимой и спокойной она перед ним предстала — словно настоящая аристократка. Сейчас никто и не догадался бы о ее робости, настолько уверенной она выглядела в этот момент.

Но уже в следующий миг все изменилось.

Он не знал, что стало тому причиной, но в ее взгляде неожиданно загорелось желание. Эмма нуждалась в мужчине, и он непроизвольно ответил. Все в нем ответило на ее жажду. Но этот зов услышали и другие. И хотя казалось, что она не имела ни малейшего понятия о производимом эффекте — ее чувственная походка, движения, абсолютно все притягивало взгляды мужчин. Забросив свои дела, они оборачивались ей вслед, одаривая завороженными взглядами. Казалось, даже женщины были заинтригованы красотой Эммы. Лаклейн заметил каждый из этих взоров. Они смотрели на ее одежду и блестящие волосы, в то время как мужчины пожирали глазами ее груди, губы, глаза. Он мог даже слышать, как начинало учащаться их сердцебиение и становилось прерывистым дыхание при виде ее завораживающей красоты.

Неужели кто-то из этих глупцов думал, что станет тем, кто даст ей то, что она желает? При этой мысли ярость заволокла его разум. Тогда, в номере, посмотрев ему в глаза, Эмма назвала его монстром. И частично это было правдой. Прямо сейчас таящийся глубоко внутри него зверь хотел убить каждого мужчину, осмелившегося хотя бы взглянуть на нее, пока он еще не сделал ее своей. Это период являлся весьма уязвимым для ликанов. Его Инстинкт вопил увести ее как можно дальше…

Вдруг его осенило. Женщины-вампиры всегда рождались красивыми. Это было их средством защиты и способом охоты. Внешность помогала им убивать. И прямо сейчас шарм одной из них находился в действии, выполняя то, для чего она была рождена. А он реагировал на него именно так, как она и ожидала.

Когда Эмма, наконец, подошла к нему, он бросил на нее взгляд, полный злобы. Нахмурившись, она заметно сглотнула и сказала. — Я поеду с тобой. И не буду пытаться сбежать, — ее голос звучал так нежно и соблазнительно, словно был предназначен только для того, чтобы шептать что-то грешное в постели.

— Я помогу тебе, но прошу не причинять мне боли.

— Я же сказал, что защищу тебя.

— Прошлой ночью ты также говорил, что, возможно, убьешь меня.

Казалось, он стал еще сердитее.

— Я только ээ… прошу тебя, хотя бы попытайся сдержаться, — вымолвила она, подняв на него взгляд этих своих голубых глаз, что казался таким бесхитростным.

Она что, надеялась использовать на нем свои приемчики? Думала, что сможет усмирить зверя внутри него? Да даже ему самому это было не под силу…

Случайный порыв прохладного ветра, подувшего в их сторону, заставил ее светлый локон коснуться щеки. Ее глаза вдруг сузились, но уже в следующую секунду округлились, когда Эмма вскинула руки к его груди. Опустив взгляд, Лаклейн заметил, что ее кораллово-розовые когти из закрученных стали прямыми, как маленькие кинжальчики. Эмма почувствовала приближение опасности. Его взгляд стремительно окинул территорию. Он тоже почувствовал что-то неладное. Но ощущение оказалось мимолетным, да и его инстинкты не были так остры, как прежде. Пока еще не были. В любом случае, наличие какой-либо угрозы поблизости от нее не было удивительным. Будучи вампиром, она имела множество заклятых врагов — факт, которому он когда-то аплодировал. И теперь ему придется сражаться с ними, так как он уничтожит любого, кто захочет причинить ей вред.

Но вместо того, чтобы сказать ей это, Лаклейн с выражением отвращения на лице убрал ее руки со своей груди. — Готов поспорить, что сейчас тебе безопаснее рядом со мной, чем в одиночку.

Она кивнула, соглашаясь. — Так мы можем ехать?

Кратко кивнув в ответ, он отодвинулся от нее и прошел к пассажирскому сидению. Швейцар открыл дверцу со стороны водителя и подал Эмме руку. И внезапно Лаклейн почувствовал раздражение, что это не он помог ей сесть внутрь. Но уже в следующую минуту разозлился на себя за подобные мысли.

Слегка повоевав с ручкой дверцы, Лаклейн оказался внутри, на плюшевом сидении. Салон выглядел просто роскошно — даже он это заметил — хотя казалось довольно странным, что все детали интерьера выглядели деревянными, а органикой не пахли.

Эмма метнула быстрый взгляд на заднее сидение, наверняка обратив внимание на стопку журналов, которую консьерж подобрал для него, но, не выказав своего удивления, вновь повернулась. — Я могу вести до Лондона, — она нажала кнопку с надписью СТС [15], - но там мне уже понадобится отдых.

Он кивнул, наблюдая за тем, как она торопливо отрегулировала свое сидение, подвинув его вперед, и пристегнулась спереди ремнем.

Заметив его вопросительный взгляд, она ответила. — Это ремень безопасности. На случай аварии, — затем потянулась вниз, чтобы сдвинуть рычаг на отметку Д.

Честное слово, если Д означало «движение вперед» и если, чтобы заставить эту машину работать, больше ничего не требовалось, он просто выпадет в осадок. Когда она бросила взгляд на его ремень безопасности, он, приподняв брови, просто ответил. — Бессмертный.

Он знал, что раздражал ее.

Эмма поместила ногу на более длинную из двух педалей, вдавив ее в пол, и машина рванула вперед, вливаясь в движение. Она снова взглянула на него, определенно надеясь увидеть страх в его глазах. Но это было невозможно, Лаклейн уже знал наверняка — он будет без ума от машин.

— Я тоже бессмертная, сказала она слегка обиженным тоном. — Но если я попаду в аварию и потеряю сознание, выйдя из строя до утра, то та карточка, которую тетки заставили меня повсюду таскать с собой, уведомляющая о моей аллергии, будет до задницы. Ясно?

— Я смог понять пятьдесят процентов из сказанного тобой, — спокойно ответил он.

— И мне не по карману такая машина, — выпалила она, крепче сжимая руль и маневрируя между другими машинами.

К чему это беспокойство о деньгах? Кто осмелится отказать ей в средствах? Вампиры всегда были весьма богаты. Даже начинали вкладывать деньги в добычу нефти в то время, когда его только заковали в катакомбах. Похоже, рынок вырос. Что не удивительно, учитывая, что все, к чему прикасался их король, Деместриу, превращалось в золото. Или умирало.

Мысль о Деместриу заставила ярость Лаклейна вспыхнуть с новой силой, едва ли не задохнуться от накатившего чувства. Покалеченную ногу пронзила внезапная боль, и он схватился за ручку над своей головой, смяв ее.

Эмма ахнула, но быстро отвернулась. Вперив взгляд прямо на дорогу, она пробормотала. — Сколько может стоить эта ручка? Не, я серьезно.

Ее излишнее волнение из-за того, что скоро не будет иметь значения в их жизни, раздражало Лаклейна. Его богатство — их богатство — в его доме…в их доме. Им нужно только добраться туда.

Их дом. Он возвращался в Киневейн, свое родовое имение в Нагорье со своей женщиной. Наконец-то. И если бы она не была вампиршей, он, возможно, даже чувствовал бы радость.

Но, увы, вместо нее им владело лишь равнодушие.

Он подумал, как отреагирует его клан на это невероятное оскорбление, а именно — ее присутствие.

Глава 7

— Как быстро мы едем?

— Восемьдесят километров в час, — ответила Эммалин небрежным тоном.

— Сколько это — километр?

Она знала, что он спросит. Как ни печально было это признавать, но правда состояла в том, что она понятия не имела. Эмма просто соотносила показания на спидометре с цифрами на дорожных знаках.

Большинство вопросов, которые он задавал на протяжении последних тридцати минут, заставляли ее чувствовать себя идиоткой. И по какой-то причине Эмме не хотелось, чтобы он считал ее таковой.

Все эти вопросы были вызваны материалами из стопки новых журналов, которые он, без сомнения, приобрел у «человека внизу», спланировавшего это путешествие. Эмма видела, как ликан пролистывал их, и понимала, что он действительно так быстро читал, потому что через каждые несколько страниц то и дело спрашивал, что есть что. Аббревиатуры, казалось, ставили его в тупик. И хотя ей удалось расшифровать НАСА, УБН и КПК, с MP3 она не справилась.

Прочтя все журналы от корки до корки, ликан взял инструкцию к машине и вопросы возобновились. Как будто она могла объяснить, что такое трансмиссия!

Эмма чувствовала, что даже с ее незначительной помощью он учился, и понимала, насколько ликан умен. Его расспросы показывали, что он впитывал знания со скоростью, которая раньше представлялась ей невозможной, и ко многим выводам приходил сам, следом формулируя ответы на свои же вопросы.

За инструкцией к машине последовали французские правила дорожного движения. Едва пролистав их, он отбросил брошюру, словно она не произвела на него впечатления. Заметив взгляд Эммы, Лаклейн пояснил:

— Некоторые вещи не меняются. На подъеме по-прежнему надо ставить на ручной тормоз, и неважно, тянет лошадь экипаж или нет.

Надменность и манера ликана с легкостью отмахиваться от тех вещей, которые должны были бы его пугать, раздражали. Ее саму машина привела бы в ужас, очутись она впервые в ней, уже взрослой. Но не Лаклейна. Пока они ехали, он выглядел слишком довольным собой. Ему было слишком комфортно в кожаном кресле, слишком интересно, как работает окно и климат контроль, которые он поднимал и опускал, включал и выключал, терзая немецкие технологии своими огромными лапищами снова и снова. Раз он был заперт так долго, не должен ли он чувствовать себя не в своей тарелке?

Не должен ли испытывать потрясение? Эмма была уверена, что ничто не могло поколебать его чрезмерную самоуверенность…

Отлично, он нашел кнопку, открывающую окно на крыше. Ее терпение начало иссякать. Открыть… закрыть. Открыть… закрыть. Открыть…

Рассвет приближался с каждой минутой, и Эмма все больше нервничала. Раньше она всегда была очень осторожна. Эта поездка стала временем ее первой настоящей независимости, которую тетки и позволили только потому, что приняли все меры предосторожности. А что в итоге? Эмма ухитрилась остаться без запасов крови, ее похитили и заставили отправиться в дорогу к черту на кулички, имея в распоряжении из всех средств защиты от солнца лишь багажник!

И все же, это, вероятно, было безопаснее, чем не ехать с ним. Кто-то появился там, в отеле, — возможно, вампиры.

Только сев в машину, Эмма подумала рассказать Лаклейну, что ее жизнь может быть в опасности. Но не стала этого делать по двум причинам. Во-первых, сомневалась, что сможет вынести, если он лишь пожмет плечами и бросит на нее «почему меня должно это беспокоить» взгляд. А, во-вторых, тогда бы ей пришлось объяснять, кто она такая.

Валькирии враждовали также с ликанами, и будь она проклята, если позволит использовать себя в качестве оружия против своей семьи. Эмма не могла допустить, чтобы Лаклейн выяснил хоть что-то, что можно было бы использовать против нее. К счастью, в разговоре с Региной она, кажется, не открыла ни одной своей слабости — такой как, например, острая потребность в крови. Она легко могла себе представить, как он скажет: «я достану тебе крови» — затем хлопнет в ладоши и, потерев ими, добавит — «сразу после сеанса в душе!» Да и она вполне сможет потерпеть жажду те три дня, которые займет дорога до Шотландии. Совершенно точно.

На мгновение она прикрыла глаза. Но голод… Никогда раньше она не испытывала такого соблазна выпить из другого существа, и так как иной альтернативы не предвиделось, то и Лаклейн начинал казаться подходящим вариантом. Эмма знала наверняка, где именно прокусила бы эту шею, как вонзила бы когти в его спину, притянув ближе, чтобы получить желанную дозу «своего наркотика».

— Ты хорошо ведешь машину.

Испугавшись, она закашлялась. Интересно, заметил ли он, как она разглядывала его и одновременно потирала языком клык? Затем вспомнив его слова, Эмма нахмурилась.

— Хмм, и как же ты можешь судить об этом?

— Ты кажешься достаточно уверенной, чтобы отвести глаза от дороги.

Прокололась.

— К твоему сведению, я не особенно хороший водитель, — друзья Эммы часто жаловались на ее нерешительность и манеру пропускать всех вперед до тех пор, пока она сама не оказывалась в конце пробки.

— Если ты не особенно хороший водитель, то, что же ты делаешь хорошо?

Она долго смотрела на дорогу, обдумывая ответ. Делать что-то хорошо — весьма относительное понятие, верно? Она любила петь, но ее голос не мог сравниться с пением сирен. Умела играть на пианино, но ее учителями были двенадцатипалые демоны. Эмма честно призналась:

— Я солгала, если бы сказала, что делаю что-то особенно хорошо.

— А лгать ты не можешь.

— Да, не могу, — она ненавидела эту свою особенность. Почему вампиры не могли лгать, не испытывая при этом боли? Как люди. Которые всего лишь краснели и чувствовали себя неловко.

Лаклейн еще несколько раз открыл и закрыл люк на крыше, затем вытащил несколько листков бумаги из кармана куртки.

— Кто такая Регина? Люсия и Никс?

Эмма кинула на него беглый взгляд и открыла от удивления рот.

— Ты забрал мои личные письма со стойки регистрации?

— И твою одежду, которую подвергли сухой чистке, — ответил он скучающим тоном. — Что для меня звучит как оксюморон [16].

— Разумеется, ты забрал, — резко сказала Эмма. — А почему бы тебе и не забрать? — «Уединения? Его не будет», насмешливо произнес тогда ликан. Он подслушивал ее разговор с Региной — как будто имел на это право!

— Кто они такие? — вновь настойчиво спросил Лаклейн. — Они все требуют, чтобы ты им позвонила. Кроме Никс, чье сообщение — совершеннейшая бессмыслица.

Никс была ее теткой с причудами, самой старой из валькирий — или прото-валькирией, как ей нравилось, чтобы ее называли. Выглядела она как супермодель, но при этом видела будущее куда яснее настоящего. Эмма могла только гадать, что Чокнутая Никс ей передала.

— Дай посмотреть, — Эмма выхватила записку, и, расправив ее на руле, бросила быстрый взгляд на дорогу, прежде чем прочесть.

Тук, тук…

— Кто там?

— Эмма.

— Какая Эмма? Какая Эмма? Какая Эмма? Какая Эмма?

Перед отъездом в Европу Никс сказала ей, что в этой поездке «она совершит то, что ей было предначертано».

Но, очевидно, Эмме было суждено оказаться в лапах буйнопомешанного ликана. До чего же фиговая у нее судьба.

Своим сообщением Никс напоминала Эмме о ее предназначении. Она одна знала, насколько страстно Эммалин мечтала обрести свою настоящую сущность, заслужить свою собственную страницу в почитаемой валькириями Книге Воительниц.

— Что это означает? — спросил Лаклейн, когда Эмма смяла записку и бросила ее в ноги.

Она была в ярости от того, что он прочел это сообщение, просто в исступлении, что он вообще видел что-либо, позволяющее узнать о ее жизни. Учитывая его способность наблюдать и схватывать всё на лету, он припрет ее к стене еще до того, как они доберутся до Ла-Манша.

— Люсия зовет тебя Эм. Так тебя называют родные?

Всё. Хватит. Слишком много попыток разузнать о ней, слишком много вопросов.

— Послушайте, ммм, мистер. Я попала … в ситуацию. С тобой. И чтобы выбраться из нее, согласилась отвезти тебя в Шотландию, — голод делал ее раздражительной, что заставляло забывать о последствиях, и зачастую могло сойти за храбрость. — Я не соглашалась быть твоим другом, или… спать с тобой, или и уж тем более награждать твое вторжение в мою личную жизнь подробными рассказами о себе.

— Если ты ответишь на мои вопросы, я отвечу на твои.

— У меня к тебе нет вопросов. Знаю ли я, почему ты был заперт на протяжении — сколько там приблизительно? — пятнадцати десятилетий? Нет! И, честно говоря, не горю желанием узнать. И откуда ты там возник прошлой ночью? Аналогично.

— Тебе не любопытно, почему всё это произошло?

— Я постараюсь забыть «всё это» сразу же, как довезу тебя до Шотландии, так что, с чего бы мне хотеть узнать больше? Мой модус операнди всегда заключался в том, что надо быть тише воды, ниже травы и не задавать слишком много вопросов. До сих пор он себя оправдывал.

— То есть ты ожидаешь, что мы просидим в этой закрытой кабине всю дорогу в тишине?

— Разумеется, нет, — и Эмма включила радио.

Наконец Лаклейн сдался и перестал бороться со своим желанием смотреть на нее. Он, не таясь, изучал Эмму, находя процесс невероятно приятным — и это тревожило. Ликан успокаивал себя тем, что ему просто больше нечем занять голову. У него закончились журналы, а радио он почти не слушал.

Музыка казалась ему такой же странной и непонятной, как и всё в этом времени. Но ему удалось найти несколько песен, которые раздражали его меньше других. Когда Лаклейн назвал, какие композиции он предпочитает, она выглядела пораженной.

— Оборотням нравятся блюзы. Кто бы мог подумать? — пробормотала Эмма.

Она, должно быть, чувствовала, что он смотрел на нее, потому что сама украдкой бросала на него этот свой боязливый взгляд, а затем, покусывая губу, быстро отводила глаза. Осознав, что от одного взгляда этой вампирши его сердце начинает биться быстрее, Лаклейн нахмурился. Совсем как у этих смешных людишек!

Вспомнив, как реагировали на нее мужчины, и, зная, что она уникальна даже среди вампиров, Лаклейн подумал, что она должна быть замужем. Раньше его бы это не встревожило. В адрес вероятного супруга он сказал бы «его потеря» и имел бы в виду именно это, потому что замужество его не остановило бы. Но сейчас он задумался, любила ли она кого-нибудь.

В мире ликанов — если она его пара, то и он, соответственно, ее. Но Эмма не принадлежала к роду ликанов. И теперь, вероятно, будет ненавидеть его вечно, а ему придется удерживать ее силой — особенно после того, как он осуществит свою месть.

Лаклейн планировал истребить каждого из этих кровососов, что означало бы уничтожить тех, кто подарил ей жизнь. Он вновь усомнился в судьбе и собственных инстинктах. Нет, они бы просто не смогли бы быть вместе.

Но, даже размышляя об этом, ему страстно хотелось прикоснуться к ее волосам. Даже с мыслями о мести, Лаклейн гадал, на что будет похожа ее улыбка. Он уподобился похотливому подростку, жадно пожирая глазами ее бедра, обтянутые узкими брючками. Медленно поднимаясь глазами по шву вещицы на внутренней стороне бедер.

Лаклейн передвинулся. Никогда прежде ему не хотелось так отчаянно трахнуться! Он бы всё отдал, лишь бы только бросить ее на заднее сидение этой машины и как следует ублажить ртом, а затем взять, пригвоздив ее колени к груди. Черт возьми, именно это он и должен сделать!

Мечтая о том, как он овладеет ею, Лаклейн вспомнил прошлую ночь и то, какой тугой она была, когда он ввел в нее палец. Ликан покачал головой. У нее долго не было мужчины. Он разорвет ее пополам во время первого полнолуния. Если только не будет регулярно трахать до этого…

Эмма зашипела, когда свет фар, ехавшей навстречу машины, ослепил ее. Потерев глаза, она несколько раз моргнула.

Эммалин выглядела уставшей, и Лаклейн задумался, не голодна ли она. Но все же отбросил это предположение. Те вампиры, которых он пытал, могли жить без свежей крови неделями, питаясь, как змеи — так же редко.

Но чтобы убедиться, он все-таки спросил:

— Ты голодна? — когда Эмма не ответила, повторил вопрос. — Так голодна или нет?

— Это тебя не касается.

К сожалению, как раз наоборот. Удовлетворять ее потребности было его обязанностью. А что, если ей необходимо убивать? Для ликанов найти пару было жизненной необходимостью. Для упырей же это место занимало размножение посредством заражения других. Будет ли ее вампирская сущность жаждать убийств так сильно, что Эмма не сможет ее контролировать? И что будет делать он сам? Помогать ей? Защищать ее, пока она убивает какого-нибудь ничего неподозревающего смертного? Другого… мужчину?

Господь Всемогущий, он не сможет этого сделать.

— Как ты пьешь?

— Жидкость попадает мне в рот, и я ее глотаю, — пробормотала она.

— Когда был последний раз? — рявкнул ликан.

Эмма тяжело вздохнула, словно он тащил из нее ответ клещами.

— В понедельник, если хочешь знать, — сказала она и посмотрела на него украдкой, чтобы увидеть реакцию.

— В этот понедельник? — в его голосе отчетливо слышалось отвращение, которое он и не думал скрывать.

Эмма было нахмурилась от его слов, но ее ослепили фары очередного встречного автомобиля. Она вздрогнула, и их машина успела вильнуть в сторону, прежде чем она смогла вернуть управление.

— Я должна сосредоточиться на вождении.

Если она не хочет обсуждать это, он не будет настаивать. Не сегодня.

Вырвавшись с запруженных французских улиц, они уже на шоссе набрали скорость, и, глядя, как мимо проносятся поля, Лаклейн подумал, что во время езды на машине испытываешь те же чувства, что и при беге. Чистое удовольствие от этого опыта притупила ярость, постоянно тлеющую глубоко внутри него. Скоро он опять сможет бегать. Потому что теперь свободен и идет на поправку.

Он заслужил хотя бы одну ночь радости, всего одну ночь, когда не нужно думать о крови, ярости и смерти. Ему стало любопытно, возможно ли подобное вообще — учитывая, что рядом с ним сидела вампирша.

Вампирша, скрывающаяся под ликом ангела.

Завтра. Завтра он потребует ответы, которые так страшится услышать.


Поместье Валгалла

Недалеко от Нового Орлеана

— Мист вернулась? — завопила Анника, вбегая в дом. — Или Даниела? — она ухватилась за толстую дверь, почти повиснув на ней, и вглядывалась в темноту за порогом. В свете газовых ламп ветки дубов, казалось, дрожали, отбрасывая тени. Обернувшись, она увидела, что Регина и Люсия расположились в большой комнате, выходящей в прихожую. Усевшись на диване, они красили друг другу ногти на ногах, смотря при этом «Последнего героя» [17]. — Они вернулись?

Регина подняла брови.

— Мы думали, они с тобой.

— А Никс?

— Дрыхнет в своей комнате.

— Никс! Тащи сюда свою задницу! — захлопнув дверь и закрыв ее на замок, крикнула Анника. Повернувшись к сестрам, она спросила: — Эмма уже дома? — пытаясь отдышаться, она наклонилась вперед и уперлась руками в колени. Она бежала всю дорогу от города.

Валькирии переглянулись.

— Она… хммм… она не планирует пока возвращаться.

— Что? — закричала Анника, хотя сейчас была рада, что Эммы здесь нет.

— Она там встретила какого-то красавчика…

Анника подняла руку, прервав валькирию.

— Мы должны убраться отсюда.

Люсия нахмурилась.

— Не поняла, что значит это «должны»? Звучит так, словно ты хочешь, чтобы мы ушли?

— Что, самолет вот-вот рухнет, да? — спросила Регина с искренним недоумением; ее янтарные глаза были полны любопытства. — Ох, и больно же будет.

Люсия нахмурилась еще больше.

— Ну, от падающего самолета я бы, пожалуй, еще убежала…

— Быстро… что-то приближается… — но сестры не понимали, мысль о бегстве была им абсолютно чуждой. — Сейчас же…

— Здесь мы в полной безопасности, — возразила Регина, вновь сосредоточившись на ногтях. — Заклятие не даст никому проникнуть в дом, — она резко подняла голову, у нее на лице расплылась глуповатая улыбка. — Правда я… ммм… возможно, не попросила ведьм обновить его.

— Я думала, оно обновляется автоматически. Они снимают с нашего… — начала было говорить Люсия.

— Именем Фрейи, бегом, я вам говорю! — завопила Анника, которая смогла, наконец, выпрямиться.

Никто зазря не произносит вслух имя родительницы. Широко раскрыв глаза, Регина и Люсия вскочили и потянулись за оружием…

Входная дверь разлетелась на кусочки.

На пороге стоял рогатый вампир, его красные глаза внимательно вглядывались в лица сестер Анники. Именно его она не смогла победить, и только знание лабиринта улиц в деловом центре города спасло ей жизнь. А теперь этот вампир был в их доме.

— Что это еще такое, Анника? — спросила Регина, вытаскивая кинжал из ручных ножен. — Обращенный демон?

— Невозможно, — возразила Люсия. — Считается, что это чистой воды миф.

— Должен быть таковым, — Анника с трудом от него отбилась, а ведь вампиров убивала с легкостью. — Никогда прежде не встречала такого могущественного кровососа. — Единственная причина, по которой она прибежала домой, это чтобы проверить, вернулись ли старшие валькирии. Они смогли бы его победить. Регина и Люсия же были из числа младших.

— Один из любимцев Иво?

— Да. Я видела, как Иво отдавал ему приказы. Они кого-то ищут …

Позади рогатого появились двое других вампиров, и Люсия вскинула лук, казавшийся продолжением ее собственного тела.

— Уходите, — прошипела Анника. — Обе…

В это мгновение в комнату переместился Иво. Его красные глаза сверкали, а на гладко выбритой голове все впадинки и выпуклости были видны также отчетливо, как и черты лица.

— Привет, Иво.

— Валькирия, — со вздохом приветствовал он Аннику и, плюхнувшись на диванчик, нагло закинул на стол ноги.

— Ты все также по-королевски заносчив. Хотя и близко не король, — Анника мрачно взглянула на него. — И никогда им не будешь.

Регина повернулась к вампиру.

— Плосто масенькая деколативная собасёнка. Масенький сусёнок Деместриу.

Пока Люсия пыталась подавить смех, Анника стукнула Регину по затылку.

— Что? Что я такого сказала?

— Наслаждайся своими насмешками, — дружелюбно заметил Иво. — Они станут последними в твоей жизни, — и, повернувшись к демону, сказал: — Ее здесь нет.

— Кого нет? — требовательно спросила Анника.

Взгляд Иво искрился весельем.

— Той, кого ищу.

Краем глаза Анника уловила дрожащую тень. Лотэр, еще один их заклятый враг, возник в затемненной части комнаты, прямо позади дивана, на котором сидел Иво. В Лотэре всё вызывало леденящий трепет — начиная от его белых волос и заканчивая глазами — которые были скорее розовыми, чем красными — в сочетании с бесстрастным выражением лица.

Напряжение охватило валькирию. Теперь враги имели еще большее численное преимущество. Однако Лотэр прижал палец к губам. Он не хотел, чтобы Иво знал о его присутствии?

Иво резко обернулся, чтобы посмотреть, что заинтересовало Аннику, но Лотэр уже телепортировался. Вампир, казалось, встряхнулся, а затем скомандовал демону: — Убей этих троих.

Услышав его команду, два других вампира кинулись к Люсии и Регине, а демон-вампир успел переместиться Аннике за спину еще до того, как его образ растаял. Повернувшись, прежде чем он выбросил руку, чтобы схватить ее за шею, она отклонилась и, метнувшись вперед, быстрая как молния, сломала ему руку. Следующий удар раздробил ему скулу и нос. И пока демон ревел, истекая кровью, Анника так двинула ему между ног, что должна была бы сломать копчик и заставить отлететь к потолку.

И все же быстрый и сильный, словно драка только началась, и он все еще был полон энергии, демон прыгнул вперед и схватил ее за шею. Анника стала вырываться, пытаясь освободиться, но он швырнул ее в камин головой вперед с такой силой, что первый ряд кирпичей превратился в пыль от удара. Ее голова отскочила, и Анника упала. Валькирия не могла двигаться, потому что второй ряд кирпичей посыпался ей на спину. Неподвижная, но все еще способная видеть сквозь пыль… Молнии. Красивые молнии. Она не могла думать.

Регина метнулась от вампира, с которым сражалась, к Аннике и встала рядом, защищая ее. К ней присоединилась Люсия, которой, наконец, хватало места для выстрела.

— Люсия, давай того здорового. Стреляй столько, сколько сможешь. А я снесу ему голову, — тяжело дыша, скомандовала Регина.

Быстро кивнув, Люсия со сверхъестественной скоростью натянула тетиву с четырьмя стрелами. Легендарная лучница, непобедимая валькирия — дайте ей только пространство для выстрела… выпустила стрелы. Пробив сначала плоть и кости, они пройдут затем сквозь кирпичные стены.

Звук дрожащей тетивы был также прекрасен, как и молнии…

С того места, где сидел Иво, раздался смех. Напрягшись, демон взмахом руки отшвырнул в сторону три стрелы, а четвертую поймал.

И Анника поняла, что все они сейчас умрут.

Глава 8

Они уже подъезжали к Лондону, когда Лаклейн указал Эмме в сторону роскошного отеля, который консьерж заказал для них заранее. Пока они регистрировались, ликан не упустил возможности осмотреть каждую деталь окружающей его обстановки.

Эмма выглядела очень расстроенной, прося его дать ей кредитную карту. А когда он забрал ее следом у клерка, казалось, огорчилась еще сильнее. Но о сумме расходов не промолвила и слова.

Он не думал, что она молчит, поскольку верит — он вернет ей эти деньги. Скорей всего, она просто хотела любой ценой бросить вести машину. По-видимому, поездка оказалась для нее весьма тяжелой.

Лаклейн осознавал, что это ему следовало сидеть за рулем, тем самым беря на себя обязанность доставить их в Киневейн, но был вынужден взвалить эту задачу на Эмму. Из-за его незнания мира и отсутствия навыков вождения, она находилась в состоянии крайней изможденности, а огни встречных машин снова и снова причиняли боль ее чувствительным глазам.

Когда она, уже в отеле, попросила две комнаты, Лаклейн ударил рукой по столу регистрации и, даже не потрудившись скрыть когти, рявкнул.

— Одну.

Он понял, что Эмма не стала бы устраивать сцены на людях — немногие в Ллоре осмелились бы на такое — потому ничего и не сказала на это в ответ. Но, когда посыльный провожал их к номеру, она, нахмурив лоб, шепотом произнесла.

— Это не входило в уговор.

Должно быть, она все еще была расстроена из-за случившегося прошлой ночью. Ведь еще каких-то двадцать четыре часа назад, она, взглянув на него с тоской в глазах, прошептала: «Ты пугаешь меня».

Обнаружив, что его ладонь сама тянется, чтобы пригладить ее волосы, Лаклейн нахмурился и быстро отдернул руку.

Пока он давал посыльному на чай, Эмма, пошатываясь, прошла мимо него в просторный номер-люкс. Закрыв дверь, ликан увидел, что она почти в полудреме падает на кровать.

Он знал, что Эмма измождена вождением, прекрасно осознавал, как изнурительна дорога. Но как она могла оказаться настолько истощенной? Обычно бессмертные были практически неутомимы. Возможно, все дело в состоянии, о котором говорила Эмма? Если она питалась в этот понедельник и не получала никаких серьезных травм, тогда что с ней было не так?

Неужели это последствия шока от того, что он с ней сделал?

Быть может, она хрупка внутри также, как и снаружи?!

Стянув с нее за воротник пиджак — что оказалось совсем не тяжело, поскольку ее руки безвольно повисли — Лаклейн обнаружил, как напряжены ее шея и плечи. Причиной чему, несомненно, стало вождение, а не его столь длительное присутствие рядом.

Ощутив, что ее кожа прохладна на ощупь, он пошел и набрал в ванну воды. Затем вернулся и, перевернув Эмму на спину, стянул с нее блузку.

Она слабо попыталась оттолкнуть его руки, но он проигнорировал ее протесты.

— Я набрал для тебя ванну. Не годится ложиться спать в таком состоянии.

— Тогда я сама.

Когда он снял один сапог, ее глаза полностью открылись и встретились с его.

— Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты видел меня раздетой.

— Почему? — спросил он, вытянувшись возле нее на кровати. Ликан подхватил белокурый локон и, не отрывая взгляда от ее глаз, провел его кончиком вдоль изящного подбородка. Ее кожа была такой необычайно бледной, что, казалось, ничем не отличалась от цвета белков глаз, обрамленных бахромой густых ресниц. Зрелище завораживало.

И отчего-то погружаться в глубину этих глаз было до боли привычно.

***

— Почему? — нахмурилась она. — Потому что я стесняюсь.

— Я оставлю на тебе белье.

Эмма действительно просто мечтала принять ванну. Это было единственной вещью, которая смогла бы ее согреть.

Когда она закрыла глаза и задрожала, он принял решение за нее. И, прежде чем Эмма успела пробормотать еще один протест, Лаклейн раздел ее до белья. Затем, полностью обнажившись, подхватил ее на руки и опустился в огромную ванну с горячей водой, расположив Эмму между своих ног.

Когда ее рука коснулась его поврежденной ноги, Эмма вся напряглась. Лаклейн был совершенно обнажен и возбужден, а ее белье вряд ли можно назвать преградой, учитывая то, что он безошибочно выбрал «танга». Одну руку он положил ей на плечо, и уже через секунду Эмма почувствовала, как палец другой руки скользит по тонкой тесемке белья.

— Мне это нравится, — прорычал он.

И только она собралась выпрыгнуть из воды, как Лаклейн убрал ее волосы вперед и, положив ей на шею ладони, надавил большими пальцами.

К своему стыду, Эммалин застонала. Громко.

— Расслабься, существо.

Несмотря на все попытки Эммы отстраниться, Лаклейн прижал ее спиной к своей груди еще теснее. Когда она полностью налегла на его эрекцию, он втянул в легкие воздух и содрогнулся, вызвав в теле Эммы ответный жар. Но Эмма тут же выпрямилась, испугавшись, что он захочет с ней переспать. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — так они не смогут подойти друг другу.

— Тише, — сказал он, продолжая умело разминать ее напрягшиеся плечи. Когда он вновь придвинул Эмму к себе, она боролась уже с собой, радуясь, что никто не видит этих жалких попыток. Ликан заставил ее полностью лечь на него, и она обмякла всем телом.

Чего никто об Эмме не знал, так это того, что она любила, когда к ней прикасались. Просто обожала. И особенно потому, что случалось это крайне редко.

При том, что ее семья тяготела к спартанскому образу жизни, желая закалить Эмму, как личность. Только одна из ее теток, Даниела Ледяная Дева, казалось, понимала ее стремление из-за того, что сама не могла ни к кому прикоснуться или же ощутить касание к своей ледяной коже, не испытав при этом сильнейшей боли. Да, Даниела понимала, но отчего-то совсем не тосковала по этому чувству, не испытывала нехватки в нем. Тогда как Эмма думала, что медленно умрет без этого ощущения.

Существ Ллора, которые могли бы подойти ей на роль любовников — таких, как добрые демоны — было слишком мало в Новом Орлеане, да и те все крутились около поместья еще с самого ее детства. Отчего Эмма считала их всех старшими братьями. Только с рогами.

А немногие демоны, оказывавшиеся незнакомцами, отнюдь не выстраивались в шеренгу, горя желанием быть приглашенными в ковен. Даже они находили Валгаллу, их окутанный туманом дом в заводи, с постоянно раздающимися в нем криками и часто бьющими молниями, ужасающим.

Несколько лет назад Эмма уже было осознала, что так и останется одинокой, но ее совершенно неожиданно позвал на свидание милый и невероятно привлекательный парень с вечерних курсов, которые она посещала. Он пригласил ее выпить на следующий ДЕНЬ чашечку КОФЕ. Эмма сразу возненавидела все кафешки уже только за само их существование.

Тогда она поняла, что ей никогда не быть ни с кем-то из ее расы, ни с большинством тех, кто не относился к таковой. Так как рано или поздно они узнали бы, кем она являлась. Потому Эмма так и не смогла найти себе кого-то. Дневной сеанс в кино? Обед и аперитив? Пикник? — Ей не видать ничего из этого, а, следовательно…

Позднее, желая узнать, что теряет, она познакомилась с одним человеком, совершенно «случайно» налетев на него на улице. И поняла, что теряет она многое. Теплые прикосновения, притягательный мужской запах.

И осознание этого причиняло боль.

Но теперь рядом с Эммой был свирепый, но божественно привлекательный ликан, который, похоже, не мог оторвать от нее своих рук. И она боялась, что, даже ненавидя Лаклейна, станет как губка впитывать каждое его прикосновение, умолять, только бы снова почувствовать его руки на своем теле.

— А если я засну? — тихо спросила она, отчего ее легкий акцент стал более заметен.

— Засыпай. Я не против, — ответил он, продолжая разминать ее шею и хрупкие плечи.

Из горла Эммы вновь вырвался стон, и в этот раз она сама откинула голову ему на грудь. Казалось, еще никто вот так не касался Эммы. Ее капитуляция не подразумевала согласия на секс, но Лаклейн решил, что сейчас она готова отдать все, только бы он не останавливался.

Вампирша словно изголодалась по ласке.

Он припомнил свой клан и былые дни. Там никто не боялся быть грубым или резким. Мужчины всегда находили какой-то предлог, чтобы прикоснуться к своим женщинам. И если ты сделал что-то хорошо, то буквально получал сотню хлопков по спине. Большую часть времени Лаклейн проводил в окружении семьи, с одним ребенком, сидящим у него на плечах, и парочкой других, вцепившихся в его ноги.

Он представил себе Эмму пугливой малышкой, взрослеющей в Хельвите, вампирской цитадели, расположенной в России. Хотя их крепость была украшена золотом, она оставалась затхлым и темным местом — что ему было известно, как никому другому, учитывая, сколько времени он провел в их темнице. По сути, Эмма даже могла находиться там, когда его заковывали в кандалы, если, конечно, к тому времени уже не отправилась в Новый Орлеан.

Вампиры, что населяли Хельвиту, были также холодны, как и их обиталище. Они бы совершенно точно не стали прикасаться к Эмме с любовью — Лаклейн еще ни разу не видел, чтобы вампир вообще выказывал любовь. И если она так сильно нуждалась в ласке, то как же могла обходиться без нее?

Он подозревал, что у нее долго не было мужчины. Но теперь Лаклейн знал — если у Эммы кто-то и был, то он не оказывал ей и части должного внимания. Поэтому она правильно сделала, избавившись от него.

Лаклейн припомнил сейчас, что, когда они принимали вместе душ, теснота ее плоти и реакция на ласки заставили его задуматься — была ли она вообще когда-либо с мужчиной. Но сейчас, как и тогда, он отверг это предположение. Вряд ли она могла остаться девственницей — не многие бессмертные смогли бы жить веками в воздержании. Эмма просто была очень хрупка, и, как сама признала — застенчива.

Воспоминания о ее тесной плоти заставили его член болезненно затвердеть. Приподняв ее на свои колени, он повернул Эмму к себе боком. Вампирша сразу вся напряглась, почувствовав упирающейся в ее попку член.

Лаклейну с трудом удавалось сдерживать свои порывы. Ее шелковое белье, на вид состоящее из пары тонких тесемок, открывало картину, прекраснее которой, он, казалось, не мог себе даже представить. Лаклейн открыл было рот, чтобы попросту сообщить ей, что намерен приласкать ее между ног, а затем насадить на свой член. Но не успел и слова вымолвить, как ее изящные, бледные руки легли ему на грудь, создав резкий контраст с цветом его кожи. Какое-то мгновение она медлила, будто ожидая от него какой-то реакции. И когда он ничего не предпринял, она прижалась к нему щекой и заснула.

Лаклейн откинул голову назад, и, нахмурившись, взглянул на нее, пораженный увиденным. «Что за?! Она что, только что доверилась ему? Доверилась, что он не возьмет ее во сне? Черт возьми. Зачем ей это делать?»

Выругавшись, он вытащил Эмму из воды.

Ее слегка сжатые в кулачки ладони все еще лежали у него на груди. Он вытер ее полотенцем и положил на кровать. Белокурые волосы с влажными от воды кончиками разметались по покрывалу, наполняя его легкие изысканным ароматом. Дрожащими руками Лаклейн стащил с Эммы порочное белье. И тут же при виде ее наготы про себя застонал, готовый раздвинуть изящные ноги и наброситься на нее с неистовством зверя.

— Можно мне поспать в одной из твоих рубашек? — вдруг спросонья пробормотала она.

Сбитый с толку, Лаклейн отшатнулся, сжав ладони в кулаки. С чего бы ей хотеть надевать что-либо из его одежды? И отчего он сам хотел этого не меньше?

Лаклейн просто умирал от желания, до боли жаждал оказаться сейчас внутри нее, и все же, отвернувшись, он направился к своему чемодану. При таком раскладе ему придется пойти в душ и самому довести себя до пика. Как иначе он сможет продержаться целый день рядом с ней?

Лаклейн надел на Эмму одну из своих маек, в которой она почти утонула, и укрыл одеялом. Едва он подтянул покрывало к ее подбородку, как она резко проснулась и села в кровати. Покосившись на него, Эмма взглянула в сторону окна, и, собрав одеяло с подушками, кинула их на пол.

Наконец, устроив постель, она устроилась возле кровати. Подальше от окна.

Но когда Лаклейн собрался снова положить ее на постель, она прошептала.

— Нет! Я должна быть здесь. Мне нравится внизу.

Ну конечно, ей нравилось. Вампиры спали в низинах, темных углах или под кроватями. Будучи ликаном, он всегда знал, где именно искать кровососов, когда хотел поотрубать им головы до того, как они успеют проснуться.

С этой мыслью гнев разгорелся в нем с новой силой.

С него хватит.

С этого момента она будет спать с ним. И он даже слышать не хочет об этом странном обычае своего врага.

— Я больше не позволю, чтобы тебя опалило солнце. Но ты должна отвыкнуть спать на полу.

— Откуда вдруг столько участия?

Просто ты слишком долго была вне моей постели.

***

Израненное тело Анники лежало под завалом из кирпичей. А она, совершенно беспомощная, могла лишь наблюдать, как демон отмахивается от стрел Люсии, словно от мошек.

Во что ни она, ни Люсия просто не могли поверить. Будучи обреченной испытывать неимоверную боль при каждом промахе, Люсия внезапно пронзительно закричала и, уронив лук, упала. Корчась от боли, она снова и снова сотрясала Валгаллу воплями агонии, пока все окна и лампы в поместье не разбились вдребезги.

Вдруг вдалеке послышался вой ликана. Глубокий, гортанный рев, полный ярости.

Вокруг царила тьма. И лишь кое-где снаружи мерцали и гасли газовые фонари, вторя вспышкам молний, сотрясающим землю.

В свете фонарей глаза Иво, казалось, пылали красным пламенем, а с лица не сходило довольное выражение.

Внезапно в дальнем углу снова тайно появился Лотэр, но так там и остался стоять, ничего не предпринимая. Вокруг эхом все еще разносились крики Люсии. В ответ на которые — но уже ближе? — вновь заревел ликан.

Регина осталась совсем одна против троих.

— Уходи, Регина, — с трудом выдавила Анника.

Вдруг… внутрь метнулась чья-то тень.

Белые зубы, клыки. Бледно-голубые глаза, светящиеся во тьме.

Оно подкралось к Люсии, склонившись над извивающимся телом валькирии, а Анника, совершенно беспомощная, ничем не могла ей помочь. В малых промежутках между вспышками тень почти походила на человека. Но стоило ударить очередной молнии, как перед ними представал зверь — мужчина, тело которого скрывала тень чудовища.

Никогда еще Анника не хотела обрести свою силу так, как сейчас. Она жаждала смерти зверя. Медленной, болезненной.

Существо поднесло когтистую лапу к лицу Люсии.

Анника просто не могла вынести того, как…

Оно пыталось смахнуть слезы Люсии? Взяв валькирию на руки, он прошел в угол и положил ее там, заслонив столом.

Но почему оно не вырвало ей глотку?

Выпрямившись во весь рост, существо с неистовой яростью накинулось на вампиров, став сражаться бок о бок с шокированной, но быстро приспособившейся Региной. Когда, наконец, двое вампирских прихвостней были обезглавлены, Иво и рогатый в одночасье сбежали, переместившись.

Загадочный Лотэр, кивнув, также последовал их примеру.

А ликан тут же кинулся к Люсии, склонился над напуганной и пришедшей в ужас валькирией. Но стоило Аннике моргнуть, как зверь исчез, покинув дрожащую Люсию.

— Что за хрень? — выкрикнула Регина, став, словно в трансе, выписывать круги по комнате.

В этот момент вернулась Кадерин Бессердечная, и, перепрыгнув через усеянный стеклом порог, прошла в дом. Известная своим хладнокровием, она произнесла с небольшим упреком. — Объяснись, Регина.

Затем, шагнув в зону боевых действий — результат которых заставил приподнять брови даже ее — стала не спеша вытаскивать свои мечи из узких ножен на спине.

— Анника! — закричала Регина, пробираясь через гору кирпичей к сестре. Анника попыталась ответить, но не смогла. Еще ни разу в жизни она не чувствовала себя такой беспомощной, никогда не была ранена так тяжело.

— Что тут произошло? — спросила Кадерин, осматривая дом в поисках врага. Она держала оружие легко, медленно вращая мечи в руках, так что движения ее кистей выглядели плавными, как течение воды. Когда Люсия выползла из-за стола, Кадерин направилась к ней.

— На нас напали вампиры. И навестил ликан, с которым ты, ко всему прочему, только что разминулась, — быстро пробормотала Регина, продолжая пробираться сквозь груду кирпичей к Аннике. — Прям долбанное сборище монстров… Анника?

Валькирии удалось протиснуть руку сквозь завал. Схватившись за ладонь сестры, Регина вытащила ее из-под обломков.

Как в тумане, Анника заметила Никс, восседавшую на перилах лестницы второго этажа.

— Как некрасиво — забыть разбудить меня в самый разгар веселья, — обидчивым тоном произнесла она.

***

Эмма проснулась сразу на закате и тут же нахмурилась, припомнив подробности всего, что произошло утром.

Смутно она вспомнила Лаклейна и его большие, теплые ладони, разминавшие ее затвердевшие плечи, вырывавшиеся у нее стоны, пока он массировал ее шею и спину.

Возможно, Лаклейн не был таким уж безумным и грубым животным. Эмма знала, что он хотел заняться с ней любовью, чувствовала силу его желания, и все же он сдержался. Позже она услышала, как он вернулся из душа и лег рядом с ней в кровать. Его кожа была все еще влажной и такой теплой, когда он прижал ее попку к своим бедрам, положив ее голову на свою вытянутую руку. Эмма чувствовала его растущую эрекцию. Но он лишь выдавил что-то на незнакомом языке, будто выругался, и так ни разу и не воспользовался положением, чтобы удовлетворить свое желание.

Она ясно осознавала, что Лаклейн лежал между ней и окном, тем самым ограждая ее от солнца. Он придвинул ее к своей груди еще ближе, и она почувствовала себя…защищенной.

И вот, когда Эмма было решила, что разгадала его, он сделал нечто неожиданное.

Открыв глаза, Эммалин села на кровати и моргнула, в ошеломлении от того, что увидела. Если он и заметил, что она проснулась, то не подал виду, продолжая сидеть в дальнем углу в полной темноте, наблюдая за ней светящимися глазами. Не поверив своему ночному зрению, Эмма потянулась к лампе на ночном столике, но та оказалась сломанной, валяясь у кровати.

Глаза ее не обманули. Комната была…разгромлена.

«Что тут случилось? И что могло заставить его сделать такое?»

— Одевайся. Мы уезжаем через двадцать минут.

Устало встав, он, хромая и спотыкаясь из-за ноги, которой, похоже, стало хуже, направился к двери.

— Но, Лаклейн…

Дверь за ним закрылась.

Сбитая с толку, Эмма смотрела на следы от когтей, оставленные им на стенах, полу, мебели. Абсолютно все в комнате было поломано на куски.

Взгляд Эммы упал вниз. Что ж, похоже, не все. Ее вещи стояли за разломанным креслом, словно он спрятал их подальше, осознав, что должно было вот-вот случиться. Одеяло, которое он умудрился накинуть на окно поверх штор, пока она спала, все еще висело нетронутым там же, создавая дополнительную защиту от солнца. А кровать? Следы когтей, набивка матраса и перья окружали Эмму, словно кокон.

Но сама она была невредима.

Глава 9

Если Лаклейн не хотел рассказывать ей, почему вышел из себя и разгромил в пух и прах их гостиничный номер — что ж, ее это устраивало. Надев юбку, рубашку и ботинки, Эмма повязала на голову свернутый шарф так, чтобы не было видно ушей и, разыскав в сумке свой ай-Под, пристегнула его к руке.

Ее тетка Мист называла устройство АПЭ, или “ай-Под — соска-пустышка Эммы”, потому что всякий раз, когда Эмма была раздражена или сердита, она включала музыку, чтобы “избежать конфликта”. Как будто это так уж ужасно и АПЭ не был создан как раз для таких случаев…

А прямо сейчас Эмма рвала и метала. Именно тогда, когда она уже было решила, что этот ликан вполне мог бы быть «ничего», и что его припадки в стиле «спятил-али-нет» уже позади, он снова повел себя по отношению к ней, как большой злой волк. «Но этот маленький поросенок тоже не промах», подумала Эмма. И прямо сейчас Лаклейн на всех парах мчался к тому, чтобы окончательно закрепиться в ее сознании законченным психом.

Его настроение менялось со скоростью автоматной очереди — от обжигающих объятий под дождем, когда он прижался своей голой грудью к ее, до грубых нападок, а затем вдруг нежного без-пяти-минут любовника в ванной вчера вечером. Лаклейн заставлял ее постоянно быть настороже, в досадном и утомительном состоянии, к которому она, похоже, уже начинала привыкать. Это чрезвычайно угнетало.

И вот опять. Он оставил ее в этой разгромленной комнате, не объяснив ни слова. А ведь она могла бы сейчас походить на тот сломанный стул.

Сдув с глаз упавший локон волос, Эмма заметила застрявшее в нем перо из подушки. Стряхнув его рукой, она осознала, что сердита на себя не меньше, чем на него.

В их первую ночь Лаклейн допустил, чтобы солнце обожгло ей кожу, а теперь, сегодня, снова выпустил когти — как тогда, когда искромсал бок автомобиля, — пока она мирно спала, ни о чем не подозревая.

Всю жизнь Эмма делала даже невозможное, чтобы оградить себя от любых неприятностей. И только затем, чтобы выбросить всю свою осторожность насмарку, когда дело коснулось него? Сколько всего семья сделала ради ее безопасности. Чтобы спрятать Эмму, переместила ковен в изобилующий существами Ллора Новый Орлеан, укрыла поместье во мгле. И все это только для того, чтобы теперь позволить ей умереть …?!

Укрыла поместье…? А зачем они это сделали? Она никогда не просыпалась до захода солнца, никогда не бодрствовала при свете дня. Окна ее комнаты всегда были закрыты ставнями, а сама Эмма спала под кроватью. Тогда откуда эти воспоминания о том, как она бежит по их темному дому днем?

Ее взгляд приковала внешняя сторона ладони, и тело в ту же секунду охватила дрожь. Впервые со дня ее бессмертия память об «уроке» всплыла в ее сознании с абсолютной ясностью….

Ее нянчила ведьма.

Эмма сидела на руках у женщины, когда домой вернулась Анника. Ее не было почти неделю, и когда малышка услышала, что та вернулась, она вырвалась из рук няни и сломя голову понеслась навстречу Аннике, выкрикивая ее имя.

Регина успела схватить и затащить Эмму в тень за миг до того, как та выбежала прямо на свет, льющийся через открытую дверь.

Дрожащими руками валькирия прижала малышку к груди и прошептала.

— Зачем ты это сделала?

Но тут же снова сжала ее в объятиях, пробормотав.

— Глупая маленькая пиявка.

К этому времени все уже спустились вниз. Ведьма униженно извинялась.

— Она зашипела, клацнув зубами. И я, испугавшись, отпустила ее.

Анника, не переставая, ругала дрожащую Эмму, пока в стороне не послышался голос Фьюри. Толпа расступилась, дав ей пройти.

Фьюри была в точности такой, какой ее и рисовало имя — наполовину Фурией. И она внушала настоящий страх.

— Выставьте ладонь дитя на солнце.

Лицо Анники стало белее мела.

— Эмма не такая, как мы. Она слишком хрупка…

— Она шипела и дралась, дабы заполучить желаемое, — прервала Фьюри. — Я бы сказала, она в точности такая, как мы. И так же, как и нас, боль научит ее.

— Она права, — сказала Кара, близнец Фьюри. Они всегда принимали сторону друг друга.

— Уже не впервые она оказывается на волосок от смерти. Лучше сейчас ладонь или лицо, чем потом ее жизнь. Не важно, в какой темноте мы держим поместье, если не можем удержать Эмму в его стенах.

— Я не сделаю этого, — сказала Анника. — Я …не могу это сделать.

— Тогда это сделаю я, — произнесла Регина, таща упирающуюся Эмму за собой.

Анника оставалась неподвижной, и хотя выражение лица валькирии было холодно, словно мрамор, по щекам бежали предательские слезы. Когда Регина подставила ладонь Эммы под луч солнца, малышка завопила от боли. Она, не переставая, кричала, моля Аннику о помощи, выкрикивая «за что» снова и снова, пока ее кожа, в конце концов, не загорелась.

Когда Эмма очнулась, Фьюри, склонив голову набок, так смотрела на нее своими глазами цвета лаванды, словно реакция Эммы ее удивила.

— Дитя, ты должна понять, с каждым днем эта земля все больше полнится опасностью, грозящей тебе смертью. И только осмотрительность поможет избежать гибели. Не забывай этот урок, ибо, если он повторится, боль будет куда сильнее.

Эмма упала на колени, а затем на четвереньки, хватая ртом воздух. Мелкие рубцы на внешней стороне ладони зудели. Не удивительно, что она была такой трусихой. Совсем не удивительно… совсем… совсем…

Эмма считала, что они спасли ей жизнь, а вышло, что они же и поставили ее под угрозу. Меньшее зло, что они выбрали, оказывало влияние на каждый день ее жизни. Эмма поднялась и, спотыкаясь, прошла в ванную, где ополоснула лицо водой. «Эм, возьми себя в руки», подумала она, ухватившись за край раковины.

К тому времени, как Лаклейн вернулся за ее чемоданом, эмоции Эммы достигли уровня полыхающего гнева, и она направила его прямо на заслуживающую того цель. Не сводя с него пристального взгляда, она стала резкими, сильными движениями демонстративно смахивать набивку подушек со своего багажа. Что заставило Лаклейна нахмуриться.

По дороге к машине Эмма с трудом сдерживала шипение и желание ударить ногой по внутренней стороне его коленки. Лаклейн повернулся и открыл для нее дверцу.

Как только они забрались внутрь и она включила зажигание, ликан сказал.

— Ты … все слышала?

— Слышала что? — выпалила она. — Как ты кромсал номер, словно безумный ниндзя?

Но, заметив его озадаченный взгляд, все же ответила.

— Нет, не слышала.

Эмма так и не попросила его разъяснить свое поведение. Хотя знала, что он хотел бы услышать ее вопрос, чувствовала это. Когда он так и не отвел взгляда, она сказала.

— Не дождешься, я в эту игру не играю.

— Ты ничего не скажешь?

Она сжала руль.

— Ты злишься? Не такой реакции я ожидал.

Эмма взглянула на ликана. Ее контроль над своими эмоциями и внутренний страх перед Лаклейном сейчас казались ничем по сравнению с тем, что еще совсем недавно она была на волосок от гибели.

— Я злюсь, потому что от смерти в твоих когтях меня отделял ровно дюйм. Что, если в следующий раз не будет даже этого дюйма? Во сне я чрезвычайно уязвима — беззащитна. А по твоей вине оказалась в подобной ситуации.

Какое-то время он просто смотрел на нее, не отрывая глаз, а затем выдохнул и сказал то, чего она никак не ожидала услышать.

— Ты права. И раз это случилось во время сна, я больше не буду спать рядом.

В памяти Эммы сразу же всплыло его влажное и такое теплое тело, прижимавшееся к ней. Она не хотела отказываться от этого, осознание чего заставило ее гнев разгореться еще сильнее.

Пока Эмма настраивала на ай-Поде плей-лист с «Агрессивным женским роком», Лаклейн, напряженный, натянуто сидел на своем месте.

— Что это? — спросил он, словно не смог удержаться.

— То, что воспроизводит музыку.

Указав на радио, он добавил. — Разве не это воспроизводит музыку?

— Воспроизводит, но не мою музыку.

Он удивленно поднял брови.

— Ты пишешь музыку?

— Программирую, — ответила она, и с безграничным удовлетворением вставила в уши наушники — отгородившись от него.


Спустя пару часов, Лаклейн указал ей на въезд в городок под названием Шрусбери.

— Зачем мы здесь останавливаемся? — спросила она, вытащив наушники из ушей и сворачивая на дорогу.

— Я еще не ел сегодня, — ответил ликан, словно ему было неудобно в этом признаваться.

— Уж догадалась, что остановки на обед ты не делал, — ответила она, удивляясь собственному язвительному тону. — Что будешь? Что-нибудь по-быстрячку?

— Я видел те заведения. Чувствовал исходящие от них запахи. В них нет ничего, что способно придать мне силы.

— Ну, тебе виднее. Это не моя епархия.

— Я в курсе. Поэтому дам тебе знать, когда почувствую подходящее место, — ответил он, указывая ей направление по главной улице к рынку на окраине города, где находились различные магазинчики и рестораны.

— Здесь наверняка что-нибудь найдется.

Тут Эмма заметила подземную парковку — которые просто обожала, как и все подземное — и заехала внутрь.

Припарковав машину, она спросила.

— Ты ведь возьмешь еду с собой? На улице холодно.

К тому же здесь где угодно могли таиться вампиры. А раз уж она оказалась замешана во всю эту ликанскую хрень, то могла рассчитывать хотя бы на небольшую программу по защите вампира.

— Ты определенно пойдешь со мной.

Она наградила его бессмысленным взглядом. — С какой целью?

— Ты останешься рядом, — настоял он, открыв ее дверцу и становясь перед ней. Ощущая какую-то тревогу, Эмма заметила, что он, прищурившись, осматривает улицу.

Когда он взял ее за руку и потянул за собой, она воскликнула. — Но я не захожу в рестораны!

— Сегодня зайдешь.

— О, нет, нет, — пролепетала она, умоляя взглядом. — Прошу, не заставляй меня туда идти. Я могу подождать снаружи. Я подожду снаружи. Обещаю.

— Я не оставлю тебя одну. И тебе следует к этому привыкнуть.

Она старалась упираться ногами, но, учитывая его силу, это была бессмысленная попытка.

— Нет, не следует. Мне никогда не придется в них бывать. Не к чему и привыкать.

Он остановился и повернулся к ней лицом. — Почему ты боишься?

Эмма отвела взгляд, не ответив на вопрос.

— Отлично. После тебя.

— Нет, подожди! Я знаю, что не привлеку внимание людей, но я…я не могу выносить, когда все смотрят в мою сторону и видят, что я не ем.

Он поднял брови от удивления. — Не привлечешь внимание? Ну да, совсем ничье, только мужчин от семи лет и до гробовой доски.

С этими словами он потянул ее дальше.

— То, что ты сейчас делаешь — жестоко. И я этого не забуду.

Лаклейн обернулся и увидел тревогу в ее глазах.

— Тебе не о чем волноваться. Ты не можешь мне просто поверить?

Но, заметив ее свирепый взгляд, добавил. — В этом.

— Это что, цель всей твоей жизни — сделать меня несчастной?

— Тебе не помешает расширить кругозор.

Она было открыла рот, чтоб поспорить, но он резко прервал ее. — Пятнадцать минут. Если ты все еще будешь чувствовать себя некомфортно, мы уйдем.

Эмма знала, что пойдет так или иначе, знала, он дает ей лишь иллюзию выбора. — Я пойду, если сама выберу ресторан, — произнесла она, пытаясь обрести хоть крупицу контроля.

— Идет, — ответил ликан. — Но у меня будет право на одно вето.

И только они вышли на людную улицу, вливаясь в поток людей, как она вырвала руку из его хватки и, расправив плечи, вздернула подбородок.

— И это помогает держать людей на расстоянии? — спросил он. — Та надменность, что ты примеряешь на себя, словно наряд, как только выходишь на люди.

Эмма взглянула на него искоса.

— Если бы только это работало со всеми …

Вообще-то, это и работало со всеми, кроме него. Этому трюку ее научила тетка Мист. Все считали ее такой чванливой, бессердечной сукой, с повадками бродячей кошки — никому и в голову не могло прийти, что она бессмертная язычница двух тысяч лет отроду.

Эмма бросила взгляд на аллею и заметила пару подходящих местечек для ужина. Широко и злобно ухмыльнувшись про себя, она показала в сторону суши-бара.

Принюхавшись украдкой к исходящим оттуда запахам, Лаклейн сердито на нее глянул.

— Вето. Выбери другой.

— Ладно, — в этот раз она показала в сторону ресторана, к которому прилегал фешенебельный клуб. Эмма могла почти побиться об заклад, что это был бар. Она бывала в парочке таких заведений. Ведь как бы там ни было, она жила в Новом Орлеане, в городе, считающимся мировым лидером по части похмельного синдрома.

Он, несомненно, хотел отклонить и этот ее выбор, но, заметив приподнятые брови Эммы, бросил на нее злобный взгляд и, схватив снова за руку, поволок за собой.

Управляющий ресторана горячо их поприветствовал и подошел к Эмме помочь снять пиджак. Но вдруг позади нее что-то произошло, что-то, что заставило управляющего вернуться на свой подиум заметно побледневшим.

Эмма почувствовала, как напрягся Лаклейн.

— Где остальная часть твоей блузки? — вызверился он.

Спина была абсолютно голой, если не считать двух завязанных бантиком тесемок, что удерживали края блузки вместе. Она не думала, что ей придется снимать пиджак этим вечером, и даже если бы такое случилось — к тому времени ее спина должна была бы быть прижата к темно-серой коже салона.

Но сейчас, обернувшись через плечо, она изобразила абсолютную невинность.

— А что не так? Что ж, наверно, теперь мне придется подождать снаружи.

Лаклейн взглянул на дверь, по-видимому, обдумывая их уход, и Эмма не смогла скрыть своего самодовольного выражения. Но, прищурившись, он выпалил.

— Тем лучше, так их взгляды будут куда ощутимее.

И провел по ее спине внешней стороной когтей.

Глава 10

— Это блузка от Аззедин Алайя [18]? — спросила Эмму провожавшая их к столу администратор зала.

— Нет, но можно сказать, что это очень подлинный винтаж, — ответила та.

Лаклейну было плевать, что это за вещица; она больше никогда не наденет эту чертову недошитую блузку на людях.

Бант, который при ходьбе покачивался в районе ее стройной поясницы, притягивал взгляды всех сидящих в зале мужчин. Лаклейн знал, что мысленно они развязывали его. Потому что сам делал тоже самое. Некоторые из этих людишек, толкнув локтем своего приятеля, прошептали «горячая штучка», вынудив ликана бросить убийственный взгляд в их сторону.

Но не только мужчины откровенно таращились на Эмму, когда она проходила мимо. Женщины, разглядывая с завистью наряд вампирши, шептались, что она одета «супер».

А затем многие из них бросали на него самого откровенно приглашающие взгляды.

В прошлом его, быть может, и порадовало их внимание; возможно, он даже принял бы приглашение или парочку. Сейчас же их интерес почему-то казался ему оскорбительным. Будто бы он мог предпочесть их созданию, за которым так пристально следил!

О, но ему определенно понравилось, что и вампирша заметила эти взгляды.

Подойдя к столу, Эмма остановилась, в последний раз оказывая сопротивление, но Лаклейн, схватив ее за локоть, помог ей сесть в кабинку.

Как только администратор ушла, Эмма выпрямила спину и сложила руки на груди, отказываясь смотреть в его сторону. Когда мимо прошел официант с тарелками, полными шкворчащей еды, она закатила глаза.

— Ты смогла бы это съесть? — спросил ликан. — Если бы пришлось? — он еще раньше задавался этим вопросом, и теперь молился, чтобы ответ оказался положительным.

— Да.

— Тогда почему не ешь? — поинтересовался он недоверчивым голосом.

Эмма изогнула бровь.

— А ты можешь пить кровь?

— Мысль ясна, — спокойно произнес он, несмотря на захлестнувшее его разочарование. Лаклейн обожал еду, любил ритуал совместного поглощения пищи. В те моменты, когда не голодал, он смаковал каждый кусочек и, как и все ликаны, был способен оценить еду в любой ситуации. Но сейчас его потрясло осознание того, что они никогда не смогут разделись трапезу или выпить вместе вина. Что она станет делать на общеклановых торжествах…?

Лаклейн прервал себя. О чем он только думает? Он никогда так не оскорбит сородичей, приведя вампиршу на общие собрания.

Наконец, очевидно, смирившись с тем, что ей все-таки придется здесь сидеть, Эмма откинулась на спинку диванчика. И когда к ним на секунду подошел официант, чтобы налить воды, она встретила его вежливым выражением лица.

Склонив голову набок, Эмма смотрела на стакан с водой, будто гадая, как лучше всего с ним поступить. Но так ничего и не придумав, испустила долгий, усталый вздох.

— Почему ты всегда такая уставшая?

— А почему ты задаешь так много вопросов?

Значит, на людях она становится храбрее? Как будто эти человечишки смогут помешать ему сделать всё, что он захочет.

— Если ты пила всего лишь в понедельник и у тебя на теле нет ран — а я бы их увидел — то о каком состоянии ты говорила?

Она принялась барабанить ногтями по столу.

— А это уже следующий вопрос.

Лаклейн едва обратил внимание на ее слова, ибо ему в голову пришла мысль настолько отвратительная, что он тут же воспротивился ей. Возникшее предположение потрясло его. Закрыв глаза и стиснув зубы, он медленно покачал головой.

О, Господи, только не это. Она беременна? Нет, невозможно. По слухам вампирши были бесплодны. Конечно, если верить все тем же слухам, то вампирш вообще больше не существовало. Но она же здесь.

В чем еще может быть причина?

Ему придется заботиться не об одном, а о двух вампирах. Живущих в его доме, распространяющихся в его клане, подобно какой-то заразе. И какая-то пиявка обязательно захочет их вернуть.

Напряжение, которое он испытывал в течение этого долгого сумасшедшего дня, вернулось с удвоенной силой.

— Ты по…

В этот момент к столику подошел официант, и Лаклейн быстро сделал заказ, даже ни разу не заглянув в меню, которое сунул обратно молодому человеку, отсылая его прочь.

Эмма от удивления открыла рот.

— Не могу поверить, что ты заказал мне еду!

Отмахнувшись от ее возмущения, Лаклейн спросил:

— Ты понесла?

Когда подошел официант, чтобы вновь наполнить ее стакан водой, Эмма напряглась, а затем, нахмурившись, посмотрела на ликана.

— Ты поменял наши стаканы? — прошептала она, когда они вновь остались одни. — Я даже не заметила!

— Да, и тарелки я тоже поменяю, — быстро объяснил он. — Но…

— Значит, я только притворяюсь, что ем? — спросила она. — Тогда хорошенько поешь за меня, ладно? Потому что у меня был бы отменный аппетит…

— ТЫ ПОНЕСЛА?

От возмущения Эмма задохнулась, но тут же поспешно выговорила:

— Нет! Я даже не… хм, у меня даже парня нет.

— Парня? Ты имеешь в виду любовника?

Она покраснела.

— Я отказываюсь обсуждать с тобой свою личную жизнь.

Лаклейна охватило чувство облегчения. Вот так просто его день изменился в лучшую сторону.

— Значит, у тебя нет любовника, — ему понравился тихий звук раздражения, который она издала. Особенно потому, что он сказал ему то, что Лаклейн хотел узнать. Никакого любовника или вампирского отпрыска в настоящем. Только он и она. И когда он заявит на нее свои права, то будет овладевать ею так долго и неистово, что она забудет всех мужчин, которые были до него.

— Разве я только что не отказалась обсуждать это с тобой? У тебя, что, какой-то особый талант игнорировать мои желания? — и уже себе под нос пробормотала, — ей богу, порой мне кажется, будто надо мной попросту издеваются.

— Но ведь ты хочешь мужчину, верно? Твое маленькое тело жаждет его.

От потрясения Эмма открыла рот.

— Т-т-т-ы специально говоришь так откровенно, чтобы спровоцировать меня! Тебе нравится меня смущать, — она бросила на него оценивающий взгляд, и у Лаклейна возникло чувство, будто она ведет мысленный подсчет каждого из таких случаев.

— Я мог бы удовлетворить тебя, — потянувшись под столом рукой, он скользнул ладонью под ее длинную юбку и прикоснулся к внутренней стороне бедра, заставив Эмму резко отпрянуть. Ликану казалась поистине удивительным то, что вампиршу было так легко удивить и даже шокировать. Ведь большинство бессмертных относились ко всему достаточно равнодушно. Вероятно, она была права — ему действительно нравилось ее смущать.

— Убери руку, — выдавила Эмма сквозь стиснутые зубы.

Скользнув рукой еще выше, Лаклейн принялся поглаживать большим пальцем ее нежную кожу. Его тут же обдало жаром. В сотый раз за сегодняшнюю ночь он возбудился, среагировав на нее. Глаза Эммы забегали по комнате.

— Так ты хочешь мужчину? Я знаю, ты не можешь лгать. Если скажешь, что не хочешь, я уберу руку.

— Прекрати это… — она еще сильнее залилась краской.

Бессмертная, которая постоянно краснела. Невероятно.

— Ты хочешь мужчину в своей постели? — его большой палец, поглаживая, поднимался всё выше и выше, пока не достиг шелкового белья, которое было на ней. Лаклейн зашипел от удовольствия.

— Хорошо! — произнесла она сдавленным голосом. — Я скажу тебе. Я действительно хочу мужчину. Но это никогда не будешь ты.

— Почему нет?

— Я… я слышала о тебе подобных. Знаю, что вы теряете голову, становитесь дикими, начинаете царапаться и кусаться как животные…

— А что в этом такого? — когда она снова издала тот звук раздражения, он продолжил: — К тому же это женщины в основном царапаются и кусаются. Но в этом для тебя не должно быть ничего нового, вампир.

После этих слов ее лицо застыло.

— Следующий мужчина, с которым я разделю свою постель, будет принимать меня такой, какая я есть. И он не станет смотреть на меня с отвращением только потому, что я вынуждена выживать определенным образом. Я хочу мужчину, который будет стараться сделать меня довольной и счастливой, а не наоборот. Все это означает, что своими действиями ты исключил себя из списка кандидатов еще в самую первую ночь.

«Она не понимает», подумал Лаклейн, медленно убирая руку. Их предназначила друг другу судьба. Он был прикован к ней. Так что ни для него, ни для нее больше никогда не будет никаких других кандидатов.

Только Лаклейн закончил лапать ее под столом, как принесли еду, и он начал медленно и чувственно поглощать свой ужин. Он настолько откровенно и искренне наслаждался каждым кусочком, что ей почти захотелось тоже попробовать, а не только создавать видимость.

По окончании трапезы Эмма вынуждена была признать, что их ужин с подменой тарелок и с пищей, разлетающейся во все стороны — по причине ее неуклюжего обращения с приборами — не был неприятным.

После того, как официант забрал тарелки, Эмма увидела, что женщина за соседним столиком, закончив ужин, встала и, извинившись, вышла. Вот как поступали смертные женщины. Закончив есть, они клали сумочки на колени, похлопывали их, а затем отправлялись в дамскую комнату, чтобы освежить помаду и проверить, не застряло ли чего в зубах. И раз уж она притворялась…

Но у нее нет сумочки. Ее сумочка была испорчена, когда вот этот ликан, сидящий напротив, швырнул Эмму на грязную землю. Она нахмурилась, но все равно сделала движение, чтобы встать.

— Я собираюсь в дамскую комнату, — тихо сказала она.

— Нет, — он потянулся к ее ногам, и Эмма быстро отдернула их под столом.

— Извини?

— С чего бы тебе делать это? Я знаю, у тебя нет таких потребностей.

От смущения она начала бормотать.

— Т-т-т-ы ничего обо мне не знаешь! И я предпочитаю, чтобы всё так и оставалось.

Откинувшись назад, он заложил руки за голову. На его лице застыло самое обычное выражение, словно они сейчас не обсуждали нечто столь интимное.

— Ну, так как? Они у тебя есть?

Эмма покраснела. У нее не было этих потребностей, и, насколько она знала, у других вампиров тоже. Равно как и у валькирий, потому что они… ну, не ели.

— Твой румянец говорит сам за себя. Значит, у тебя их нет, — его хоть что-нибудь способно смутить?

Заметив, что у ликана появился тот изучающий взгляд, который заставлял ее чувствовать себя насекомым, пришпиленным за крылышки под стеклом микроскопа, Эмма встревожилась.

— Чем еще ты отличаешься от человеческих женщин? Я знаю, что слезы у тебя розовые. А потеть ты можешь?

Разумеется, она могла.

— Не полтора часа в неделю, как советует наш министр здравоохранения… — отлично, он растерялся. Но ненадолго…

— Пот тоже розовый?

— Нет! Слезы — это аномалия. Ясно? В остальном я точно такая же, как и другие женщины, за исключением тех отличий, на которые так грубо обратил внимание.

— Нет, не такая же. Я видел рекламу по телевизору. В течение дня она вся рассчитана на женщин. Ты не бреешься, но твоя кожа гладкая там, где у них волосы. Я просмотрел твои вещи и обнаружил, что у тебя нет тех предметов гигиены, которые рекламируются.

Ее глаза широко распахнулись, когда она поняла, ЧТО именно он имел в виду. Эмма напряглась, готовая выскочить из кабинки, но Лаклейн, вытянув ногу, поставил свой тяжелый ботинок рядом с ней, поймав ее, таким образом, в ловушку.

— Ходили слухи, что вампирши стали бесплодны. А ведь когда вампир находит свою Невесту, он остепеняется. В итоге твой род начал вырождаться. По этой причине Деместриу попытался убить всех вампирш в Орде?

Она никогда не слышала об этом. Опустив взгляд на стол, Эмма не отводила его до тех пор, пока не поняла, что перед глазами начало все расплываться. Официант предпринял героическую попытку убрать после нее, но на столе все еще были крошки. Крошки, которые она оставила. Потому что была уродом, не умеющим обращаться со столовыми приборами и, очевидно, также неспособным иметь детей.

У нее никогда не было месячных, потому что она бесплодна?

— Это правда? — снова спросил Лаклейн.

— Кто знает, о чем думал Деместриу? — пробормотала Эмма.

— Значит, ты не точно такая, как смертные женщины, — его голос смягчился.

— Полагаю, нет, — она выпрямилась. — Но у меня все же есть прическа, которую я хотела бы поправить, и истории о неудавшихся свиданиях, которыми мне хотелось бы поделиться. Так что сейчас я отправляюсь в дамскую комнату.

— Возвращайся потом прямо ко мне, — скомандовал он.

Эмма осмелилась сверкнуть в его сторону глазами и поспешила прочь.

У ресторана и бара был общий туалет, так что ей пришлось пробираться мимо мужчин, слонявшихся там безо всякого дела. Это напомнило ей компьютерную игру с кучей противников в лабиринте — и любой из них мог оказаться вампиром. Но ради того, чтобы на время сбежать от унижения, стоило рискнуть.

Оказавшись в укрытии дамской комнаты, Эмма подошла к стене с раковинами, собираясь помыть руки. Заметив свое отражение в зеркале, она в очередной раз поразилась тому, насколько бледной стала. Она так быстро и сильно похудела, что заострились скулы. Эмма попросту была слишком юной и слабой, из-за чего жажда мгновенно на ней сказывалась. Черт, да на ней словно висела табличка «легкая добыча».

Она всегда знала о своей слабости. Смирилась с ней. Как и с тем, что не могла защитить саму себя даже с помощью оружия. Она с трудом обращалась с мечом, а ее навыки в стрельбе из лука были просто смешны — что доказывал хохот тех, кто видел ее тренировки. А ее умение драться? Что ж, скажем так, тут она тоже талантом не блистала.

И все же Эмма не знала, что никогда не сможет иметь детей…

Когда она вернулась, и Лаклейн, встав, помог ей сесть, она заметила, что пока ее не было, он успел вонзить когти в стол. Ничего похожего на случай с ночным столиком в отеле, просто пять аккуратных, глубоких выемок, окружающих видимый след тепла его ладони, который уже начал исчезать.

Ликан снова сел в кабинку. Его брови были нахмурены, словно он пребывал в глубоком раздумье. Казалось, Лаклейн хотел что-то сказать, но передумал. И будь она проклята, если станет нарушать это гнетущее молчание.

Заметив, что Эмма продолжала рассматривать отметины от его когтей, он прикрыл их рукой. Ему совершенно точно не понравилось, что она их разглядывала. Без сомнений, он подумал, что она вспомнила дни — или скорее вечер — когда он устроил погром.

Ей стало интересно, что заставило ликана сделать это. Возможно, он заметил ту любительницу тусовок в прозрачной блузке, сквозь которую был виден пирсинг на сосках, и почувствовал зов природы.

Или, быть может, он сделал это, потому что пожалел о своих унизительных вопросах? Пожалел настолько, что непроизвольно вонзил когти в стол? Эмма покачала головой.

Вряд ли. Слишком явно он этим наслаждался.


— Что нам известно? — спросила Анника, сделав глубокий вздох и тут же поморщившись, когда заживающие ребра дали о себе знать. Она оглядела стоящих рядом валькирий — Люсию, Регину, Кадерин и других, понимая, что те ждали возможности начать действовать, ждали ее указаний.

Не было только Никс. Вероятно, она вновь забрела в соседние владения. Регина сидела за столом и, подключившись к базе данных валькирий, собирала материал об Иво и местонахождении других вампирах. Ее сверкающее лицо освещало небьющийся экран сильнее, чем он ее.

— Хмм. Мы можем быть уверены всего в двух жалких моментах, — сказала она. — Иво Жестокий разыскивает кого-то среди валькирий. И пока он еще не нашел ее, кем бы она не была, потому что нападения не прекращаются. Наши сестры из ковена в Новой Зеландии пишут, что вокруг них всё «кишит» вампирами. Что значит кишит? Нет, на полном серьезе?

Последние слова Анника проигнорировала. Она все еще злилась на Регину за то, что та поддержала Эмму. Из-за нее Эммалин сейчас каталась по Европе с каким-то — как его обозвала валькирия? — красавчиком. Вдобавок ко всему Регине хватило наглости обвинить Аннику в том, что она подавляет племянницу. Не то чтобы Анника не хотела, чтобы Эмма встретила мужчину. Просто она все еще была такой юной! И они ничего не знали об этом мужчине, кроме того, что он достаточно силен, чтобы одолеть вампира. И неужели Регина искренне считала, что Анника почувствует себя лучше, услышав «подруга, уверяю тебя, Эмма просто безумно хочет этого парня…»

Она мысленно встряхнулась, заставляя себя сосредоточиться на ситуации, в которой они оказались.

— Мы должны понять, какую цель преследует Иво.

— Мист сбежала из его темницы всего пять лет назад. Может быть, он хочет ее вернуть, — предположила Кадерин.

— И все это только для того, чтобы захватить ее? — спросила Анника. Мист Желанная, считавшаяся самой красивой из валькирий, какое-то время находилась во власти Иво. Но когда восставшие вампиры захватили его замок, она сбежала. Вся та ситуация всегда вызывала в Аннике ярость. Потому что случившееся между Мист и Росом, генералом восставших, было ошибкой.

Еще два дня назад она верила, что Мист оставила в прошлом и того вампира, и всю ту отвратительную ситуацию. И, тем не менее, все услышали, как ее сердце забилось быстрее при одном упоминании вампиров, появившихся в Новом Свете. Собираясь присоединиться к валькириям, отправляющимся на охоту, Мист снова и снова проверяла, как лежат ее огненно-рыжие волосы.

Нет, Мист не забыла генерала. Так, может, и Иво не мог выкинуть из головы свою прекрасную пленницу?

— Возможно, он ищет Эмму, — предположила Регина.

Анника бросила на нее раздраженный взгляд.

— Он даже не знает о ее существовании.

— Это мы так думаем.

Анника потерла переносицу.

— Проклятье, где же Никс? — сейчас было не до догадок, они нуждались в ее даре предвидения. — Еще раз проверь кредитную карту Эммы. Появились какие-нибудь новые покупки?

Регина зашла на страницу с данными по всем кредитным картам ковена, и через минуту у нее была выписка со счета Эммы.

— Эта информация отстает на день. Она покупала одежду. Разве у Эммы могут быть серьезные неприятности, если она занимается шоппингом? А еще счет из ресторана де Крийон. Лучше бы этому жмоту возместить ей расходы.

— Да и в любом случае, что Иво может быть нужно от Эм? — спросила Люсия, дергая тетиву своего лука, как делала всегда, когда размышляла. — Может быть, она и последняя в мире вампирша, но ведь не чистокровная.

— Если рассуждать логически, то всё указывает на Мист, — сказала Кадерин.

Анника вынуждена была согласиться. Вспомнить только красоту валькирии, от которой замирало сердце. Как Иво мог не хотеть ее вернуть?

— Есть еще одна вещь, которая доказывает, что это Мист, — добавила Кадерин. — Она не вернулась с охоты и не позвонила.

Отлично, определились. Пока.

— Попытайся проследить передвижения Эммы. Мы начнем искать Мист.

Регина окинула взглядом разрушения в доме.

— Так мне попросить ведьм обновить заклинание?

— Как нам уже хорошо известно, магическая защита может быть разрушена. Надежна только одна охрана, — Анника тяжело вздохнула. — Мы вызовем древний бич, — и должны будем заплатить призракам той валютой, которую они пожелают.

Регина вздохнула.

— Ну, чтоб его, а я уже начала было привязываться к своим волосам.

Глава 11

На одну из деревушек юга Шотландии опустилась ночь, позволив солнцу бросить последний луч света на гостиницу, где они остановились.

Пока Эмма спала, Лаклейн, одетый лишь в удобные, но изношенные джинсы, сидел на кровати возле нее, попивая уже вторую чашку кофе.

Большая часть его полностью распланированного дня была полна событий, и сейчас он не мог заснуть, хотя его уставшим телом, как никогда, владели абсолютное спокойствие и расслабленность.

Лаклейн успел прочесть один из нескольких современных романов, имеющихся в библиотеке гостиницы, а также послушать краем уха новости. И сейчас мог бы даже назвать себя довольным, если бы прошлой ночью таки овладел ею. И после был бы уверен, что овладеет снова.

Но его шансы равнялись нулю, даже если бы она не дрожала от переизбытка эмоций всю дорогу обратно после устроенного им допроса и его провала. Он думал, что, разозлив ее, вынудит быть более откровенной, такой, как тем вечером из-за погрома в номере отеля. Но вместо ожидаемой искренности она, слегка наклонив голову, кинула на него такой ледяной взгляд, что его сердце сжалось от боли.

К тому времени, как они вернулись в гостиницу, Эмма валилась с ног от усталости. Поэтому даже не запротестовала, когда Лаклейн, раздев ее до белья, усадил их обоих в ванну. Конечно, ему вновь пришлось бороться с нестерпимым желанием. Но, тем не менее, он не стал наказывать ее за это: почувствовав, как она обмякла в его руках, он лишь снова стал нежно гладить ее по волосам, уставившись в недоумении в потолок.

После совместной ванны, он вытер ее полотенцем, одел в одну из ночнушек — надеть его рубашку она больше не просила — и положил на кровать. Эмма взглянула на него с серьезным выражением лица и с опасением произнесла.

— А вдруг ты снова сорвешься?

Когда он заверил ее, что не будет спать, она бросила на пол взгляд, полный тоски, и потянулась к нему рукой, чтобы коснуться. Но тут же провалилась в сон.

Лаклейн посмотрел на закрывающие окна шторы и не увидел ни малейшего намека на лучик, способного пробиться сквозь материю.

Последние две ночи Эмма просыпалась ровно на закате. Не было никакого зевания или медленного пробуждения — она просто открывала глаза и плавно садилась, моментально пробуждаясь ото сна, словно возвращаясь к жизни. И Лаклейн должен был признать, что находил эту чужеродную особенность… жутковатой. Так как впервые видел нечто подобное. В прошлом любой вампир, спящий в его присутствии, уже не просыпался.

Ее глаза вот-вот должны были открыться. Лаклейн отложил книгу в сторону, чтобы не пропустить этого момента.

Солнце зашло. Проходили минуты, а она все не просыпалась.

— Вставай, — сказал ликан, встряхнув ее за плечо. Когда она не отреагировала, он сделал это снова, но уже сильнее. Им нужно было отправляться в дорогу. Лаклейн рассчитывал, что они смогут добраться до Киневейна уже сегодня: ему страшно нетерпелось увидеть свой дом.

Но Эмма еще глубже зарылась в покрывала, откуда послышалось:

— Дай…поспать.

— Если ты не вылезешь из кровати, то я сорву эту ночнушку и присоединюсь к тебе.

Когда она никак не отреагировала даже на это, он забеспокоился и приложил руку к ее лбу — тот оказался холодным как лед.

Лаклейн приподнял Эмму, и ее голова откинулась назад.

— Что с тобой? Отвечай мне!

— Оставь меня в покое. Нужен еще часок.

Лаклейн положил ее на кровать.

— Если ты больна, то тебе нужна кровь.

Спустя какое-то мгновение, она открыла глаза.

Его озарила догадка, от которой все тело сковало напряжением.

— Это из-за голода? — прорычал ликан.

Она взглянула на него, сонно моргнув.

— Ты сказала мне, что пила в этот понедельник. Как часто ты должна питаться?

Когда она не ответила, он снова встряхнул ее за плечо.

— Каждый день. Ясно?

Он отпустил ее за секунду до того, как его руки сжались в кулаки. Она голодала? Его пара страдала от долбанного голода, находясь под его защитой? Он не имел ни малейшего понятия, что делал…

Черт бы все побрал, он не смог позаботится о ней. Лаклейн не только заставил Эмму голодать два лишних дня — но, по-видимому, и не дал охотиться, а ей, чтобы питаться, нужно находить жертву каждый день. Ночь за ночью им бы пришлось проходить через это.

Убивала ли она каждую из своих жертв, как это делали другие вампиры?

— Почему ты мне не сказала?

Ее веки вновь закрылись.

— Зачем? Чтобы ты снова мог шантажировать меня?

Смог бы он дать ей выпить из себя? В его клане стать кормежкой для вампира считалось чем-то оскорбительным, и даже причислялось к чему-то мерзкому. Даже если это случалось против воли, ликан впоследствии все равно страдал бы от позора. Но разве у него сейчас был выбор? Выдохнув, Лаклейн ответил с тяжелым сердцем.

— С этого момента ты будешь пить из меня.

Еще ни один вампир не кусал его. Деместриу обдумывал подобный акт, споря по этому поводу со своими старейшинами. Но по какой-то причине, в конце концов, выступил «против» такого решения, предпочтя пытки.

— Не могу пить из тебя, — пробормотала Эмма. — Только не напрямую из источника.

— Что? Я думал, твой вид получает от этого удовольствие.

— Никогда этого не делала.

Невозможно!

— Ты никогда не пила из другого существа? Не убивала?

Она вскинула на него глаза, полные муки. Неужели он обидел ее своим вопросом?

— Конечно, нет.

Она не была хищником? Когда-то ходили слухи о небольших фракциях вампиров-повстанцев, которые не убивали — но Лаклейн, конечно же, сразу отбросил эти байки. Как их называли? Обуздавшие жажду? Была ли она одной из них?

Но он тут же нахмурился.

— Так, где же ты берешь кровь?

— Банк крови, — тихо произнесла она.

Это что, шутка?

— Что это еще за черт? И есть ли он поблизости?

Она покачала головой.

— Тогда тебе придется пить из меня. Потому что я только что подписался быть твоим завтраком.

Эмма выглядела слишком слабой, чтобы кусать шею, поэтому он сделал на пальце надрез когтем. Но она отвернулась.

— Прошу, накапай в стакан.

— Ты боишься, что я превращу тебя в себе подобного?

Он бы никогда не подверг ее тому изнурительному ритуалу.

— Или опасаешься, что обратишь меня в вампира?

Она, конечно же, вряд ли в это верила. Единственный способ стать вампиром — это умереть, когда его кровь находится в твоем теле. В то, что вампиром можно стать от простого укуса верили только люди. Обитатели же Ллора знали — вероятность обращения куда больше, если самому укусить кровососа.

— Дело не в этом. Стакан…

Лаклейн не мог понять, какая разница. Как вдруг его посетила догадка. Он сощурил глаза. Быть может, сама мысль пить из него была для нее неприятной. Унизительной. Да она понятия не имела, чем он жертвовал ради нее.

— Пей, сейчас же, — выпалил Лаклейн, и капля крови окрасила ее губы.

Эмма сопротивлялась даже дольше, чем он, если бы голодал так долго. Но, наконец, коснувшись кончиком языка своей губы, она слизнула каплю. Ее глаза вмиг окрасились серебром. И к своему ужасу, он почувствовал мгновенное возбуждение.

Ее маленькие клыки удлинились, и не успел ликан даже моргнуть, как она вонзила их ему в руку.

При первом же глотке ее веки с трепетом закрылись, а из груди вырвался стон. У Лаклейна голова пошла кругом от нахлынувших чувств, он был почти на грани. Потрясенный, ликан застонал и потянулся к Эммалин. Спустив ночнушку с ее плеч, он обнажил ее грудь, накрыв одно полушарие ладонью. Лаклейн сжал сильнее, чем хотел, но когда замер, Эмма выгнулась навстречу его ладони, став непроизвольно двигать бедрами, при этом, так и не прекращая пить.

Снова застонав, он наклонился и разжал ладонь, чтобы теперь взять в рот сосок. Его язык закружил вокруг пульсирующей вершины, став неистово ласкать нежную плоть. И когда Лаклейн, захватив зубами, втянул ее в рот, тут же ощутил быстрые движения ее языка на своей коже.

Наслаждение, которое он при этом испытал, было невозможно выразить словами. И каждый ее глоток усиливал его стократ.

Ему казалось до боли сладким то, как она цеплялась за его руку, лежащую как раз между ее грудей. Словно он смог бы когда-то ее отнять. Ее сосок казался таким твердым между его губ.

Переместив руку на ее бедро, он, нежно поглаживая, заскользил ладонью вверх. Как вдруг, вытащив клыки, Эмма отскочила в сторону.

Лаклейн остался сидеть на корточках в полном недоумении, пытаясь прийти в себя, сбитый с толку собственной реакцией.

— Эммалин, — произнес ликан срывающимся голосом. Коснувшись ее плеча, он перевернул Эмму на спину. При виде ее крошечных клыков, уменьшающихся на глазах, его глаза округлились.

Глаза вампирши снова стали голубыми. Она легла на спину и, закинув бледные руки над головой, закатила глаза в явном экстазе.

Когда она потянулась, ее соски стали еще тверже.

Она взглянула на него и ее полные, алые губы тронула улыбка, прекраснее которой он в жизни не видел. Эйфория — вот что читалось в ее глазах. Кожа Эммалин становилась розовее, а возбуждение Лаклейна все невыносимее. Наблюдать за тем, как ее кожа теплела на глазах, казалось невероятно эротичным.

Каждая деталь этого отвратительного акта, который он с ней разделил, была эротичной.

Черты ее лица стали мягче, тело округлилось — и помоги ему Бог — стало еще соблазнительнее.

Даже волосы засияли ярче, если это вообще было возможно.

И тогда он поклялся, что с этого момента, она будет пить из него, и только из него.

И, милостивый Боже, ей нужно было это каждую ночь…

Встав перед ним на колени, она нагнулась вперед, будто изголодалась по чему-то совершенно иному. Ее обнаженные груди выглядели полными и восхитительными, словно умоляя его обхватить их ладонями.

— Лаклейн, — промурлыкала она его имя. Казалось, он ждал этого целую вечность.

Ликан содрогнулся всем телом, член запульсировал.

— Эмма, — прорычал ликан и бросился к ней.

Но тут же наткнулся на преграду в виде ее кулака. Захваченный врасплох, Лаклейн отлетел в другой конец комнаты.

И когда попытался подняться уже от второго ее удара с момента их знакомства, то понял, что она вывихнула ему челюсть.

Глава 12

Не отрывая от нее взгляда, Лаклейн ударил себя по лицу с противоположной стороны и услышал, как челюсть стала на место. Когда ликан сделал шаг в сторону вампирши, на его лице застыло по-настоящему зловещее выражение.

Каждый высеченный, словно из камня, мускул его обнаженной груди и торса заметно напрягся. Ей показалось или без рубашки он действительно выглядел огромным? Но как такое вообще возможно?

Удивительнее было другое — она совсем не испытывала страха. Овечка Эмма внимательно изучала ликана, думая о том, что бы ему еще такого вывихнуть. Вампиров считали злыми и порочными существами. А она была вампиром…

И прямо сейчас от его пряной, восхитительной крови в ее теле словно разливалось жидкое пламя.

Не успела Эмма даже глазом моргнуть, как ликан оказался сверху. Сжав ее руки над головой, он просунул колено между ее стройных ног.

Зашипев на него, она стала вырываться, в этот раз, будучи способной оказать сопротивление — но все еще была ему неровней.

— Моя кровь придала тебе сил, — сказал он, протиснув бедра между ее ног.

— Я сильнее просто оттого, что попила крови, — бросила она. И это в принципе являлось правдой, но Эмма также подозревала, что дело было в его чистейшей бессмертной крови, выпитой напрямую из источника. — Чья угодно кровь подошла бы.

Он окинул ее снисходительным взглядом.

— Признай. Тебе понравилось то, что ты вкусила.

О, да. Она все еще ощущала силу, ощущала его, и умирала от желания получить больше.

— Пошел к черту.

Лаклейн слегка изменил положение, так что теперь его грудь терлась о ее обнаженные груди. Когда он прижался к Эмме теснее, она почувствовала его твердую, словно сталь, эрекцию.

— За что ты меня ударила?

Резко вскинув голову — единственное движение, которое могла себе позволить в этом положении — она выпалила:

— За все, что ты мне сделал. За те разы, когда подвергал мою жизнь опасности и игнорировал мои желания.

Сейчас ее голос звучал иначе, казался более грудным, хрипловатым, как у тех малышек из службы «Секс по телефону».

Список причин был бесконечен: от срывания пластыря, что скрывал травмировавшие ее воспоминания до безумного желания, которое она ощутила, попробовав его крови и разорванного той первой ночью нижнего белья от Джилиан Черри за пару тысяч.

Когда гнев Эммы поутих, она продолжила.

— За каждый раз, когда я хотела тебя ударить и не могла.

Какое-то время он пристально смотрел на нее, по-видимому, не зная как поступить. А затем отпустил еще минуту назад удерживаемые руки и обхватил ее голову ладонями. В этот миг он действительно походил на волка.

— Справедливо.

От удивления Эмма открыла рот.

— Тебе полегчало?

— Да, — честно призналась она. Впервые в жизни Эммалин почувствовала себя сильной, полной энергии, и не важно, что это продлилось всего миг. В следующий раз, если Лаклейн вновь потащит ее в ресторан, решит разыграть из себя в номере рок-звезду на срыве или разбудит поцелуями в интимных местах — она снова ударит его.

Будто прочтя ее мысли, он предупредил.

— Но не вздумай снова бить меня.

— Тогда не вздумай нарушать свои обещания.

Заметив его озадаченный взгляд, Эмма пояснила.

— Ты клялся, что не прикоснешься ко мне. Но ты… ты касался моих грудей.

— Я клялся, что не притронусь к тебе, если ты сама того не захочешь, — слегка приподнявшись на локтях, ликан провел обратной стороной ладони вниз по ее боку. Эмме пришлось подавить желание выгнуться и потянуться навстречу его прикосновению подобно кошке.

— Скажи мне прямо сейчас, что ты этого не жаждала.

Она отвернулась, сокрушенная тем, каким привлекательным находила этого ликана; как была готова завопить, когда лишилась тепла его ладони, почти полностью укрывавшей ее груди. А это ощущение его горячего рта, ласкающего сосок…

Оставаясь прижатой его телом, Эмма чувствовала, как в нее упирается твердая, напряженная эрекция, заставляя ее плоть увлажняться все сильнее.

— Этого больше не повториться, так и знай.

Его губы изогнулись в порочной ухмылке, при виде которой у нее тут же перехватило дух.

— Тогда все, что тебе нужно сделать в следующий раз это вытащить свои клычечки из моей руки ровно настолько, чтобы сказать «нет». Произнести всего одно единственное слово.

Эмма натянула ночнушку обратно, чувствуя, как в ней вновь закипает желание ударить его. Ублюдок знал, что она не сможет оторвать от него свои клыки так же, как не смогла бы перестать дышать.

— Ты предполагаешь, что я снова буду пить из тебя?

Одарив ее сексуальной, как сам грех, самодовольной ухмылкой, ликан произнес. — Боюсь, даже буду настаивать.

Эмма отвернулась, пораженная осознанием своего поступка. Она на самом деле пила живую кровь. И теперь официально стала пиявкой.

Самым ужасным было то, что испытуемое ею в тот момент чувство было сродни возвращению домой, как будто все, наконец, стало на свои места. И теперь она боялась, что уже не сможет вернуться назад к холодным пластмассовым пакетам с кровью. Что же за гадость она пила до этого?

— Почему ты не питалась напрямую из источника раньше?

Потому что это было запрещено. Но, несмотря на этот запрет, она только что сделала то, чего так страшились ее тетки…

Его кровь оказалась наркотиком, к которому она могла пристраститься, могла стать зависимой от него. И он бы легко получил над ней такую власть.

Нет! Если он вновь попытается соблазнить ее выпить из него, она не станет голодать, но попытается лучше контролировать свои чувства.

В теории.

— Слезь с меня, животное, — когда Лаклейн не сдвинулся и на миллиметр, Эмма вскинула руку для удара, но он успел перехватить ее запястье.

— Не смей снова меня бить, Эммалин. Пары никогда не бьют друг друга.

— Что ты хочешь этим сказать, «пары»? — медленно протянула она. Страх, который Эмма пыталась все это время игнорировать, захлестнул ее с головой, заставляя голос выдавать отчаяние.

— Это… это вроде «подруги» по-австралийски [19]?

Когда на его лице появилось выражение, словно он обдумывал, рассказать ей о чем-то или нет, у Эммы в голове заиграл целый хор колоколов.

— Ты же не о той самой «паре» ликана говоришь, верно? — эта мысль возникала у нее и раньше, но она с легкостью отмахивалась от нее. Прекрасно понимая насколько та нелепа.

— Что ты об этом знаешь? — он снова начинал злиться.

Она помнила, как Люсия всегда остерегала ее встать на пути между ликаном и его парой. И что, если другой мужчина подойдет или заговорит с его женщиной, попытается их разлучить — то лучше сразу уносить к черту ноги. Они были также территориальны, как и вампиры со своими Невестами, если не хуже.

— Я знаю, что у вас может быть только одна пара, и вы никогда не разлучаетесь.

Эмма также помнила, что если женщина ликана была ранена или в опасности — его зверь вырывался наружу и тогда тот в порыве ярости полностью терял рассудок. Она уже имела честь видеть его в таком состоянии и не хотела лицезреть подобное снова.

— А что в этом плохого?

— Но ты же не можешь взаправду… Ты ведь хочешь со мной разлучиться? Верно?

— А что, если бы не хотел?

— О, Боже, — пробормотала она, став вырываться из-под него до тех пор, пока он ее не отпустил.

Закинув руку за голову, ликан откинулся на спину.

— Неужели остаться со мной кажется тебе такой ужасной перспективой?

Эмма опасалась, что Лаклейн лишь притворялся, пытаясь выглядеть несерьезным.

— Конечно, было бы! Помимо очевидного факта, что ты не можешь определиться в своем отношении ко мне, а также бесспорных… различий между нами — ты агрессивный, неконтролируемый дикарь, который плевать хотел на мои чувства. К тому же ты не держишь обещаний. А мы еще и на пороге Вознесения…

— Ну что ты, девочка, не сдерживай чувств, — прервал он ее. Когда она бросила на него сердитый взгляд, ликан лишь ухмыльнулся. — Меня радует, что ты так много о нас думала. Рассмотрела все за и против.

— Тогда скажи мне, что я не твоя пара, — выдавила она, сжав кулаки от охватившего ее чувства бессилия.

— Ты не моя пара. Ты вампир, помнишь? Поразмысли-ка. Окажись ты в моем клане, мои сородичи тут же захотели бы разорвать тебя на части.

Эмма склонила голову на бок, изучая его, пытаясь определить, говорит ли он правду.

— Хотя должен признаться, со всеми твоими новыми изгибами… — скользнув взглядом по ее фигуре, он следом покачал головой, так, как это делают люди, когда понимают, что пропали. — Я не прочь подержать тебя рядом в качестве своей любовницы, но ничего такого серьезного, как пара.

Отчего эти слова так глубоко ранили?

— Ты ведь не врал бы о таком, правда?

— Отдыхай. Я хочу тебя, но причина в другом, — с этими словами он встал с постели.

— А теперь, если только ты не хочешь, чтобы я перегнул тебя через кровать и как следует закончил этот вечер — тебе лучше одеться.

В тот же миг Эмма развернулась и кинулась прочь в спальню. Закрыв за собой дверь на ключ, она оперлась о нее затылком и ладонями, чувствуя, как его кровь все еще эхом отдается в ее теле, вызывая дрожь.

Но в следующий же миг нахмурилась. Краска под ладонями была блестящей и прохладной, а сама дверь почти полностью гладкой за исключением левой средней панели — там краска свернулась. Острота чувств завораживала.

Эмма включила душ и попробовала рукой температуру воды. Та показалась ей просто невероятной на ощупь, вызывая на ладони легкое покалывание. И когда она, раздевшись, шагнула под воду, ощущение стало еще приятнее. Она словно могла чувствовать каждую крохотную каплю, скользящую по ее телу. Запустить сейчас пальцы в мокрые волосы было необычайно приятно. Эмма поняла, что к ней снова вернулись силы.

Похоже, кровь Лаклейна была коктейлем из Риталина [20]и Прозака [21]. И сейчас, она должна бы убиваться горем из-за совершенного поступка, сокрушаться о том, что ее отныне ожидает, но, тем не менее, казалось, не испытывала ни того, ни другого. Эмма попросту убедила себя, что это фармацевтические свойства его крови вернули ей хорошее самочувствие, а отнюдь не незнакомое чувство родства, которым она поистине наслаждалась, когда пила.

Приняв душ, Эмма вытерлась и сделала себе мысленную пометку похвалить персонал гостиницы за необычайно мягкие полотенца. Обернувшись в одно из них, она почувствовала, как ворс царапнул ее соски. Отчего по телу прошла дрожь. Покраснев, Эмма вспомнила ощущение его горячего рта на своей груди, но тут же сильно встряхнула головой, надеясь вытеснить эти образы из памяти. Она неслышно подошла к зеркалу и, протянув руку, вытерла влагу с холодного стекла.

«Я хочу тебя, но причина в другом», так он сказал.

Рассматривая себя в зеркале, Эмма не могла понять, почему он хотел ее. И сейчас попыталась представить себя его глазами.

Ей казалось, она могла бы… считаться красивой, особенно теперь, когда к ней вернулся румянец и все былые изгибы — как довольно грубо заметил Лаклейн. Но все это относительно, разве нет? Ее можно было бы назвать красивой, пока рядом не оказывалась любая другая женщина ее семейства. Вот они то прослыли настоящими искусительницами и роковыми женщинами. В сравнении с ними, Эмма выглядела всего лишь… симпатичной.

Но сейчас их тут не было. И если Лаклейн считал ее привлекательной в консервативной одежде и заплетенными косами, то, что он скажет, вернись она к своему прежнему стилю?

Теперь, когда он убедил ее, что она не его пара, Эмма почувствовала себя почти что избавленной, свободной. Хотя часть ее и желала оказаться настолько прекрасной, чтобы он пожалел о том, что она не его…

Она выбрала свою любимую мини-юбку и туфли на каблуках с ремешками. Высушив волосы, Эмма распустила их, позволив локонам свободно развеваться.

Она решила, что если ненароком и подует ветер, открыв всем ее уши, то Лаклейн найдет что сказать или сделать. В этом она не сомневалась. На самом деле, ему, похоже, нравилось, что ее уши были остроконечными. Чувствуя непривычную для себя смелость, Эмма даже надела сережки.

Когда она спустилась вниз, чтобы встретить ликана у машины, он даже открыл рот от удивления. Но она знала, что выглядит такой же шокированной, как и он.

Лаклейн сидел за рулем.

Что продлилось не долго, так как он тут же оказался снаружи. Мигом обогнув авто, ликан схватил Эмму и запихнул ее в машину. Она услышала низкий рык и заметила брошенные им по сторонам взгляды. Из чего сделала вывод, что во время всей этой возни, по-видимому, посветила трусиками, и ликан хотел проверить, не увидел ли их кто-то еще.

Когда он вернулся на место водителя и захлопнул за собой дверцу — буквально сотрясся этим транспортное средство — то произнес.

— Что за игру ты затеяла, девочка?

Не ответив и слова, она пристально посмотрела на ликана.

— Одеваешься подобным образом, когда я и так с трудом сдерживаюсь, чтобы на тебя не наброситься?

Она покачала головой.

— Лаклейн, я всегда так одеваюсь. К тому же, не так давно, ты высмеял саму идею, что я твоя пара. Поэтому, не думаю, что мне что-либо грозит.

— Но я все же мужчина. У которого давно не было женщины.

Ее сердце тут же сжалось в комок.

Так вот почему он находил ее привлекательной — потому что давно ни с кем не спал. Сейчас его, должно быть, привлекла бы даже надушенная груда камней.

— Тогда отпусти меня. Если ты можешь сам вести машину, то я тебе не нужна. К тому же, без меня ты сможешь начать поиски женщины, заинтересованной тобой именно в этом плане.

— Ты согласилась остаться со мной до следующего полнолуния.

— Я буду тебе только мешать. Да и больше чем уверена, где-то там найдется уйма женщин, желающих разделись с тобой постель.

— А себя ты к ним не причисляешь? Даже после сегодняшней ночи?

Эмма прикусила губу. В памяти тут же всплыла картина, как она лизала его загорелую, гладкую кожу, как насыщалась кровью такого совершенного вкуса, что на какой-то момент даже потеряла ход времени и мысли.

— Просто не понимаю, почему ты хочешь, чтобы я осталась? — наконец высказала она.

— Раньше тебе нужен был водитель. Но теперь такая надобность отпала.

— Да, теперь я сам могу вести машину, но мне все еще нужны от тебя две вещи.

Вздохнув, Эмма повернулась спиной к дверце. Когда она скрестила ноги, Лаклейн уставился на них словно зачарованный. Ей даже пришлось щелкнуть пальцами у него перед лицом.

— Я вся во внимании.

Испустив рык, он все-таки оторвал взгляд от ее ног и посмотрел ей в глаза.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной в Киневейн, потому что, тем самым, надеюсь выплатить свой долг и отблагодарить тебя за помощь. Для тебя это была очень тяжелая поездка. И твой голод, как мне теперь известно, делал ее тягостнее во стократ.

— Отблагодарить как именно? — она была подозрительна и не скрывала этого.

— Деньгами или золотом. Драгоценными камнями, если захочешь. Я коллекционировал драгоценности всю свою жизнь.

Не отрывая от нее глаз, он сделал ударение на последних словах. Но причина осталась для Эммы неясна.

— Ты сможешь выбрать все, что пожелаешь.

— Значит ты, словно из сундука переполненного золотом, вытащишь какие-то старинные драгоценности и отдашь их мне? — удивленно переспросила она.

— Ээ, все верно, — кивнул ликан с совершенно серьезным выражением лица. — Бесценные драгоценности. Столько, сколько сможешь унести.

— И они будут только моими? — неужели у нее, наконец, будет что-то неповторимое, то, что нельзя заменить?

— Выходит, после моей увеселительной поездки со всамделишным, абсолютно тронутым — тут она сделала паузу и бросила ему слащавую улыбочку, но слово, по-видимому, было ему незнакомо — ликаном у меня останется сувенир на память?

Сомнительно, чтобы тетки смогли превзойти такую эскападу.

— Э, твои. Хотя, сомневаюсь, что их можно причислить к «сувенирам».

Она покачала головой в ответ.

— Это спорный вопрос. Если ты отсутствовал сто пятьдесят лет, у тебя, скорей всего, больше нет замка с сокровищами — как бы круто это звучало.

— О чем ты?

— Лаклейн, ты когда-нибудь слышал о Уолл-Март [22]? Нет? Так вот, нечто подобное, скорей всего, сейчас стоит на месте твоего замка.

Он нахмурился, но затем ответил.

— Нет, не возможно. Киневейн это исток нашего рода, он защищен от внешнего мира. Еще ни одна угроза не проникла за его стены. Даже вампиры не могут его найти, — в тоне ликана было больше, чем капля самодовольства. — Ничто сейчас не занимает его места, и это я тебе гарантирую.

— Хорошо, предположим, ты прав, — она подозрительно сощурилась, — и я получу обещанное. Но мужчины, дарящие драгоценности, взамен обычно ждут секса.

— А это второй момент, — произнес он вполголоса, обхватив ее щеку рукой. — Я заполучу тебя в свою постель.

Самое время для ее остроумного ответа. Но имеем лишь отвисшую челюсть.

— Я-я не могу поверить, что ты просто взял и выдал подобное, — в конце концов, пробормотала она, отстраняясь от его ладони, пока та не упала. — Разве не очевидно, что теперь, зная о твоих намерениях, я никуда не поеду.

— Что ж, понимаю, — произнес он серьезно. — Ты должно быть, очь боишься, что это мне все же удастся.

— Ну конечно, — выкрикнула она, бросив на него раздраженный взгляд. — Прямо вот взяла и упала тебе в объятия.

Спустя пару секунд, уголки его рта изогнулись.

— Но ведь это же правда. Если ты совершенно уверена, что этому не бывать, тогда мои «намерения» — ничто иное как пустые мечты.

— Значит, игра «Кто первым получит желаемое» началась.

— Полагаю, можно сказать и так. Ну, так как, сможешь достичь своей цели прежде, чем я начну тобой наслаждаться?

Подавив свое изумление, Эмма скрестила на груди руки. За все, через что она прошла по его милости, ей полагалась не шуточная компенсация. Она заслужила каждую драгоценность, которую заберет у него!

— А знаешь, я согласна продолжить поездку. В основном потому, что знаю — ты не освободишь меня от этого обещания. Но еду я также затем, чтобы как следует почистить твой тайник. Так что, не говори потом, что тебя не предупреждали.

Когда она закончила, он нагнулся ближе — слишком близко, чтобы Эмма чувствовала себя при этом комфортно — и, придвинув свое лицо вплотную к ее, тихо произнес. — Не пройдет и недели, как твои ножки будут обернуты вокруг моих бедер, а у уха звучать томные крики. Считай себя также предупрежденной.

Эмма резко отстранилась от него, чувствуя, как горят щеки, пока она пытается найти достойный ответ.

— Тогда… тогда давай посмотрим на твое умение водить!

Медленно отодвинувшись, он бросил последний взгляд на ее ноги и завел мотор. Когда Лаклейн выехал на дорогу, Эмма приготовилась как следует поразвлечься. Заранее пристегнув ремень безопасности, она стала дожидаться его проколов.

Но — конечно же — он вел машину просто идеально.

Ликан всегда анализировал все, что она делала — так отчего она решила, что он не наблюдал за ней во время вождения?

— Когда ты научился водить? — ее вопрос прозвучал резко.

— Попрактиковался на стоянке, пока ты принимала душ. Не волнуйся, при этом я не спускал глаз с входа.

— Я же сказала тебе, что останусь.

— Я не поэтому наблюдал. Похоже, тебя раздражает, что я за рулем. Если хочешь вести…?

— Обычно люди учатся немного дольше.

— Люди учатся дольше, — он похлопал ее по коленке, так, что жест вышел снисходительным. — Не забывай, я необычайно силен и умен.

Его ладонь скользнула выше по ноге Эммы, но тут же была сбита ее шлепком.

— И необычайно высокомерен.


Когда сегодня возле отеля Лаклейн увидел Эмму, такую соблазнительную в этой греховно короткой юбке, с распущенными, сияющими волосами, его сердце забилось как безумное. А заметив ее сексуальные туфельки, он сразу же представил, как эти каблуки вонзятся в его поясницу, когда она обхватит его своими ногами. Ее глаза сверкали, а кожа будто светилась.

Ликан был сражен осознанием того, что даже луна никогда не приковывала его взгляд настолько полно.

И Эмма оставалась с ним по собственному выбору, очарованная обещанием драгоценностей. Которые и так уже принадлежали ей.

Он всю жизнь собирал их по крупицам, ожидая того часа, когда сможет подарить их ей — даже не представляя, что его парой окажется кто-то подобный Эмме.

Выехав на шоссе, Лаклейн впервые за пятнадцать десятилетий с момента его пленения чувствовал оптимизм.

Уже не имело значения, что случилось в прошлом, он сбежал от своих врагов и теперь мог начать строить новую жизнь. С Эммалин — которая, оказалась вовсе и не убийцей, каковой он ее считал. Наоборот. Из всех многочисленных вампиров, что он встречал за свою жизнь, и всех женщин, которых знал или видел — она была единственной в своем роде.

Лаклейн не мог определить, выглядела ли она как фея или сирена. Ее запястья, изящные руки и ключицы казались невероятно хрупкими, а бледная колонна шеи такой изящной. Лицо имело неземной облик. И во всех других частях тела — особенно теперь, когда попила крови — она была совершенной женщиной с полными, чувственными грудями и округлыми бедрами.

А при одном лишь взгляде на ее попку он буквально шипел «милостивый боже».

Лаклейн взглянул на свою руку, и от вида следов ее маленьких клыков на его лице медленно расплылась самодовольная ухмылка. Он не мог поверить своей реакции на ее укус. Помня о своих убеждениях, прекрасно понимая, каким отвратительным найдут этот факт другие, Лаклейн пришел к выводу, что, должно быть, полностью развратился — потому что наслаждался каждой секундой.

Это было так, словно она открыла новый способ получения удовольствия, о котором он даже не подозревал. Будто все, что было до этого — только трах и вдруг, как снег на голову, Эмма говорит — «А что если я полижу и возьму в рот твой член».

По телу Лаклейна прошла дрожь, эрекция запульсировала.

Хотя это должна была бы быть метка позора, которую следовало прятать, ему нравилось смотреть на нее. Это напоминало Лаклейну об этом незнакомом, тайном удовольствии, а также о том, что он был единственным из кого она пила. Лишь ему она подарила этот темный поцелуй.

Ликан призадумался, кто приучил Эмму не пить напрямую из источника. Ее семья? Действительно ли они были Обуздавшими жажду — исключением среди других вампиров — вынужденными жить в Луизиане по причине отделения от Орды? Но ответов пока искать было неоткуда. Эмма оказалась самой скрытной женщиной, которую он когда-либо встречал, а после его фиаско с допросом в ресторане, он планировал пока вообще воздержаться от вопросов.

Лаклейн был первым, кого она укусила, и останется единственным. Этот факт заставлял его испытывать гордость. Он даже фантазировал о следующей ее кормежке. Представлял, как заставит пить из шеи, чтобы при случае освободить обе свои руки и, отодвинув кружевное белье в сторону, приласкать ее влажную плоть. И когда она уже будет готова, насадить ее на свой член…

В очередной раз подавив дрожь, охватившую его тело, Лаклейн повернулся к Эмме, чтобы уже в десятый раз поинтересоваться не мучила ли ее жажда. Но увидел, что она расслабленная и спокойная свернулась клубочком на сидении под его пиджаком. Потянувшись, Лаклейн укутал ее им плотнее. Отчасти потому, что посчитал, так ей будет удобнее, а отчасти потому, что так было удобнее ему — не видеть ее оголенных бедер. Эмма оперлась головой о стекло, выглядывая в окно с этими штуковинами в ушах, по-видимому, не осознавая, что нежно напевает. И Лаклейн не хотел ее прерывать. У нее был прекрасный голос, который, казалось, убаюкивал.

Она сказала, что ничего не делала особенно хорошо. И раз уж Эмма не могла лгать, это означало — она не считала пение своим талантом. Лаклейн призадумался, откуда у нее эта неуверенность в себе. Она была красива и умна, а глубоко внутри нее полыхал настоящий огонь. Хотя, не так уж и глубоко. В конце концов, челюсть она ему все-таки вывихнула.

Быть может, вампирская семья считала ее слишком чувствительной или замкнутой, и, поэтому, была с ней жестока. Уже сама эта мысль заставила ярость внутри него всполохнуть ярким пламенем, зародив заманчивую идею убить каждого, кто отнесся к ней плохо.

Лаклейн прекрасно понимал, что сейчас происходило. Он привыкал к ней, начиная рассматривать ИХ как одно целое. Каким-то образом, связь с его парой начала зарождаться от простого укуса.


«Сколько же нам еще ехать?», Эмма была уже почти готова заныть.

Теперь, когда силы к ней вернулись, небольшое пространство машины заставляло ее беспокойно вертеться. По крайней мере, именно поэтому — пыталась убедить себя Эмма — она начала ёрзать на сидении. А не потому, что таяла под пиджаком Лаклейна, все еще сохранившим тепло его тела и распространяющим вокруг нее этот восхитительный запах.

Она потянулась и вытащила наушники из ушей, что, очевидно, у ликанов было призывом к действию или сигналом «Изведи меня допросами», потому что на нее тут же обрушилось бесконечное количество вопросов.

— Ты сказала, что никогда не убивала и не пила из кого-либо другого. Значит ли это, что ты никогда не кусала шею мужчины даже во время секса? Случайно забывшись, например?

Эмма выдохнула, потирая лоб. Чувство разочарования становилось все сильнее. Этой ночью ей почти что было комфортно рядом с Лаклейном, но пришел новый день и вновь последовали вопросы и намёки с сексуальным подтекстом.

— С чего вдруг такие мысли?

— За рулем больше нечем заняться, остается только думать. Ну, так как?

— Нет, не кусала. Доволен? Никогда не запускала клыки ни в чью руку кроме твоей, — ликан уже было собрался задать следующий вопрос, как она выпалила. — И ни в какую другую часть тела кого бы то ни было.

Ответ, казалось, заставил его немного расслабиться. — Хотел убедиться.

— Зачем? — раздраженно спросила она.

— Нравится быть твоим первым.

Он что, серьезно? Неужели Лаклейн задавал ей все эти вопросы не с целью смутить, а потому лишь, что был… мужчиной?

— Кровь всегда производит на тебя такой эффект — или же это только моя кровь сделала тебя такой сладострастной?

Неа. Исключительно, чтобы ее смутить.

— Почему это так важно?

— Я хочу знать, если ты, например, выпьешь — на людях — крови из стакана, будешь ли вести себя также?

— Ты что, не можешь оставить меня в покое и не мучить хотя бы несколько часов?

— Я не мучаю. Мне нужно знать.

Эмма действительно начинала ненавидеть разговаривать с ним. Как вдруг одна мысль заставила ее нахмуриться. К чему он вел? Когда это она будет пить на людях? Такое, конечно, случалось дома, но из чашки или бокала для маргариты на вечеринке. Не в кровати, частично раздетой, в то время как мужчина лизал ее груди. Ее сердце забилось чаще от нахлынувшей тревоги. Лаклейн никогда бы не привел ее в круг своих друзей и семьи, позволив ей пить кровь, как вино — так зачем же спрашивал?

Неужели он строил на ее счет какие-то омерзительные планы? Эмма вновь была поражена в самое сердце тем, как мало о нем знала.

— Я наслышана об аппетитах ликанов и, хм, о вашей раскрепощенности в сексе, — она тяжело сглотнула, — но мне бы не хотелось быть в такой момент на глазах у всех.

Лаклейн на какой-то миг свел брови, но затем на его щеке задергалась жилка. Эмма сразу же ощутила нарастающий гнев ликана.

— Я имел в виду общественную ситуацию, где пили бы другие. Я никогда бы даже не предположил что-либо другое.

Ее щеки залило румянцем. Ну и кто теперь тут сексуально озабоченный?

— Лаклейн, эффект крови на меня не больше, чем был бы на тебя стакан воды.

Встретившись с ней глазами, он бросил на нее взгляд настолько первобытный, что по ее телу прошла дрожь.

— Эмма, понятия не имею, чем ты занималась в прошлом, но знай, что когда я беру женщину в свою постель, то никогда и ни с кем ее не делю.

Глава 13

— Кажется, сегодня остановка тебя не очень-то беспокоила, — обернувшись, заметил Лаклейн. Вот уже в третий раз он проверял одеяла, которыми занавесил окно в комнате.

После полуночи небеса разверзлись, и начался страшный ливень, замедливший их продвижение. Ликан сказал, что Киневейн находится примерно в двух часах езды. А Эмма знала, рассвет наступит через три.

Она склонила голову на бок, понимая, что он глубоко разочарован.

— Я была готова ехать дальше, — напомнила она. И — к ее собственному потрясению — сказанное было правдой. А ведь обычно она не придерживалась принципа «que sera, sera» [23]в солнечных вопросах.

Проверив еще раз надежность одеял, Лаклейн позволил себе опуститься в велюровое кресло. Пытаясь удержаться и не таращиться на него, Эмма взяла пульт, села на краешек кровати и принялась переключать каналы.

— Ты знаешь, что я не стал бы рисковать и продолжать путь, — не так давно он пообещал, что не допустит, чтобы солнце вновь опалило ее, и, кажется, сказал это всерьез.

И все же она не могла понять, как ему удалось сдержаться и не рискнуть с сегодняшней поездкой. Если бы ее сто пятьдесят лет удерживали вдали от дома, и сейчас он находился бы от нее всего в двух часах езды, она бы попросту потащила ничего не подозревающего вампира за собой.

Лаклейн же отказался. Вместо этого он нашел отель, который по его словам был не такого уровня, как их предыдущее пристанище, но он «учуял, что тут безопасно». Находясь в неплохом расположении духа, он снял две смежные комнаты. Ликан собирался поспать, и, будучи верным своему обещанию, не стал бы этого делать рядом с ней. Быстро прикинув, Эмма поняла, что он не спал практически сорок часов.

И все же ему, казалось, не понравилось, что он проболтался о своей потребности во сне. На самом деле это случилось только потому, что его внимание рассеялось, когда он осматривал местность своими прищуренными глазами (что делал всё чаще и чаще). Тогда он и упомянул об этом. Признав мимоходом, что мог бы и не спать, но без сна его рана не заживает так, как должна была бы.

Рана — в смысле его нога. Которая походила на человеческую после снятия с нее шестилетнего гипса. Рана, на мыслях о которой Эмма не раз ловила саму себя. Она часто думала, что могло стать причиной его увечья.

«Должно быть, он потерял ногу», решила она. Ее укус — а Эмма видела, как ликан смотрел на него с почти нежным выражением на лице, что могло быть для нее даже более ценным, чем редкое объятие — быстро заживал. Но все же Лаклейн продолжал хромать. Видимо, нога должна была еще полностью восстановиться.

Взглянув на него, Эмма поняла, что пока она разглядывала его конечность, он совершенно очевидно делал то же самое по отношению к ней. Таращился на ее бедра. И его взгляд начинал приобретать то… волчье выражение. Чувствуя безумное желание вскочить и опустить юбку пониже, Эммалин ухватилась за ее край. Лаклейн, не отрываясь, следил за каждым ее движением, издавая низкое, еле слышное рычание. Этот звук заставил ее задрожать, вызвав глупейшее желание сделать что-то дерзкое, чтобы он еще больше насладился картиной.

Но вместо этого, покраснев от собственных мыслей, здравомыслящая Эмма натянула на себя краешек одеяла. Ликан же, нахмурившись, посмотрел на нее с выражением глубочайшего разочарования на лице.

Отведя взгляд, она снова взяла в руки пульт и стала размышлять над выходом из этой странной ситуации. Учитывая то, что она стала привыкать засыпать каждую ночь в горячей ванне, прижимаясь к обнаженному телу этого ликана, а также то, что сейчас они оба бодрствовали, ей не стоило находиться с ним в одном номере. Откашлявшись, Эмма повернулась к нему:

— Я собираюсь посмотреть кино. Так что, полагаю, мы увидимся с тобой на закате.

— Ты выставляешь меня из своей комнаты?

— Можно сказать и так.

Лаклейн покачал головой.

— Я останусь с тобой до заката, — ее желания игнорировались без лишних размышлений.

— Я люблю бывать одна, а за последние три дня ты ни разу не дал мне такой возможности. Ты, что, умрешь, если выйдешь из комнаты?

Это, казалось, сбило его с толку, словно ее нежелание находиться в его обществе было полнейшим безумием.

— Ты не разделишь со мной это… кино? — то, как он сформулировал вопрос, почти заставило ее ухмыльнуться. — А потом ты сможешь, наконец, снова попить.

Услышав его полные сексуального обещания, хриплые слова, Эмма потеряла всякое желание улыбаться. Но, все же, не отвернулась, зачарованная тем, с какой страстью он вглядывался в ее лицо.

Лаклейн снова и снова предлагал ей попить, подкрепляя ее уверенность, что он наслаждался этим также сильно, как и она. И хотя это смущало Эмму, она чувствовала тогда его эрекцию (такое сложно было не заметить), видела желание в глазах. Точно такое же желание, которое она видела сейчас…

Волшебство момента было нарушено какой-то женщиной, криком возвестившей о наступлении оргазма. Эмма ахнула и резко повернулась к телевизору. Оказывается, она, сама того не замечая, нажимала кнопки на пульте и каким-то образом переключилась на Синемакс. А Синемакс так поздно ночью означал Скинемакс [24].

Эмма начала судорожно щелкать пультом, ее лицо пылало от смущения. Но даже обычные каналы, казалось, были рады показывать «Неверную» и «С широко закрытыми глазами». Наконец удалось найти что-то без секса…

Вот дерьмо. «Американский оборотень в Париже».

Сцена нападения во всей ее красе.

Прежде чем она успела переключить канал, Лаклейн вскочил на ноги.

— Люди… люди так нас представляют? — судя по его голосу, он был потрясен до глубины души.

Эмма вспомнила другие фильмы об оборотнях — «Псы-воины», «Зверь внутри», «Вой» и картину с таким тонким названием, как «Зверь должен умереть» — и кивнула. Рано или поздно он всё это увидит и узнает правду.

— Ага, именно так.

— Они считают всех существ Ллора такими же?

— Нет… ммм, не совсем.

— В смысле?

Она закусила губу.

— Ну, я слышала, что ликаны никогда не утруждали себя пиаром. А вот вампиры и ведьмы, например, выбрасывают на это кучу денег.

— Пиар?

— Рекламные кампании.

— И этот пиар работает? — спросил он. На его лице всё еще читалось отвращение.

— Скажем так — ведьм считают не обладающими настоящими силами колдуньями, которые занимаются черной магией. А вампиров — сексуальными, но мифическими созданиями.

— Боже мой! — пробормотал Лаклейн и с глубоким вздохом опустился на кровать.

Его реакция была настолько бурной, что Эмме захотелось порасспрашивать его еще. Но задавать дополнительные вопросы означало подвергнуться тому же. И все же сейчас это ее не волновало.

— Получается, облик оборотня в этом фильме… полностью неверен.

Лаклейн потер свою покалеченную ногу; он выглядел уставшим.

— Черт побери, Эмма, не можешь просто спросить, как я выгляжу, когда обращаюсь?

Глядя на него, она склонила голову на бок. Было очевидно, что нога причиняет ему боль, а она не могла видеть чьи бы то ни было страдания. Очевидно, даже страдания этого грубого и невоспитанного ликана, потому что, чтобы отвлечь его от боли, она поинтересовалась:

— Итак, Лаклейн, как ты выглядишь, когда обращаешься?

Он удивился, а затем на протяжении какого-то времени, казалось, не знал, как ей объяснить. Но, наконец, сказал:

— Ты когда-нибудь видела фантома, притворяющегося человеком?

— Разумеется, видела, — ответила Эмма. Как-никак она жила в самом богатом на существ Ллора городе.

— Ты помнишь, как все еще видишь человека, но и призрак начинает проступать? Вот на что это похоже. Ты все еще видишь меня, но также и что-то более сильное, дикое во мне.

Повернувшись к нему, Эмма легла на живот и, подперев подбородок руками, приготовилась слушать.

Когда она взмахом руки попросила продолжать, он откинулся на спинку кровати и вытянул свои длинные ноги.

— Спрашивай.

Она закатила глаза.

— Отлично. У тебя вырастают клыки? — когда он кивнул, Эмма уточнила: — А шерсть?

Лаклейн удивленно поднял брови.

— Господи, нет.

У нее было много друзей, покрытых шерстью, так что ей даже показался оскорбительным его тон. Но она решила пропустить его слова мимо ушей.

— Я знаю, что твои глаза становятся голубыми.

Последовал кивок.

— Тело больше, а черты лица меняются, становятся… более волчьими.

Эмма скривилась.

— Превращаются в морду?

Услышав ее слова, ликан даже фыркнул от смеха.

— Нет. Совсем не так, как ты себе это представляешь.

— Все, что ты описал, не сильно отличается от тебя сейчас.

— Но это правда, — Лаклейн посерьезнел. — Мы называем это saorachadh ainmhidh bho a cliabhan… дать зверю вырваться из клетки.

— Это страшно?

— Даже старых, сильных вампиров пробирает страх.

Раздумывая над тем, что он сказал, Эмма закусила губу. Как бы она не старалась, все равно не могла представить его как-то иначе… только сексуальным.

Лаклейн провел рукой по губам.

— Становится поздно. Ты не хочешь попить еще раз перед рассветом?

Смущенная тем, как сильно она этого жаждала, Эмма пожала плечами и уставилась на свой палец, которым очерчивала узоры пейсли [25]на покрывале.

— Мы оба думаем об этом. Оба хотим этого.

— Может быть. Но я не хочу того, что идет в комплекте, — пробормотала она.

— Что, если я поклянусь не прикасаться к тебе?

— А вдруг… — она замолчала, ее лицо запылало от смущения. — Что, если я… забудусь? — у Эммы не было сомнений, что, начни ликан целовать и ласкать ее так, как делал это тогда, то очень скоро она сама примется умолять его — как он выразился — перегнуть ее через кровать.

— Не имеет значения. Я положу руки на покрывало и не сдвину их.

Нахмурившись, она посмотрела на его руки и прикусила губу.

— Заложи их за спину.

Ему совершенно очевидно не понравилось предложение.

— Я положу их… — он огляделся, поднял руки вверх и закинул их за изголовье кровати, ладонями вниз, — сюда и, чтобы ни случилось, не пошевелю ими.

— Обещаешь?

— Да. Клянусь.

Эмма могла попытаться убедить себя, что это голод заставил ее подползти к нему на коленях. Но на самом деле причин было намного, намного больше. Ей было необходимо вновь ощутить чувственность действия, теплоту и вкус его кожи под своим языком, то, как его сердце начинает биться быстрее, словно она доставляет ему удовольствие тем, что жадно пьет его кровь.

Когда она опустилась рядом с ним на колени, Лаклейн откинул голову назад, открывая шею, маня ее.

Увидев, что он уже возбудился, Эмма занервничала.

— Руки останутся на месте?

— Ага.

Понимая, что уже не может остановиться, она наклонилась вперед, сжала в ладонях ткань его рубашки и вонзила в шею клыки. Внутри нее всё взорвалось от нахлынувших теплоты и удовольствия. Эмма застонала, губами почувствовав его ответный рык. И когда, не в силах выдержать этот поток ощущений, она чуть не упала, Лаклейн выдохнул:

— Сядь на меня…верхом.

Не отрывая губ от шеи, Эмма с радостью повиновалась — так было легче расслабиться и наслаждаться вкусом и ощущениями. Хотя Лаклейн так и не сдвинул рук с изголовья, он начал резко поднимать бедра, стремясь сильнее прижаться к ней. Но затем, еще раз застонав, казалось, сделал попытку перестать.

Но ей нравились звуки, которые он издавал, нравилось то, что она могла чувствовать их. И Эмма хотела слышать их еще и еще. Поэтому, не обращая внимания на задравшуюся юбку, она опустилась на его бедра. Встретивший ее жар заставлял изнывать. Мысли путались. Такой твердый…

Это было сильнее ее. Уже не владея собой, Эмма начала тереться об него, стремясь облегчить снедающую боль желания.

Глава 14

— Освободи меня от клятвы, Эммалин.

Она не ответила. Не освободила бы его от данного обещания. А для него, черт бы его побрал, отчего-то стало важным — сдержать эту клятву. Эмма лишь шире развела бедра, начав медленно и чувственно тереться о его плоть. И это, когда их тела разделяли только его брюки и ее шелковое белье.

— О, боже, Эмма, да, — выдавил он, сотрясаясь от желания, не в силах поверить в то, что она способна вызывать в нем подобные ощущения.

В сознании Лаклейна мелькнула неясная мысль использовать ее состояние. Если от его крови Эмма настолько теряет самоконтроль, он будет заставлять ее пить из него до тех пор, пока она полностью не сдастся желанию…

Будет заставлять вампира пить из него? Да что с ним вообще творится?!

Положив руки на изголовье кровати прямо между его ладонями, Эмма начала медленно скользить по его бедрам. Вверх…вниз…вверх…вниз… Лаклейн запрокинул голову. Аромат ее волос, струящихся прямо перед ним; ощущения, вызванные укусом, и ее собственное очевидное наслаждение — почти довели его до оргазма.

— Если ты не прекратишь, то так заставишь меня кончить…

Она не прекратила. Эмма продолжила тереться о его плоть, словно была не в силах остановиться. Никогда в жизни Лаклейн не испытывал такого отчаянного неудовлетворения, как сейчас, когда не мог ее коснуться, приласкать нежную плоть…

Ее груди скользнули по его груди, и спинка кровати под ладонями Лаклейна дала трещины.

Пульсирующее давление нарастало в нем еще с ее первой кормежки. И сейчас — когда плавные движения Эммы по его члену становились все быстрее, а дыхание рывками вырывалось из его легких — оно почти достигло пика. Осознав, что она перестала пить, Лаклейн услышал у самого уха. — Я могла бы пить тебя вечно.

Так и будет…

— Просто божественный вкус, — призналась она, срываясь на стон.

— Ты сводишь меня с ума, — с трудом произнес Лаклейн. И уже в следующую секунду, закинув голову назад, он закричал и бурно кончил, доведенный до грани настойчивыми покачиваниями ее бедер, их непрекращающимся трением о его член. Древесина под его руками разломалась, рассыпаясь на щепки.

Когда дрожь, вызванная оргазмом, наконец, стихла, Лаклейн сжал в кулаки свои пораненные ладони и прижал их к кровати по обе стороны от ее ног. Эмма упала ему на грудь, цепляясь за него, пока ее тело все еще трепетало от переполнявшей феерии чувств.

— Эмма, посмотри на меня.

Когда она встретилась с ним взглядом, ее, ставшие серебристыми, глаза буквально загипнотизировали его. Он знал ее, Эмма была ему такой близкой и знакомой, но вместе с тем, Лаклейн никогда не встречал существа подобного ей, не видел создания великолепнее этой вампирши. Склонив голову на бок, она бросила на него затуманенный взгляд.

— Я хочу коснуться тебя. Хочу заставить тебя кончить.

Эмма посмотрела на его исцарапанные руки и вопросительно приподняла брови.

— Тогда я поцелую тебя. Сдвинь в сторону свое белье и подползи сюда.

Она медленно покачала головой.

— Почему?

— Потому что одно ведет за собой другое, — прошептала она.

— Но сейчас я не нарушил клятвы, — так и не разжав кулаков, тихо произнес он. — Я умираю от желания, так хочу доставить тебе удовольствие.

За мгновение до того, как она коснулась его лба своим, Лаклейн заметил мелькнувшую в ее взгляде нежность. Будто не в силах совладать с собой, Эмма наклонилась ближе, чтобы лизнуть и подразнить его губы. Ее волосы ниспали вперед, скользнув по его шее. И когда ее изысканный аромат окутал его всего, Лаклейн почувствовал, что снова возбуждается.

— Почему мы не можем пойти дальше? — спросил он хриплым голосом.

— Это не я, — тихо ответила она. — Я не такая. Мы едва знакомы.

Услышав эти смехотворные утверждения, сказанные к тому же в промежутках между игривыми прикосновениями ее язычка, ласкающего его губы, Лаклейном почувствовал, как им овладело полнейшее негодование. Он был уверен, что это была лишь попытка убедить саму себя.

— И, тем не менее, ты пила мою кровь. По-моему, интимнее акта между двумя и быть не может.

Уже в следующее мгновение она напряглась и отодвинулась в сторону.

— Ты прав, и я сожалею о своем поступке. Но не могу полностью отдаться тому, кому не доверяю, — встав с кровати, он подошла к креслу и, усевшись в него, свернулась клубочком. — Тому, кто вел себя со мной так грубо…

— Эмма, я…

— Ты знаешь, что это правда. Всего три ночи назад ты напугал меня так, как я не была еще ни разу в жизни. А теперь тебе от меня что-то нужно? — она начала дрожать. — Просто уйди. Пожалуйста? Хотя бы раз?

Зарычав, от охватившего его чувства бессилия, он, хромая, все же направился к двери. И уже в коридорчике, примыкающем к их комнатам, повернулся и бросил. — Ты выиграла себе пару часов. Но в следующий раз, когда будешь пить — ты станешь моей. И мы оба это знаем, — с этими словами он вышел, захлопнув за собой дверь.


Эмма лежала в своем гнездышке на полу, беспокойно ворочаясь в горстке покрывал. Когда это ее одежда успела стать такой шероховатой? Казалось, она могла ощущать каждую ниточку на своих чувствительных грудях и животе.

А ведь она носила шелк.

Сама только мысль о том, что она делала с Лаклейном, заставляла ее бедра волнообразно выгибаться, словно она все еще могла ощущать его под собой. Она довела его… до оргазма, всего лишь потираясь о его плоть.

Ее лицо горело. Неужели она становится Эммой Распутной?

Хотя с ним она такой и была. Принимая ванну, Эмма обнаружила, что была влажнее, чем когда-либо. Она начинала подозревать, что ее жажда крови возникала вовсе не из-за желания пить, а из-за сексуального желания, изначально и порождаемого питьем.

Лаклейн был прав — в следующий раз, стоит ей только пригубить его крови, и он может сделать ее своей, потому что сегодня она временно потеряла рассудок, забыв, почему не может с ним спать. И хотя Эмма отчаянно пыталась убедить себя в обратном, она была не из тех, кто мог отдаться мужчине без каких-либо чувств.

Она не считала свои взгляды на секс устарелыми — как-никак, существовал неоспоримый факт ее знакомства с каналом Скинемакс — и имела довольно здоровый взгляд на предмет в целом, но, несмотря на все это, у нее никогда не было оргазма. И все же, в глубине души она знала, что ей нужно что-то более продолжительное — а с ним это исключалось.

Помимо того, что он был грубым и опасным ликаном, который получал удовольствие от ее лишений, Эмма просто не могла представить себе, как познакомит его с друзьями. Или как они будут смотреть в особняке фильмы, есть попкорн — который она всегда делала, только затем, чтобы чувствовать его запах — и бросать в каждого, кто заслоняет экран. Он не смог бы прижиться в ее семье, потому что близких стошнило бы от одного только вида «животного», прикасающегося к их племяннице. К тому же, ее семья всегда пыталась бы его убить.

Не говоря уже о том, что помимо их с Лаклейном различий, где-то там его ждала другая женщина, судьбой предназначенная ему в пару.

И хотя Эмма была только «за» небольшую конкуренцию, но не в лице же истинной пары ликана?

Мда, ну и чушь ей в голову лезет …

Лаклейн постучал в смежную дверь и тут же ее открыл, даже не потрудившись сделать приличную паузу, прежде чем войти. К счастью, Эмма уже перестала ласкать и поглаживать свои груди.

Его волосы были еще мокрыми после недавно принятого душа. Одетый лишь в джинсы — которые висели немного ниже его талии, слегка спадая (именно так, как и должны) — он стал, оперевшись о дверной косяк. Эмма заметила, что одна его ладонь была перевязана куском ткани — отчего тяжело сглотнула. Похоже, он повредил руку, когда, кончив, раскрошил спинку кровати.

Стоя там, Лаклейн скрестил руки на своей, такой мускулистой, груди. Ее восхищение ею было сродни поклонению. А уж тут, ох, как имелось, чему поклоняться…

— Расскажи мне о себе что-то, о чем мне неизвестно, — вдруг потребовал он.

Заставив свой взгляд переместиться на его лицо, Эмма, поразмыслив, ответила. — Я ходила в колледж и получила степень по поп-культуре.

Это, похоже, впечатлило ликана, но он провел здесь еще слишком мало времени, чтобы знать, что большинство людей считают степень по поп-культуре такой же «важной», как и должность официантки в забегаловке. Кивнув, он развернулся и направился в свой номер. И так как Лаклейн не ждал подобного, Эмма спросила. — Расскажи и ты что-нибудь о себе.

Когда он повернулся, то действительно выглядел удивленным ее вопросом. Осипшим голосом Лаклейн произнес. — Я думаю, ты самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел.

Прежде, чем дверь за ним закрылась — и Эмма была в этом уверена — он услышал, как она ахнула от изумления.

Он назвал ее прекрасной!

Еще минуту назад она чувствовала печальное смирение и вот у нее уже шла кругом голова. И отнюдь не в приятном смысле этого слова. Ее эмоции метались, как безумные, будто стрелка компаса, потерявшего направление…

Эмма прищурилась, начиная осознавать суть происходящего. Стокгольмский синдром. Как пить дать. Отождествление себя со своим устрашающим похитителем? — Галочка. Возникновение привязанности и чувств? — Галочка.

Но при всей честности к самой себе, сколькие похитители — из тех, что еще при деле — выглядели как боги ростом в шесть с половиной футов [26]с восхитительной, загорелой кожей, самым изумительным акцентом и теплейшим, сильнейшим телом, о котором можно только грезить в мечтах? А если еще и вспомнить о том, как она постоянно желает чувствовать это тело, прижатое к ней… на ней — то кто еще здесь на самом деле прекрасен?

Не будем забывать и про тот факт, что он, похоже, не может перестать давать ей свою ароматную, сладкую кровь.

Неужели она превращается в Петти Херст [27]с поправкой на ликанов?

Но все это не важно. Ключевым моментом было то, что она не его пара. Поэтому даже если он и соблазнит ее с последующим интимчиком, она будет попросту тратить с Лаклейном свое время, потому что, в итоге, он найдет свою единственную. А Эмма боялась, что если ее «поматросит и бросит» такой мужчина, как Лаклейн, она, в конце концов, превратится в одну их тех обрюзгших, вечно ноющих женщин.

А такой вариант даже не рассматривался.

Эмма чувствовала облегчение, что не была его парой. Правда чувствовала. Ведь если бы она ею оказалась, это было бы все равно, что получить пожизненный срок. Лаклейн никогда бы ее не отпустил, и она бы жила с ним, ощущая себя запуганной и несчастной. А если бы ей все-таки и удалось сбежать, он бы пришел за ней, тем самым, дав теткам убить его их собственными руками.

Ее ковен просто наслаждался бы его смертью. Если бы они узнали, что он ее целовал и касался интимных мест, они спустили бы на него и его род все круги ада. Так как, насколько Эмме было известно, она единственная в ковене, кого когда-либо касался ликан.

А ее мать — единственная, кто не устоял перед вампиром.


Эмма проснулась на закате, почувствовав что-то неладное.

Она всмотрелась во тьму комнаты, бросила взгляд по сторонам, заглянула за край кровати, но ничего так и не увидела. Поэтому сказала себе, что ей просто показалось, но, все же, торопливо одевшись и собрав вещи, поспешила в комнату Лаклейна.

Он лежал на кровати, одетый в те же джинсы и все еще без рубашки. Ему было нечем укрыться, так как свое одеяло он использовал, чтобы занавесить ее окно. Вдруг, прямо у нее на глазах, Лаклейна начало трясти, словно он находился в плену кошмара. Он начал бормотать слова на гэльском, а его кожа вся покрылась потом. Каждый мускул его тела напрягся, будто он испытывал невыносимую боль.

— Лаклейн? — прошептала Эмма, без раздумий бросившись к нему.

Она коснулась его щеки и, запустив пальцы в его волосы, нежно провела по ним ладонью, пытаясь утешить Лаклейна.

И это сработало, он успокоился.

— Эммалин, — тихо произнес ликан, все еще пребывая во власти сна.

Ему снилась она?

У нее и самой был просто умопомрачительный сон, самый реалистичный из всех, что ей когда-либо снился. Не замечая, что делает, Эмма стала гладить Лаклейна по лбу, вспоминая подробности недавнего сновидения. Это было так, словно он смотрела на все его глазами — видела, чувствовала и ощущала абсолютно то же, что и он.

Во сне он стоял в магазине под навесом. Прямо перед ним лежало множество украшений, а рядом находилась красивая женщина с зелеными, сверкающими глазами. В ее длинных волосах цвета кофе кое-где виднелись выгоревшие на солнце прядки.

Лаклейн выбрал золотое колье с сапфиром и купил его у владельца магазина. Судя по виду украшений и деньгам, которыми он расплачивался, Эмма поняла, что это были давние времена.

Зеленоглазая красавица вздохнула и произнесла. — Снова подарки.

— Ага, — Лаклейн был раздражен, так как знал, что она скажет.

Женщина, которую звали Кассандра, как Эмме откуда-то было известно, тут же добавила. — Ты ждешь уже девятьсот лет. Почти столько же, сколько и я. Разве тебе не кажется, что мы…

— Нет, — резко оборвал ее Лаклейн. «Сколько еще раз она будет заводить этот разговор?», пронеслось в его сознании.

Кассандра, может, и не верила, но он никогда не сомневался.

— Я хотела бы провести с тобой ночь.

— Но я не вижу в тебе кого-то больше, чем старого друга. К тому же, это будет не вечный союз, — его гнев все усиливался. — А ты принадлежишь моему клану и в итоге встретишься с Ней. Неужели ты действительно полагаешь, что я поставлю ее в такое неловкое положение?


Эмма встряхнула головой, сгоняя это странное сновидение. Чувствуя себя все еще не в своей тарелке от того, насколько реалистичными оказались в этом сне ее ощущения. Да уж, стоило ему только упомянуть драгоценности, как она уже навоображала себе Бог знает чего.

Опустив взгляд, Эмма покраснела и заметила, что начала гладить его грудь. Но, даже осознав это, она не остановилась, продолжив восхищаться тем, как великолепно выглядело его тело, думая о том, что он хочет заняться им с ней любовью…

Но вдруг, вскинув руку, Лаклейн так быстро схватил ее за горло, что она не успела даже вскрикнуть.

Когда он открыл веки, его глаза были абсолютно синего цвета.

Глава 15

Эммалин нежно прикасалась к нему, шепча его имя. Это мог быть только кошмар. Она бы никогда не сделала подобного. Не стала бы его утешать.

Взгляд Лаклейна заволокло алой пеленой. В этот момент он не чувствовал ничего, кроме пламени, медленно слизывающего кожу c его костей. В течение трех последних дней ликана не покидало ощущение, что враг где-то рядом, и теперь он приблизился к его паре. Лаклейн сделал то, что посчитал логичным — атаковал.

Когда же его взгляд прояснился, он не смог осмыслить увиденное. Его ладонь все сильнее сжималась на горле Эммы, а она, впившись когтями в его руку, задыхалась, борясь за жизнь.

Прежде чем Лаклейн успел хоть как-то среагировать, в ее правом глазу лопнул кровеносный сосуд.

Закричав, Лаклейн тут же отпустил Эмму и отскочил в сторону.

Упав на колени, она начала хватать ртом воздух, кашляя без остановки. Он поспешил к ней, но она, вздрогнув, выставила вперед руку, жестом показывая держаться на расстоянии.

— Господи, Эмма, я не хотел… я ощутил что-то… принял тебя за вампира.

Она опять закашляла, но смогла прохрипеть. — Я и есть…

— Нет, другого вампира, одного из тех, кто меня пленил.

Должно быть, ее укус и его последующая потеря крови повлекли за собой кошмары во всей своей ужасающей полноте.

— Я подумал, что ты это он.

— Кто? — с трудом выговорила она.

— Деместриу, — наконец произнес Лаклейн. Несмотря на слабые протесты Эммы, он все-таки притянул ее к себе, сжав в объятьях.

— Я никогда не хотел причинять тебе боль, — он вздрогнул. — Эмма, это вышло случайно.

Но его слова не произвели никакого эффекта. Она продолжала дрожать в его руках, все еще объятая страхом.

Эмма не верила ему — ни сейчас, ни тогда — и он только что напомнил ей тому причину.

***

Краем глаза Эмма заметила, как Лаклейн убрал руку с руля и снова потянулся к ней. Но, как и в предыдущие разы, сжав ладонь в кулак, убрал ее обратно.

Вздохнув, Эммалин уперлась лбом в холодное стекло, став всматриваться невидящим взглядом в пространство за окном автомобиля.

Ее чувства, после недавних событий, были настолько противоречивыми, что она даже не знала, как ей на все реагировать.

Эмма не злилась на Лаклейна из-за этого конкретного случая. Она была достаточно глупа, чтобы прикоснуться к ликану, находящемуся в плену кошмара — и поплатилась за это. Но вот саднящее горло, и то, что она не могла принять таблетку, чтобы унять боль, вызывало у нее чувство сожаления. Как и все, что она о нем узнала.

Эмма уже задумывалась о том, возможно ли, что именно Орда пленила его, но всегда отбрасывала эту вероятность. Так как все знали, что плененные ею не сбегали. По крайней мере, Эмма никогда не слышала ни об одном подобном случае. Даже тетка Мист, которая на самом деле побывала в стенах вампирской цитадели, не смогла убежать, пока повстанцы не захватили замок — и генерал повстанческой армии не освободил валькирию, чтобы заняться с ней любовью.

Исключив тогда Орду, Эмма даже предположила наличие политической подоплеки. Ведь, как-никак, Лаклейн был вожаком ликанов, и его пленение, вполне вероятно, могло быть результатом какого-то переворота, предпринятого его же людьми.

Но, оказалось, что его схватил и заточил Деместриу, самый злобный и жестокий вампир из всех. Если слухи о Фьюри были правдивы, и молва не лгала — рассказывая о ее муках на дне моря — тогда, каким же пыткам подвергался сам Лаклейн? Топили ли его по приказу Деместриу? Держали ли в цепях под землей или, быть может, хоронили заживо?

Они истязали его сто пятьдесят лет, пока он не сбежал — чего еще никому не удавалось.

И Эмма боялась, что именно тогда он и потерял свою ногу…

Она не могла себе представить такие страдания — столько времени испытывать нескончаемую боль, чтобы в итоге…?

В том, что произошло сегодня — не было вины Лаклейна. Хотя он, судя по мрачному выражению лица, считал иначе. Но, тем не менее, вспоминая сейчас о своем поступке, Эмма злилась на него за то, что он удерживал ее рядом с собой. О чем он, черт его дери, только думал? Узнав о том, что ему пришлось пережить, Эмме стало ясно — сегодняшний инцидент был неизбежен. В конечном счете, он сорвал бы на ней всю свою ярость. И подобное могло повториться.

Но она этого не допустит. Потому что может попросту не пережить следующей вспышки гнева. А если ей каким-то чудом и удастся выжить, то она не хотела бы перед всеми оправдываться, что синяки на шеи и кровоподтеки в глазу у нее после столкновения с чертовой дверью.

Почему он ее не отпускает?

Чтобы выплескивать на нее скопившуюся боль.

Лаклейн обращался с ней, как с кровожадным вампиром. Все эти дни он выказывал свое презрение, словно она была одной из этих убийц. И если он не изменит свое отношение, то, чтобы защитить себя, она начнет вести себя подобно тем, кого он так ненавидит.

Сегодня они с Лаклейном должны достигнуть Киневейна, и уже завтра на закате она сбежит.

***

Эмма сидела в наушниках, упершись лбом о стекло, хотя в этот раз ничего не напевала.

Он хотел вытащить эти штуковины у нее из ушей и поговорить о случившемся, извиниться. Чувство стыда буквально грызло его изнутри. Еще никогда в жизни Лаклейн не чувствовал себя таким виноватым. Но он знал, что если сейчас заберет наушники, она попросту сломается. С их самой первой встречи он то и делал, что пугал ее, причинял боль. И сейчас Лаклейн ощущал, что Эмма была на грани, с трудом справляясь с событиями последних четырех дней.

Освещающие их дорогу фонари делали синяки на бледной коже ее шее еще заметнее, заставляя Лаклейна вздрагивать при каждом взгляде на них.

Если бы тогда он вовремя не пришел в себя, то мог… убить ее. И так как причины собственного поступка были ему не ясны — он не мог гарантировать, что подобное не повторится или что она в безопасности от него…

Вдруг какой-то писк заставил его насторожиться.

Нагнувшись к приборной доске, Эмма кивнула на датчик топлива, который сейчас светился красным и, не сказав ни слова, указала ему на съезд с шоссе. Она все еще молчала, и он прекрасно знал, это потому, что ей больно говорить.

Сидя за рулем этой машины — кажущейся ему теперь слишком маленькой — Лалкейн чувствовал себя растерянным и беспокойным. Да, он перенес муки ада, но, черт бы всё побрал, как он мог едва не задушить свою пару — неважно в каком состоянии при этом был — если все о чем мечтал до этого — найти ее?

Как мог так поступить с той, кто была его спасением?

Сейчас не имело значения, что он еще не сделал Эмму полностью своей. Важнее было другое — если бы он не нашел ее, не оказался рядом, и она своими ласковыми словами и нежными прикосновениями не уняла его боль, он бы все еще находился в том переулке, поглощенный пучиной безумия.

И чем он ей отплатил? Превратил жизнь в ад.

Съехав с шоссе, Лаклейн заметил автозаправку. И свернув на стоянку, припарковался перед колонкой подачи горючего, на которую указала Эмма. Как только он заглушил мотор, она тут же вытащила те штуковины из ушей. Лаклейн хотел было что-то сказать, но Эмма, посмотрев вверх, вздохнула и выставила руку, тем самым, прося дать ей кредитку. Лаклейн так и сделал, а затем прошел вместе с ней к колонке, чтобы посмотреть, как нужно заправлять бензобак.

Пока они ждали, он решился сказать. — Я хочу поговорить с тобой о том, что случилось.

— Забыто, — Эмма махнула рукой. Ее голос прозвучал хрипло, противореча этому нелепому заявлению. Резкий свет, исходящий от заправки, позволил рассмотреть ее правый, налитый кровью глаз. Она должна бы быть сейчас в ярости. Так зачем сдерживается?

— Почему ты мне все не выскажешь или не накричишь? Не выплеснешь на меня свою злость?

— Ты спрашиваешь, почему я не иду на конфликт? — тихо поинтересовалась она.

— Да, именно так, — ответил Лаклейн. Но, заметив ее взгляд, тут же пожалел о своем вопросе.

— Как же я устала, что каждый считает должным упрекнуть меня в этом! Теперь еще и тот, кто ничего обо мне не знает, бросает подобное мне в лицо, — в ее хриплом голосе начали проступать нотки гнева. — Более подходящим вопросом будет — Отчего мне не избегать конфликта? Разве ты не поступил бы так же, если бы… — оборвав себя, Эмма тут же отвернулась.

Положив руку ей на плечо, Лаклейн спросил. — Если бы что, Эмма?

Когда она, наконец, встретилась с ним взглядом, в ее глазах читалась мука. — Если бы всегда проигрывал.

Он нахмурился.

— Когда постоянно терпишь неудачу, то кем в итоге оказываешься?

— Это не так…

— Хорошо, когда я хоть раз выходила победительницей в конфликте с тобой? Когда ты меня похитил? — содрогнувшись, она отстранилась от его руки. — Или когда заставил согласиться на это безумие? Нет, наверно, все же, когда вынудил пить твою кровь. Лаклейн, тебя удерживали в плену не кто-то, а вампиры, и едва убежав, ты захватил меня. Какого черта тебе от меня нужно? Ты же ненавидишь кровососов, и меньше чем за неделю выказал мне столько отвращения, сколько я не знала за всю свою жизнь. Но все равно не желаешь меня отпускать.

Горько рассмеявшись, она добавила.

— Как же тебе, должно быть, нравятся все эти маленькие вендетты. Ты что, приходишь в экстаз, унижая меня чуть ли не до чувства тошноты? Или, может, получаешь какое-то извращенное удовольствие, сначала оскорбляя, а уже через секунду засовывая руку мне под юбку? А только речь заходит о том, чтобы меня отпустить — просишь остаться, прекрасно зная, что я нахожусь в опасности… От тебя!

Ему нечего было отрицать. Он провел рукой по лицу, едва осознав, правдивость всего сказанного ею. Его чувства к Эмме стали ему яснее, так же как и ее — достигли точки кипения. Лаклейн хотел признать, что она его пара. Что, он держал ее рядом совсем не для того, чтобы причинять боль.

Но знал, что сейчас не лучшее время для правды.

— Ты, как и все остальные, просто переступаешь через меня, даже не интересуясь, каково, при этом, мне, — когда ее голос в конце сорвался на хрип, Лаклейна затопила волна раскаяния.

— Ой-ой, наверно, мне лучше заткнуться, пока я совсем не расклеилась. Не хочу огорчить тебя видом своих омерзительных слез!

— Нет, Эмма, подожди…

С шумом — и удивившей, казалось бы, ее саму силой — Эмма захлопнула дверцу машины и зашагала прочь. Лаклейн не остановил ее, хотя и пошел следом, стараясь не упускать из виду.

Сев на скамейку у здания заправки, она опустила голову в ладони, оставшись сидеть в такой позе. Как только Лаклейн заправил машину, закапал мелкий дождь и повеяло странным ветерком. Его прохладный порыв откуда-то принес увядший цветок и бросил Эмме прямо на колени. Подняв цветок, она понюхала его, но тут же с досадой смяла.

В этот момент Лаклейн понял, что она никогда не видела, как цветут цветы на солнце. И в его груди что-то защемило, какое-то незнакомое, но такое сильное чувство, что это потрясло ликана.

Он понял, что проблемы, существовавшие между ними, заключались не в том, что ему была дана не та Пара, а в том, что он не мог свыкнуться.

И только он об этом подумал, как, вдруг, прямо перед Эммой, откуда ни возьмись, появились три вампира.

Пришли, чтобы забрать ее у него навсегда.

В тот же миг Лаклейн осознал, что должен отпустить Эмму к родным, освободить ее от своей ненависти и боли. Он вспомнил мольбу, читавшуюся в ее глазах, когда схватил ее за горло и понял — Эмма действительно верила, что он собирается ее убить. И ведь он на самом деле мог с легкостью это сделать.

В резком свете синяки на ее шее выступали словно обвинение.

Но Эмма лишь удивленно смотрела на трех вампиров, словно была шокирована тем, как они появились. А ведь именно так они обычно и путешествовали.

Эта картина заставила его напрячься. Что-то было не так. Перепрыгнув через автомобиль, он собрался броситься к ней, как вдруг вампиры обернулись в его сторону. Самым огромным был… демон? Но, в тоже время, глаза у них всех были абсолютно красные. Демон, обращенный в вампира?

— Не вмешивайся, ликан, или умрешь, — выдавил один из них.

Но в тот миг, когда Лаклейн ринулся к ней, произошло что-то странное.

Выкрикнув его имя, Эмма бросилась к нему навстречу.

Глава 16

Прежде чем Лаклейн смог подбежать к ней, один из вампиров швырнул Эмму на землю. От удара у неё перехватило дыхание, и ликан взревел от ярости. Если он не сможет вовремя к ней добраться… если она не сможет всерьез бороться с вампиром… тот с легкостью её телепортирует. Вдруг между ним и Эммой возникли два других вампира, оскалив клыки. Эммалин поползла по земле, пытаясь сбежать, и в этот миг зверь в нем взял вверх, вырвавшись на волю. Хоть он и не хотел, чтобы она стала этому свидетелем…

Сила наполнила его.

Причинили вред. Защитить.

Вампир поменьше ростом зашипел:

— Она его пара! — за секунду до того, как Лаклейн, напав, располосовал его когтями. Разорвал и разрезал его тело на куски, одновременно отбивая удары второго вампира.

Туман превратился в проливной жалящий дождь, повсюду ударяли молнии. Лаклейн свернул голову вампира, оторвав её от тела, а затем занялся демоном. Тот был силён, но серьезные травмы все-таки получил. В очередном маневре ликан безошибочно погрузил свои когти в раны демона, когда тот нацелился на его ногу. Краем глаза Лаклейн видел, как Эмма, пытаясь освободиться, боролась с третьим вампиром. Перевернувшись под ним на спину, она со всей силы ударила его головой.

Взревев от боли, враг располосовал её грудь, оставив глубокие раны, из которых на землю хлынула кровь. Лаклейн зарычал и бросился на демона, который не давал ему подойти к Эмме. Один взмах когтей отделил голову от тела, и две части полетели в разные стороны.

Последний оставшийся в живых вампир — уже подобравшись к Эмме — в ужасе уставился на ликана. Оцепенев, враг, казалось, был слишком потрясен, чтобы переместиться. Лаклейн размахнулся для последнего разящего удара, и увидел, как Эмма зажмурилась.

Избавившись от вампира, он упал рядом с ней на колени. Она открыла глаза — словно ничего не могла с собой поделать — и, моргая, уставилась на него, поражённая его обликом. Больше шокированная им, чем своей раной или нападением. Пытаясь вернуть самообладание, Лаклейн понял, что она, давясь собственной кровью и дождём, старается что-то сказать. И всё это время продолжает от него отползать.

Ещё совсем недавно Эмма бежала ему навстречу, но, увидев таким, какой он есть, начала его опасаться.

Не обращая внимания на слабое сопротивление Эммы, он сгрёб её в объятия и, глубоко дыша, яростно затряс головой.

— Я не причиню тебе вреда, — сказал он низким, надтреснутым и — как сам прекрасно знал — неузнаваемым голосом.

Дрожащей рукой Лаклейн разорвал то, что осталось от её блузки, и, когда дождь смыл кровь и грязь, смог увидеть раны, безжалостно рассекавшие её нежную кожу до самых костей. Прижав Эмму к себе, он зарычал, чувствуя жгучую потребность снова убить этих вампиров. От его рыка она застонала, и по её щекам потекли розовые слёзы, смешиваясь с дождём.

Одного этого оказалось достаточно, чтобы он нашёл силы взять себя в руки.

Подойдя к машине, Лаклейн распахнул заднюю дверь, уложил Эмму на сидение — нежно убрав волосы, чтобы не мешали — и захлопнул дверь. Быстро усевшись на водительское место, он рванул по скользким дорогам в сторону Киневейна, ежесекундно оглядываясь назад. Его охватил ужас, когда спустя полчаса её раны так и не начали заживать. Из них продолжала сочиться кровь, хотя к этому времени они должны были бы уже затянуться.

Не сбрасывая скорость, Лаклейн прокусил вену на запястье и, потянувшись назад, прижал его к её губам.

— Пей, Эмма.

Она отвернулась. Он ещё один раз прижал руку к её рту, но Эмма снова отказалась, сжав зубы. Но без его крови она могла умереть.

Лаклейн был так занят, ненавидя её природу, что даже ни разу не задумался о том, как его воспринимает она.

Съехав на обочину и остановившись, он протянул руку назад, засунул пальцы ей в рот и разжал зубы. Когда его кровь попала ей в рот, Эмма не смогла с собой совладать — закрыв глаза, она вцепилась в его руку и принялась жадно пить. Раны тотчас же прекратили кровоточить. И когда она потеряла сознание, Лаклейн вновь сорвался с места.

Поездка в Киневейн превратилась для него в новую разновидность ада. Проведя рукой по лбу, Лаклейн вытер пот. Он понятия не имел, нападут ли на них снова и откуда ждать очередную атаку. Не знал, была ли Эмма достаточно сильна, чтобы выжить после таких ран. И как она поняла, что должна бежать от них?

Он чуть не потерял её на четвертый день после того, как нашел…

Нет, он чуть не отпустил её, позволив им забрать её в Хелвиту — которую сам так и не смог найти. Он обыскал всю Россию в поисках нее, и, возможно, даже почти к ней подобрался, когда на него тогда напали вампиры, захватив в плен.

Подобраться так близко, чтобы в конце концов потерять… Теперь Лаклейн знал, что сделает всё, только бы удержать Эмму.

Он сможет справиться с болью и воспоминаниями о пытках, потому что сегодня увидел, насколько она отличается от остальных вампиров. Её внешность, движения — всё было другим. В отличие от них, её натуре не была свойственна агрессия и желание убивать. Для неё — а теперь и для него — кровь являлась жизнью.

Едва она закончила пить, как раны Эммы начали сразу же заживать. Значит, он мог поддерживать её.

Это меньшее, что Лаклейн мог сделать, ведь благодаря Эмме его жизнь, наконец, обрела смысл.


Очнувшись от рёва, Эмма приоткрыла глаза.

В свете фар было видно, как Лаклейн плечом бился о массивные ворота — прямо о герб, расположенный в центре. Рельефная печать состояла из двух половинок; на каждой из которых были изображены волки, мордами друг к другу. Их отлили так, как могли бы это сделать в древности — были видны головы, передние лапы, оскаленные клыки и выпущенные когти. Уши стояли торчком.

Отлично, Ликано-лэнд. Это вам уже не Канзас [28]

Несмотря на всю силу Лаклейна, металлические ворота ни капельки не поддались. Магическая защита? Разумеется. Слава Фрейе, он не пытался протаранить их машиной.

Сквозь полуприкрытые веки Эмма наблюдала, как Лаклейн ходил из стороны в сторону под мелким дождем, ероша свои мокрые волосы и изучая ворота.

— Как мне, черт возьми, попасть внутрь? — он вновь попробовал открыть ворота силой, и снова его мучительный рёв эхом прокатился по равнине.

Должна ли она сказать ему насчет интеркома? Да и под силу ли ей подобное? И как раз в момент её размышлений над этим вопросом кто-то невидимый открыл ворота.

Лаклейн запрыгнул в машину.

— Мы на месте, Эмма!

Хотя печка работала на полную, равно как и подогрев сидений, в своей мокрой одежде она так дрожала от холода, как не дрожала никогда в жизни. Когда ворота с лязгом за ними захлопнулись, она закрыла глаза, давая им отдых. Наконец-то в безопасности. По крайней мере, от других нападений вампиров.

Эмма едва осознавала, что они всё едут и едут по поместью, границы которого тянулись, должно быть, на мили. Наконец Лаклейн припарковался и, выскочив из машины, открыл заднюю дверцу и взял ее на руки. Крепко прижав Эмму к груди, он заспешил к входу, который буквально сверкал огнями, причиняя боль ее глазам. Лаклейн взлетел по лестнице, на ходу отдавая приказы следовавшему за ним молодому мужчине.

— Повязки, Харман. И горячую воду.

— Да, милорд, — тот щелкнул пальцами, и Эмма услышала, как кто-то поспешил прочь, выполнять приказ.

— Мой брат здесь?

— Нет, он за морем. Он… мы думали, вы погибли. Когда вы не вернулись, а наши поиски оказались бесплодны…

— Мне нужно поговорить с ним как можно скорее. До тех пор не рассказывай старейшинам о моём возвращении.

Эмма зашлась в кашле — отвратительный, дребезжащий звук — и поняла, что раньше даже не представляла себе, что такое на самом деле боль. Мысленно она приказала себе не смотреть на исполосованную грудь.

— Кто она? — спросил Харман.

Лаклейн прижал её к себе ещё крепче.

— Это она, — ответил он, словно в его словах был какой-то смысл. Ей же сказал: — Ты в безопасности, Эмма. С тобой всё будет хорошо.

— Но она… не ликанша, — заметил молодой мужчина.

— Она — вампир.

Послышался какой-то сдавленный звук.

— В-в-вы уверены? В ней?

— За всю жизнь я ни в чем не был так уверен.

Голова Эммы затуманилась, и она провалилась в поджидающую темноту.

Войдя в комнату, Лаклейн опустил Эмму на свою старинную кровать. Она стала первой женщиной, которую он привел сюда.

Харман зашел следом и принялся разжигать камин. Может быть, Лаклейну и было неуютно, когда за спиной горел огонь, но он знал, что Эмма нуждается в тепле.

Затем в комнату, торопясь, влетела служанка с чашей горячей воды, полотном и повязками и еще две девушки, которые принесли их сумки из машины. Сложив всё принесённое, они вместе с Харманом вышли из комнаты с задумчивыми выражениями на лицах, оставив Лаклейна заботиться об Эмме.

Когда он начал снимать с неё мокрую одежду и промывать раны, она всё ещё была слаба, и то приходила в сознание, то снова впадала в беспамятство. И хотя её раны заживали на глазах, тонкая, нежная кожа и плоть между грудей всё ещё были рассечены до костей. У него тряслись руки, когда он промывал эти раны.

— Больно, — застонала Эмма, вздрогнув, когда Лаклейн в последний раз проверил их, прежде чем перевязать.

Его затопило облегчение. Она снова могла говорить.

— Как бы я хотел забрать твою боль, — проскрежетал он. Его собственные раны были глубокими, и всё же он ничего не чувствовал. И пока Лаклейн обматывал повязками её грудь, от мысли о том, что она страдает, у него дрожали руки.

— Эмма, почему ты побежала от них прочь?

Не открывая глаз, она прошептала:

— Испугалась.

— Почему?

Последовало легкое движение, словно она пыталась пожать плечами и не смогла.

— Никогда не видела вампира.

Лаклейн закончил перевязку и заставил себя туго завязать концы бинтов, вздрагивая вместе с ней от боли при каждом нажатии.

— Я не понимаю. Ты сама вампир.

Эмма открыла глаза, но они были несфокусированы.

— Позвони Аннике. Номер на медицинской карте. Позволь ей приехать и забрать меня, — схватив его за руку, она выдавила слова сквозь стиснутые зубы. — Пожалуйста, позволь мне поехать домой… я хочу домой… — а затем потеряла сознание.

Укутав её одеялом, Лаклейн раздражённо стиснул зубы. Он не понимал, как её собственная родня могла так с ней обойтись. Почему она сказала, что никогда прежде не видела вампира?

Эмма хотела, чтобы он позвонил её семье. Разумеется, он никогда не позволит ей к ним вернуться, но почему бы не сообщить им об этом? Почему не получить ответы на свои вопросы? Порывшись в её вещах, он нашел номер этой Анники и вызвал Хармана.

Через несколько минут Лаклейн стоял около кровати, держа в руках беспроводной телефон и звоня в Соединенные Штаты.

Ответила женщина.

— Эмма! Это ты?

— Эмма со мной.

— Кто это?

— Меня зовут Лаклейн. А кто ты?

— Я её приёмная мать, которая уничтожит тебя, если ты сейчас же не отправишь её домой.

— Этому не бывать. Она останется со мной.

На заднем фоне раздался звук, словно что-то взорвалось, и всё же женский голос оставался спокойным.

— Шотландский акцент. Скажи мне, что ты не ликан.

— Я их король.

— Не думала, что ты в открытую выступишь против нас. Если ты хотел возобновить войну, то своего добился.

Возобновить? Ликаны и вампиры всегда находились в состоянии войны.

— Слушай меня! Если ты её не освободишь, я разыщу твою семью, наточу свои когти и сдеру с них шкуру. Ты меня понял?

Нет. Нет, он совсем ничего не понимал.

— Ты не можешь себе представить, какая ярость обрушится на тебя и на весь твой род, если ты обидишь Эмму. Она невиновна ни в каких преступлениях перед тобой. Я же другое дело, — закричала женщина.

Лаклейн услышал, как на заднем фоне другой женский голос мягко сказал:

— Анника, попроси его передать трубку Эмме.

Прежде чем та успела попросить, он ответил:

— Она спит.

— Там ночь… — начала эта Анника.

На заднем фоне вновь раздался женский голос:

— Взывай к его разуму. Кто сможет быть настолько жестоким, чтобы причинить боль маленькой Эмме?

Он был.

— Если ты ненавидишь нас, то перенеси сражение сюда, но это создание в жизни своей никого и никогда не обидело. Отправь её домой, в её ковен.

Ковен?

— Почему она боится вампиров?

— Ты позволил им приблизиться к ней? — завизжала она, заставив Лаклейна убрать трубку от уха. Судя по её голосу, она пришла в большую ярость, услышав, что рядом с Эммой были вампиры, чем когда узнала, что Лаклейн удерживал её.

Та, у кого был рассудительный голос, сказала:

— Спроси, причинит ли он ей вред.

— Причинишь?

— Нет. Никогда, — сейчас он мог утверждать это с уверенностью. — Что ты имела в виду, говоря, «позволил им приблизиться к ней». Вы и есть «они».

— О чём ты говоришь?

— Вы отделились от Орды? Ходили слухи о группе…

— Ты думаешь, я вампир?

Услышав этот визг, Лаклейн ещё быстрее убрал телефон от уха.

— Если нет, тогда кто же ты?

— Я — валькирия, ты, невежественная псина!

— Валькирия, — почти беззвучно прошептал он. У него перехватило дыхание, покалеченная нога подогнулась, и Лаклейн осел на кровать. Рукой он нашёл бедро Эммы и сжал.

Теперь всё стало совершенно ясно. Её фееподобная внешность, крики, от которых лопалось стекло.

— Эмма отчасти… вот почему её уши… — господи, Эмма наполовину дева-воительница?

Лаклейн услышал, как на той стороне передали телефонную трубку. Та, что была более разумной, сказала:

— Я Люсия, её тётя…

— Её отец вампир? — спросил он, перебивая. — Кто он?

— Мы ничего о нём не знаем. Мать Эммы никогда нам не рассказывала. А сейчас она мертва. Они напали на вас?

— Ага.

— Сколько их было?

— Трое.

— Они обо всем сообщат. Если только ты не убил их всех? — спросила она с надеждой в голосе.

— Конешна, убил, — рявкнул Лаклейн. Он услышал, как Люсия выдохнула, словно почувствовала облегчение.

— Эмма… пострадала?

Он помедлил.

— Да, — на заднем фоне сразу же раздались многочисленные крики, — но она поправляется.

Телефон передали еще раз. Кто-то воскликнул:

— Не позволяйте Регине брать трубку!

— Это Регина. А ты, должно быть, тот «мужчина», с которым она была. Она сказала мне, что ты пообещал её защищать. Мастерски сработано, Ас!

Лаклейн услышал что-то типа потасовки, затем шлепки, и, наконец, телефон оказался в руках у Люсии.

— Мы её единственная семья, и это ее первое путешествие без защиты ковена. По своей сути Эмма очень хрупкая, опасливая и, находясь вдали от нас, будет очень бояться. Умоляем, будь к ней добрее.

— Так и будет, — ответил он, намереваясь выполнить обещание. Лаклейн знал, что больше никогда не обидит её. Воспоминания о том, как он чуть не убил ее, как она побежала к нему, под его защиту — навсегда запечатлелись у него в памяти. — С чего вампирам на неё нападать? Думаешь, отец ищет её?

— Я не знаю. Вампиры охотятся за валькириями повсюду. Мы прятали Эмму от них, она никогда даже не видела ни одного вампира. Да и ликанов тоже, если уж на то пошло. — Люсия пробормотала себе под нос: — Должно быть, Эм от тебя в ужасе …

В ужасе от него. Разумеется, она пришла в ужас.

— Если у них есть какие-то планы в отношении Эммы, то они не перестанут её искать. Она должна вернуться домой, где сможет быть в безопасности.

— Я могу обеспечить её безопасность.

Анника снова забрала телефон.

— Ты уже не смог этого сделать.

— Она жива, а они мертвы.

— И в чем заключается твой план? Ты говоришь, что не причинишь ей вреда, но при этом необдуманно провоцируешь с нами войну?

— Я не хочу с вами воевать.

— Тогда зачем тебе Эмма?

— Она моя пара, — Лаклейн услышал, как в ответ Анника сымитировала позыв к рвоте, и его волосы встали дыбом.

— Да поможет мне Фрейя, — её снова стошнило, — если ты хотя бы коснулся её своими грязными животными лапами…

— Как мне позаботиться о ней? — пытаясь справиться со злостью, спросил он.

— Отправь её туда, где ей место, так чтобы мы смогли помочь ей излечиться от нанесенных тобой ран.

— Я сказал — нет. Так вы хотите, чтобы я защищал её в ваше отсутствие?

На заднем фоне он услышал перешёптывание, затем заговорила Люсия:

— Её нужно защищать от солнца. Эмме всего семьдесят, и она чрезвычайно уязвима перед солнечными лучами.

Семьдесят? Он опять сжал её бедро. Господь всемогущий. А он так обращался с ней…

— Как я уже сказала, она никогда не видела ликанов и будет тебя бояться. Если у тебя есть совесть, будь с ней нежен. Она должна пить каждый день, но никогда напрямую из живого источника…

— Почему? — перебил Лаклейн.

Наступила тишина. Затем Анника спросила:

— Ты уже заставил её сделать это, да?

Он промолчал.

Голос валькирии стал беспощадным.

— К чему еще ты ее принудил? До того, как ты её похитил, Эмма была невинна. Она все еще невинна?

Девственница.

То, что он ей говорил … то, что с ней делал …

Лаклейн провел трясущейся рукой по лицу.

И что заставлял делать с ним.

Как он мог так ошибаться насчет Эммы? Потому что я был в огне более века. И она заплатила за это.

— Я уже тебе сказал — она моя.

Анника в ярости завизжала.

— ОТПУСТИ ЕЁ!

— Никогда, — заревел он в ответ.

— Может, ты и не хочешь войны с нами, но ты ее получишь, — и уже более спокойным голосом добавила: — Полагаю, мы с сестрами отправляемся на охоту за шотландскими шкурами.

И на линии наступила мертвая тишина.

Глава 17

— Ваш брат в Луизиане, милорд.

Пальцы Лаклейна замерли на последней пуговице рубашки.

Быстро приняв душ, чтобы смыть следы драки, он позвал к себе Хармана и спросил о Гаррете.

— Луизиане?

Из всех мест мира тот выбрал…

— Какого черта он там делает?

— Луизиана полна существами Ллора. Там живут и множество ликанов. Я бы даже сказал, половина ваших людей сейчас обитает в Канаде и Соединенных Штатах. Большая часть — в Новой Шотландии, хотя некоторые расположились немного южнее.

Эта новость горько разочаровала Лаклейна.

— Почему они покинули родные места? — поинтересовался он, усевшись на стул возле балкона. Повеявший бриз принес с собой запах леса и моря, что примыкали к его землям на мили вокруг. Дом Лаклейна находился на северо-западе Шотландии. И прямо сейчас перед взором ликана простирались владения родного Киневейна.

А в теперь уже их постели лежала его пара.

Придвинув стул и себе, Харман принял свою обычную форму, острандского безрогого демона с большими ушами — названного так из-за своей огромной семьи.

— Когда клан решил, что вампиры вас убили, многие попросту отказались находиться так близко к вампирскому королевству в России. Ваш брат помог большинству перебраться, а затем остался в Новом Орлеане, чтобы восстановить то, что еще можно было.

— Новом Орлеане?

Одна новость лучше другой.

— Ты сможешь с ним связаться? Так уж вышло, что один ковен валькирий, расположенный как раз в Новом Орлеане, заявил о своем желании спустить шкуру с моей семьи.

А Гаррет был его последним оставшимся в живых родственником. Деместриу проследил за этим — отец Лаклейна погиб в последнем Воцарении, и вскоре после этого умерла от горя его мать. Младший брат Хит, отправился мстить и…

— Валькирии? — нахмурился Харман. — Позволите сказать?

Когда Лаклейн кивнул, слуга произнес:

— Гаррет взял с меня клятву связаться с ним сразу же, как только мы что-либо о вас узнаем. Он… как бы… принял известие о вашей предполагаемой кончине не так, как мы надеялись, особенно после того, как потерял столько своих… ваших… — на миг слуга замолчал, но тут же продолжил. — Поэтому, конечно же, едва вы переступили порог, я попытался с ним связаться. Но мне сообщили, что он уехал на несколько дней.

Лаклейн почувствовал укол беспокойства. Гаррет был совсем один, к тому же понятия не имел о сложившейся ситуации.

На охоту за шотландскими шкурами. Нет. Гаррет был так же свиреп, как и хитер. Они не смогут его поймать.

— Для меня сейчас самое главное — найти Гаррета. Продолжайте поиски.

Его брат был единственным, кому Лаклейн мог доверить защиту Эммы на время своего отсутствия. Ведь месть Деместриу все еще входила в его планы.

— Так же мне нужна вся информация об Орде, собранная за то время, пока меня не было, и всё, что у нас есть на Валькирий. Еще любые средства массовой информации, которые могут помочь мне акклиматизироваться в этом времени. Что касается моего возвращения — пока держите его от старейшин втайне. Только Гаррету будет известна правда.

— Несомненно. Но позвольте спросить, что вы подразумеваете под «акклиматизироваться в этом времени»? Где вы были все эти годы?

Помешкав, Лаклейн все же признался.

— В огне.

Не было никакого смысла описывать Харману катакомбы. Лаклейн все равно никогда бы не смог передать словами весь тот кошмар.

Уши Хармана опали — и как часто случалось, когда он был печален и безутешен — последняя форма, которую он принял, ослабла. Какой-то миг он вновь выглядел молодым парнем, в облике которого и предстал перед Эммой, но уже спустя мгновение перед Лаклейном снова стоял крепкий и выносливый демон.

— Н-но ведь это был лишь распущенный вампирами слух.

— Нет, это правда. Я расскажу тебе обо всем в другой раз. Сейчас я не могу даже думать об этом. У меня только четыре дня и ночи, чтобы убедить Эмму остаться со мной.

— Она не желает этого?

— Нет, совсем не желает, — в его сознании мелькнуло смутное воспоминание о том, как Эмма, закрыв глаза, стояла, дрожа, под душем, пока он делал с ней, что хотел.

Его когти впились в ладони.

— Я обращался с ней… не очень хорошо.

— Она знает, как долго вы ждали?

— Эмма даже не догадывается, что является моей парой.


Времени оставалось все меньше. Скоро он будет отчаянно в ней нуждаться. Лаклейн прекрасно знал о том эффекте, который луна оказывала на любого ликана, нашедшего свою пару. И если он еще окончательно не отпугнул ее к этому моменту, то ночь полнолуния определенно все изменит и не в лучшую сторону… если только Эмма к нему не привыкнет.

И уже не будет девственницей. Лаклейн никогда не думал, что новость о невинности своей пары так его напугает. Эмма была такой нежной и хрупкой, что сама мысль пролить ее девственную кровь — пока он находится под властью луны, а она все еще исцеляется от полученных ран, — ужасала его.

Вскоре в Киневейн прибудут старейшины и, увидев Эмму, обрушат на нее всю свою ненависть. А значит, к тому времени он просто обязан с ней соединиться, сделать своей, чтобы старейшины уже не могли причинить ей вред.

С другой стороны, разве он может ожидать, что Эмма встретит вместе с ним грядущее, если еще не начал заглаживать вину за содеянное?

— Харман, я хочу, чтобы ты приобрел всё, что пожелала бы видеть в своем доме двадцатичетырехлетняя женщина — все, что ей только может понравиться.

Если она действительно на половину валькирия, и слухи об их жадности правдивы, возможно, получив подарки, Эмма немного смягчится.

Разве не так давно она не стремилась забрать свои драгоценности?!

Он может дарить ей по новому украшению каждый день на протяжении десятилетий.

Харман взял ручку и папку с зажимом — которые всегда носил с собой — и Лаклейн задиктовал распоряжения.

— Изучи одежду Эммы и купи еще в таком же стиле и соответствующего размера. Замени все, что было порвано или повреждено.

Ликан провел рукой по затылку, размышляя, сколько ему предстояло сделать.

— Её нужно защищать от солнца.

— Да, я подумал об этом. Шторы в вашей комнате довольно плотные, поэтому пока они послужат необходимой преградой. Но, возможно, стоит поставить ставни, которые будут автоматически открываться на закате и закрываться на рассвете.

— Распорядись, чтобы их установили… — прервавшись, Лаклейн бросил на Хармана удивленный взгляд. — Автоматически? — когда слуга кивнул, ликан продолжил. — Тогда, прикажи это сделать как можно скорее. Я хочу, чтобы каждое окно в Киневейне было плотно закрыто, а над всеми открытыми проходами пристроили портики.

— Мы начнем работу утром первым делом.

— И ее музыкальный плеер, ее… айПод? Вампиры сломали его. Ей нужен новый… очень нужен. Кстати, Эмме, похоже, нравятся все приспособления этого времени: технические штуковины, электронные приборы. Я заметил, что ты усовершенствовал мою комнату. Да и весь замок…

— Он полностью модернизирован. Но я сохранил персонал: от повара до горничной и охраны. Мы держали Киневейн в состоянии готовности на тот случай, если вы или ваш брат вернетесь.

— Оставь только тех слуг, кому доверяешь больше остальных, и расскажи им кто и что есть Эмма. А также не забудь сообщить, что я сделаю с любым из них, если они ее хоть как-нибудь обидят. При этой мысли зверь внутри него, должно быть, начал брать вверх, проступая в чертах, так как, взглянув на Лаклейна, Харман кашлянул в руку.

— К-конечно.

Внутренне содрогнувшись, ликан спросил.

— Есть ли еще что-то, о чем мне стоит знать? Возможно, касательно финансов или вероятной угрозы нападения?

— Вы стали богаче, чем были. Причем во стократ. А эта земля все еще защищена и скрыта от посторонних глаз.

Лаклейн с облегчением выдохнул. Лучшего слуги, чем Харман, он бы просто не нашел. Тот был честен и умен — особенно в отношении людей — используя свою способность менять форму, чтобы создавать в их присутствии видимость старения.

— Я ценю все, что ты сделал, — заметил Лаклейн.

Хотя каким же преуменьшением это было, учитывая, что его дом и состояние оберегались этим существом. Потому, тот факт, что перевертышам приписывали обман и нечестность — называя «двуличными» так долго, что термин дошел даже до людей — казался просто смехотворным.

— Я стольким тебе обязан.

— Вы давали мне щедрые премиальные, — ухмыльнувшись, ответил Харман и, склонив голову набок, взглянул на Эмму.

— Такая маленькая — и вампир?

Пересекя комнату, Лаклейн нагнулся над Эммой и заправил прядку белокурых волос за ухо. — Наполовину валькирия.

Заметив ее остроконечные уши, Харман удивился, но произнес:

— Вы никогда не любили легких путей.

***

Вопли автосигнализаций все еще были слышны на мили вокруг.

Хотя Анника, наконец, успокоилась и молнии, что грозили разрушить особняк, стихли, факт оставался фактом — та тварь все еще удерживала Эмму.

Она попыталась обуздать свою ярость. Ибо извергающаяся сейчас из нее энергия вредила всей группе валькирий, объединенных с Анникой единой силой. В данный момент десяток ее сестер сидели в этой огромной комнате, надеясь получить от нее ответы. Ответы, которые должна была бы давать Фьюри.

Регина сидела за компьютером, снова просматривая базу данных ковена, но в этот раз уже в поисках данных об этом Лаклейне.

Нетерпеливо меряя шагами комнату, Анника вернулась мыслями к тому дню, когда Эмма только к ним попала. Снег за окном лежал так густо, что половина окна почти скрылась под его покровами. Совсем не удивительно для старой деревушки. Сидя у камина, Анника держала на руках малышку, с каждой секундой все больше влюбляясь в эту златовласую девочку с крохотными остроконечными ушками.

— И как мы будем заботиться о ней, Анника? — тихо спросила Люсия.

Спрыгнув с каминной полки, Регина следом выпалила.

— Как ты вообще могла принести сюда вампиреныша, зная, что ее раса истребила мой народ?

Даниела опустилась перед Анникой на колени, и, не сводя с валькирии взгляда, легонько прикоснулась к ней своей бледной рукой — дав почувствовать слабый укол мороза.

— Ей нужно быть с себе подобными. Поверь, я знаю, о чем говорю.

Анника решительно покачала головой.

— Ее уши. Ее глаза. Она фея. Валькирия.

— Она вырастет и станет сеять зло, — настаивала Регина. — Это их природа. Она уже скалит свои клычечки в мою сторону. Пресвятая Фрейя, она же пьет кровь!

— Ерунда, — будничным тоном вставила Мист. — Мы питаемся электричеством.

Малышка сжала в кулачке прядь волос Анники, словно заявляя о своем желании остаться.

— Она дочь Елены, которую я горячо любила. В своем письме она умоляла меня спрятать Эммалин от вампиров. Поэтому я выполню обещание и воспитаю ее. Но если вы все пожелаете, чтобы я покинула ковен, я так и сделаю. Но вы должны понять, что с этого момента она — моя дочь.

Анника отчетливо помнила, с какой грустью прозвучали ее следующие слова.

— Я сделаю все возможное, чтобы научить ее добру и чести, всему тому, что было первостепенным для Валькирий, пока время не ударило по нам. Она никогда не увидит того ужаса, которому стали свидетелями мы. Я защищу ее.

Валькирии затихли, предавшись размышлениям.

— Эммалин Троянская [29], - Анника потерлась с малышкой носиком и спросила.

— Так, где же это идеальное место, чтобы спрятать самого прекрасного маленького вампирчика в мире?

Никс звонко рассмеялась. — Laissez les bon temps roulez [30]


— Итак, вот оно! — возвестила Регина. — Лаклейн, король ликанов, исчез около двух столетий тому назад. Я как раз собираюсь обновить базу данных, так что можно предположить, что он, похоже, вернулся в строй, — она прокрутила колесико мышки вниз.

— На поле битвы он яростен и смел. И если верить данным принимал участие во всех сражениях ликанов, которые когда-либо происходили. Интересно, чего он этим пытался добиться? Заслужить знаки отличия? Так-с, ууу, а вот тут, дамы, осторожнее, наш мальчик сражается грязно. Он привык заканчивать драки на мечах своими кулаками и когтями, а рукопашные бои — клыками.

— Что на счет его семьи? — спросила Анника. — Что ему дорого? Есть что-то, что мы можем использовать?

— Семьи у него почти не осталось. Вот черт! Деместриу убил их всех, — и Регина замолчала, продолжив читать про себя. Анника жестом попросила ее продолжать, как вдруг та воскликнула.

— Ого, а цыпочки из новозеландского ковена реально злобные тетки. Пишут, что драться с ним им не приходилось, но они видели, как он сражался с вампирами. Так вот, по их словам подколы о его семье приводят ликана в бешенство, тем самым, делая его легкой добычей для умелого убийцы.

Кадерина положила один из своих мечей себе на колени, отложив, наконец, свою «диамантовую пилочку для ногтей» в сторону.

— Тогда он наверняка причинил ей боль. Если решил, что она одна из вампиров Орды.

— Он не имел никакого понятия, что она валькирия, — вмешалась Регина. — Похоже, Эмма пытается нас защитить. Глупая маленькая пиявка.

— Вы хоть представляете, в каком она сейчас, должно быть, ужасе? — тихо спросила Люсия.

— Сейнтс [31]таки не выйдут плей-офф, — вмешавшись в разговор, вздохнула Никс.


Хрупкая, пугливая Эмма в руках животного… Анника сжала кулаки, и две лампы, что находились к ней поближе — отремонтированные недавно вместе с камином одним ллоровским подрядчиком — взорвались, заставив осколки подлететь на двенадцать футов [32]. Обычно те валькирии, что оказывались поблизости, отходили в сторону, опускали лица и, стряхнув осколки с волос, возвращались к своим занятиям.

Не отрывая взгляда от экрана, Регина произнесла:

— Все дело в Воцарении. Это оно складывает кусочки событий воедино. Других вариантов нет.

Анника знала, что Регина права. Для короля ликанов только что закончилось длительное заточение. Кристофф, вожак вампиров-повстанцев, всего пять лет назад захватил цитадель Орды, но уже отсылал солдат в Америку. Упыри, ведомые свирепым и временами светящимся лидером, решили играть по-крупному, и дабы увеличить свою армию, начали заражать еще больше людей.

Подойдя к окну, Анника выглянула в ночь.

— Ты сказала, что у него почти не осталось семьи? Тогда кто есть?

Регина засунула карандаш за ухо.

— Младший брат. Гаррет.

— И как нам разыскать этого Гаррета?

Вдруг Никс хлопнула в ладоши.

— Я знаю! Я знаю ответ! Спросите… Люсию!

Резко вскинув голову, Люсия зашипела на Никс, но в этом жесте не было злобы. Потому следом монотонно ответила:

— Это тот ликан, что спас нас две ночи назад.

Анника повернулась спиной к окну.

— Тогда мне жаль, что нам придется это сделать.

Люсия бросила на нее вопросительный взгляд.

— Мы захватим его в плен.

— Как? Он очень силен, и к тому же, насколько я могу судить, еще и умен.

— Люсия, мне нужно, чтобы ты снова промахнулась.

Глава 18

Весь день Лаклейн оставался около Эммы. Следил, чтобы ни один луч света не проник сквозь толстые шторы, и проверял ее раны, стремясь убедиться, что те заживают.

Хотя в этом вопросе он не стал полагаться на волю случая — даже лег рядом, сделал надрез на своей шее и уговорил попить из него.

Вздыхая во сне, маленькая вампирша нежно прильнула к Лаклейну. Она, должно быть, околдовала его, потому что это казалось самой естественной вещью в мире.

В середине дня, удалив повязки, он увидел, что раны уже полностью затянулись, хотя и оставались еще нежными и раздраженными.

Теперь, когда худшие его страхи были позади, Лаклейн начал размышлять над тем, что стало ему известно.

Сейчас, зная всю правду, он по-другому смотрел на Эмму. Хотя, пришлось признать, его чувства к ней не изменились. Он принял ее как свою пару, даже когда считал частью Орды. Теперь же Лаклейн знал, что она не просто не принадлежала их миру, но даже не была чистокровной вампиршей.

Все эти долгие одинокие годы он по-разному представлял свою пару. Мечтал, чтобы она была умной и привлекательной, заботливой. И вот теперь Эмма, наполовину вампирша, наполовину валькирия, посрамила его самые дерзкие фантазии.

Но ее семья… Лаклейн устало вздохнул. Он никогда не сражался с валькириями, считая их ниже себя. И видел их только издалека. Но он знал, что девы-воительницы были странными, похожими на фей, изящными созданиями, быстрыми и сильными, вокруг которых постоянно ударяли молнии — и ударяли каким-то образом сквозь них. По слухам валькирии питались электричеством. А также славились своим фантастическим умом — чему Эмма была превосходным примером. Но, в отличие от нее, в своей жестокости и любви к битвам валькирии почти не уступали вампирам.

Хотя в мире знали всего о нескольких слабостях валькирий, говорили, что их можно заворожить сверкающими предметами и что они единственные в Ллоре, кто способен умереть от горя.

Быстро и внимательно изучив весь тот материал, который его клан собрал о валькириях, Лаклейн смог найти историю их появления. Согласно ей, тысячу лет назад крик гибнущей в битве девы-воительницы пробудил от десятилетнего сна Одина и Фрейю. Подивившись ее отваге, Фрейя пожелала сохранить такую храбрость, поэтому они с Одином пронзили смертную своими молниями. Спустя какое-то время дева-воительница очнулась в их великом дворце, исцеленная, невредимая — все еще смертная — и беременная бессмертной дочерью-валькирией.

Последующие годы молнии богов пронзали умирающих воительниц из всех родов Ллора — такие валькирии, как Фьюри, на самом деле были еще и наполовину фуриями. Фрейя и Один даровали дочерям воительниц свойственную Фрейе фееподобную красоту и хитрость Одина, соединив эти черты с материнской доблестью и происхождением. Поэтому каждая из них была совершенно уникальна. Но если верить слухам, витавшим в Ллоре, то валькирию можно узнать по глазам, вспыхивающим серебром от сильных чувств.

А когда Эмма попила из него, ее глаза окрасились серебром.

Если эта легенда правдива — а Лаклейн верил, так оно и было — это означало, что Эмма была внучкой… богов.

А он считал ее ниже себя. Могущественный король ликанов, обремененный слабой парой.

Чувствуя, как его захлестывают сожаления, Лаклейн прижал ладонь ко лбу, но заставил себя продолжить чтение. Он нашел краткое описание тех валькирий, которые, как он знал, были непосредственно связаны с Эммой. Старейшая из них, Никс, считалась прорицательницей. Рассудительная Люсия — великолепная лучница — по слухам из-за проклятия была обречена испытывать неописуемую боль при каждом промахе.

Фьюри, их королева, жила под той же крышей, что и нежная Эмма в детстве. Сейчас валькирии подозревали, что Деместриу приковал Фьюри ко дну океана и обрек на вечность нескончаемых мук. И, исходя из собственного опыта, Лаклейн мог с уверенностью утверждать, что прямо сейчас она захлебывалась соленой водой где-то в морской пучине.

Но больше всего его встревожили записи о Регине и Аннике. Орда уничтожила весь род матери Регины. А Анника, известная как превосходный стратег и бесстрашная воительница, посвятила свою жизнь уничтожению вампиров.

Когда семья Эммы во всеуслышание заявляла о своей ненависти к вампирам, когда они праздновали каждое убийство, разве могла она не чувствовать себя чужой среди них? Внутренне не вздрагивать? Ей было всего несколько десятилетий отроду, а валькирии исчисляли свой опыт веками. К тому же в Ллоре она была той, кого называли «другой» — вне какого-либо рода. На всей планете не было никого подобного Эмме.

В этом ли заключалась причина той боли, которую он почувствовал в ней? Понимала ли ее семья разницу между Ордой и Эммой? Ему самому придется быть с этим осторожнее. Ведь он мог с яростью проклинать вампиров, совершенно не думая о ней.

Единственное хорошее, что он нашел в валькириях, так это то, что они всегда сохраняли хрупкий мир с ликанами, полагая, что «враг моего врага — мой друг».

Пока не наступало Воцарение. Когда все бессмертные Ллора вынуждены сражаться за выживание.

Эти новости были в тысячу раз лучше, чем если бы он выяснил, что ее семья принадлежит Орде. Но все же возникал целый ряд проблем.

Практически все существа Ллора имели своего рода пару, одну единственную на всю жизнь. Вампирам предназначались невесты, демонам — возлюбленные, фантомам — родственные души, а ликанам — их пары. Даже упыри никогда не покидали тех, кто заразил их.

Валькирии же не имели подобных связей.

Они черпали силу из своего ковена, но, находясь вне его, были совершенно независимы. В Ллоре утверждали, что самая желанная для них вещь — это свобода. Его собственный отец говаривал, что «никто не сможет удержать валькирию, если она захочет стать свободной». А Лаклейн собирался попробовать сделать именно это.

Удержать ее, несмотря на то, что «она, должно быть, в ужасе» от него. Ее семья даже не догадывается, что он напал на Эмму. Они только подозревают, что он прикасался к ней так, как не прикасался никто до него.

Он действительно прикасался. И снова сделает это под влиянием полной луны. Как и у всех ликанов, нашедших свою пару, в это время его потребность в ней будет невероятно сильной, а контроль над собой слабым. С незапамятных времен, если король и королева находились в Киневейне, в полнолуние — равно как и в ночь накануне, и после полнолуния — обитатели замка покидали его, чтобы монаршая чета могла, не сдерживаясь, поддаться зову луны.

Если бы только Эмма смогла почувствовать ту же потребность и настойчивую необходимость, тогда он не испугал бы ее так сильно. Лаклейн поклялся, что запрет ее где-нибудь, хотя и знал, что ничто не помешает ему добраться до нее…

Насколько же всё оказалось бы проще, если бы его пара принадлежала к клану.

Но тогда у него не было бы Эммы…

Перед закатом, постучавшись, в комнату вошли две горничные, чтобы распаковать и разложить ее одежду.

— Осторожнее с ее вещами, — вставая с кровати, велел им Лаклейн. — И не трогайте ее. — Повернувшись спиной к удивленным его приказом горничным, он, не раздвигая штор, вышел на балкон. Лаклейн смотрел на заходящее солнце, освещавшее их дом, холмы, долины и лес, который, он надеялся, Эмма со временем полюбит.

Когда солнце село, Лаклейн вернулся в комнату. Увиденная им картина, заставила его нахмуриться. Стоя в нескольких футах от кровати, горничные таращились на Эмму и перешептывались. Но он знал, что они не осмелились бы прикоснуться к ней. К тому же они были совсем юными ликаншами и, вероятно, никогда не видели вампиров.

Лаклейн как раз собирался сказать, чтобы они вышли, как Эмма открыла глаза и села на кровати тем своим плавным движением. Горничные в ужасе закричали и бросились вон из комнаты, а Эмма зашипела и отползла к изголовью.

Он знал, что все будет совсем непросто.

— Спокойно, Эмма, — направившись к ней, сказал он. — Вы испугали друг друга.

Долгое время она смотрела на дверь. Затем, быстро скользнув глазами по его лицу, побледнела и отвернулась.

— Твои раны хорошо заживают.

Эмма ничего не ответила, лишь провела кончиками пальцев по груди.

— Когда ты еще раз попьешь, они совсем затянутся, — сев рядом, Лаклейн начал закатывать рукав, но она отпрянула от него.

— Где я? — ее глаза забегали по комнате и, в конце концов, остановились на изножье кровати из красного дерева. Некоторое время она пристально рассматривала замысловатую резьбу, а затем повернулась, чтобы взглянуть на изголовье. Вырезанные там инструктированные символы удостоились такого же тщательного осмотра. Освещенная лишь разожженным огнем в камине, комната постепенно погружалась в темноту, и в сгустившихся сумерках казалось, что эти символы двигаются.

Мастера начали трудиться над этой кроватью в день рождения Лаклейна, не только для него, но и для нее тоже. Он часто лежал на том самом месте, где сейчас находилась Эмма, зачарованно рассматривая резьбу и воображая, какой будет его подруга.

— Ты в Киневейне. В безопасности. Здесь тебе ничто не угрожает.

— Ты убил их всех?

— Ага.

Эмма кивнула. Было ясно, что она довольна этим.

— Ты знаешь, почему они напали на тебя?

— Ты меня спрашиваешь? — она попыталась подняться.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — укладывая ее снова на кровать, требовательно спросил Лаклейн.

— Мне нужно позвонить домой.

— Я позвонил им прошлой ночью.

От видимого облегчения ее глаза широко распахнулись.

— Клянешься? Когда они за мной приедут?

Лаклейн был расстроен тем, что мысль покинуть его сделала Эмму такой счастливой. Но он не мог ее винить.

— Я разговаривал с Анникой и теперь знаю, кто они такие. Кто ты такая.

У нее вытянулось лицо.

— Ты сказал им, кто ты?

Когда он кивнул, Эмма отвернулась, покраснев, как он понял, от стыда. Лаклейн постарался подавить вспыхнувший в нем гнев.

— Тебе стыдно перед ними за то, что ты со мной?

— Разумеется!

Лаклейн заскрежетал зубами.

— Потому что считаешь меня животным.

— Потому что ты враг.

— Я не враждую с твоей семьей.

Эмма скептически приподняла бровь.

— Ликаны не сражались с моими тетками?

— Только в последнее Воцарение, — всего пять столетий назад.

— Ты убил кого-нибудь из них?

— Я никогда не убивал валькирий, — честно ответил Лаклейн. Но себе он признался, что, возможно, только потому, что никогда не сталкивался с ними.

Эмма задрала подбородок.

— А что насчет того, что внутри тебя? Что оно замышляет?

Глава 19

Эмму все еще била дрожь при воспоминании о том, что ей пришлось увидеть во время атаки вампиров.

Теперь, к своему сожалению, она имела четкое представление о том, как выглядел Лаклейн во время обращения. На него словно накладывалось нечеткое, мигающее изображение проектора, которое, казалось, освещало что-то дикое и свирепое, скрытое у него внутри. И это ЧТО-ТО не сводило с нее взгляда, полного обладания.

И в данный момент она находилась в Его постели.

— Эмма, то, что ты видела прошлой ночью — это не все, кто я есть, — упавшие на его лицо отблески огня воскресили в памяти недавние события. — Это лишь маленькая часть меня, и я могу ее контролировать.

— Контролировать, — она медленно кивнула. — Значит, тогда в поле и в номере отеля ты просто решил на меня напасть? Ты хотел меня задушить?

Ей вдруг показалось, что он подавил дрожь.

— Мне нужно кое-что объяснить. Тебе известно, что я был пленен Ордой, но ты не знаешь, что меня… пытали. Это повлияло на мое поведение и мышление.

Она догадывалась, что его пытали, но не представляла, как именно.

— Что они с тобой делали?

Выражение лица ликана стало настороженным.

— Я никогда не обременю тебя такими деталями. Почему ты не сказала мне, что на половину валькирия?

— А что бы это изменило? Я все еще вампир, а мои тетки — все еще твои враги.

— Это не так, — опроверг он ее слова. — Я не считаю врагами маленьких фееподобных женщин, живущих на другом континенте.

Его пренебрежительный тон раздражал почти так же, как если бы он признал, что был их врагом.

— Когда Анника приедет за мной?

Он прищурил глаза.

— Ты обещала остаться со мной до следующего полнолуния.

Его слова заставили Эмму ахнуть.

— Ты не… она не приедет за мной?

— Пока нет.

Она открыла рот, не в силах поверить в услышанное.

— Просто невероятно! Значит так, в силу того, что ты из другого времени, я просвещу тебя о кое-каких правилах. Правило первое — если Эмма едва не погибает от рук вампира, она получает карточку-освобождения-из-этой-ликанской-песочницы [33].

— Правило второе, — Эмма отогнула второй палец.

— Теперь мои тетки знают, кто ты, и если ты немедленно не отправишь меня в ковен, они тебя попросту убьют. Твой единственный шанс — отпустить меня как можно скорее.

— Что ж, если они смогут нас найти, то заслуживают подобной попытки.

Осознав, что он настроен решительно, Эмма почувствовала, как ее нижняя губа начинает дрожать.

— Ты станешь удерживать меня вдали от моей семьи, когда я так в них нуждаюсь? — по ее щеке скользнула одинокая слеза. Раньше, он, казалось, испытывал отвращение при виде ее слез. Но сейчас выглядел так, будто… они причиняли ему боль. Ликан даже быстро протянул руку, чтобы вытереть слезинку.

— Ты хочешь домой и окажешься там, но не в ближайшие пару дней.

Уже не пытаясь скрывать свое раздражение, она бросила:

— Что тебе дадут эти пару дней?

— Могу спросить тебя о том же.

Стиснув зубы, Эмма попыталась побороть гнев и подступающие бессмысленные слезы.

Обхватив ее лицо ладонями, Лаклейн нежно погладил большими пальцами ее щеки и с хрипотцой в голосе произнес:

— Девочка, если у нас осталось так мало времени, я не хочу ссориться. Пока что, позволь показать тебе Киневейн, — он поднялся, подошел к окну и, раздвинув гардины, вернулся к Эмме. Хотя она напряглась, отпрянув от него, Лаклейн поднял ее на руки и понес через просторную комнату к балкону.

— Ты удивишься, узнав, что Киневейн все еще принадлежит мне. Никакого Уолл-Марта на его месте.

Снаружи светила луна, освещая древние стены величественного замка и великолепные прилегающие к нему поля. А по земле стелился туман, оставляя после себя капли росы.

Указав рукой куда-то вдаль, Лаклейн произнес:

— Ты не можешь видеть стены, окружающие эти владения, но знай, что пока ты в их пределах, ты под защитой.

Ликан посадил Эмму на перила, и она тут же зацепилась ногами за мраморный парапет, хотя он и так держал ее за бедра.

Лаклейн нахмурился такой ее реакции, но промолчал.

Вместо этого он поинтересовался:

— Что скажешь?

В его голосе читалась гордость. И, совершенно заслуженно, владея таким-то замком. В середине каменного фасада, огибая окна, были выложены изумительные узоры «в ёлочку». Тропинки, как и задняя стенка огромного камина этой спальни так же имели схожий рисунок. Сады выглядели просто безукоризненно. И если остальная часть замка декорировалась в таком же стиле, то Киневейн можно было по праву назвать образцом роскоши. И валькирская сущность Эммы не могла не оценить этого.

— Ну и? — Лаклейн выглядел выжидающим. Он хотел, чтобы замок ей понравился.

Отвернувшись, Эмма взглянула поверх верхушек деревьев на вышедшую луну.

— Я думаю, до полнолуния осталось несколько дней.

А когда развернулась, то заметила, что он напряженно сжал челюсти.

Проведя рукой по запутанным волосам, она почувствовала в них песок.

— Я хочу принять душ, — произнесла она, выглядывая из-за его торса и оглядывая комнату.

Эмма начала вертеться, пытаясь вырваться из его хватки, и Лаклейн ее отпустил.

— Я помогу тебе. Ты все еще слаба…

— СА-МА! — выпалила она и зашагала в шикарную — современную — ванную. Поспешив закрыть за собой тяжелую дверь, Эмма с ужасом обнаружила грязь под ногтями.

Сняв, как оказалось, ЕГО рубашку — которую он же на нее и надел — Эмма взглянула на ужасные шрамы, исполосовавшие ее грудь, и, пошатнувшись, издала невольный стон. До конца своей жизни ей не забыть взгляд того вампира в момент, когда он накинулся на нее с когтями.

Она отчетливо помнила, как пожалела о том, что ударила его головой.

Как подумала. — «Теперь мне конец», — когда он замахнулся для удара.

Зачем она тогда спровоцировала его?

Включив душ, Эмма подождала, пока вода нагреется, и ступила под поток. Смывая засохшую кровь с волос, она наблюдала, как окрашенные алым струйки сбегали вниз. Все еще дрожа, Эмма попыталась сосредоточиться на мытье.

Три вампира.

Вода, кружась, всё исчезала в стоке.

Зачем я спровоцировала его?

«Но ты ведь жива?»

Она должна была умереть. Но выжила. Ей удалось спастись.

Эмма нахмурилась.

Она пережила вампиров. Солнце. А также нападение ликана. И все это за последнюю неделю. Самые жуткие кошмары, терзавшие ее десятилетиями, — Эмма прикусила губу, — становились чем-то пустяковым?

— Эмма, позволь помочь тебе.

Она быстро вскинула голову.

— Ты случаем не думал приобрести завод по производству замков! Я сказала — сама!

Он кивнул, соглашаясь.

— Ага, именно так ты обычно и отвечаешь, а я все равно остаюсь. Так уж у нас повелось.

Голос Лаклейна был спокоен, и хотя идея казалась безумной, в ЕГО словах — что поразительно — звучала рассудительность.

«Уединение? Его не будет…»

Едва вспомнив эту фразу, Эмма схватила бутылочку шампуня — ее бутылочку шампуня, уже распакованную и стоящую здесь, будто Эмма собиралась остаться тут надолго — и швырнула в него. Она метнула ее с такой силой, словно та была кинжалом. Пригнувшись, Лаклейн увернулся от броска, и бутылочка вылетела в соседнюю комнату. Раздавшийся грохот разбившегося стекла показался Эмме достижением.

Но зачем она его провоцировала?

Затем, что это было здорово.

Он приподнял брови.

— Ты можешь снова пораниться.

Не оборачиваясь, Эмма потянулась за флаконом с кондиционером.

— Но сначала я пораню тебя.

Когда она взяла еще одну бутылочку, Лаклейн кратко кивнул.

— Как знаешь.

Закрыв за собой дверь, он подумал, что ему, похоже, придется еще привыкнуть к тому, что он не всегда сможет поступать в своем доме так, как того желает.

Заметив бесценное зеркало, которое она разбила, Лаклейн вспомнил, что оно находилось в Киневейне веками и могло быть самой древней вещью, сохранившейся с тех времен.

Но лишь пожал плечами. По крайней мере, к Эмме возвращались силы.


Вот уже пятнадцать минут Лаклейн мерил коридор шагами. Прислушиваясь на тот маловероятный случай, если она его позовет, он размышлял, как уговорить Эмму снова попить из него. Если его кровь делала ее сильнее, тогда она получит ее в избытке, и он за этим проследит.

Эмма злилась, желая вернуться к своей семье, и он понимал это. Но просто не мог отправить ее домой. Или поехать с ней. Как? Если пообещал не причинять вреда ее родным, даже защищая себя.

Лаклейн сожалел, что был вынужден вести себя с Эммой так резко. Он помнил, что ей пришлось пережить. Но сейчас у них просто не было времени на обходительность.

Вернувшись в их комнату, он застал Эмму чистой и одетой — будто готовой к выходу.

— И куда это мы собрались? — выпалил он. — Тебе нужно лежать в кровати.

— Хочу прогуляться. Ты сказал, что здесь безопасно.

— Конечно, безопасно, и скоро мы обязательно …

— Видишь ли, весь смысл этой прогулки в том, чтобы избавиться от тебя. Возможно, я и застряла тут еще на четыре ночи, но это не значит, что я должна проводить их с тобой.

Он взял ее за локоть.

— Тогда ты сначала попьешь.

Бросив испепеляющий взгляд на его руку, она произнесла:

— Отпусти.

— Ты попьешь, Эмма, — рявкнул он.

— Да пошел ты, Лаклейн! — закричала она в ответ, вырвавшись из его хватки. Когда он снова притянул ее к себе, она так быстро замахнулась, что движение вышло едва заметным. Лаклейн еле успел перехватить ее ладонь, прежде чем та ударила его по лицу.

Издав низкий, грозный рык, он схватил Эмму за затылок и прижал ее к стене.

— Я предупреждал тебя, чтобы ты меня больше не била. В следующий раз, как выкинешь подобное, я дам сдачи.

Она держала подбородок гордо поднятым, хотя в глубине души молилась, чтобы в нем не проснулся зверь.

— Один твой удар может меня убить.

Его голос стал хриплым.

— Ударить? Никогда! — наклонившись ближе, он коснулся ее губ своими.

— За каждый твой удар, я буду получать поцелуй в качестве платы.

Эмма почувствовала, как от этих слов затвердели ее соски, и разозлилась на себя за отсутствие контроля над своим телом. Казалось, у него над ним было больше власти, чем у нее. Несмотря на все смятение и панику последних ночей, одного легкого касания его губ оказалось достаточно, чтобы она почувствовала желание. Даже вопреки тому, что испытывала подлинный ужас перед тем, что таилось внутри него. А вдруг он обернется во время секса? Эта мысль заставила ее сорваться.

— Я знаю, что ты хочешь больше, чем просто поцелуй. Разве не поэтому ты принуждаешь меня оставаться здесь до полнолуния? Чтобы переспать со мной? — о чем не раз и заявлял.

— Я не стану отрицать, что хочу тебя.

— А что если я предложу покончить с этим? Сегодня же. Чтобы уже завтра я смогла уехать.

Она буквально ощущала, как он взвешивал свой ответ.

— Ты готова переспать со мной, только чтобы уехать на пару дней раньше? — в его вопросе почти чувствовалась обида. — Значит, твое тело в обмен на свободу?

— А почему нет? — практически прошипев, поинтересовалась она. — Вспомнить хотя бы все то, что я делала в душе парижского отеля, только чтобы сделать один телефонный звонок.

Лаклейн быстро отвернулся, и Эмме даже показалось, что он вздрогнул. Подойдя, прихрамывая, к камину, он опустил голову и стал всматриваться в языки пламени. Она никогда не видела, чтобы кто-то смотрел на огонь так, как он. В то время как других, казалось, завораживало и убаюкивало пламя, Лаклейна оно будто настораживало.

Его беспокойные глаза мерцали и метались, словно в их глубине происходила какая-то игра.

— Хочу, чтоб ты знала, я сожалею о том, как обращался с тобой, но не отпущу тебя. Ты можешь свободно передвигаться по территории замка и прилегающим владениям, но тебя будет сопровождать охрана.

Свободно передвигаться по территории замка и прилегающим владениям. Тем самым темным владениям, которые должны бы пугать малышку Эмму. Но ей отчего-то не терпелось исследовать их еще с того момента, как она впервые ощутила этот запах моря.

Да и разве ее место было не там?

Не оглядываясь, Эмма подошла к балкону, стала на перила и спрыгнула в ночь.

Последнее, что она услышала — его резкие слова:

— Еще до рассвета ты вернешься ко мне.

Глава 20

Едва шагнув в туман, Эмма тотчас же почувствовала чье-то присутствие.

Так он действительно послал за ней охрану? Хотя зная его натуру, эти существа, вероятно, были скорее шпионами.

Эмма подумала, что гордая независимая женщина возмутилась бы таким посягательством на свое личное пространство. Она же решила, что если это место не так безопасно, как заверял ее Лаклейн, и вампиры действительно нападут снова, то ей уже не нужно будет уносить от них ноги. Надо будет только всего лишь обогнать шпионов, прячущихся в кустах.

Не в силах вызвать в себе желанную ярость осознанием того, что за ней шпионят, Эмма некоторое время просто исследовала окрестности, пока не наткнулась на руины. Вокруг них тут и там расстилалось море диких цветов. Они, конечно же, распускались днем, поэтому сейчас выглядели увядшими и поникшими.

Снова пропустила. И так всегда.

И все же здесь было довольно мило. Это покрытое туманом озеро вдалеке — или залив? — в общем, чем бы оно ни было, немного напоминало ей о доме.

При мысли о поместье, Эмма закрыла глаза. Она бы все отдала, чтобы вернуться туда. Прошлой ночью ей очень не хватало их вечеров игры в приставку. А сегодня она должна была скакать на лошадях в дельте Миссисипи.

Вскочив на бортик, идущий по краю руин, Эмма принялась ходить по нему, кружа снова и снова, размышляя обо всем, что с ней случилось. До своей поездки в Европу она стремилась к чему-то большему. Сейчас же, лишенная своей привычной жизни, поняла, насколько та хороша. Да, она была одинока, ощущала нехватку второй половинки. Но теперь, вынужденная каждый день иметь дело с упрямым, властным самцом, при этом оставаясь еще и его пленницей, она решила, что наличие пары в жизни совершенно очевидно переоценивают.

Да, иногда она чувствовала себя аутсайдером — например, когда не знала, куда смотреть и как себя вести, если ее тетки в очередной раз начинали вопить насчет вампиров.

Но чаще все было по-другому. Конечно, они немилосердно дразнили ее, но, оглядываясь назад, Эмма понимала, что они дразнили всех. Например, ее тетку Мист. Несколько лет назад после случая с вампирским военачальником ковен прозвал ее Мист — Совратительница вампиров. Как оторвать Мист от вампира? — издевались они. — Ломом.

И тут на Эмму снизошло озарение. Может быть, тетки и обращались с ней по-другому, но совершенно точно не как с чужой. Неужели ее собственные комплексы влияли на то, какими она видела своих родных? Эмма вспомнила тот день, когда ее руку выставили на солнце. Сейчас даже он воспринимался иначе. Сперва воспоминания вновь потрясли ее и причинили боль. Но затем ей вспомнились две отчетливые вещи: Регина бросилась к ней и вздрогнула при виде ожога. А Фьюри заявила всем, что Эмма была совсем как они.

Ее губы изогнулись. Это сказала Фьюри. Их королева.

В ней забурлил восторг. Эмме тотчас же захотелось вернуться домой и взглянуть на всё новыми глазами. Ей не терпелось познать то, что раньше она считала само собой разумеющимся или чего просто не замечала. Ей хотелось погрузиться в пьянящий сон, вслушиваясь в убаюкивающее жужжание насекомых дельты и крики ее родни. Хотелось лежать, завернувшись в свои собственные одеяла, сваленные горкой под королевской кроватью в ее комнате — а не валяться в огромной кровати Лаклейна. Потому как, казалось, что вырезанные символы рассказывали какую-то древнюю историю и, помоги ей Фрейя, но она чувствовала, что пока находится в этой кровати, является частью ее истории.

Когда Эмма, скользя по бортику, обогнула колонну, ей в ладонь вонзилась большая заноза. Прежде она бы заревела от боли. Сейчас же только вздохнула. Всё относительно. Если сравнивать с тем, когда твою грудь вспахивают как грядку с овощами, эта заноза казалась всего лишь небольшой неприятностью.

Эмма наклонила голову и, уставившись на ранку, нахмурилась. Воспоминания нахлынули на нее. Должно быть, ей снова снился Лаклейн. Сегодня.

Во сне она видела… их последнее сексуальное приключение, но уже его глазами.

Глядя на маленькую каплю крови рядом со светлой деревянной щепкой, Эмма погрузилась в воспоминания, чувствуя, как занозы от изголовья кровати впиваются в его ладони. Но Лаклейну было плевать на боль. Он должен был держать руки там. Должен был!

Его потребность прикоснуться к ней боролась с желанием заслужить ее доверие. Эмма чувствовала, как невыносимо сильно он хотел до нее дотронуться. Ощущала страсть, бурлящую в нем, необходимость вонзиться в ее тело. И Эмма сама себе призналась, что, окажись она на его месте, то послала бы все к черту и, запустив в него когти, притянула бы к себе.

От всех этих картин его сна, у нее закружилась голова. Она была потрясена тем яростным голодом, что он испытывал. Смущена из-за того, что, увидела узорчатый потолок их номера в отеле, когда он запрокинул голову, стараясь не кончить.

Но ее волосы скользили по его телу, ее бедра неустанно терлись о его, а нежная грудь прижималась к крепкой грудной клетке. Он ощущал, как она жадно пила его кровь, и знал, что больше не сможет сдерживаться…

Неожиданно вынырнув из воспоминаний, Эмма покачнулась и моргнула.

Лаклейн повел себя благородно. Сдержал своё слово даже под натиском этой жажды. И сейчас она хотела вернуться в ту ночь, чтобы дать ему то, чего он так отчаянно желал. Но она не могла. Потому что это был всего лишь сон. Или воспоминание. Неожиданно Эмма соскользнула с бортика. Инстинктивно приземлившись сначала на корточки, следом она все равно упала на землю.

Всё точно так же, как когда ей приснилось ожерелье.

Она сходила с ума. Как Никс, видящая то, что не должна.

Лаклейн, что ты со мной сделал?

И вот теперь она сидела на мокрой траве в странной стране, где неправильно расположенные звезды висели так низко, что казалось, будто небо опустилось.


На рассвете Эмма не вернулась.

Охранники проследили, как она вошла в дом, и остались сторожить входы в замок. Но прошел совершенно безумный час, прежде чем Лаклейн ее нашел. Свернувшись в клубочек, она спала под лестницей в кладовке для швабр. Знала ли Эмма, что запах хранившихся там аммиака и мастики перебьет ее собственный?

Обнаружив свою пару дрожащей в пыли, Лаклейн заскрежетал зубами. В один миг его тревога обернулась яростью.

— Проклятье, Эмма, — поднимая ее, рявкнул он. О чем, черт возьми, она только думала? Он установит определенные правила, и, ей-Богу, Эмме придется…

Солнечный свет залил коридор, и Лаклейн бросился в угол, прикрыв ее тело своим.

— Закройте гребаную дверь!

— Мои извинения, — дверь закрылась, и за его спиной зазвучал знакомый протяжный голос. — Не знал, что здесь будут вампиры. Тебе следовало повесить табличку.

Помещение вновь окутал полумрак. Повернувшись, Лаклейн увидел Боуэна, своего старого друга. Удовольствие от встречи с ним померкло, когда он заметил, как сильно тот похудел. Походивший некогда телосложением на Лаклейна, сейчас Боу выглядел тощим и костлявым.

— Не успел я отойти от шока, увидев тебя живым, как ты, похоже, припас еще сюрприз, — подойдя поближе, Боуэн принялся нагло рассматривать лежащую на руках у Лаклейна Эмму, и даже приподнял ее волосы, и потрепал по подбородку — Красивая малютка. Немного грязновата.

— Сегодня утром она заснула под лестницей, — не в силах понять ее поступок, Лаклейн покачал головой. — Познакомься с Эммалин Трой. Твоей королевой.

Боу приподнял брови, выказывая тем самым эмоций больше, чем Лаклейн видел у него с тех самых пор, как его пара покинула его.

— Королева-вампирша? Судьба тебя, должно быть, ненавидит, — Лаклейн сердито засверкал глазами, а Боу вновь принялся рассматривать Эмму. — У нее заостренные уши?

— Она наполовину валькирия, — объяснил Лаклейн. — Выросла в их ковене. Ее прятали от Орды.

— Тогда ситуация только что стала еще занятнее, — сказал Боу, на самом деле показывая полное отсутствие интереса.

Эммалин задрожала и прижалась лицом к груди Лаклейна.

Боу окинул друга пристальным взглядом.

— Не думаю, что когда-нибудь видел тебя в таком истощенном состоянии. Иди умой свою мерзнущую крошку… валькирию и поспи. — И хотя еще не было и восьми утра, он добавил: — Виски я налью себе сам.


Позже днем Боу пришел к выводу, что Лаклейн совсем лишился рассудка.

Налив себе очередную порцию скотча, Боу тут же осушил бокал. Уж кому-кому, а ему последнему следовало бы сомневаться в вероятности того, что женщина вне клана или их расы стала ликану парой. И всё равно это было слишком ненормально. В мире не существовало других таких непримиримых врагов, как вампиры и ликаны, и, тем не менее, Лаклейн собирался признать одну из них — пусть даже и полукровку — своей королевой?

Где бы он ни находился последние сто пятьдесят лет, пребывание там совершенно очевидно свело его с ума…

Боу приподнял голову, отвлекшись на мгновение на запахи, плывущие из кухонь, где сейчас царила невообразимая суета. Все, кто работал в замке, готовились к полнолунию — убирались, стряпали многочисленные блюда, делали все, чтобы успеть в срок покинуть поместье. Ароматы готовящейся в печах пищи были точно такими же, как и в детстве, когда он здесь рос. На самом деле кухни Киневейна всегда были его любимым местом. Ликан нахмурился, пытаясь вспомнить, когда ел последний раз. Возможно, ему стоит изъять вампирскую долю еды. Ей она все равно не понадобится.

Вернувшись наконец в кабинет, Лаклейн поприветствовал Боу строгим выражением лица.

— Господи, друг, ты с утра так и не выпустил бутылку?

— Что я могу поделать? В Киневейне всегда был самый лучший виски. Ничего не изменилось, — Боу налил для Лаклейна полный бокал.

Тот взял его и сел за стол. Выглядел он при этом еще даже более изможденным, чем раньше. Хотя его одежда и была измята, словно тот только что проснулся. А на шее у него виднелась ранка. Нет. Невозможно, чтобы он допустил такую мерзость. Что с ним, черт возьми, стряслось? Поразмыслив, Боу пододвинул графин с виски к Лаклейну.

Когда тот поднял брови, ликан сказал:

— Решил, тебе это понадобится, когда ты станешь рассказывать мне, где это, дьявол тебя разрази, ты был, что мы так и не смогли тебя найти? — Боу услышал гневные нотки в собственном голосе. Словно он винил друга в его же исчезновении.

— Вы бы никогда не нашли меня. Так же, как я не смог найти Хита, — выдавил Лаклейн, и, как обычно, когда он говорил о своем младшем брате, его голос лишился всяких красок.

Вспомнив Хита, Боу покачал головой. Невозможно вспыльчивый, он отправился мстить за смерть их отца, не осознавая, что те, кто пытался убить Деместриу, назад не возвращались. Лаклейн отказывался верить, что Хит погиб.

— Ты был в Хельвите?

— Какое-то время.

— Его там не было?

На лице Лаклейна застыло неприкрытое острое горе.

— Орда… она не оставила его в живых.

— Мне жаль, Лаклейн. — После продолжительного молчания Бау нахмурился и нарушил тишину. — Ты сказал «какое-то время».

— Потом Деместриу выбрал местом заточения катакомбы.

— Катакомбы? — в Ллоре ходили слухи, что где-то глубоко-глубоко под Парижем полыхал вечный огонь, поддерживаемый Ордой лишь затем, чтобы пытать бессмертных, которых его пламя все равно не смогло бы убить. Виски поднялось в его пустом желудке, и Боу замутило.

Когда же Лаклейн вместо ответа выпил, лицо Боу напряглось.

— Огонь действительно существует? И сколько ты там был?

— Десять лет в темнице. Все остальное время — в огне.

После этих слов Боу пришлось осушить свой бокал и забрать графин обратно.

— Твою мать! Как же тебе удалось сохранить рассудок?

— Ты никогда не отличался особой тактичностью, — наклонившись вперед, Лаклейн нахмурился, словно изо всех сил пытался облечь свои мысли в слова. — Мне и не удалось. Когда я вырвался, то был не в себе. Приступы ярости накатывали на меня один за другим, и я уничтожал всё незнакомое. Просветление наступало очень редко. И когда я встретил Эмму, то все еще страдал от этих приступов, — признался Лаклейн.

— Как же ты освободился?

Помедлив, Лаклейн задрал штанину. Боу наклонился вперед, чтобы лучше рассмотреть и тут же присвистнул.

— Ты потерял ее?

Лаклейн опустил штанину.

— Не было времени. Пламя утихло, и я учуял ее запах на поверхности, — он схватил бокал и сделал жадный глоток. — Я боялся упустить ее после стольких лет ожидания.

— Ты… отгрыз ногу?

— Да.

Видя, что бокал в руках Лаклейна еще чуть-чуть и лопнет, Боу сменил тему.

— И как вы с ней ладите? — после всего, что они с тобой сделали.

— Поначалу я пугал ее. Снова и снова терял над собой контроль. Но я уверен, что всё обернулось бы намного хуже, если бы Эммы не было рядом со мной. Думаю, я бы вообще не пришел в себя. Она успокаивает меня. Все мои мысли сосредоточены на ней, так что мне некогда думать о прошлом.

Красавица усмиряет чудовище?

— И где ты ухитрился найти ту, что так долго искал? Свою Эммалин Трой? Где пряталась твоя маленькая королева?

— Она родилась всего семьдесят лет назад.

Бау поднял брови.

— Такая юная? Она именно такая, о какой ты мечтал?

— Лучше, — Лаклейн провел пальцами по волосам. — Я не мог и представить себе такую пару, как она. Сообразительную, со столь изворотливым и сложным умом, что мне никогда ее не постичь. Еще она слишком красива и так скрытна, что страшно меня раздражает, но, тем не менее, не похожа ни на одну из женщин, что я когда-либо встречал, — он сделал очередной глоток виски, на этот раз наслаждаясь им. — Чем лучше я понимаю ее манеру выражаться, тем больше осознаю, что моя пара — остроумная и смешная девчонка, — он рассеянно улыбнулся, без сомнения, вспоминая что-то забавное. Наконец, снова посмотрев на Боу, Лаклейн сказал: — Я не ожидал, что моей пары будет чувство юмора, но невероятно этому рад.

Боу понял, что происходит нечто невероятное. На лице Лаклейна — и это спустя так мало времени после пыток — появилась улыбка. Если раньше Боу был убежден, что его друг введен в заблуждение и ошибается насчет своей пары, то сейчас он уже так не думал. Лаклейн потерял голову от этой Эммалин. Совершенно очевидно, что она была той единственной.

— И как ты планируешь с ней жить? Думается, тут необходима особая забота и кормежка.

— Она пьет из меня. Никогда раньше не пила из другого живого существа.

И хотя Боу уже видел шею Лаклейна, он все равно удивился.

— Она не убивает, чтобы кормиться?

— Ни разу не убивала, — заявил Лаклейн гордо. — Меня это тоже поразило, но она очень нежная, никогда и мухи не обидит. Мне пришлось заставлять ее пить из себя.

— Вот почему твоя нога не заживает так, как следовало бы, — заметил Боу.

— Крошечная цена, которую приходится платить.

— И на что это похоже, когда она пьет? — пока Лаклейн пытался сформулировать ответ, Боу продолжил: — Выражение лица, которое ты пытаешься скрыть, говорит о многом. — Господи, ему это нравилось.

Лаклейн провел рукой по губам.

— Процесс невероятно… приятный. Но помимо этого, я уверен, что он соединяет нас. Связывает. По крайней мере, так он действует на меня. — Уже тихим голосом он признался: — Думаю, я стал жаждать этих моментов сильнее, чем сама Эмма.

Совершенно потерял от нее голову. Пусть Эмма и была вампиршей, Боу завидовал этому чувству.

— И как столь юная бессмертная относится к великой судьбе быть твоей королевой?

— Она не знает об этом, — увидев, как на него посмотрел Боу, Лаклейн добавил: — Она бы этому не обрадовалась. Как я уже сказал, я… я обращался с ней не так, как должен был. Не оказывал ей уважения и не утруждал себя попытками скрыть свое отношение к ее вампирской природе. Все, что она сейчас хочет — вернуться домой, и я ее не виню.

— Я задавался вопросом, почему ты не отметил ее. Сейчас опасное время.

— Знаю. Поверь мне. Веками я представлял себе, как буду баловать и защищать свою пару, а вместо этого превратил жизнь Эммы в самый настоящий ад.

— Тогда почему ты разозлился на нее сегодня утром? — Боу прищурился. — Не могу передать словами, насколько это неразумно.

— Я беспокоился, потому и вышел из себя. Сейчас всё в порядке.

— Ты не сделал Эмму своей и можешь ее потерять.

— Именно это и произошло с Марией?

Лаклейн знал, что в присутствии Боу о ней лучше не говорить. Мария была феей и его парой. Она умерла, убегая от него.

Когда Боу яростно посмотрел на друга, тот сказал:

— Знаю, ты никогда не говоришь об этом, но в моем случае — должен ли я что-то знать?

— Да. Твоя Эмма другая и всегда такой будет. Не упрямься и не глупи. И не пытайся навязать ей наш образ жизни. Иначе, — прибавил Боу негромко, — закончишь так же, как и я, превратившись в живое предостережение для других.

Лаклейн начал было что-то говорить, но остановился.

— Что? Спрашивай, что хочешь.

— Как тебе это удается? Продолжать жить с этой болью? Сейчас, осознавая в полной мере, что ты потерял, я не думаю, что смог бы жить, лишившись пары.

Боу поднял брови.

— А я не думаю, что смог бы сохранить рассудок, если бы днем за днем на протяжении десятилетий мою плоть слизывал огонь, — он пожал плечами. — У нас у всех есть свои крошечные пытки. — Но эти два вида страданий были не равнозначны, и друзья это понимали. Боу с радостью отправился бы в ад, только бы вернуть Марию.

— Ты веришь, что Мария может… — нахмурившись, Лаклейн запнулся. — Ты же видел, как она умерла, верно?

Боу побледнел и сразу отвернулся. Едва слышным голосом он сказал:

— Я… похоронил ее, — он сделал это и знал, что она ушла. Но он также знал, что мир Ллора был непредсказуем и его правила зачастую менялись. И сейчас всё свое время он тратил на то, чтобы отыскать ключ, который позволил бы вернуть Марию.

Что еще ему оставалось?

Лаклейн внимательно посмотрел на друга:

— Ты не сможешь ее вернуть.

Боу вновь посмотрел на ликана.

— Еще никто не сбегал из вампирского плена. У ликана не может быть пары наполовину вампирши. А таких существ, как полувампирша-полувалькирия, вообще не существует. Так тебе ли говорить мне, что возможно, а что нет?

Лаклейн промолчал, наверняка посчитав это самообманом и слабостью. Боу задумался, позволит ли ему друг и дальше жить со своими иллюзиями.

— Ты прав, — к удивлению Боуэна наконец согласился Лаклейн. — Есть вещи, которые мы не понимаем. Если бы две недели назад ты сказал мне, что моей парой окажется вампирша, я бы ответил, что ты не в своем уме.

— Ага. Так что обо мне не беспокойся. Тебе своих забот хватает. Харманн рассказал мне, что позапрошлой ночью на вас напали трое вампиров.

Лаклейн кивнул.

— Последнее время вампиры выслеживают валькирий по всему миру. Но, возможно, они ищут как раз Эмму.

— Не исключено. Она первая вампирша, о которой я услышал за многие века.

— Тогда у меня еще больше причин уничтожить Орду. Я не позволю им захватить ее.

— Что ты собираешься делать?

— Я смогу найти катакомбы. Мы подождем там, пока стража не вернется, а затем заставим их рассказать, где находится Хельвита.

— Мы и раньше пытали вампиров, но, ни разу, так и не смогли вырвать из них эту информацию.

Лицо Лаклейна застыло в убийственной гримасе. Бросив пронзительный взгляд, он произнес.

— Они многому научили меня о пытках.

Возможно, физические раны Лаклейна и заживали, но внутри он все еще страдал от нескончаемых истязаний. И он был прав — не найди он свою пару тогда, когда это случилось, он бы… Вот только, что с ним станет теперь, если он оставит ее ради свершения мести?

— Ты готов к войне?

Боу посмотрел на него со скучающим выражением лица.

— Когда я не был к ней готов? Правда, мне любопытно, что за спешка? Тебе так не терпится покинуть свою пару?

— Я говорил тебе, что у меня нет времени на размышления о прошлом. Но после того как я сделаю ее своей и смогу убедить остаться со мной, тогда я должен буду отомстить.

— Понимаю.

— Не уверен, что понимаешь. Я не могу забыть клятв мести, которые давал себе каждый день в том аду, — бокал с виски разлетелся в его руках. Уставившись на сверкающие осколки, Лаклейн заскрежетал: — Это всё, что у меня было.

— Лаклейн, ты знаешь, что я буду сражаться рядом с тобой. Гаррет и другие тоже с радостью последуют за тобой. Но я не верю, что мы сможем победить. Пока они могут перемещаться, то, что мы сильнее и превосходим их числом, не имеет значения. Мы всегда будем проигрывать.

— А мы превосходим числом?

— О да. Сейчас нас сотни тысяч, — заметив появившееся на лице Лаклейна выражение сомнения, Боу объяснил: — Континент, на котором нет вампиров, очень удобен для клана. Ликаны вернулись к прежним традициям, и теперь в семьях по семь, восемь, даже десять отпрысков. Единственная сложность в отношении Америки состоит в том, что там находятся два ковена валькирий, — он ухмыльнулся. — А ты знаешь, как трепетно могут относиться к своей земле твои новые родственницы.

Лаклейн нахмурился.

— Не напоминай.

— Кстати, даже если до меня дошли слухи, что в замке что-то происходит — а ведь я почти не общаюсь с членами клана — то уж остальные и подавно в курсе. У тебя мало времени. А очаровать ты ее не можешь?

Лицо Лаклейна застыло, и он признался:

— Всего два дня назад я… я едва не задушил ее во сне.

Боу поморщился — и от самого деяния, и от очевидного стыда Лаклейна.

— И той же ночью она видела, как я, обратившись, напал на вампиров.

— Господи, Лаклейн. И как она ЭТО восприняла?

— Разумеется, пришла в ужас. Сейчас она еще больше меня боится, — он потер шею.

— Почему ты не расскажешь ей, что с тобой сотворили…

— Никогда. Я должен верить, что со временем стану ей небезразличен. И если так оно и случится, это знание будет причинять ей боль. Я верю, что она привыкнет ко мне, но мне нужно больше времени. Если бы я только мог ускорить процесс.

Осушив бокал, Боу принялся рассматривать его дно.

— Напои ее. Люди постоянно так делают. Одна ночь, когда ее запреты ослабнут…

Лаклейн уже почти было ухмыльнулся, но увидел, что друг говорит серьезно.

— Думаешь, если я буду пьян, она тоже опьянеет?

— Почему нет?

Лаклейн покачал головой.

— Нет. Нет, пока у меня еще есть шанс получить желаемое другим путем.

Заметив, что Лаклейн снова и снова поглядывает в окно, без сомнения, понимая, что закат приближается, Боу сказал:

— Иди. Будь рядом с ней, когда она проснется.

Кивнув, Лаклейн встал.

— На самом деле я хочу быть там до того, как она проснется. Моя девочка предпочитает спать на полу. И раньше я не давал ей этого делать. Но больше не стану этому противиться…

— Ах ты, дрянная сука! — раздался женский крик с галереи, расположенной этажом ниже.

Глава 21

Лаклейн кинулся к перилам лестницы, чтобы узнать, что случилось внизу.

— Похоже, Кассандра вернулась, — пробормотал Боу из-за спины Лаклейна, констатировав очевидное. Так как в эту самую минуту Кассандра, придавив Эмму к полу, пыталась ее задушить. Лаклейн уже было положил руки на перила, собираясь спрыгнуть вниз, как Боуэн оттянул его назад.

— Твою мать, Боу, не смей меня останавливать. Если Касс ей навредит, мне придется ее убить.

Когда ликан не отпустил Лаклейна, тот замахнулся на него кулаком — по привычке, своей левой слабой руки. Ожидая этого, Боу перехватил удар и завернул руку Лаклейна ему за спину.

— Все еще чувствуешь себя виноватым за тот единственный удар, когда мы были детьми? Повторяю еще раз — я в итоге очнулся. А сейчас просто стой и смотри, как справляется твоя пара.

Лаклейн верил в Эмму, но локтем свободной руки все же попытался ударить Боу по лицу.

В этот момент Эмма стукнула Касс лбом по носу. И Лаклейн замешкал.

— Да у твоей Эммалин дыхание не сбилось даже на йоту. К тому же, если она сейчас не примет вызов, то будет постоянно подвергаться нападкам. Не забывай, мы жестокий вид и преклоняемся перед силой, — будто процитировав кого-то, добавил Боу с ухмылкой.

— Будь оно все проклято, да какое это имеет значение? Она такая хрупкая. И еще не оправилась от полученных ран…

— Но она хитра и кто-то занимался ее тренировкой, — добавил Боу, продолжая невозмутимо наблюдать за картиной драки. Когда Эмме удалось высвободиться из хватки Касс и молниеносно — так, что движение было едва заметно — отпихнуть ликаншу от себя ногами, Боу отпустил Лаклейна. Одним уверенным маневром Эмма заставила Касс отлететь в другой конец комнаты.

Лаклейн встряхнул головой, не веря своим глазам.

Тем временем, Боу налил себе скотча и придвинул для них стулья.

Откинув волосы с лица, Касс бросила: — Ты за это заплатишь, пиявка.

Изящно поднявшись, Эмма бросила на ликаншу скучающий взгляд, хотя ее глаза так и искрились серебром. — Не могу дождаться.

Боу оказался прав — она даже не запыхалась.

Касс поднялась, приняв вызов.

Превосходя Эмму размерами, Кассандра накинулась на вампиршу и нанесла ей резкий удар в челюсть.

Заревев от ярости, Лаклейн перепрыгнул через перила. Но прежде чем он успел к ним добежать, Эмма выпустила в Касс когти и вывернулась, высвободившись из ее хватки. Затем вскочила на ноги и замахнулась.

Лаклейну этот удар был уже знаком.

Касс оказалась у противоположной стены зала и, задев гобелен, потянула его за собой. Больше она не встала. Откинувшись на спинку стула, стоящего сразу за Лаклейном, Боу выдохнул и произнес:

— Единственное, что сделало бы эту картину еще притягательнее — это если бы они кувыркались в желе.

Подойдя к Эмме, Лаклейн взял ее за плечи, но она резко отстранилась и ударила его кулаком в правый глаз. Он сжал челюсти, встряхнул головой и пробежал по ней взглядом, ища возможные травмы. Заметив порез на ее нижней губе, ликан поморщился и оторвал подол рубашки, чтобы вытереть кровь, но Эмма с шипением выдохнула:

— Вот ЭТО причиняет тебе боль?

Боу помог Касс стать на ноги и оттащил ее в сторону.

— Какого хрена здесь происходит? — завопил Лаклейн на Касс, и тут же повернувшись к Эмме, произнес. — Я прошу прощения.

Эмма нахмурилась.

— Так положи монетку в копилку ругательств. Мне плевать, — она прижала внешнюю сторону ладони к своей все еще кровоточащей губе.

— Лаклейн, ты жив! — закричала Кассандра и кинулась к нему. Но взгляд, которым ликан ее одарил, заставил Касс сначала замедлить шаг, а затем с выражением полного замешательства на лице и вовсе остановиться.

— Что с тобой произошло? — спросила она. — И кто эта вампирша, свободно разгуливающая по владениям Киневейна?

Эмма перевела взгляд с Кассандры на Лаклейна, словно ей самой не терпелось услышать ответ на этот вопрос.

— Она почетная гостья. И с ней следует обращаться должным образом.

Пока Касс, разинув рот, переваривала информацию, Боу повернулся к Эмме и сказал:

— Я Боуэн, старый друг Лаклейна. Весь сегодняшний день я только и слышал, что о тебе. Рад, наконец, познакомиться.

Эмма склонила голову на бок, настороженно осмотрев друга Лаклейна, и тут Кассандра, в конце концов, смогла выдать. — И с каких это пор пиявок стали принимать здесь как гостей?

Лаклейн схватил ее за локоть. — Больше никогда не смей ее так называть!

Брошенное в ее адрес оскорбление заставило глаза Эммы вновь окраситься серебром. Когда она повернулась и направилась к двери, Лаклейн услышал, как она странным голосом тихо произнесла. — Да пошли вы все, ребята. Я отправляюсь домой.

Бросив на Касс последний взгляд, Лаклейн последовал за Эммой, настигнув ее в тот самый момент, когда она увидела себя в зеркале. Отпрянув назад, его пара ошарашено рассматривала собственное отражение.

Ее волосы были в полнейшем беспорядке, а серебряные отблески в глазах сверкали и переливались словно ртуть. С подбородка стекала кровь, а клыки хоть и выглядели маленькими, но казались до безобразия острыми. На виске виднелся след от сбежавшей слезинки. Эмма коснулась лица рукой, словно не могла поверить в то, что видела, а затем горько рассмеялась. В этот момент их глаза встретились.

Он понял, о чем она думала, и — не смотря на то, что итог поспособствовал его цели — это опечалило Лаклейна.

Она считала себя таким же монстром, каким видела его.

— Мы еще не закончили, вампирша, — произнесла Касс.

Эмма развернулась с таким зловещим выражением на лице, что у Лаклейна по телу побежали мурашки.

— Еще как не закончили, — зашипела она и зашагала на выход.

Только спустя какое-то мгновение он смог произнести:

— Боу, позаботься обо всем, — его глаза, не отрываясь, смотрели на Эмму.

— Хорошо, но тебе нужно все ей рассказать, — бросил он ему вслед, — сейчас.


Эмма выглядела жутко.

Умывая лицо и руки, она не могла оторвать взгляда от зеркала своей ванной. Хотя клыки и стали меньше, ее глаза все еще не вернули прежний цвет, а губы были розовее, чем обычно.

Она выглядела по-настоящему жутко. Так же как и то существо, что смотрело на нее из зеркала внизу. Существо, вышедшее, словно из фильма ужасов. Проведя рукой по лицу, Эмма обнаружила под ногтями кровь, видимо, попавшую туда, когда она полоснула когтями по животу ликанши.

Дикая, как сама природа? Точно про меня…

Она вспомнила Лаклейна в его другой форме и, что удивительно, в этот раз не содрогнулась. Разве теперь все не казалось относительным?

Внезапно в дверь постучали. Она знала, что Лаклейн последует за ней, но надеялась, он хотя бы задержится, чтобы объяснить все тем двоим. Но, по-видимому, ликан решил оставить их и пойти следом за ней.

Как бы там ни было…

— Уходи!

— Я знаю, ты хотела бы побыть одна, но…

— Уйди! Не хочу, чтобы ты видел меня такой…

В ту же секунду дверь с легкостью отворилась.

Эмма быстро закрыла глаза.

— Что я только что сказала?

— Желание побыть одной — это одно, Эмма, а скрывать от меня свое лицо — совсем другое.

Он развернул ее к себе.

То, что он понял ее намерение, только сильнее подавило Эмму. У ее теток глаза также становились такого цвета, но у них это выглядело таким естественным и всегда являлось признаком сильных эмоций.

— Открой глаза.

Когда она не послушалась, он сказал. — Я ведь не впервые вижу их такими.

Эти слова заставили Эмму широко распахнуть глаза.

— Что ты имеешь в виду? — по тому, как он на нее смотрел, она могла сказать, что они все еще были этого жутковатого цвета.

— Ты таращишься! А именного этого я и хотела избежать. Когда ты вообще мог видеть их такими?

— Они окрашиваются серебром каждый раз, когда ты из меня пьешь. И таращусь я сейчас потому, что если в твоих глазах появляется хотя бы отблеск этого цвета, я мгновенно завожусь.

— Не верю…

Он положил ее ладонь на свою эрекцию.

Эммалин в ту же секунду вспомнила ночь в отеле, и ее пальцы сжались вокруг его плоти, готовые доставить удовольствие… На нее нахлынули воспоминания — те самые, запутанные воспоминания, что принадлежали не ей. И она отдернула руку.

— Но ведь мои глаза странные, — продолжила настаивать она, все также не в силах взглянуть ему в лицо. — И я не могу контролировать их изменение.

— Я считаю, они прекрасны.

Да чтоб ему! Почему этому ликану нужно обязательно быть таким чертовски все принимающим?

— Тогда знай, что твое превращение не показалось мне таким же привлекательным.

— Я знаю. И смогу с этим жить, если ты сможешь.

— Супер. Похоже, ты не только преодолел свою неприязнь ко мне, но еще и принял тот факт, что я не принимаю тебя. Ты что, хочешь, чтоб я себя последней стервой чувствовала?

— Нет. Я просто хочу, чтобы ты знала — я сожалею обо всем, что случилось.

— Я тоже, — возможно, ей и пришлось подраться с той ликаншей, но это не означало, что ей это понравилось. Да и не могла она винить Кассандру за то, что та напала. Если бы Эмма увидела вампира, разгуливающего коридорами их поместья и восхищенно рассматривающего картины, она бы тоже на него напала. Но все это, тем не менее, никак не отрицало того факта, что Кассандра — сучка.


Эмма была потрясена случившимся. Наконец-то, она смогла применить все те навыки, что получила на тренировках, навязанных ее тетками. Все будто стало на свои места. И сейчас она чувствовала себя совершенно другой. Она на самом деле победила! Победила чертову Ликаншу!

И хотя сейчас Эмма ощущала себя Госпожой Надирательницей-задниц, она не забыла первую шокирующую мысль, возникшую в ее сознании, когда она неожиданно упала на каменный пол и обнаружила стоящую над ней ликаншу.

Она хотела Лаклейна!

И знала, что он всегда придет ей на помощь.

Лаклейн заправил локон ей за ухо.

— Ох, ты поранила ушко, — ликан наклонился и поцеловал ранку, заставив Эмму задрожать. — И губу, — он следом коснулся ее губ, а затем погладил щеку. Отчего-то сейчас она не испытывала прежнего чувства, что ему не следует к ней прикасаться. — Не прощу Касс за то, что она с тобой сделала.

— Вот и отлично, — ответила Эмма сердито.

— Там внизу ты была очень смелой, — его голос был полон восхищения, и Эмма должна была признать, Лаклейн, ведущий себя так, будто она только что не дала случиться Армагеддону, нравился ей даже больше, чем Лаклейн, целующий ее раны.

— Что тебя изменило? Моя кровь?

И снова добро пожаловать в реальность! Каков наглец!

— Не льсти себе! Просто я многое о себе поняла. Знаешь ли, пережив многочисленные нападения ликанов, — услышав это, Лаклейн вздрогнул, — солнечную ванну и едва ли не оказавшись препарированной вампиром, мне хочется спросить — и это всё? Нет, правда, это всё, чем жизнь может проверить меня на прочность? И если это — худшее, что может случиться, а я буду оправляться…

— Я понял. Твои испытания делают тебя сильнее.

Именно так. И, черт возьми, почему он должен выглядеть так, будто невероятно гордится этим фактом? В какой момент он начал вести себя с ней по-другому? Эмма понимала, почему изменилась она сама, но вот почему он? И если Лаклейн не перестанет смотреть на нее такими глазами, ей придется задуматься, а хватит ли у нее сил, чтобы справиться с ним.

— Ты проснулась задолго до заката? Я как раз шел к тебе, когда мы услышали Касс.

Эмма проснулась рано, так что у нее была масса времени, чтобы успеть принять душ — а также выругать себя за тот странный приступ боли, который она испытала, когда поняла, что впервые Лаклейн не был с ней в момент ее пробуждения.

— Я плохо сплю — на той кровати.

— Поэтому я нашел тебя под лестницей?

Эмма покраснела. Темная, уединенная и похожая на пещеру площадка — тогда показалась ей отличным местом, чтобы вздремнуть. Видимо, она была не в себе.

— Кто эта женщина? — спросила Эмма, чтобы сменить тему. Хотя на самом деле она знала ответ с первой минуты, как только ее увидела.

— Кассандра. Друг из клана.

— Просто друг?

— Разумеется. Хотя после того, как она тебя поранила — эта дружба под сомнением.

— Ты встанешь на мою сторону, а не на ее? Даже, несмотря на то, что мы так недолго знакомы?

Лаклейн посмотрел Эмме в глаза.

— Я всегда буду на твоей стороне.

— Почему?

— Потому что знаю, что ты будешь права.

— А этот мрачный парень? Боуэн? Что с ним? — увидев нахмурившееся лицо Лаклейна, она добавила, — почему он так плохо выглядит?

Со своими иссиня-черными волосами и пристальным взглядом золотистых глаз, парень был бы просто красавчиком — если бы только не выглядел как исхудавший, озлобленный наркоман.

— Он потерял кое-кого близкого ему.

— Мне очень жаль, — тихо сказала она. — Когда это случилось?

— В начале девятнадцатого века.

— И он все еще не оправился?

— Ему становится только хуже, — он прижался к ее лбу своим. — Такова наша природа, Эмма.

Она поняла, что Лаклейн ждал от нее чего-то. Чего-то большего.

Он видел Эмму в ее худшем состоянии, и все еще испытывал к ней желание. Ее ужасающий вид не помешал ему пойти следом за ней, чтобы проявить сочувствие и поцеловать пораненное ушко. Этот восхитительный мужчина, ходячая мечта стольких женщин, хотел чего-то большего. Хотел от нее. Была ли она готова дать ему это? Сейчас, после своей первой победы, она чувствовала себя смелой и окрыленной, но отважится ли она принять Лаклейна в свое тело, рискуя увидеть, как в нем вновь пробудится зверь?

Прямо сейчас она думала, что ей могло бы хватить на это смелости.

— Лаклейн, если бы кто-то, такой как ты, собирался… заняться любовью с такой как я, смог бы он быть нежным? Делать всё медленно?

Всё его тело напряженно застыло.

— Да, он мог бы поклясться в этом.

— И он не… не превратился бы?

— Нет, Эмма, не сегодня, — произнес он таким низким, раскатистым голосом, что это вызвало дрожь в ее теле, заставив соски напрячься от желания. Она нуждалась в нем, хотела его — при этом, полностью осознавая, кем он был.

Когда Эмма подняла руку и нежно прикоснулась к его лицу костяшками пальцев, он бросил на нее недоверчивый взгляд, но уже через секунду его глаза на мгновение закрылись от наслаждения.

— Лаклейн, — прошептала она. — Я ударила тебя.

Выражение его лица невозможно было прочесть.

— Да, ударила.

— Разве ты не собираешься… дать сдачи?

Застонав, он в ту же секунду завладел ее ртом и, усадив Эмму на туалетный столик, встал между ее ногами. Обхватив ладонями ее попку, Лаклейн прижал Эммалин к своему возбужденному члену. Когда она тихо ахнула, он коснулся ее языка своим, и она ответила на поцелуй. Эмма желала, чтобы он целовал ее глубже, так, как той самой первой ночью в отеле. Но этот поцелуй оказался даже лучше. Лаклейн был агрессивным, но умелым. Он заставлял ее таять от удовольствия, побуждал прижаться к его эрекции еще ближе, желая большего.

Лаклейн тихо зарычал и хрипло проговорил у самых ее губ.

— Не могу видеть, что тебе больно. Не допущу, чтобы тебе снова причинили вред.

Нагнувшись к Лаклейну, теперь уже Эмма целовала его, запустив руки в его густые волосы. Когда он сжал ее попку, прижав Эмму к своему члену еще ближе, ее ноги сами обвились вокруг его талии.

Дрожащими пальцами Эмма попыталась расстегнуть пуговицы его рубашки и, не справившись, издала звук отчаяния. Лаклейн тотчас сорвал с себя рубашку. И ей захотелось поблагодарить его за то, что он открыл ей доступ к своим мускулам, которые так и напрягались и перекатывались под ее пальцами. Возбужденная еще больше, не чувствуя при этом ни капли стыда, Эмма скользнула рукой за ремень его брюк, обхватив напряженную плоть.

Лаклейн откинул голову назад и закричал. Затем задрал ее свитер и бюстгальтер вверх, обнажив груди. Он стал целовать и посасывать ее соски, обдавая кожу горячим дыханием, и Эмма начала думать, что умрет от наслаждения.

К черту будущее, обязательства, страхи и чтобы там ни было еще.

— Я хочу тебя, — выдохнула она, поглаживая увлажнившуюся головку члена. Когда он захватил ее сосок между зубами и зарычал, Эмма выкрикнула:

— Тебя всего.

Лаклейн простонал в ее влажную грудь, затем приподнялся, чтобы посмотреть ей в глаза. На его лице читалось недоверчивое выражение.

— Не представляешь, какое удовольствие доставляют твои слова.

Свободной рукой Эмма расстегнула молнию на своих джинсах. Лаклейн нагнулся, чтобы снять с нее туфли, а затем одним резким движением стащил с нее за края штанин и брюки.

И тут же снова начал ее целовать, словно знал, что она может струсить. Прикосновения Лаклейна заставляли Эмму изгибаться ему навстречу, пока она сама ласкала его невозможно большую плоть. Чувствуя, как его тело бьет дрожь, он поднял ее ноги, поставив ступни на столик. Широко разведя колени, он отодвинул в сторону ткань ее трусиков, застонав при виде нежной плоти.

По какой-то причине она не была смущена тем, что он смотрел на нее своими темными глазами, в которых читался голод. Более того, его взгляд вызывал томную дрожь, делал ее еще влажнее.

— Сколько же я этого ждал, — его голос звучал сипло. — Поверить не могу, — произнес Лаклейн, прежде чем завладеть ее ртом с такой неистовостью, что когда он переключился на ее груди, Эмма, потрясенная, могла лишь тяжело и часто дышать.

Втянув в рот сначала один сосок, затем переключившись на второй, Лаклейн продолжил мучить Эмму ласками. Ее рука сжалась вокруг его члена, а собственное тело задрожало еще сильнее, изнывая по развязке. Почему он не прикасался к ее плоти? Почему не вонзался в нее? Зачем она вообще просила его действовать медленно?

Она чувствовала, что кульминация уже близко. Удовольствие, которого она еще не испытывала и о котором могла только мечтать — вот-вот накроет ее.

Может, он хочет, чтобы она попросила его, как тогда в душе? Она больше не была выше этого…

— Прошу, прикоснись ко мне здесь, — вымолвила она с мольбой в голосе, когда ее бедра раскрылись для его ласк. — Коснись меня. Целуй. Делай все, что хочешь…

Он застонал.

— Я сделаю это все, — выдавил он. — Ты испытаешь наслаждение.

Когда его пальцы коснулись ее плоти, Эмма закричала.

— Такая влажная, — проскрежетал он. — Ты словно шелк.

Медленно скользя пальцами вверх-вниз, Лаклейн заставлял тело Эммы вздрагивать при каждом касании, только усиливая ее возбуждение. Он ввел один палец внутрь и, больше не щадя, начал понуждать тело Эммы принять его, все сильнее вдавливая ее спиной в зеркало. Она не знала ощущения прекраснее. Застонав от переполняемого ее блаженства, она продолжила ласкать его твердую плоть ладонью.

— Почему ты не занималась любовью до этого? — проурчал он ей в ухо и тут же зашипел, когда Эмма обхватила тяжелую мошонку.

Он знал? Понял это сейчас?

— Не было никого… для такой как я, не было никого, кто бы… — она пыталась подобрать верное слово для «никого, кого бы моя семья не убила». — Никого…

— Кого бы не дисквалифицировали из соревнований, — его губы изогнулись в озорной, порочной ухмылке. Такой порочный ликан. И его такие медленные, жаркие прикосновения…

— А-ха.

— Тогда хорошо, что мы нашли друг друга, — обхватив Эмму за шею, он заставил ее взглянуть на него. Введя один палец свободной руки внутрь, большим пальцем он начал поглаживать клитор. Эмма была рада, что он держал ее за шею, иначе ее голова откинулась бы назад.

— Посмотри на меня.

Ее глаза с трепетом приоткрылись.

— Ты моя, Эмма, — выдавил он между резкими вдохами. — Ты понимаешь, что я говорю?

И еще одно проникновение. В этот раз ее бедра поддались ему навстречу. Эмма опустилась на его руку, вдавливая в нее свою плоть. Оргазм был так близко. Ей нужно почувствовать его глубже.

— Ты понимаешь меня? Навсегда.

Она нахмурилась.

— Но у тебя же есть…

— Это ты, Эмма. Это всегда была ты.

Его слова прозвучали словно обещание… клятва. Она бессмысленно прошептала:

— Не вроде «подруги» по-австралийски?

Он медленно затряс головой, в то время как его палец продолжал ласкать ее, не давая сосредоточиться на том, что он ей говорил.

— Н-но, ты же сказал… — почему ему нужно было выложить это сейчас, пока он совершал это неспешные, идеальные поглаживания? Смутно она понимала, о чем он говорил, но все еще хотела, чтобы он продолжал играть своими пальцами, хотела почувствовать его плоть глубоко внутри.

— Ты… ты солгал мне?

Помешкав, он все же ответил:

— Да, я солгал тебе.

Эмма застонала от отчаяния и неудовлетворения. Черт бы все побрал, так близко!

— Почему ты говоришь мне это сейчас?

— Потому что мы начинаем все с этой ночи. C правды между нами.

— Начинаем все? — удивленно переспросила она. — О чем ты говоришь? О жизни вдвоем или типа того?

Когда он не опроверг ее предположение, она вся напряглась. Для ликанов «жизнь вдвоем» значила навечно, а для бессмертного «вечно» имело буквальный смысл. Отстранившись от него, Эмма натянула трусики и подогнула под себя ноги.

— Ты и не собирался меня отпускать, — она поправила бюстгальтер и футболку, вздрогнув, когда ткань царапнула соски.

— Нет. Я должен был держать тебя рядом со мной. К тому времени я планировал соблазнить тебя остаться.

— Должен был держать меня рядом? — повторила она безмолвно. Из-за неудовлетворенного желания с ее телом происходило что-то странное, оно будто горело изнутри, заставляя Эмму терять контроль.

— Бесконечно долгие годы я ждал ту единственную женщину, предназначенную мне судьбой. И теперь нашел ее.

— Ты все еще не в себе? — выпалила она. Гнев переполнял ее, ибо собственное тело предательски изнывало по его прикосновениям. — Я не она. Просто не могу быть ею.

— Совсем скоро ты осознаешь, что была дарована мне из числа всех прочих. Поймешь, что я неустанно искал тебя в каждом столетии, которое проживал, — его голос стал тихим и сиплым. — И, Эмма, я жил и искал очь долгое время.

— Я вам… — она похлопала себя по груди, — пир. Вампир. Ты, видно, забыл.

— Меня это также потрясло. Поначалу, я не мог это принять.

— Правда что ли? Никогда бы не подумала! А что, если ты был прав тогда? Возможно, ты ошибаешься сейчас, — отчаянно предположила она. — Как ты можешь быть столь уверен?

Он наклонился ближе.

— Я учуял тебя… издали, и аромат был прекрасен. Он успокоил мое сознание. А впервые увидев твои глаза, я сразу тебя узнал. Я познал твой вкус и, — его тело сотрясла сильная дрожь, голос стал гортанным, — нет слов, чтобы его описать. Но я покажу тебе, если ты позволишь.

— Я не могу, — ответила она, пытаясь выбраться из того положения, в котором он ее удерживал своим телом. Эмму переполняло чувство отвращения к себе за то, что, когда он задрожал, она снова дала слабину по отношению к нему.

Эмму все больше охватывал подступающий ужас. Ее подозрение, что она прочно обосновалась и удерживалась здесь — оказались верны. Какой же дурой она была… — стоп, нет, это, наверняка можно легко опровергнуть, ведь как она — наполовину вампирша — может быть парой ликана? Что бы вампир был навечно связан с ликаном?

И тут в памяти всплыла его убедительная, убийственная ложь…

— И что же ты планировал со мной сделать? — совершив обманное движение вправо, она пригнулась и выскользнула слева под его рукой, схватив свои джинсы. Эмма знала, что он позволил ей это сделать. Дрожа от гнева, она повернулась и взглянула ему в лицо.

— Планировал на самом деле? Я должна была бы, скажем, жить с твоей стаей? С той самой, которая — как ты сам поспешил заметить — порвала бы меня на кусочки?

— Никто к тебе даже пальцем не прикоснется. Будь то член клана или кто-то посторонний. Но ты не будешь жить среди них, потому что я их король, и наш дом здесь в Киневейне.

— Вау, я породнилась с европейской знатью! Кто-нибудь позвоните в «Пипл» [34]! — вылетев из ванной, она начала натягивать джинсы.

Сейчас Эмма многое бы отдала, чтобы переместиться отсюда, унести свою задницу прочь из этого замка, попросту исчезнуть. Она не выносила, когда ей врали. Так как не могла сделать того же в ответ.

Передразнивая его акцент, она выдала:

— «Ты не моя пара, Эммалин. Ничё такого серьезного, как моя пара, но я не прочь подержать тебя рядом в качестве своей любовницы. Я хочу тебя, но причина в другом». До чего же снисходительно это звучало!

Последовав следом за Эммой, Лаклейн схватил ее за руку, развернув лицом к себе.

— Я сожалею о вынужденной лжи, но что сделано, то сделано. Я хочу, чтобы ты, по крайней мере, выслушала то, что я должен сказать.

— А я хочу домой к своей семье, — чтобы прочистить голову и спросить их — Почему мне снятся его воспоминания? Почему меня всегда переполняют и в тоже время смущают столько эмоций, словно кто-то наслал на меня заклятие хаоса?

— Неужели, ты даже не рассмотришь возможности, что все это правда? Ты оставишь меня, даже зная, что мы могли бы иметь?

Она нахмурилась от внезапно пришедшей на ум мысли.

— Ты сказал «в каждом столетии, которое проживал». Так сколько же тебе лет? Шестьсот? Семьсот?

— Это имеет значение?

Она высвободила руку из его хватки. — Сколько?

— Около тысячи и двухсот лет.

Эмма ахнула.

— Ты знаешь, что значит термин «совращение младенца»? Мне всего лишь семьдесят один! Это мерзко!

— Я знал, что это будет нелегко принять, но со временем ты поймешь.

— Пойму что? Что хочу жить в чужой стране вдали от своей семьи и друзей, хочу остаться с бессовестным, неуравновешенным ликаном, который продолжает мне врать?

— Я никогда больше не солгу тебе, но твое место здесь… со мной.

— Здесь. В северной Шотландии. Где на лето мы будем уходить в горы. Вот так-так, Лакли, а скажи-ка мне, какой долготы там летние дни?

— Я уже думал об этом. На лето мы будем уезжать туда, где тебе будет комфортно. И зимой ночи длиннее. Ты думаешь, я не забрал бы тебя туда, где у нас было бы больше времени вдвоем?

— Ты все обдумал и просчитал. Ты заставишь меня сказать «согласна» независимо от моего желания.

— Согласна? — нахмурился он. — Ты имеешь в виду брак? Это намного серьезнее, чем брак.

— Это так же серьезно как…

— Браки могут заканчиваться.

Ее губы слегка приоткрылись.

— Что ж, в этом ракурсе все выглядит действительно иначе. На веки вечные без права на освобождение. А тебе никогда не приходило на ум, что я хотела бы немного притормозить коней? Я молода, а это буквально все. Ты просишь от меня — нет, ты требуешь — всего, а я знаю тебя всего лишь неделю. Возможно, ты и имеешь по отношению ко мне эту космическую уверенность, но я не могу сказать того же о себе.

— А если я попрошу, это что-то изменит? Ты останешься со мной?

— Нет, не останусь. Но не говорю, что мы больше совсем не увидимся. Я отправлюсь домой, и мы попытаемся не спешить, узнаем друг друга получше.

Он закрыл глаза, а когда открыл, в них читалась только боль. Его лицо тут же посуровело.

— Я не могу этого позволить. Ты останешься здесь пока не сможешь ответить на этот вопрос иначе.

— Ты разлучишь меня с семьей?

Схватив ее сильно за руку, он произнес:

— Ты и понятия не имеешь, каким безжалостным я могу быть, чтобы удержать тебя, Эмма. Я сделал бы это и даже больше. Все, что только потребуется.

— Ты не сможешь удерживать меня здесь пленницей.

По какой-то причине, эти слова разгневали его даже больше. Все его тело напряглось, глаза на миг стали голубыми.

— Да, не смогу. Ты вольна уходить. Но ты не сможешь найти машину. Не сможешь здесь кому-то приказать, чтобы тебя подвезли. Мы в сотне миль от ближайшего города, население которого состоит практически из членов клана. Поэтому покидать эти владения тебе крайне не рекомендуется.

Уже у самой двери он развернулся и добавил. — Я не смогу удерживать тебя здесь пленницей. А вот солнце сможет.

Глава 22

— Никс! — закричала Эмма в трубку, когда ее тетка ответила на звонок.

— О, Эмма, как ты? Наслаждаешься Шотландией? — спросила та рассеянным голосом.

— Дай мне поговорить с Анникой.

— Она недоступна.

Сделав глубокий вдох, Эмма забарабанила ногтями по столу. Она находилась в маленьком кабинете, который только что нашла.

— Никс, это не игра. Не знаю, когда смогу еще раз позвонить, а мне обязательно нужно поговорить с ней.

— Недоступна.

— Что ты имеешь в виду? — потребовала ответа Эмма. — Она или там, или нет.

— Прямо сейчас она ведет переговоры с призраками.

Потрясенная, Эмма рухнула в прохладное кожаное кресло.

— Зачем они нам понадобились? — призраки были последним средством, к которому прибегали, когда ковен оказывался в смертельной опасности. Их цена за патрулирование поместья и его охрану от посторонних с помощью своей магической силы была непомерно высокой.

— На нас напали! — восторженно заявила Никс. — Вампиры Иво Жестокого обложили поместье и атаковали нас. То есть не совсем нас, я при этом не присутствовала, так как никто даже не удосужился меня разбудить, ты представляешь? Из-за чего я сейчас слегка обижена. И не все они были обычными вампирами. Один из них демон — вампир. Я предлагаю называть его теперь демпир, но Регина, из простого противоречия, настаивает на вемоне. О, а потом Люсия промахнулась, и я услышала, как она с криком рухнула как подкошенная. От ее вопля взорвались все светильники в доме. Но этот ликан прокрался внутрь и пришел в темноте на выручку. Кажется, крики Люсии действительно его разозлили. Гммм… так вот, он пробрался внутрь, и они с Региной объединились и сражались бок о бок, убивая вампиров. Только вот Иво и его демпир сбежали. В общем… Вампиры, валькирии и ликаны — ох-ох-ох! Или как обозвала все это Регина — «гребаная монстро-тусовка». Веселье гарантировано.

Никс окончательно сошла с ума. Демпиры? Люсия промахнулась? Регина сражалась вместе с «псом»? Эмма стиснула зубы.

— Скажи Аннике, что я на линии.

— Подожди-ка, дай мне тут кое-что закончить.

Услышав стук клавиш, Эмма медленно спросила:

— Почему ты за компьютером?

— Я блокирую письма со всех твоих почтовых ящиков, а так же тех, что заканчивается на «uk». Например, сообщения из Шотландии. А все потому, что я такая умная.

— Никс, почему ты делаешь это со мной? — закричала Эмма. — Почему ты не даешь мне отсюда выбраться?

— Ты совершенно точно не можешь хотеть, чтобы Анника забрала тебя сейчас.

— Да! Да, я хочу этого.

— И что получается? Мы находимся в осаде, Мист и Даниела пропали, Люсия в агонии и встревожена из-за своего вышедшего-из-лона-дикой-природы воздыхателя, а глава нашего ковена должна отправиться за тобой? Разве что ты скажешь, что боишься за свою жизнь, тогда возможно. Иначе тебе придется просто стать в очередь.

— Я нужна вам! Никс, ты не поверишь, но у меня проявились потрясающие способности! Я могу сражаться. Я победила ликаншу!

— Это великолепно, дорогуша, но я больше не могу говорить, иначе эта джипиэсовская штучка, которую Анника установила на телефон, может отследить твой звонок.

— Никс, она должна знать, где…

— Где ты? Эмма, я точно знаю, где ты находишься. Не зря же я сумасшедшая.

— Подожди! — Эмма стиснула трубку двумя руками. — Тебе… тебе когда-нибудь снились чужие воспоминания?

— В смысле?

— Ты когда-нибудь видела во сне то, что происходило в прошлом с кем-то другим? События, о которых ты не могла знать?

— В прошлом? Разумеется, нет, дорогуша! Это же сумасшествие в чистом виде.

***

Лаклейн вернулся в кабинет. Потирая лоб, он перенес вес на здоровую ногу. Рана убивала ликана, к тому же после недавней размолвки с Эммой и страшно разочаровавшего Лаклейна окончания этой ссоры, он чувствовал себя ужасно изможденным.

Боу уже вернулся к виски.

— И как все прошло?

— Плохо. Теперь она считает, что я лжец. Скорей всего потому, что я ей лгал. — Рухнув в кресло, он начал разминать ногу. — Мне следовало рассказать ей обо всем после.

Когда Боу поднял брови, Лаклейн объяснил:

— Мне пришлось убедить ее, что она не моя пара. Я даже насмехался над этой мыслью, чтобы заставить ее поверить. И сейчас она имеет полное право на подобную реакцию.

— Выглядишь так, будто побывал в аду.

— Так и есть.

Рассказывать Боу об огне было поистине мучительно. И хотя он не вдавался в подробности, простое воспоминание причиняло боль. Но когда он увидел, как его пару ударила по лицу и принялась душить давно знакомая ликанша, он понял, ЧТО такое истинные страдания.

— Хочешь услышать еще плохие новости?

— Почему нет, черт побери?

— Мой разговор с Касс тоже прошел не очень. Она восприняла новости не так хорошо, как мы надеялись. Мысль о том, что ты не будешь с ней, уже сама по себе кошмарна, но оказаться побежденной вампиршей — для нее, похоже, и вовсе нестерпимо.

— Меня это не слишком-то волнует…

— Она задает вопросы, которые поднимут и старейшины. Касс напомнила, что вампирши обычно бесплодны…

— Мы не сможем иметь детей. И если говорить обо мне, то я этому рад. Что-нибудь еще?

И он действительно был рад, что Эмма не сможет забеременеть. Невероятно для того, кто мечтал о семье почти столь же страстно, как и о паре, но именно так обстояли дела.

Проведя в ее поисках тысячу двести лет, он не был готов делиться ею.

Боу поднял брови.

— Ясно. Видишь ту красную кнопку? Это значит, что кто-то говорит по телефону. Я только что проходил мимо Хармана — выходит, это не он, Касс воспользовалась бы мобильным. Похоже, твоя королева звонит домой.

Лаклейн пожал плечами.

— Она не сможет объяснить им, как сюда добраться. Когда мы подъезжали к воротам, она была без сознания.

— Если они продержат ее на телефоне достаточно долго, ей и не понадобится ничего объяснять. Лаклейн, они могут проследить, откуда идет звонок. Спутники над нами и все такое.

Выдохнув, Лаклейн мысленно добавил «спутники» к списку тех вещей, которых, черт его дери, не понимал и которые изучит позже. Ему казалось, что спутники предназначались для телевидения, а не для телефонов.

Боу тем временем продолжал:

— Зависит от того, насколько они дружат с высокими технологиями, но в целом им может понадобиться, всего лишь минуты три… — красный огонек погас. — Хорошо, значит, она повесила… — и снова загорелся. — Опять звонит. Тебе, правда, лучше ее остановить. — Кнопка загорелась, опять погасла и так несколько раз. Лаклейн и Боу, молча, наблюдали за этой иллюминацией.

— Неважно, — сказал, наконец, Лаклейн. — Я не стану запрещать ей общаться с семьей.

— Они обрушатся на этот замок словно чума.

— Если они найдут его и преодолеют нашу защиту, тогда я подумаю, чем бы их умиротворить. Они вроде одержимы сверкающими предметами, не так ли? Одной-двух побрякушек хватит.

Боу поднял бровь:

— Расскажешь мне потом, что из этого выйдет.

Лаклейн сердито сверкнул глазами, а затем, прихрамывая, подошел к окну и выглянул на улицу. Через мгновение он увидел, как Эмма, скользя, появилась на лужайке.

— А, вижу, ты заметил ее.

— Откуда ты знаешь? — не оборачиваясь, спросил Лаклейн.

— Ты напрягся и подался вперед. Не беспокойся. Скоро такими ночами, как эта, ты будешь там вместе с ней.

Словно почувствовал его взгляд, Эмма повернулась к окну. Туман, клубящийся вокруг нее, делал ее призрачно прекрасной, а бледное лицо пленяло почти так же как луна в небе. Но ее обычно выразительные глаза сейчас не говорили ему ничего.

Лаклейн так сильно хотел ее, но знал, что чем крепче он пытается ее держать, тем быстрее она выскальзывает из его рук. Словно ртуть. Единственное, что в ней отвечало ему, это ее тело. Сегодня ее страсть была сильна. И он может использовать это.

Эмма отвернулась и скользнула в ночь. Она была рождена для этого места. Рождена для него. Еще долго после того, как она исчезла, Лаклейн вглядывался в темноту.

— Может быть, тебе стоит просто рассказать ей о факторе времени, — предложил Боу.

Лаклейн вздохнул:

— Она не была с мужчиной, — снова и снова он спорил сам с собой, стоит ли говорить ей правду. Но тогда пришлось бы признать, что он отчаянно хочет овладеть ею, чтобы не сделать больно потом. — И что я должен ей сказать? Если ты пойдешь мне навстречу, я причиню тебе меньше боли?

— Господи, я не знал, что она невинна. В Ллоре их осталось не так уж много. Конечно, ты не можешь сказать ей это, иначе испугаешь, и она станет бояться ночи…

— Дьявол ее разбери, — выдохнул Лаклейн, увидев, что за Эммой последовала Кассандра.

Боуэн подошел к другому окну, выходящему на ту же сторону.

— Я все улажу. Почему бы тебе немного не расслабиться?

— Нет, я пойду, — хромая, Лаклейн направился было к двери.

Боу положил руку ему на плечо:

— После того, как ты ясно высказал свои желания, Касс не осмелится навредить ей. Я избавлюсь от Кассандры, а затем поговорю с Эммой. Хуже не будет.

— Нет, Боу, ты можешь… испугать ее.

— О да, — тот поднял брови, и на его лице появилось насмешливое выражение. — После сегодняшнего вечера мне совершенно ясно, что тебе попался самый, что ни есть, хрупкий воробушек. Не волнуйся, я постараюсь облегчить ей задачу, как только смогу. Даже расслаблю челюсти на тот случай, если она захочет по ним врезать.

***

Вскочив на крышу павильона, Эмма принялась ходить по краю. Она сейчас так нуждалась в своем ай-поде, что даже переспала бы за него с этим вруном.

Но ей подумалось — «Не имеет значения, что плеер разбили вампиры. Все равно сейчас даже агрессивный рок звучал бы вяло в сравнении с ее собственными тирадами.

Как он осмелился сотворить с ней такое? Только она отошла от нападения вампиров, его превращения, а затем и атаки Касс, как он швырнул эту… эту ложь.

Стоило ей только привыкнуть к нему, начать даже каким-то образом чувствовать себя уютно в его присутствии, как он преподносил очередной сюрприз. Все эти изменения вокруг — притом, что она редко покидала дом и не относила себя к тем, кто легко приспосабливается — и изменения внутри нее пугали Эмму. Если бы она только могла найти что-то постоянное в этом вихре перемен. Лишь одно единственное, чему смогла бы довериться…

— Я могу помочь тебе сбежать.

Зашипев, Эмма отпрыгнула назад и, перескочив через флюгер, очутилась на высоко расположенном карнизе. Увидев на крыше павильона Кассандру, она присела и приготовилась на нее наброситься. Каждый раз, при мысли, что эта роскошная, крепко сбитая ликанша была веками влюблена в Лаклейна, Эмму охватывало желание выцарапать той глаза.

— Я могу достать тебе машину, — продолжила Кассандра. Подувший легкий ветерок разогнал туман и отвел прекрасные выгоревшие на солнце волосы Кассандры с ее таких нормальных ушей.

У нее на носу были едва заметные веснушки, и Эмма позавидовала каждой из них.

— И зачем же тебе это делать? — спросила она, прекрасно зная, зачем. Шлюшка хотела Лаклейна.

— Он пытается удержать тебя в плену. А Боу сказал мне, что ты наполовину валькирия, и твоя валькирская кровь, должно быть, вскипает при одной только мысли об этом.

Эмма испытала острое чувство неловкости. Ведь у нее и в мыслях не было чего-то вроде «верно, мой мудрый враг, кровь валькирии, что течет во мне, требует абсолютной свободы». Она ее ничуть не волновала. Эмму просто взбесило, что Лаклейн соврал. И то, что Никс кинула ее в клетку со львами, в десятый раз сбросив ее звонки.

— Тебе какая выгода? — спросила Эмма.

— Я хочу удержать Лаклейна от огромной ошибки. Не дать ему отдалиться от клана, который никогда тебя не примет. Если бы он сейчас не оправлялся от почти двухсотлетней пытки, он бы понял, что ты не его пара.

Изобразив на лице задумчивое выражение, Эмма постучала пальчиком по подбородку:

— Но ведь — ну, получай — когда он понял, что его пара не ты, он был вполне здоров.

Кассандре почти удалось скрыть охватившую ее дрожь.

Собственное поведение заставило Эмму вздохнуть. Это не она. Такая стервозность была ей совсем не свойственна. Она прекрасно ладила со всеми существами Ллора, которые постоянно тусовались в их поместье, то появляясь, то исчезая. С ведьмами, демонами, феями — со всеми ними. Поэтому эту свою злобность Эмма отнесла к тем изменениям внутри себя, которых не понимала.

Что такого было в этой ликанше, что так сильно ее раздражало? Почему она вызывала почти непреодолимое желание хорошенько ее отделать? Словно одна из тех дамочек, вопящих на шоу Джерри Спрингера [35]«это мой мужчина»!

Она завидовала тому времени, что Кассандра провела с Лаклейном?

— Слушай, Кассандра, я не хочу с тобой драться. И да, я действительно хочу уехать отсюда, но довериться тебе в вопросе побега меня заставит только ситуация жизни и смерти.

— Я поклянусь не обманывать тебя, — опустив глаза, Касс тотчас же подняла их. В этот момент они обе услышали чьи-то шаги. — Тебе не победить, вампирша. Не стать королевой нашего клана.

— Очевидно, я уже стала ею.

— Истинная королева смогла бы ходить со своим королем под солнцем, — улыбка Кассандры стала приторно-сладкой. — И подарить ему наследников.

А вот Эмме совсем не удалось скрыть пробежавшую по телу дрожь.

Глава 23

Кассандра, мирно беседующая с вампиршей по душам? Тут явно попахивало неприятностями.

Боу запрыгнул на крышу ограждения и стал между ними, бросив на ликаншу свирепый взгляд.

— И о чем это вы тут разговариваете?

— О своем… о женском, — весело бросила Кассандра.

От этого ответа Эммалин вся побледнела.

— Мы это с тобой уже обсуждали. Ты должна принять теперешнее положение дел.

В клане Боу отнюдь не славился деликатностью и уж точно не был известен, как тот, кто любит повторять дважды. Если Кассандра своими действиями испортила отношения Лаклейна и Эммы, Боу сделает все возможное, чтобы исправить ситуацию.

Приблизившись почти вплотную к ликанше, Боу произнес:

— Уходи, Касс. Я поговорю с Эммой наедине.

Расправив плечи, Кассандра попыталась было возразить.

— Нет, не у…

Боу низко зарычал, сверкнув глазами.

Он был готов сделать что угодно — даже столкнуть Касс с крыши, если понадобиться — только бы не дать своему лучшему другу стать таким же, как он.

— Оставь нас!

— Что ж, все, что хотела, я уже сказала, — произнесла она будничным тоном, поспешно отступая назад.

— Пойду навещу Лаклейна, пока вы тут болтаете.

Заметив, как Эмма тут же нахмурилась, а ее глаза вспыхнули от забурливших в ней эмоций, Боу почувствовал облегчение. Похоже, вампирше совсем не понравилась эта идея.

Еще никогда в жизни он не был так рад видеть страдания женщины. И хотя ему страстно хотелось услышать возражения Эммы на слова Касс, их не последовало.

— Не забудь о моем предложении, вампирша, — бросила ликанша через плечо прежде, чем спрыгнуть на землю.

Когда они остались одни, Боу спросил:

— И что она предложила?

— Тебя это не касается.

Он бросил на Эмму угрожающий взгляд.

Но она лишь пожала плечами. — На меня это не действует. Я знаю, ты не причинишь мне вреда. В противном случае Лаклейн накостыляет тебе по первое число. Так что…

— У тебя странная манера речи.

— Мне бы по доллару за каждый раз, когда слышу подобное… — произнесла она, вздохнув.

Отчего, описывая это создание, Лаклейн называл ее застенчивой?

— Хорошо, если ты не желаешь рассказать мне, что за зерно раздора зародила Кассандра, тогда окажи любезность и прогуляйся со мной.

— Извини. Я занята.

— Чем же это? Тем, что разражаешься тирадами, расхаживая туманной ночью по крыше руин?

— Да ты сама наблюдательность, — ответила она, отвернувшись.

— Кстати о дарах. Сегодня днем для тебя как раз был доставлен презент.

Она замерла. Затем медленно развернулась и, склонив голову набок, взглянула на Боу.

— Подарок?

Ликан едва смог скрыть свое удивление. Будь он проклят, если валькирии не так жадны, как поговаривают в Ллоре.

— Если ты немного пройдешься со мной и выслушаешь, я покажу его тебе.

Она закусила нижнюю губу, и Боу заметил кончик клыка. Это сразу напомнило ему, что как бы там ни было, а Эмма все-таки вампирша.

Боу смог припомнить лишь единственный раз, когда разговаривал с вампиром. Да и тот был во время пыток кровососа.

— Хорошо. Пять минут. Но только, если я увижу подарок.

Боу протянул было руку, чтобы помочь ей спуститься, но она с невиданной им доселе легкостью сама плавно сошла вниз. Ее следующий шаг выглядел настолько обычным, словно она шагнула со ступеньки, а не с крыши руин высотой в пятнадцать футов [36].

Боу не поверил своим глазам, но тут же одернул себя и последовал за ней:

— Я знаю, что ты очень зла на Лаклейна. Но какова истинная причина? Его ложь или то, кем ты ему приходишься?

— Не то, кем прихожусь, а то, кем вы меня считаете. Что же до моего гнева — я бы сказала «пятьдесят на пятьдесят».

— Он солгал не беспричинно. Лаклейн честный мужчина, и все это знают, но сейчас он пойдет на что угодно, чтобы удержать тебя рядом. Ведь ты его пара.

— Пара… шмара. Я устала это слышать!

— Я уже предупредил Лаклейна, чтобы он не был упрямым глупцом, но похоже, мне придется предостеречь и тебя.

Глаза Эммы вспыхнули серебром от гнева. Оставшись невозмутимым, Боу взял ее за локоть и повел в сторону конюшен.

— Давай опустим все детали и перейдем к сути. Он тебя не отпустит. Твоя семья захочет тебя вернуть. В результате возникнет конфликт. Если только… ты не убедишь их не драться.

— Ты не понимаешь! — выпалила она. — Ничего подобного не произойдет, потому что он мне не нужен, — с этими словами она вырвалась из его хватки.

— И предупреждаю, следующий ликан, который схватит меня за локоть, рискует потерять свою клешню.

Шагнув от ликана прочь, Эммалин направилась вдоль длинного ряда стойл. Без всякого намека от Боу, она остановилась и оценивающе взглянула на кобылу, которую привезли сегодня утром. Затем подошла к лошади и нежно провела ладонями по морде животного. Что удивительно, Эмма выбрала именно ту кобылу, которая как раз и принадлежала ей. Черт возьми, хваткая валькирия.

Пробежавшись взглядом по лошади, она тихо произнесла «Привет, красавица» и следом «Разве ты не милашка?! В этот момент она выглядела почти влюбленной.

Глупо, но почувствовав себя третьим лишним, Боу все же продолжил:

— А я думал, вампиры умеют зреть в корень. Он не отпустит тебя. Лаклейн богатый, привлекательный мужчина, король, который станет баловать и защищать тебя до конца твоей жизни. Все, что тебе нужно сделать — принять это.

— Послушай, Боуэн, я далеко не реалистка, — согнув ногу в колене, Эмма облокотилась о двери стойла, будто бывала здесь тысячи раз. Она просунула руку под головой кобылы и погладила ее по щеке.

— Я во многом могу себя обманывать. Например, в том, что ложь Лаклейна совсем не причинила мне боли. Или что, мне намного уютнее здесь, чем дома. Могу даже игнорировать тот факт, что его возраст превышает мой в десятки раз. Но чего я НЕ могу, так это притвориться, будто весь его клан перестанет меня ненавидеть, а ликаны — нападать. Я не в силах убедить себя, что моя семья примет его, потому что этого никогда не случится, и мне, в конечном счете, придется выбирать между ними.

Едва Эмма произнесла эти слова, как ярость на ее лице медленно сменилась застывшей маской. Она не собиралась рассказывать ему и половины из этого. И сейчас в ее глазах отражался страх. Пара Лаклейна была напугана. Страшно напугана.

Такой же страх Боу видел когда-то и в глазах Мэри.

— Но это ведь не все, верно? Тебя еще что-то огорчает.

— Просто… все кажется таким… ошеломляющим, — прошептала она последнее слово.

— Что именно?

Эмма покачала головой, и выражение ее лица сразу же посуровело.

— Я скрытна по натуре и совсем тебя не знаю. Не говоря уже о том, что ты лучший друг Лаклейна. Больше ничего тебе не расскажу.

— Ты можешь мне доверять. Если ты не захочешь, я ничего ему не выдам.

— Прости, но в данный момент ликаны не возглавляют мой топ-лист доверия. Не со всей той ложью и кошмарными попытками удушения.

Он знал, что Эмма говорила сейчас также и о поступках Лаклейна, но все же отметил:

— Там с Кассандрой… ты смогла за себя постоять.

— Не хочу жить в месте, где мне придется стоять за себя. Или там, где я буду подвергаться постоянным нападкам или травле.

Боу сел на связку сена.

— Лаклейн никак не может найти брата. Кассандра же все больше напоминает назойливого комара. К тому же больная нога ужасно его беспокоит, и он с трудом акклиматизируется в этом новом времени. Но ужаснее всего для него то, что он не может сделать тебя счастливой.

Ликан вытащил из связки соломинку и зажевал конец, предложив Эмме другую.

Она уставилась на его руку. — Спасибо, но я не любитель «пожевать».

Боу лишь пожал плечами.

— Я могу позаботиться о Касс. Его нога заживет, он привыкнет к новому времени, даже Гаррет со временем объявиться. Но ничто из этого не будет иметь значение, если он не сможет сделать тебя довольной.

Эмма повернулась и, прижавшись лбом к морде кобылы, тихо ответила:

— Его страдания или беспокойство не доставляют мне радости, но я не могу просто взять и сказать себе быть счастливой. Это должно прийти само.

— Придет, если ты дашь этому время. Как только Лаклейн избавиться от своих прошлых… тягот, ты поймешь, что он хороший мужчина.

— Но право выбора в этом вопросе я все так же не имею, не так ли?

— Отнюдь. А пока, если хочешь, я могу рассказать тебе, как с ним управляться?

— Управляться? — переспросила она, повернувшись к Боу лицом.

— Ага.

Она моргнула. — А это я просто обязана услышать.

— Пойми, все, что он делает, он делает с единственной целью — сделать тебя счастливой, — Эмма хотела было возразить, но Боу ее перебил.

— Поэтому, если ты не довольна каким-либо его решением или поступком — просто скажи ему, что НЕсчастна.

Когда она нахмурилась, ликан спросил:

— Что ты почувствовала, узнав о его лжи?

Эмма опустила глаза, уставившись на носок туфли, которым вырисовывала круги в грязи, и, наконец, пробормотала:

— Предательство. Боль.

— Задумайся на секунду. Как он отреагирует, узнав, что заставил тебя страдать?

Эмма подняла голову и посмотрела на ликана, долгие минуты не сводя с него взгляда.

Он поднялся с копны сена, отряхнул штаны и направился к выходу. Но уже у дверей замер и произнес:

— Кстати, это твоя лошадь.

И прежде чем снова развернуться к выходу, успел заметить, как кобыла уткнулась носом в волосы Эммы, едва не сбив с ее ног.

***

— Не обнимешь старого друга? — поинтересовалась Кассандра, надув губки.

— Если бы только этот друг довольствовался исключительно дружбой, — нетерпеливо выдал Лаклейн.

Долго еще Боу будет беседовать с Эммой? Лаклейн мог доверить этому ликану свою жизнь, а в трудную минуту даже нечто такое важное, как безопасность пары, но не смотря на это, он не находил себе сейчас места, ожидая возвращения друга.

Кассандра все еще стояла с открытыми объятиями.

— Лаклейн, мы не виделись столько столетий.

— Если сюда войдет Эмма и увидит нас «обнимающимися», как ты думаешь, что она при этом почувствует?

Ликанша опустила руки и села на стул около стола.

— Вовсе не то, что ты себе вообразил. Потому что она ничего к тебе не испытывает. А я оплакивала твою смерть так, как может оплакивать только вдова.

— Пустая трата времени. Даже если бы я действительно умер.

— Боу объяснил, где ты был и кто она. И ей здесь не место. Ты все еще не оправился от ран и не видишь, насколько это не правильно.

Лаклейн не смог даже заставить себя разозлиться, потому что никогда в жизни не был ни в чем так уверен, как в том, что Эмма — его пара. Он осознал, что больше не осталось того, на чем все эти годы держалась его дружба с Кассандрой.

В прошлом Лаклейн жалел ее. Как и он, она веками не могла найти свою половинку, поэтому Лаклейн считал, что Кассандра просто реагировала на эту пустоту в сердце таким вот нездоровым способом. Но в то время как он выискивал врагов, охотно принимая участия в каждом сражении, и выступал добровольцем в любом опасном задании за пределами дома — где мог бы встретить свою пару — Кассандра просто зациклилась на нем.

— Кто поддерживал тебя, когда умер твой отец? Твоя мать? Кто помогал тебе искать Хита?

Он устало выдохнул.

— Весь клан.

Она сжала губы, но затем, вроде бы, смогла взять себя в руки.

— Нас связывает общее прошлое. Мы принадлежим одному виду. Лаклейн, что бы подумали твои родители, узнав о том, кого ты берешь в пару? А Гаррет? Подумай о том позоре, который это на него навлечет!

По правде, Лаклейн не знал, как бы отреагировали его родители. Пока были живы, они сожалели, что их сыновья так долго не могли найти своих возлюбленных. Они понимали очевидную боль Лаклейна, так как он был старшим из сыновей. Но они также ненавидели вампиров — считая их злобными паразитами и чумой планеты. Реакцию Гаррета он так же не мог представить, потому просто ответил:

— Придет день, и ты тоже найдешь свою пару. Вот тогда ты вспомнишь эту ситуацию и поймешь, какими смехотворными я находил твои слова.

В этот момент в комнату медленно вошел Боу. Лаклейн вопросительно приподнял брови, но тот лишь пожал плечами, будто разговор с Эммой прошел не слишком обнадеживающе.

Следом за ликаном тут же торопливо вбежал вспотевший и взволнованный Харман — выглядя полной противоположностью спокойному и безразличному Боу.

— Прислуга отбывает. Я лишь хотел перед отъездом поинтересоваться, не нужно ли вам еще чего-нибудь?

— У нас все есть.

— Если вам что-либо понадобиться, мой номер занесен в память телефона.

— Будто мне это как-то поможет, — тихо произнес Лаклейн. Он думал, что почти смог освоиться в этом времени, изучить его новшества и особенности, но огромное количество технологий просто ошеломляло.

— О, и посылки, что были доставлены сегодня для вашей королевы, уже распакованы.

— Харман, иди уже, — приказал Лаклейн. Харман выглядел так, словно вот-вот потеряет сознание.

Бросив на Лаклейна взгляд полный благодарности, он вышел за дверь.

— Подарки не заслужат ее благосклонности, — грубо выдала Кассандра.

— Не согласен, — вытащив из кармана своей куртки красное яблоко, Боу потер его о рукав.

— Я выяснил, что королева просто обожает подарки.

Когда Лаклейн удивленно приподнял брови, Боу продолжил:

— Показал ей ее лошадь. Что это была за картина! Жаль, ты не присутствовал, — на его лице не было видно ни капли сожаления.

Лаклейн пожал плечами, словно его это не интересовало. Но на самом деле он хотел увидеть реакцию Эммы и затем ощутить на себе ее благодарность, какой бы та не оказалась.

— Но есть и хорошие новости. Ей не понравилось, что Касс тут с тобой беседует. Это причинило хрупкому созданию боль.

Могла ли Эмма ревновать его к Касс? Лаклейн прекрасно знал, что Эмме никогда не ощутить той пронзающей душу одержимости, которую он испытывал к ней, но был готов принять от нее даже малость. Ликан нахмурился. Он не хотел причинять Эмме боль.

— Кассандра, ты покинешь это место. И вернешься только в том случае, если Эммалин сама тебя пригласит. Это мое последнее слово.

По-настоящему шокированная, Касс даже открыла рот от изумления. Но что ей оставалось?

Вся дрожа, она поднялась со стула, и резко произнесла:

— Возможно, мне не быть твоей парой, но когда ты поправишься, то осознаешь, что этой вампирше ею тоже не стать, — с этими словами она ринулась к выходу.

— Я удостоверюсь, что она действительно уехала, — предложил Боу. — Но сначала сделаю небольшой заход на кухню. Они там наготовили на целую армию.

Помешкав, Боу все же произнес:

— Удачи.

Лаклейн кивнул, погруженный в мысли. Было слышно, как снаружи отъезжают машины.

Король оставался в доме со своей королевой, ликан нашел свою пару после тысячелетия поисков, близилось полнолуние — все в округе знали, что это значило. Все, кроме Эммы.

У него не осталось времени. Так же как и вариантов.

Его взгляд упал на буфет, прямо на отбрасывающий блики хрустальный графин.

Глава 24

Когда Эмма проснулась, то почувствовала, что находится в объятиях Лаклейна. Ее лицо было уткнуто в его грудь, в то время как его пальцы нежно перебирали пряди ее волос. Не успела она разозлиться на то, что он снова перенес ее на кровать, как тут же осознала, что они лежали на полу в горстке ее одеял.

В сознании Эммы тут же всплыло недавнее сновидение.

Она видела Лаклейна на какой-то войне, имевшей место быть много веков назад. Он как раз коротал время между битвами. Гаррет и Хит — его братья? — и несколько других ликанов разговаривали о своих будущих парах, размышляя о том, как те будут выглядеть. Они говорили на гаэльском, но Эмма понимала каждое слово.

— Я лишь говорю, что было бы славно, окажись она фигуристой, — сказал тот, которого звали Юлиам. При этом наглядно продемонстрировав, что он имел в виду, сложив ладони чашами перед грудью.

Другой ликан продолжил:

— А моей будет достаточно славного задка, который было бы приятно помять ночью…

Едва мимо прошел Лаклейн, как компания тут же стихла, не желая говорить о таких вещах в его присутствии.

Лаклейн был самым старшим из них и ждал дольше остальных. Целых девятьсот лет.

Ликан направился к ручью около их лагеря, с легкостью преодолевая валуны несмотря на тяжесть кольчуги. Оказавшись на берегу, он стал на колени у тихой заводи и нагнулся, чтобы ополоснуть лицо.

На какую-то секунду его отражение побежало рябью по поверхности воды. У него были длинные волосы и неровный шрам на лице. Он не брился уже несколько дней.

Лаклейн показался Эмме просто умопомрачительно красивым, и она отреагировала на тот образ из сна, почувствовав, как внутри все сжалось.

Сев на корточки, он поднял глаза к синему небу. И Эмма ощутила удивительное тепло, исходящее от солнца, словно сама была там. Но тут же, Лаклейна, будто волной, накрыло чувство пустоты.

«Почему я не могу отыскать ее?»

Эмма моргнула. Ведь это она была ею. Той, которую он так долго искал…

Она видела в его глазах ярость, замешательство, ненависть, но еще ни разу — такого беспросветного отчаяния, какое читалось в этот момент в его отражении.

— Хорошо спалось? — спросил он, пророкотав слова.

— Ты спал здесь, со мной?

— Угу.

— Почему?

— Потому что ты предпочитаешь спать здесь. А я предпочитаю спать с тобой.

— А я права голоса, конечно же, не имею.

Проигнорировав ее замечание, Лаклейн произнес:

— Я хочу тебе кое-что дать, — он повернулся и достал… золотое ожерелье, то самое, которое она видела во сне. Украшение буквально приковало к себе ее взгляд, гипнотизируя. Наяву оно выглядело еще прекраснее.

— Тебе нравится? Я не знал твоих предпочтений, потому долго гадал, что подарить.

Эмма не могла отвезти от колье глаз, пока оно, словно маятник, покачивалось из стороны в сторону. Это доказывало, что валькирская слабость перед украшениями была свойственна и ей. Хотя, даже завороженная подарком, она про себя зло ухмыльнулась.

— Ни за что не упущу возможности покрасоваться в нем перед Кассандрой, — тихо произнесла она, сама того не заметив.

Лаклейн поймал ладонью украшение, разорвав зрительный контакт.

— Зачем тебе это?

И как часто бывало, когда Эмма хотела солгать и не могла, она ответила вопросом на вопрос:

— Разве то, что ты купил мне украшение, не заставит ее ревновать?

Лаклейн все еще не понимал.

— Ну, очевидно же, что она хочет тебя себе.

— Ты права, так и есть, — произнес он, удивив ее своей честностью. — Но она уехала. Я отослал ее прочь и приказал не возвращаться до тех пор, пока ты того не пожелаешь. Я не позволю, чтобы ты чувствовала себя неуютно в своем собственном доме.

— Это не мой дом, — выдавила Эмма, стиснув зубы. Она попыталась оттолкнуть его, но он удержал ее за плечо.

— Эмма, это твой дом независимо от того, принимаешь ты меня или нет. Всегда был и всегда будет.

— Мне не нужен твой дом и не нужен ты, — прокричала она, вырвавшись из его хватки. — Особенно после того, как заставил меня страдать.

Лаклейн весь напрягся, выражение его лица вмиг стало мрачным. Сейчас он выглядел так, словно потерпел величайшую из неудач.

— Скажи мне, когда?

— Когда солгал. Мне было… очень больно.

— Я не хотел тебе лгать, — он убрал волосы с ее лица. — Но я посчитал, что ты была не готова услышать всю правду. К тому же я тогда почувствовал присутствие вампиров и боялся, что ты убежишь.

— Но ты также удерживаешь меня вдали от семьи. Это причиняет еще большую боль.

— Я отвезу тебя к ним, — выпалил он. — Я должен встретиться кое с кем из клана, затем мне придется ненадолго уехать. Но после, я сам отвезу тебя к родным. Однако сама — ты не можешь ехать.

— Почему?

— Я не спокоен. Эмма, мне нужно, чтобы ты привязалась ко мне. Я знаю, что это не так и боюсь тебя потерять. Твои родные разрушат все, чего я успел достичь в наших отношениях.

Анника наверняка скажет Эмме, что та сошла с ума.

— Я знаю, что стоит тебе только переступить порог ковена, и мне придется пройти все круги ада, чтобы вернуть тебя.

— И ты, конечно же, просто обязан меня вернуть.

— Да. Я не могу потерять тебя, едва лишь отыскав.

Эмма потерла лоб.

— Как ты можешь быть столь уверен? Для кого-то, кто не является ликаном, это все кажется слишком невероятным. Я имею в виду, ты знаешь меня всего неделю.

— А ждал всю свою жизнь.

— Это не значит, что я сразу буду твоей. Или что — непременно должна быть.

— Конечно, нет, — тихо произнес он, — но то, что ты здесь — уже доставляет мне несказанное удовольствие.

Эмма попыталась проигнорировать то тепло, которое вызвали в ней его слова, как и тот сон.

— Эмма, ты выпьешь из меня?

Она поморщила носик. — От тебя воняет алкоголем.

— Я чуточку выпил.

— Тогда я пас.

Лаклейн помолчал какое-то мгновение, затем протянул ей колье.

— Я хочу, чтобы ты это надела.

Он придвинулся к ней и застегнул украшение на ее шее. Отчего его собственная шея оказалась прямо у рта Эммы.

Она заметила царапину, когда ее губы оказались всего в каких-то паре дюймов от его горла.

— Ты порезался, — пробормотала она в изумлении.

— Разве?

Эмма облизала губы, стараясь не поддаться соблазну.

— Ты… о, Боже… отодвинься от меня, — прошептала она, жадно глотая воздух.

И уже через мгновение почувствовала его ладонь на своем затылке. Притянув Эмму к себе, Лаклейн прижал ее рот к своему горлу.

Она пыталась высвободиться, сопротивлялась, но он был слишком силен. И она сдалась. Не в силах совладать с собой, она начала медленно облизывать его кожу, наслаждаясь вкусом и тем, каким напряженным было его тело, напряженным — она знала наверняка — от наслаждения.

Издав протяжный стон, Эмма вонзила клыки в его горло и сделала первый глоток.

Глава 25

Когда она начала пить, Лаклейн стиснул ее и, поднявшись, сел на край кровати. Посадив Эмму на колени, он заставил ее оседлать себя.

По тому, как она сладостно цеплялась за него, Лаклейн знал, что Эмма потерялась в ощущениях. Ее локти упирались в его плечи, а кисти были скрещены за его головой. Когда он притянул ее еще ближе, ожерелье холодной тяжестью коснулось его груди.

Она пила жадными глотками.

— Пей… медленнее, Эмма.

Когда она не послушалась, он сделал то, на что, как ему казалось раньше, был просто не способен. Отстранился от нее.

Эмма тотчас же пошатнулась.

— Что со мной происходит? — спросила она невнятным голосом.

Ты пьяна, так что теперь я смогу овладеть тобою…

— Так… странно себя чувствую.

Когда Лаклейн задрал подол ее ночной рубашки, она не воспротивилась. Не остановила его даже тогда, когда он обхватил ладонью местечко между ног. Поняв, какая она влажная, Лаклейн снова застонал. Его возбужденный член готов был прорвать брюки.

Горячее прерывистое дыхание Эммы касалось его кожи там, где совсем недавно были ее губы и зубы. Когда он вонзил палец в ее тугое лоно, она облизала место укуса, затем, тихонько постанывая, потерлась лицом о его лицо.

— Всё кружится, — прошептала она.

Лаклейн чувствовал себя виноватым, но знал, что им нужно сделать это, и не собирался останавливаться. К дьяволу все последствия.

— Раздвинь ноги. Опустись на мою руку…

Она сделала, как он велел.

— Я изнываю, Лаклейн, — ее хриплый голос звучал чертовски соблазнительно.

Она захныкала, когда он опустил голову и провел языком по ее соску.

— Я могу облегчить боль, — выдавил он, расстегивая брюки свободной рукой. Его член вырвался на свободу прямо под ней. — Эмма, мне нужно… войти в тебя. Сейчас я опущу тбя, на себя.

Он начал опускал ее бедра ниже и ниже. Нежно. Ее первый раз. Такая маленькая.

— Я буду брать тебя, пока мы оба не утолим эту жажду, — сказал Лаклейн, не отрывая губ от ее соска. И когда он уже почти прикоснулся к ее влажности, когда почти смог ощутить ее жар, Эмма рванулась прочь и поползла к изголовью кровати.

Раздраженно зарычав, Лаклейн дернул ее назад. Но она начала бить его по плечу.

— Нет! Что-то не так, — ее рука взметнулась ко лбу. — Голова кружится.

Загони зверя обратно в клетку. Он поклялся Эмме, что не прикоснется к ней и пальцем, если она того не захочет. Но ночная рубашка едва прикрывала ее тело, красный шелк на фоне белых бедер, напряженные соски — это все дразнило его, сводило с ума. Лаклейн никак не мог восстановить дыхание… нужна ему так сильно…

Издав очередной рык, он потянулся и швырнул ее на живот. Эмма забарахталась, сопротивляясь. Но он крепко прижал ее к кровати, и обнажил ее аппетитную идеальную попку.

Застонав, он опустил руку на ее округлости — не шлепок, скорее тяжелое прикосновение. С момента их встречи ему приходилось каждый день отправляться в душ. Каждый раз, когда ее запах всё еще был свеж в его голове, а руки помнили тепло ее кожи, желание было неистово сильным.

Эмма ахнула, когда он начал мять ее округлые формы. Этого должно быть достаточно.

Время отправляться в душ.


Эмма всё еще ощущала его руку на своем теле. Это не было ударом или шлепком, скорее — Фрейя помоги ей — посланием, доставленным в столь острой форме.

Что с ней не так? Почему она так думает? Задрожав, Эмма застонала. Зверь в клетке? — так он ей говорил. Что ж, зверь только что вытянул лапу сквозь прутья и отвесил хороший шлепок по ее пятой точке. Это было уверенное мужское прикосновение, от которого ей захотелось растаять. Оно заставило ее извиваться на кровати.

Желание прикоснуться к себе между ног было непреодолимым. Она хотела умолять Лаклейна позволить ей оседлать его. И пока она боролась с этой потребностью, всё ее тело дрожало.

Ожерелье, которое он надел на нее, представляло из себя скорее колье с золотыми цепочками и драгоценными камнями, каскадом спускающимися ей на грудь. Ощущение его тяжести на теле возбуждало и казалось запретным. Когда Эмма двигалась, оно раскачивалось и задевало соски.

Что-то в этом ожерелье и в том, как Лаклейн надел его на нее, говорило об… обладании.

Сегодня вечером он что-то сделал с ней. Кровать вертелась, и все время хотелось… хихикать. Казалось, Эмма никак не могла справиться с собой и перестать гладить свое тело. Появлявшиеся у нее в голове мысли были четкими, но рассеянными и неторопливыми…

Она не знала, сколько еще сможет выносить его прикосновения, не начав молить овладеть ею. Прямо сейчас у нее на языке вертелось только одно:

— Пожалуйста.

Нет! Она уже отличалась от всех членов своего ковена — наполовину ненавистный враг, и просто слабачка в сравнении с тетками.

Что же будет, если пугливая валькирия вернется домой, тоскуя по своему ликану?

Они почувствуют отвращение и разочарование — вот что! Их глаза наполнятся болью. Кроме того, Эмма была уверена, что покорись она сейчас, у нее не останется никакой власти в отношениях с Лаклейном — она сдастся с молящим шепотом. Уступи она сейчас, и уже не увидит дом. Никогда. Эмма боялась, что Лаклейну под силу заставить ее забыть, почему она вообще хотела вернуться.

Кровать завертелась еще неистовее. Озарение нахлынуло на нее, и она нахмурилась.

Он напоил ее.

Ублюдок напился сам… так чтобы она… когда станет пить… Ах, он сукин сын! Она даже не знала, что такое возможно!

Она отплатит ему за это. Невероятно, обмануть ее таким вот образом. Она не могла доверять ему. Он сказал, что не будет ей лгать, но содеянное было в равной степени нечестно.

Раньше она бы просто покорно смирилась, как и во всех других случаях, когда ее желания и чувства игнорировались. Но сейчас она отказывалась. Лаклейну следовало преподать урок. Он должен усвоить, что в какой-то момент прошедших семи дней она превратилась в создание, с которым не стоит связываться.

Когда Эмма в тридцатый раз с его ухода облизнула губы, ей пришла в голову неясная еще мысль.

Порочная, злая мысль. Смутившись, она огляделась, словно бы кто-то мог подслушать ее. Если ему хочется играть грязно, хочется швырнуть ей эту перчатку, она поднимет ее…

Она сможет это сделать. Черт побери, она может быть злой, может.

Смутное воспоминание всплыло из глубин ее памяти. Когда Эмма была младше, она как-то спросила свою тетку Мист, почему вампиры такие злые. Та ответила, что это их природа. Эмма пьяно усмехнулась.

Время вернуться к собственной природе.


Эмму разбудил звонок телефона. За всю историю существования телефонной связи ни один телефон никогда не звучал так раздражающе. Ей хотелось разнести его вдребезги.

Заворочавшись в коконе одеял, Эмма открыла еще затуманенные сном глаза и увидела, как Лаклейн выбрался из кровати и захромал к аппарату.

Вытащив руку, она провела ею по теплому покрывалу. Он лежал здесь, вытянувшись поверх него. Наблюдал ли Лаклейн за тем, как она спит?

Тем временем ликан, подняв трубку, заговорил:

— Он всё еще не вернулся? Тогда продолжайте поиски… меня не волнует. Позвоните мне сразу же, как найдете его, — положив трубку, он провел рукой по волосам. Эмма не могла вспомнить, когда в последний раз видела кого-то столь изможденного, каким сейчас выглядел Лаклейн. Она услышала, как он устало выдохнул, заметила его напрягшиеся плечи. Она знала, что он искал брата, и ей было жаль, что он не знал, где тот находится. После всех этих лет Лаклейн всё еще не мог сообщить брату, что он жив. Эмма сочувствовала ему.

До тех пор, пока не встала.

Тотчас же в ее голове застучали барабаны, и пока она, пошатываясь, шла к ванной, поняла, что во рту у нее совершенно сухо. Чистка зубов и душ немного поспособствовали общему состоянию, но практически ничего не сделали с головокружением.

Из-за него у нее было жесточайшее в мире похмелье — и сушняк, всем сушнякам сушняк. Ее первое похмелье. Если бы он и правда сделал всего лишь глоток — другой, она, не была бы такой пьяной и сейчас не страдала бы от этого похмелья. Прошлой ночью, когда она оделась и снова отправилась исследовать окрестности, всё время, до того момента, как она на рассвете рухнула на свои одеяла, у нее кружилась голова. И пол этого грандиозного замка вертелся. Эмма была уверена в этом.

Он, должно быть, напился вдрызг перед тем, как прийти к ней.

Ублюдок.

Когда Эмма, завернувшись в полотенце, вышла из ванны и пошла в гардеробную одеваться, Лаклейн последовал за ней. Прислонившись к косяку, он смотрел, как она подбирала одежду. Повсюду в комнате лежали новые вещи, сумочки, туфли.

Двигаясь по гардеробной, Эмма изучала и рассматривала дары критичным взглядом. Она требовательно относилась к своей одежде и всегда отказывалась от того, что не соответствовало ее битническому стилю [37]. Она считала, что любые не винтажные или не эксклюзивные вещи не соответствовали…

— Тебе всё нравится? — спросил Лаклейн.

Эмма наклонила голову. Ярость забурлила в ней, когда она заметила очевидное отсутствие собственного багажа.

— О, я пришлю за всеми этими вещами, когда вернусь домой, — ответила она совершенно искренне.

Эмма покрутила пальцем, показывая, что он должен отвернуться. Когда Лаклейн послушался, она быстро надела нижнее белье, джинсы и свободный свитер.

Только пройдя мимо него и сев на кровать, она увидела, что все окна закрыты ставнями. Разумеется, он позаботился об этом. Ведь, в конце концов, он не верил, что она куда-нибудь денется — не помышлял, что она сможет сбежать от него.

— Когда установили эти штуки?

— Сегодня. Они автоматически поднимаются на закате и опускаются на рассвете.

— Но сейчас они закрыты.

Лаклейн посмотрел на нее.

— Солнце еще не село.

Эмма равнодушно пожала плечами, хотя на самом деле ей было интересно, почему она так рано встала.

— Ты не спросил, буду ли я пить.

Он вскинул бровь.

— А ты будешь?

— Только после того, как подышишь в трубочку. — Лаклейн нахмурился, и она пояснила: — Она показывает уровень алкоголя в крови.

Он даже не смутился.

— Я сегодня не употреблял алкоголь и только хочу, чтобы ты попила. — Лаклейн сел рядом. Близко, слишком близко.

— Почему ты кинулся в душ прошлой ночью? Посчитал случившееся настолько нечистым?

Он коротко рассмеялся.

— Эмма, это самое эротичное, что когда-либо происходило со мной. А в душе я получил разрядку, чтобы не нарушить свое обещание тебе.

Она нахмурилась.

— Ты имеешь в виду…

— О да, — он посмотрел ей в глаза, и его губы изогнулись. — Каждую ночь ты превращаешь меня в похотливого юнца.

Он совершенно не смущался, признавая, что мастурбировал всего в нескольких метрах от нее. В тот самый момент она сама каталась по его кровати, пытаясь удержаться и не коснуться собственного тела. Невероятно… возбуждающе. Его признание и собственные мысли заставили Эмму покраснеть. Как бы я хотела застать его за этим занятием.

Нет, нет, нет. Если она так и будет таращиться на его сексуальную усмешку, то забудет о своем плане, о той боли, которую испытала, поняв, что он обманул ее: порезал себя и вынудил пить его кровь, удерживая возле себя силой.

Последствия. Теперь, если связываешься с вампиршей Эммалин Трой, будь готов к последствиям.

Когда, открывая ночь, тихо поднялись ставни, Эмма сказала:

— Лаклейн, у меня есть идея. — Действительно ли у нее хватит храбрости, чтобы отомстить? Последствия. Долг платежом красен. К собственному удивлению, она поняла, что ответ — да. — Думаю, есть способ, чтобы мы оба «получили разрядку», пока я пью.

— Я слушаю, — быстро сказал он.

— В смысле от самого акта, — промурлыкала она, плавно опускаясь на пол и вставая перед ним на колени. Тонкими бледными руками она нерешительно раздвинула его ноги.

Поняв, что происходит, Лаклейн от удивления открыл рот.

— Ты же не хочешь сказать, что… — ему должно быть противно. Но его член поднялся по стойке смирно.

— Я хочу тебя всего, Лаклейн. — Мурлыкающие слова. Прекрасная Эммалин с пухлыми губами и молящим взглядом голубых глаз. — Хочу всё, что ты можешь дать.

Он хотел дать ей всё, чего она желала. Всё. Дрожащей рукой Эмма расстегнула пуговицу на его джинсах.

Лаклейн с трудом сглотнул.

Не должен ли он, по крайней мере, сначала подумать об этом? Помоги ему Боже, но он боролся с собой, пытаясь не положить руки ей на голову и не поторопить ее. Он чувствовал, что в любой момент Эмма может растерять свою решимость, знал, что никогда прежде она не дарила мужчине подобного наслаждения. Начать ночь полнолуния так..? Он, должно быть, грезит.

Эмма медленно расстегнула его джинсы и задохнулась, когда его член вырвался на волю, а затем одарила его робкой, но соблазнительной улыбкой. Его эрекция, казалось, порадовала ее. Она обхватила член двумя руками, словно ни за что на свете не собиралась его отпускать.

— Эмма, — голос Лаклейна звучал прерывисто.

— Продержись столько, сколько сможешь, — сказала она, проводя рукой по всей его длине. От удовольствия у него закрылись глаза.

Сначала Лаклейн ощутил ее дыхание, заставившее его задрожать. Затем ее влажные губы и язык, скользящий и пробегающий по его плоти. О, у нее был порочный маленький язычок…

Господь всемогущий, ее укус.

Издав страдальческий стон, Лаклейн упал спиной на кровать, но сразу же обхватил ладонью ее лицо и поднял голову, чтобы видеть ее ротик на своем члене. Он просто извращенец…

— Я не… знал. Теперь только так, — прорычал он, — всегда.

Лаклейн не понимал, кончит ли он сейчас же или потеряет сознание. Ее руки были повсюду — обхватывали, дразнили, сводили его с ума. Он ощутил стон Эммы кожей, ее глотки стали более жадными. Никогда прежде она не пила так много, но если ей это необходимо, он даст. Лаклейн слабел, но не хотел, чтобы это прекращалось.

— Эмма, я сейчас… — его глаза закатились, и всё почернело.

Глава 26

Не оглядывайся! Обуешься в машине. Беги, что есть сил!

Рванув прямо к огромному гаражу, Эмма проверила кучу машин на наличие ключей, но ни в одной так их и не нашла. Отчаяние и паника все больше овладевали ей.

Внезапно в голове прозвучало еле слышное «БЕГИ!».

Да ведь она пыталась. Эмма кинулась обратно к замку и обыскала окрестности, надеясь найти рабочий грузовик. Сейчас ее бы устроил даже чертов трактор.

Но тут она, нахмурившись, замерла. Прямо из-за горизонта исходило тепло.

Будто в трансе, Эмма подняла лицо ему навстречу. Сегодня… всходила полная луна.

И она чувствовала ее свет. Именно так — как ей всегда казалось — чувствовали тепло солнца люди.

Ее слух обострился. Что-то из лесу взывало к ней. Но именно это темное место Эмма всегда обходила стороной, изучая окрестности замка. Даже сейчас одного взгляда в том направлении было достаточно, чтобы убить в ней обретенную смелость.

Беги туда! — нашептывал ей голос.

Эмме пришлось побороть внезапное желание стремглав броситься в этот жутковатого вида лес. Лаклейн наверняка поймал бы ее там. Он охотник, ищейка. Это у него в крови. У нее бы попросту не было там шансов.

И все же, ее тело трепетало, она с трудом владела собой. Казалось, ей безумно не хватало этого чувства, бега по лесу, хотя ей никогда не приходилось делать ничего подобного. Не обезумела ли она, уже даже допуская подобную мысль?

Беги!

С криком она бросила свои туфли и поддалась зову, убегая от особняка и взбешенного ликана, который должен был вот-вот проснуться. Нырнув вглубь леса, Эмма поняла, что может все отчетливо видеть. Ее и так неплохое ночное зрение сейчас было просто безупречным.

Но в чем причина? Неужели это кровь Лаклейна так на нее подействовала? Хотя… Она и правда выпила немало…

Тут ей стало ясно — ликаны могли видеть ночью не хуже, чем днем.

Эмма чувствовала запахи всего вокруг: травы, влажной почвы, мха. Да что там, даже камней, покрытых каплями росы. От этих ощущений голова шла кругом. И если бы ноги не держали ее сейчас уверенно на земле — так, будто она уже тысячи раз бегала этим лесом, — она бы попросту упала.

Окружающие ее запахи, звук учащенного дыхания и удары сердца, воздух, щекочущий кожу… рай. Все это было похоже на рай.

И тут она осознала… Для нее бег был афродизиаком. Каждый новый шаг, подобно сильному толчку, отдавался вибрацией глубоко внутри нее.

Где-то вдалеке в замке эхом отозвался яростный рев Лаклейна, и весь тот черный мир, что окружал ее, будто содрогнулся. Слыша, что он бежит по пятам, Эмма ощутила потребность в разрядке. Не страх того, что он с ней сделает она чувствовала в этот миг, а предвкушение. Он был уже так близко, что Эмма могла слышать неистовые удары его сердца. Даже будучи ослабленным, он гнался за ней что было сил.

Лаклейн будет преследовать ее вечно.

Казалось, эти слова пронеслись в ее голове. Он заклеймит ее и никогда не отпустит. Вот как поступали мужчины его вида.

Теперь ты тоже принадлежишь его виду, — раздался шепот в ее голове. НЕТ! Она не сдастся.

А пара ликана позволила бы себя поймать. Она ждала бы его голая на траве, готовая к ласкам, или у дерева, выпятив попку: бедра приподняты, руки над головой. Она бы наслаждалась этой погоней, предвкушала бы его свирепость.

Эмма сходила с ума! Откуда она могла все это знать? Она бы никогда радостно не принимала ничью свирепость. «Кричи при первом же признаке боли» — было ее девизом.

Она почти добралась до открытой местности, и тут Лаклейн ее все-таки настиг. Когда он повалил ее на землю, Эмма, было, приготовилась к падению, но Лаклейн извернулся и принял удар на себя. Открыв глаза, она увидела его над собой, стоящим на четвереньках.

Он был больше. Глаза утратили свой золотистый цвет и сейчас сверкали тем жутковатым голубым. С каждым выдохом из его груди вырывалось тихое рычание. Она знала, что он слаб — чувствовала насколько, когда он бежал за ней — но его очевидное намерение придавало ему сил.

— Пере… вернись, — выдавил он. Его голос звучал искаженно, сипло.

Внезапно небо рассекла молния, — которую он, похоже, даже не заметил — но Эмма уставилась на нее, словно та была кометой. Могло ли так случиться, что в ней больше от валькирии, нежели она думала?

Рассудительная часть Эммы ответила: «Нет».

Но в следующий миг молния осветила не только небо, но и то, что таилось внутри Лаклейна. Эмма увидела клыки, глаза того голубого холодного цвета и его необычайно сильное тело с перекатывающимися мускулами.

Сорвав с нее куртку и сумку, он когтями разрезал ее одежду, оставив Эмму полностью обнаженной. Из его груди раз за разом вырывались рыки, а Эмма только и могла, что ошеломленно созерцать вспышки света в небе.

— Руки… над… головой, — проскрежетал он, срывая с себя джинсы.

Она подчинилась. Он все еще нависал над ней, время от времени нагибаясь, чтобы поцеловать или лизнуть ее кожу, передвинуть то ее ногу, то руку.

Происходило что-то, чего она не понимала. Это были не простые движения, это…

Ритуал.

Его тело было так близко, что желание стать на четвереньки становилось почти непреодолимым. Эмме хотелось откинуть волосы и подставить ему свою шею. Когда Лаклейн прошелся языком по ее соску, она выгнулась дугой.

— Пере…вернись.

И, словно в нее вселился кто-то чувственный и агрессивный, она сделала, как он приказал. Теперь Эмма не могла видеть его движений. Но ощущала, как по ее ягодицам скользит его огромная эрекция, тыкаясь ей в бедро.

Вдохни запахи ночи, почувствуй, как свет растущей луны омывает твою кожу. Она лишилась рассудка… поняла это в тот момент, когда, прижавшись грудью к траве, сама приподняла попку и положила руки перед собой. Он зарычал, словно довольный ее поступком, и тут же коленом раздвинул ее ноги еще шире. Эмма становилась все влажнее, а он ее еще даже не касался.

Она изнывала, ощущая внутри пустоту. Знала, что если он просто войдет в нее, она сможет ощутить ароматы всего, что ее окружало. И словно прельщая его, Эмма вильнула задом.

— Не делай так, — прошипел он. Его ладонь опустилась на ее попку и сжала, удерживая на месте.

Она застонала, закатив глаза от наслаждения.

— В полнолуние… я не могу… сдерживаться. Если бы ты знала, о чем я сейчас думаю…

Она расставила колени еще шире, хотя позади нее находился зверь, готовый вот-вот обезуметь, поддавшись зову луны. Да его плоть разорвет ее надвое. Ей следовало бы свернуться клубочком и прикрыть голову руками, а не раскачиваться взад-вперед, надеясь соблазнить его.

— Тбе это не нужно. Никогда. Итак с трудом… сдер-жваюсь, чтобы не…

Она поняла, что он передвинулся, и затем… почувствовала его рот на своей плоти. Из ее груди вырвался потрясенный крик удовольствия. Он лежал на спине под ней, а ее колени находились прямо над его головой. Руки сминали ее ягодицы, прижимая Эмму ближе к себе. Она не могла пошевелиться, даже если бы попыталась.

Он застонал, и его хватка стала, если это возможно, еще крепче.

— Мечтал испробовать тебя снова, — прорычал он. — Почти также сильно, как трахнуть.

Ее когти зарылись в землю, и воздух наполнил аромат травы. Когда он втянул в себя ее плоть, она снова закричала. Молния, словно хлыст, рассекла небо. Эмма не могла пошевелиться, не могла двигать бедрами, в чем отчаянно нуждалась. И совсем не чувствовала, как сдирала колени о траву, хотя знала, что так оно и есть. Она просто… сходила… с ума.

— О, Боже, да! Лаклейн, пожалуйста.

Его язык сменили уже пальцы. — Пожалуйста, что?

Эмма тяжело и часто дышала, казалось, рассудок вот-вот покинет ее.

— Пожалуйста, дай мне хоть раз… пожалуйста, позволь…

— Кончи, — приказал он, и его ладонь со шлепком легла на ее попку. Проникнув внутрь ее лона пальцем, он стал, не прекращая, сосать и лизать ее складки. Эмма закричала, и ее плоть тут же сжалась, заставляя тело содрогаться от волн первого оргазма, вынуждая принять взрыв наслаждения. Ладони Лаклейна грубо сминали ее попку, прижимали все ближе ко рту, пока он безжалостно ласкал ее языком.

Все это время Эмма не сводила глаз с неба, делая единственное, на что была способна — выгибалась ему навстречу. Пока, наконец, больше не смогла выносить подобного удовольствия.

Когда она полностью обессиленная, хныкнула и обмякла в его руках, он опустил ее на землю и встал. Никогда прежде Эмма не испытывала ничего подобного. Дрожа всем телом, она посмотрела на Лаклейна, чей силуэт — хотя уже и не так яростно — освещали молнии, все еще рассекающие небо. Сейчас он казался божеством. И чего-то ждал.

Ритуал. Став перед ним на коленях, Эмма, не сводя с Лаклейна взгляда, взяла его член в рот, втянув так глубоко, как только смогла. Она ласкала языком его плоть так, как должна была сделать это раньше. Обхватив ее голову трясущимися руками, Лаклейн истомно застонал. На его лице читалось выражение экстаза и недоверия. Потянувшись к нему, Эмма провела ногтями по его торсу, и ликан содрогнулся. Она уже могла почувствовать его солоноватый вкус, ощутить влагу на кончике.

— Не могу больше… нужно заклеймить тебя. Здесь. Я буду здесь…

Когда он высвободил свой член из ее рта, Эмма, было, воспротивилась, но все же выпустила его. Она еще продолжала облизывать губы, когда он, обойдя ее сзади, стал на колени между ее ног. Нагнувшись, он снова стал ласкать ее языком, пытаясь ввести в ее плоть уже два пальца. Когда же ему это удалось, он отпустил Эмму и положил ладонь на ее голову, вынуждая стать на четвереньки. Она оглянулась через плечо и увидела, что он уже был готов вонзиться в нее. Ее начало по-настоящему трясти, тело изнывало от желания.

Нужда. Привлечь. Она попыталась выпрямиться, но он крепко ее держал, раскрыв складки и почти касаясь их кончиком члена. Он грубо провел ладонью по ее спине, заставив Эмму прогнуться от удовольствия.

— Не сон, — ошеломленно пробормотал он. — Эммалин…

Она с трудом могла дышать, повторяя «пожалуйста» снова и снова.

Лаклейн крепко обнял ее за талию одной рукой. Так долго ждал оказаться внутри тебя. Опустив вторую руку, он провел ладонью по ее груди и сжал хрупкое плечо снизу, удерживая Эмму неподвижной. Ты только моя.

И вонзился в нее.

Эмма снова закричала, но уже от боли.

— О, Боже, — простонал он. — Такая узкая, — выдавил он и вновь толкнулся в нее бедрами. Она так плотно обхватывала его член, что он с трудом мог двигаться.

Эмма ахнула, на глазах выступили слезы жгучей боли. Она так и знала, что они не подойдут друг другу.

Но к ее облегчению Лаклейн перестал двигаться. Она ощущала, как его тело дрожало от попыток сдержаться, чувствовала его огромную пульсирующую плоть, но ему каким-то образом удавалось себя сдержать.

Став на колени, он притянул Эмму к своей груди и поднял ее руки, чтобы она обхватила его за шею. — Держись за мня.

Когда она кивнула, он заскользил пальцами от ее плеч к груди и ниже, затем опустил обе руки, чтобы коснуться ее лона. Эмма снова стала влажной. Но он все так же оставался неподвижным, поглаживая большими пальцами ее соски, сминая нежные груди, лаская ее тело до тех пор, пока она снова тяжело не задышала. Ее пронзило жгучее желание, точно такое, как той ночью в ванной. Нет, даже сильнее чем в тот раз, потому что теперь она точно знала, в чем нуждалась.

Вспомнив свое неудовлетворение той ночью, Эмма испугалась, что он снова поступит также, поэтому вильнула бедрами ему навстречу.

Низко зарычав у самого ее уха, он спросил:

— Хочешь еще?

— Д-да.

— Стань опять на четвереньки… позволь дать тбе это.

Только она повиновалась, как он сжал ее бедра и, медленно выйдя из нее, снова вошел, но уже глубже. Эмма закричала, и в этот раз — от наслаждения. Когда она выгнулась и расставила ноги еще шире, Лаклейн простонал ее имя в ответ. Его голос звучал иначе. Все еще низкий, он казался гортаннее. Походя почти на… рык.

И снова выпад бедер, еще одно погружение, только в этот раз куда резче.

Чем сильнее было наслаждение, тем туманнее становились мысли Эммы. Каждое размеренное скольжение заставляло ее всхлипывать, а каждый раз как его кожа шлепком соприкасалась с ее собственной, заставлял Эмму молить о большем. Воздух вокруг наэлектризовался, и уголки ее губ изогнула ухмылка. Она упивалась небом, запахами и Лаклейном, погружающимся так глубоко в ее тело. Он вытянулся, прижавшись к ее спине грудью, и Эмма почувствовала его рот на своей шее. Ощутила укус. Не такой пронзающий кожу, как ее, но дарящий удовольствие. Словно это она кусала его.

— Собираюсь кончить так сильно, — прорычал он, не отрываясь от ее кожи, — что тебе покажется, будто я снова вонзился в тебя.

Она вновь взорвалась в оргазме, и воздух наполнили крики экстаза. Закинув голову ему на плечо, Эмма захотела вновь ощутить его рот на своем горле.

— О, Боже, да, — выкрикнул он и впился в ее шею… Она действительно ощутила, как он мощно взорвался, выплескивая в нее горячую сперму.

Но, даже кончив, он не прекратил свои толчки.

Оргазм оказался сильнее, чем когда-либо, но разрядки так и не наступило. Если такое было возможно, желание только усилилось.

— Я не магу остановиться.

Не прекращая в нее погружаться, он перевернул Эмму на спину и пригвоздил ее руки над головой. Ее волосы разметались вокруг головы, будто создавая ореол. Стоило Лаклейну вдохнуть их аромат, как у него внутри словно что-то взорвалось. Сила этого всплеска заставила его пошатнуться. Он делал ее своей. Наконец. Он был внутри своей пары. Эммалин. Он взглянул на ее лицо. Веки закрыты, губы блестят — она была так прекрасна, что это даже причиняло ему боль.

Луна полностью взошла, освещая все вокруг, отбрасывая серебряные блики на ее выгибающемся под ним теле. Весь контроль, что в нем еще оставался, исчез, и его место заняло животное, жаждущее обладания.

Возьми ее. Заклейми.

Никогда прежде он так явственно не чувствовал свет луны на своей коже.

Все мысли тотчас пришли в неистовство.

Она убежала от него. Хотела оставить его… Никогда.

Он все больше терял контроль… Иисусе, нет, он… превращался. Клыки заострялись, чтобы оставить след на ее коже, заклеймить.

Когти удлинялись, чтобы впиться в ее бедра, когда он станет изливаться в ее лоно снова и снова.

Овладеть ею полностью.

Она была его. Он нашел ее. Заслужил ее. Заслужил все, что вот-вот собирался у нее взять.

Вонзаться в ее нежное, податливое тело, пока луна светит над его головой — было удовольствием, какого он еще не испытывал.

Заставь ее полностью подчиниться.

Он, не прекращая, лизал, кусал и ласкал ее тело, удовлетворяя свою страсть. Был просто не в силах остановить рвущиеся из груди крики, рыки, или свою потребность почувствовать на языке ее влажную плоть. Знал, что был слишком груб. Но уже не мог не врезаться в ее тело или не овладевать ею еще сильнее.

Когда оставшимися крупицами воли он все-таки заставил себя отодвинуться от Эммы, она в исступлении впилась когтями в землю, продолжая выгибаться навстречу его телу.

— Почему? — закричала она.

— Не могу причинить боль, — его голос казался чужим.

— Прошу… вернись в меня.

— Ты желаешь этого? Когда я такой?

— Да… хочу тебя… именно таким. Пожалуйста, Лаклейн! Я тоже ее чувствую.

Луна действовала и на нее? Услышав мольбу своей пары, он всецело отдался желанию.

Взор заволокла пелена. И все, что он видел — это серебро, отблескивающее в ее глазах, смотрящих прямо в его собственные — и манящий темно-розовый цвет ее полных губ и сосков. Накрыв Эмму собой, он будто заключил ее в клетку собственного тела. Наклонив голову, он обвел языком ее соски и втянул сначала один, потом второй, в рот, а после переключился на ее губы. Крепко сжав ее своими ладонями, он удерживал ее на месте, пока поднимался на колени.

— Моя, — прорычал он и резко ворвался в ее тело.

Будто откуда-то со стороны, он слышал низкие, гортанные рыки, вырвавшиеся из его груди при каждом исступленном погружении в ее плоть. Ее груди подпрыгивали в такт движениям. Взгляд Лаклейна впился в тугие, упругие бутоны, влажные после его неистового сосания. Напряжение в его члене все возрастало, и внезапно Лаклейн почувствовал, как Эмма, уронив голову, впилась когтями в его кожу.

— Моя… — Она хотела покинуть его? Он стал трахать ее со всей силой.

Она принимала эту мощь, пытаясь двигаться навстречу его толчкам.

Он схватил ее за затылок и, встряхнув, притянул к себе. — Сдайся мне.

Ее глаза распахнулись, когда она снова кончила. Взгляд застыл, остекленел. Лаклейн мог чувствовать, как сокращаются стенки ее влагалища, сжимая его плоть все сильнее.

И сорвался следом. Закричав, он начал выплескивать в нее горячую сперму, еще и еще. Все что он понимал в этот момент — Эмма выгнула спину и раздвинула бедра еще шире, словно упивалась ощущением его члена внутри себя.


Когда луна спряталась, и она уже не могла кончать, Эмма упала обессиленная на землю. Издав последний стон, Лаклейн упал на нее. Но она не чувствовала дискомфорта.

Спустя мгновения, он поднял колено и встал, повернув ее к себе лицом. Лежа на боку, он убрал волосы с ее рта. Теперь, когда безумие ночи закончилось, она чувствовала всепоглощающую радость оттого, что он ее заклеймил. Это было так, словно она ждала этого не меньше него.

Перекатившись на спину, Эмма потянулась и взглянула сначала на небо, а затем на деревья. Трава казалась такой же прохладной, как и воздух, но Эмма вся горела изнутри.

Казалось, она была не в силах надолго отвести от него взгляд, поэтому повернулась и посмотрела на его лицо еще раз. Эмма ощущала связь со всем вокруг, будто принадлежала этому месту.

Вот чего ей всегда не хватало.

Ее переполняло удовольствие. Ей хотелось заплакать от облегчения. Он поймал ее и все еще хотел. Эмма осознала, что не может перестать касаться Лаклейна, будто боясь, что он исчезнет. Сейчас она не понимала, как могла быть такой жестокой по отношению к нему.

Она помнила, что разозлилась на него и убежала, но не могла сообразить — почему. Она была просто не в силах злиться на мужчину, который смотрел на нее так, как Лаклейн.

В его взгляде читался страх.

— Я не хотел причинять тебе боль. Я старался не допустить этого.

— Она быстро прошла. Я тоже пыталась не причинить тебе боли.

Он ухмыльнулся, затем спросил:

— Ты слышала внутри себя какой-то голос? Ты знала о некоторых вещах…

Она кивнула.

— Это было похоже… на инстинкт, но такой, который я осознавала. Поначалу это меня напугало.

— А потом?

— Потом я поняла, что он, не знаю, как сказать, вел меня… в правильном направлении.

— Каково было ощущать волшебство луны на своей коже?

— Почти также прекрасно, как бегать. Божественно. Лаклейн, я чувствовала запахи.

Его тело затряслось. Он осел на землю и, притянув ее к своей груди, усадил на себя.

— Спи, — его веки уже закрывались, но он ее все же поцеловал.

— Устал удовлетворять мою юную пару. И от твоего трюка тоже.

Эмма вспомнила прошлую ночь и напряглась.

— Я лишь отплатила тебе той же монетой, — если он взял ее, чтобы преподать урок…

— Да. Мне нравится, что ты не остаешься в долгу, — произнес он сонным голосом в ее волосы.

— Ты учишь меня, Эммалин.

С этими словами та ярость, что она хотела чувствовать по отношению к его действиям — или считала, что должна чувствовать, как любая другая сильная женщина — ушла в небытие. Она оказалась бесхребетной слабачкой и знала это. Потому что после одной единственной сокрушительной ночи на траве, каких-то пятнадцати оргазмов и парочки нежных взглядов она была почти что готова вцепиться руками и впиться клыками в этого сильного ликана с большим сердцем и никогда не отпускать.

Будто прочитав ее мысли, он пробормотал:

— Нужен сон. Но когда я восстановлю силы, то смогу дать тебе это, — он толкнулся в нее все еще полувозбужденной плотью, — и столько крови, сколько ты сможешь выпить.

Ее плоть тут же сжалась вокруг его члена.

На губах Лаклейна заиграла ухмылка.

— Каждую ночь, обещаю тебе.

Поцеловав ее в лоб, он добавил:

— А теперь отдыхай.

— Но солнце скоро взойдет.

— Ты окажешься в нашей постели задолго до первых лучей.

Ее тело было теплым и расслабленным в его руках, но мысли метались в панике. Да, она хотела остаться здесь, в открытом поле, лежа в его объятиях прямо на земле, которую они разворотили за несколько часов секса. Но открытая местность — такая как стоянка или футбольное поле или, Боже упаси, равнина — была для нее смертельной ловушкой. Спать под звездами? Этого следовало избежать любой ценой. Ей было просто необходимо укрытие, огромный навес, пещера или любое другое место, где она смогла бы спрятаться подальше от солнца.

И все же, желание остаться здесь было не менее сильным, противореча ее чувству самосохранения. Инстинкт ликанов, которым он с ней поделился, был прекрасен и почти непреодолим, но существовала одна маленькая проблема.

Она была вампиром.

Он перекатился во сне и прижал ее ближе к себе. Положив на нее колено, он завернул руку вокруг ее головы. Защищая. Укрывая ее своим телом.

Так было лучше. Может, просто сдаться?!

— Моя, — тихо прорычал он. — Скучал по тебе.

Да. Очевидно, она тоже по нему скучала.

Сдайся. Доверься ему. Ее веки медленно закрылись. Ее последней мыслью было — «Никогда не знала дня. Или ночи…»

Глава 27

Лежа на боку в их кровати, Лаклейн ласкал Эмму, проводя пальцами от ее живота до ложбинки между нежными грудями и снова вниз. Он чувствовал, как воздух потрескивает из-за возникающего электричества. После сегодняшней ночи он знал, что это из-за нее.

Лаклейн не понимал, как она все еще могла желать его и почему казалась такой довольной. Он проснулся, мучаясь угрызениями совести за свои действия. Эмма превзошла все его мечты. Она была такой красивой, такой страстной — и он наконец-то сделал ее своей. Снова и снова. Под полной луной она подарила ему невообразимое, ошеломляющее наслаждение — и чувство глубочайшего единения с нею.

Эмма подарила ему все это, а он лишил ее девственности на земле в лесу, вонзившись в ее нежную плоть, словно животное, каким она его считала. Лаклейну казалось… казалось, что он заставил ее кричать от боли.

А затем он варварски оставил метку на ее шее. Эмма никогда не сможет ее увидеть — никто не сможет, лишь ликанам это доступно — или почувствовать, но всю жизнь будет носить его яростное клеймо. И все ликаны, лишь увидев метку, будут знать, что он сходил с ума от страсти по ней. Или же решат, что он вложил в отметину столько силы в качестве явно угрожающего предупреждения другим ликанам. И оба раза будут правы. И все же, несмотря на все это, Эмма казалась довольной им. Протянув руку с мечтательным выражением на лице, она стала поглаживать его щеку, счастливо щебеча.

— Ты не пила сегодня. Хочешь?

— Нет. Почему-то нет. — Эмма широко улыбнулась: — Возможно, потому, что много украла вчера.

— Дерзкая девчонка, — Лаклейн нагнулся и провел носом по ее груди, заставив Эмму подпрыгнуть. — Ты же знаешь, я по своему желанию делаю это. — Сжав ее подбородок, он встретился с ней глазами: — Ты ведь знаешь это, верно? В любой момент, когда тебе нужно, даже если я сплю, я хочу, чтобы ты пила.

— Тебе действительно это нравится?

— Нравится — не то слово, которое я стал бы использовать.

— Ты бы быстрее выздоровел, если бы я не пила.

— Возможно, но мое выздоровление не было бы таким сладким.

И все же Эмму не удалось так легко сбить с толку.

— Лаклейн, иногда я чувствую себя страшной обузой. — Прежде чем он успел возразить, она продолжила: — Когда я пила первый раз, ты спросил меня, верю ли я, что ты можешь превратить меня в ликаншу. Смог бы?

Увидев, что Эмма серьезна, Лаклейн напрягся.

— Эмма, ты знаешь, что ни одно живое существо не может быть обращено, сначала не умерев. — Катализатором для превращения в вампира, упыря, призрака, для любого из созданий Ллора была смерть. — Мне придется полностью обратиться, сдаться зверю, а потом убить тебя, надеясь, что ты заразишься и сможешь родиться заново. — Молясь, что она примет в себя частичку зверя, и он оживет в ней, но не овладеет полностью. — И если ты выживешь, то много лет будешь оставаться взаперти, пока не научишься контролировать… одержимость. — Большинству требуется около десяти лет. Некоторым это так и не удается.

Жалко, словно в защитном жесте, ссутулив плечи, она пробормотала:

— И все же я почти уверена, что это стоит того. Ненавижу быть вампиршей. Ненавижу, что меня ненавидят.

— Превращение в ликаншу не изменит этого, лишь прибавит тебе новых врагов. Мы тоже не повсеместно любимы в Ллоре. Кроме того, даже если я бы смог сделать это щелчком пальцев, я бы не стал превращать тебя.

— Ты не стал бы менять мою вампирскую сущность? — спросила Эмма неверяще. — Тогда все было бы настолько проще!

— К черту проще! Ты такая, какая есть, и я бы ничего не стал в тебе менять. А, кроме того, ты даже не полностью вампирша, — сев на колени, Лаклейн прижал ее к груди, провел пальцем по маленькому острому кончику ее ушка, а затем чуть куснул его, заставив Эмму задрожать. — Думаешь, я не видел небо, что ты вчера мне устроила?

Робкая улыбка изогнула ее губы. Затем Эмма покраснела и спрятала лицо у него на плече.

Если бы он собственными глазами не видел происходящего, то ни за что бы не поверил. Кристально-чистое небо, полная луна — и, тем не менее, молнии неконтролируемо пронзали небосвод, словно опутывая его сетью. Свет каждой из них гас невероятно медленно. Ему потребовалось много времени, чтобы понял, что удар каждой молнии совпадает с ее криком.

— Всегда поговаривали, что это особенность валькирий, но никто не знал наверняка.

— Те, кто видели, обычно не… ну, долго не живут, если склонны болтать об этом.

Ее слова на мгновение заставили Лаклейна вздернуть бровь, а затем он сказал:

— Ты не вампирша. Ты можешь вызывать молнии, и твои глаза становятся серебряными. Ты такая одна во всем мире.

Эмма скривилась:

— Другими словами — урод.

— Нет, не говори так. Я считаю, ты одна в своем роде, особое существо, — Лаклейн слегка отодвинул ее, уголки его губ приподнялись в улыбке. — Ты моя крошка-полукровка.

Эмма ударила его по плечу.

— И мне нравятся молнии. К тому же я буду знать, что ты не можешь симулировать, — продолжая ухмыляться, он поцеловал ее, и Эмма снова стукнула его. Кажется, он думает, что все это забавно!

— Ох! Как бы я хотела, чтобы ты никогда не видел их!

Лаклейн распутно ухмыльнулся:

— Если я буду на улице и почувствую в воздухе электричество, то пойму, что должен мчаться к тебе. Ты в один день воспитаешь меня. — Очевидно, он обдумал все варианты развития событий. — Я рад, что мы живем так далеко от города.

Мы живем.

Лаклейн нахмурился:

— Но ты же жила в ковене. Если бы как-нибудь поздно ночью ты довела себя до оргазма, все бы узнали об этом. Не слишком много уединения.

Он так прямо обо всем говорил — что страшно раздражало! Спрятав лицо у него на груди, Эмма выпалила:

— Мне не нужно было беспокоиться об этом!

— В смысле? Ты не видела молнии, даже когда касалась себя сама?

У Эммы перехватило дыхание. Она была рада, что Лаклейн не может видеть ее лица. Но он, конечно же, немного отодвинул ее от себя, не позволяя отвести глаз.

— Нет, Эмма. Я хочу знать. Я должен понять в тебе все.

Она была скрытной, робкой. Но эти чертовы голоса настаивали, чтобы она поделилась.

— Над поместьем постоянно сверкают молнии. Их вызывают любые яркие эмоции, а в ковене живет очень много валькирий. И к тому же до прошлой ночи я никогда… ммм… ну… не кончала, — с трудом выдавила она.

Глаза Лаклейна расширились, и она поняла, что он… в восторге.

— Я мучилась из-за этого.

— Не понимаю.

— Я слышала, что наиболее порочные вампиры избавились от этой потребности. Они жаждут только крови, и именно они уничтожают целые деревни и пьют с такой жадностью, чтобы убивать … — Эмма смотрела мимо него. — И то, что я не могла кончить, приводило меня в ужас. Каждый день я боялась, что стану как они.

— Не могла кончить. — Лаклейн отвел волосы с ее лба. — Я не знал. Думал, что ты обладаешь каким-то самоконтролем, свойственным только валькириям… Не знал, что это происходит непроизвольно.

Сегодня она, должно быть, потратит галлон крови на весь этот румянец.

— Неудивительно, что ты не могла достигнуть разрядки.

Эмма посмотрела на него глазами, полными боли.

— Нет, нет, если ты была молода и не знала, как, а этого все не случалось… тогда с каждым разом ты должна была чувствовать все большее напряжение.

Она кивнула, потрясенная тем, как много он понял. Именно так все и происходило.

— Ты никогда не будешь похожа на тех вампиров. Ты совсем другая, Эмма.

— Откуда такая уверенность?

— Ты добрая и нежная. Ты сострадаешь. Я бы не сгорал от страсти, если бы не знал, что ты не такая.

— Но Инстинкт заставляет тебя хотеть меня. Прежде ты говорил, что должен удержать меня рядом с собой.

— Так вот что ты думаешь? — Лаклейн обхватил ладонями ее лицо. — Инстинкт ведет меня к тому, чего я хочу и в чем нуждаюсь. Он направил меня к той единственной женщине, с кем я смогу прожить жизнь. Несмотря ни на что, ты всегда будешь для меня единственной, но без Инстинкта я бы никогда не признал в тебе пару, потому что ты другая. Я бы не дал нам ни малейшего шанса — и никогда не заставил бы тебя быть со мной.

— Ты так говоришь, будто я уже согласилась остаться.

Лицо Лаклейна посуровело, глаза помрачнели.

— Разве это не так?

— Ну, а что, если не так?

Он обхватил ладонью ее шею сзади. Глаза ликана вспыхнули голубым.

— Ты не можешь так легко говорить об этом.

— Такого прежде никогда не случалось?

— Случалось. С Боуэном.

Вывернувшись из его хватки, Эмма сжалась в комок у изголовья кровати.

— Мне казалось, ты говорил, что его пара погибла.

— Погибла. Убегая от него.

— О Господи. Что он стал делать?

— Он утратил все чувства, стал похож на ходячий труп даже больше, чем Деместриу. Если ты уйдешь, то тоже обречешь меня на подобную судьбу.

— Но если ты хочешь связать свою жизнь со мной, то моя жизнь включает и мою семью. Ты сказал, что отвезешь меня к ним. Почему не сейчас? Давай просто отправимся к ним и покончим с этим.

— Сначала я должен сделать кое-что другое.

— Ты собираешься мстить, верно?

— Да.

— Для тебя это важно?

— Не отомстив, я не излечусь от прошлого.

— То, что Деместриу сотворил с тобой, должно быть было ужасным.

На щеке Лаклейна задергался мускул.

— Я не расскажу тебе, так что даже не пытайся узнать.

— Ты все время требуешь, чтобы я раскрыла тебе свои тайны, но не хочешь поделиться тем, что влияет на нас обоих.

— Этим я никогда не поделюсь.

Эмма прижала колени к груди, позволив ему таким образом полюбоваться своим боком.

— Ты жаждешь мести сильнее, чем хочешь меня.

— Пока я все не улажу, не буду тем, кто тебе нужен.

— Никто из тех, кто отправился за головой Деместриу, не вернулся.

— Я вернулся, — самодовольно и со всей своей немалой спесью заявил Лаклейн.

Может ли ему повезти дважды? Он не может не вернуться.

— Получается, ты планируешь оставить меня здесь, пока сам будешь вершить свое воздаяние?

— Да, я доверю твою безопасность только своему брату Гаррету.

— Оставляешь маленькую леди в замке? — Эмма рассмеялась, но смех ее был горек. — Иногда меня просто поражает, какой же ты пережиток прошлого! — Лаклейн нахмурился, очевидно, не понимая ее. — Даже если тебе удастся убедить меня сидеть здесь и ждать у моря погоды, у твоего плана есть недостаток. Ковен занят своими собственными трудностями, но пройдет не так уж много времени, прежде чем они придут за мной. Или даже хуже того.

— В смысле хуже?

— Они найдут способ сделать тебе больно. Найдут слабое место и воспользуются им, чтобы ужалить посильнее. Они не остановятся. В соседнем с Нью-Орлеаном округе ведь живет группа ликанов, верно? Моя тетка, та, которую я люблю больше всего на свете, может атаковать их со злобой, которая тебя потрясет.

Лаклейн стиснул зубы.

— Знаешь, что сильнее всего меня удручает в том, что ты сказала? Это меня ты должна любить больше всего на свете. Меня.

От этих слов и того неожиданного чувства, которое охватило ее с ног до головы, у Эммы перехватило дыхание.

— А что касается остального… если кто-нибудь из моего клана настолько слаб, что его сможет захватить или убить крошка-фе… женщина, то тогда их в любом случае стоит выгнать из клана.

Это заявление вернуло Эмму с небес на землю.

— Они маленькие и только выглядят как феи. Они также регулярно убивают вампиров. Моя тетка Кадерин уничтожила больше четырехсот.

Лаклейн улыбнулся:

— Рассказанные тетушкой сказки.

— Есть доказательство.

— Они подписывали бумагу ровно перед тем, как она отрубала им голову?

Эмма вздохнула и ничего не ответила. Тогда Лаклейн потянулся и сжал ее ступню.

— Когда Кадерин убивает, она вырывает клык, чтобы нанизать его к остальным. Сейчас нить длиной с ее комнату.

— Все, что ты рассказываешь, лишь заставляет меня любить твою тетку. Помни, я всех вампиров хочу видеть мертвыми.

— Как ты можешь так говорить, когда я одна из них? Или отчасти так. Называй, как хочешь! Мой отец — тоже вампир. — Лаклейн открыл было рот, но Эмма продолжила: — Ты не можешь пощадить только его. Потому что я не знаю, кем он был… есть. Именно поэтому я приехала в Париж. Искать информацию.

— Что насчет твоей матери?

— Я больше знаю о том, что она делала тысячу лет назад, чем о том времени, когда она была беременна мною. Нам точно известно, что какое-то время она жила в Париже вместе с моим отцом. Уже одно то, что я настояла на путешествии в одиночку, должно бы сказать тебе, как это для меня важно.

— Тогда я помогу тебе. Когда вернусь, и мы повидаемся с твоей семьей, решим и этот вопрос.

Он был чертовски уверен, что все получится. Так сказал король.

— Как звали твою мать? Я знаю имена примерно двадцати валькирий. Даже знаю некоторые легенды, которые рассказывают о них вечерами у огня. Она была столь же жадной до крови ведьмой, как Фьюри? Есть ли у нее второе имя, как у Мист Желанной или Даниэлы Ледяной Девы? Может быть, Обезглавливающая? Кастрирующая?

Эмма вздохнула. Она устала от подначек Лаклейна.

— Ее звали Елена. Просто Елена.

— Никогда о ней не слышал. — Замолчав на мгновение, он затем спросил: — А твоя фамилия? Трой? По крайней мере, у твоих теток есть чувство юмора.

Взгляд Эммы скользнул по его лицу.

— О нет. Ни за что не поверю. Елена Троянская, в лучшем случае, была человеком. А, скорее всего, просто мифом или литературным персонажем.

Эмма покачала головой:

— Нет. Она была Еленой Троянской, родом из Лидии. Она не более миф, чем моя тетя Аталанта из Новой Зеландии или тетя Мина, из истории о Дракуле, в Сиэтле. Сначала родились они. Лишь потом появились искаженные россказни.

— Но… Елена? По крайней мере, это объясняет твою внешность, — откровенно шокированный, пробормотал Лаклейн. Затем он нахмурился: — Почему, черт возьми, она снизошла до вампира?

Эмма вздрогнула.

— Послушай себя. Ты полон отвращения. Хочешь сказать, снизошла до моего отца, — она прижала пальцы ко лбу. — Что, если мой отец — Деместриу? Ты когда-нибудь думал об этом?

— Деместриу? Это невозможно. Я помогу тебе найти отца, и ты получишь ответы на все свои вопросы. Клянусь. Но ты не его дочь.

— Откуда такая уверенность?

— Ты нежная, и прекрасная, и в своем уме. Его выродок будет похож на него. — Глаза ликана вспыхнули голубым. — Злобные, мерзкие паразиты, которым место в аду.

Холод пополз по ее спине. С ненавистью, подобной этой… он будет ненавидеть любого вампира.

— Мы обманываем сами себя, Лаклейн. Ничего у нас не выйдет, — сказала Эмма голосом, в котором даже она сама услышала абсолютное поражение.

Ее слова заставили Лаклейна нахмуриться, словно он был потрясен, что она так думала. Но как это было возможно?

— Нет, выйдет. Нам предстоит преодолеть определенные трудности, но у нас все получится.

Когда он говорил таким тоном, когда она не чувствовала в нем ни малейшей тени сомнений, Эмма почти готова была поверить, что у таких разных созданий, как они, все может выйти. Почти готова. Она попыталась изобразить ободряющее выражение на лице, но вряд ли ей это удалось.

Неожиданно Лаклейн проскрежетал:

— Черт возьми, девочка, я не собираюсь с тобой спорить, зная, сколько времени мне понадобилось, чтобы найти тебя, — потянувшись, он обхватил ее лицо руками. — Больше не будем говорить об этом. У меня есть кое-что, что я хочу тебе показать.

Подняв Эмму с кровати, Лаклейн поставил ее на ноги и, несмотря на то, что она была обнажена, начал подталкивать к двери спальни.

— Мне нужно надеть ночную сорочку!

— Здесь никого нет.

— Я не собираюсь разгуливать безбожно голой! Понятно?

Лаклейн улыбнулся, словно нашел ее скромность очаровательной.

— Тогда иди надень шелк, который я скоро с тебя сорву. Ты совсем не дорожишь своей одеждой.

Эмма сердито сверкнула глазами, подошла к гардеробной и выбрала сорочку. Обернувшись, она увидела, что он надел джинсы. Она заметила это в Лаклейне — он начал пытаться делать так, чтобы она чувствовала себя комфортнее. Разумеется, он все еще зачастую настаивал, чтобы и она старалась подстроиться под него.

Лаклейн провел ее вниз, мимо галереи, до помещения, которое, должно быть, находилось в конце замка. Там он закрыл ей глаза руками и завел в комнату, которая встретила их влажностью и пьянящими запахами растущих растений. Лаклейн убрал руки, и у Эммы перехватило дыхание. Он привел ее в старинный солярий, но сейчас царящий здесь свет был лунным, и он озарял все, что росло внутри.

— Цветы. Распустившиеся цветы, — смотря и не веря своим глазам, выдохнула она. — Ночной сад. — Эмма повернулась к нему, ее нижняя губа дрожала. — Для меня?

Только для тебя. Все для тебя.

Лаклейн покашлял в кулак:

— Он весь твой.

— Как ты узнал? — бросившись к нему, она обхватила его руками и ногами. Крепко обнимая его, Эмма — она и правда становилась сильной маленькой девчонкой — шептала ему на ухо слова благодарности и осыпала легкими дразнящими поцелуями, смягчая пустую и смертельную безнадежность, что еще жила в нем. Тогда, в спальне, он был потрясен, поняв, сколь искренне она верила, что у них нет будущего.

После прошлой ночи и сегодняшнего дня Лаклейн надеялся, что их связь окрепла. Ведь он сходил по ней с ума. И, тем не менее, она смела представлять будущее без него? Когда Эмма начала сползать вниз, он неохотно отпустил ее.

Ему просто нужно использовать все доступные средства, чтобы переубедить ее. Эмма порхала между растениями, нежно поглаживала гладкие листья, и Лаклейну хотелось переубедить ее прямо здесь и сейчас. Когда она взяла цветок и провела им по губам, блаженно закрыв глаза, все внутри него напряглось от желания. Он заставил себя лечь в шезлонг, но, наблюдая за ней, чувствовал себя вуайеристом.

Эмма подошла к мраморной стойке, тянувшейся вдоль одной из стеклянных стен, и, опершись о нее, встала на носочки, пытаясь дотянуться до вьющихся растений, горшки с которыми были закреплены над стойкой. Ее короткая сорочка задиралась с каждой попыткой, позволяя ему мельком видеть ее белые бедра. Наконец он уже не мог больше этого терпеть.

Подкравшись к ней сзади, Лаклейн обхватил ее бедра, и Эмма замерла.

— Ты снова собираешься заняться со мной любовью, да? — с придыханием спросила она.

В ответ Лаклейн посадил ее на стойку, сорвал сорочку и опустил ее обнаженное тело в цветы.

Глава 28

— И теперь я, хм, вроде как, королева.

— Да здравствует, Королева Эмма! — поприветствовала Никс. — Значит, это из-за коронации ты не звонила целых пять дней?

— А, может, дело в том, что каждый раз, как я пыталась звонить, кто-то бросал трубку? — о разговоре двухдневной давности, во время которого Никс вообще была не в себе и несла околесицу, Эмма посчитала нужным не упоминать.

— К тому же, я серьезно, — ответила она, взбалтывая бутылочку с лаком для ногтей красного цвета «Вырви глаз».

— Я тоже. И кто ж вообще твой народ? Надеюсь, не такие же полувампиры-полувалькирии, иначе тебе будет не с кого сдирать налоги. Или твои подданные это ликаны?

— Ага, я типа королева ликанов, — она плюхнулась на кровать и позатыкивала кусочки ваты между пальцами ног. — Ты разве не поздравишь меня с тем, что я исполнила свою судьбу?

— Хм. И как ты себя чувствуешь по этому поводу?

Внезапно Эмму охватило разочарование, и она нечаянно мазнула лаком по пальцу. Эмма нахмурилась, чувствуя, будто должна была хоть что-то сделать в этой жизни. Фактически, ее судьба была не более чем насмешкой. Шуткой, сделавшей ее королевой кого-то великого.

— От студентки до королевы. Мне следует радоваться, верно?

— Угу, — уклончиво произнесла Никс.

— Так Анника дома?

— Не-а. Она работает над эээ… домашним проектом.

— Как она это приняла?

— К счастью, она по уши в работе. Иначе походила бы сейчас больше на развалину, ведь «ее Эмма в лапах пса».

Эмма поморщилась.

— Но ведь ты скажешь ей, что я здесь добровольно?

— Да не вопрос. Она, конечно же, поверит этому, а не тому, что: а) ты бредишь и б) он, запугав, заставил тебя подчиниться.

Эмма выдохнула и спросила:

— Что происходит вокруг ковена? — она надеялась, что Никс немного с ней поболтает.

Так как Лаклейн был занят королевскими делами — разбирательством земельных споров, раздачей наказаний за плохое поведение, благоустройством вверенных ему земель — у Эммы оставалось много свободного времени, даже днем. Как выяснилось, теперь ей, как и Лаклейну, нужно было четыре — пять часов сна в сутки.

Хотя ночи принадлежали только им — каждый закат они отсылали всех прочь, чтобы, буквально, побегать по Киневейну — дни могли быть очень нудными. Лаклейн был этим обеспокоен, и как-то он спросил Эмму, может ли она занять себя «покупкой вещей через компьютер». Взмахнув ресницами, она ответила:

— Ради тебя я постараюсь.

— Эм, ты бесповоротно отстала от жизни, — произнесла Никс. — За тутошними «мыльными страстями» тебе никогда не поспеть.

— Да ладно тебе, колись.

Никс вздохнула, и Эмма услышала, как та взбалтывает пузырек с лаком. Валькирии обожали красить ногти, так как это был единственный способ хоть как-то изменить собственную внешность.

Взбалтывание бутылочки с лаком означало, что Никс настроилась на долгий разговор.

Этим днем Лаклейн сделал перерыв во встречах с ликанами и существами Ллора, — которые, буквально обложили Киневейн и близлежащие деревни, — но только затем, чтобы прочесть многочисленные сводки на компьютере. Который, нужно сказать, ликан просто ненавидел. Его большие руки, что так умело ее ласкали, просто не справлялись с клавиатурой. Эта была уже третья.

— Хорошо, вот тебе краткий пересказ событий… — изрекла Никс, будто ее вынудили, но Эмма знала, что тетка обожала посплетничать. — Мист и Даниела так и не вернулись со своей охоты на вампиров. Зная Мист, вполне можно предположить, что она пустилась во все тяжкие. Куда загадочнее исчезновение Даниелы. Чтобы она и отправилась в загул?! Странненько все это… О! Кстати о загулах — Кадерин собирается участвовать в Гонках за Талисман.

Гонки за Талисман были такой себе вариацией «Удивительной Гонки», только с поправкой на бессмертных. Победитель получал силу для своей фракции Ллора. И Кадерин Бессердечная всегда побеждала.

— Наверно, будет глупо интересоваться, взволнована ли она, — произнесла Эмма. Столетия назад Кадерин пощадила юного вампира, и в итоге потеряла двух своих сестер. Тогда она пожелала ничего не чувствовать, чтобы ее эмоции никогда не могли повлиять на ее решение, и какая-то неведомая сила неожиданно исполнила ее просьбу. Тем самым, благословив — или прокляв — ее навсегда.

— Никаких признаков волнения. Но я тут как-то застала ее у окна. Прислонившись ладонями и лбом к стеклу, она вглядывалась в ночь. Так, словно, что-то чувствовала. Или тосковала…

— Я тоже так раньше делала, — тихо произнесла Эмма. Она жаждала большего, до боли желала чего-то неизведанного. Был ли этим чем-то всегда Лаклейн?

— Но больше так не делаешь. Похоже, у тебя с твоим ликаном все в ажуре.

— Никс, кажется… он мне нравится.

Когда он не был занят королевскими делами, они смотрели вместе телевизор. Лаклейн сидел, облокотившись о спинку кровати, а Эмма лежала у него между ног, прижавшись спиной к его груди. Они смотрели футбол, который он так обожал. Она, как и все, следила за мячом, но Лаклейн буквально не сводил с него глаз, почти так же, как смотрел на ее ноги, когда она их скрещивала.

Ему нравились приключенческие фильмы, но больше всего он любил фантастику, потому что: «В этих фильмах все объяснялось так, словно все знали так же мало, как и он».

Поэтому она заставила его посмотреть все части «Чужих». Большинство самых кровавых сцен сопровождались его комментариями:

— Ах, да ну… так не… Черт возьми, да не может это быть правдой.

— Он немного упертый и агрессивный, но я могу с этим жить. Хотя в ближайшем времени приводить его на ужин не планирую.

— Умно. Ведь знаешь, тут с него то и дело будут пытаться содрать шкуру. Плюс, мы не едим.

Встав с кровати, Эмма проковыляла на пятках к столику, где стояла жидкость для снятия лака.

— Почему Анника никого не послала за мной?

— Ты не думай, что о тебе забыли — уверена, она скоро так и сделает — но прямо сейчас она сосредоточена на поисках Мист. Иво разыскивает какую-то валькирию, и Анника решила, что это, должно быть, Мист. Помнишь, каких-то пять лет назад она сидела в его темнице? И там еще случился этот инцидент с генералом повстанческой армии вампиров?

Забудешь такое, как же. Мист сама призналась Эмме, что ее с таким же успехом могли бы застукать за выкуриванием кокаина с призраком насильника и маньяка Банди.

— Видишь, — начала Никс, — другие валькирии падки на запретный плод не меньше тебя.

— Да, но Мист сдержалась, — произнесла Эмма. В отличие от моей матери. — И оставила все в прошлом.

— Только потому, что ты переспала с ликаном, не значит, что ты никогда не сможешь его оставить, — хохотнула Никс.

Эмма покраснела и попыталась отшутиться:

— Да, да, я сдалась.

— Так значит? Ты его лубишь?

— Заткнись.

— Ты побежала бы в его объятия? — спросила Никс. Ее тетки верили, что валькирия всегда узнает свою истинную любовь, если будет готова бежать в его объятия, а, оказавшись в их плену, захочет остаться в нем навечно. Эмма полагала, что это лишь забавная легенда, но ее тетки свято в нее верили.

— Мы вместе всего две недели.

Единственное, что Эмма знала наверняка — Лаклейн делал ее счастливой. Благодаря ему, она теперь смогла понять, что ей — помимо «подарков» из торговых автоматов, а также хлопанья пузырьков оберточного материала — нравились душевые кабинки, способные вместить двоих, раздеваться под его прикованным взглядом, пить из крана и цветы, что распускались ночью. О, и ежедневные дары бесценных украшений.

— Тебе там нравится?

— Это приятный плен, признаю. Хотя служанки все еще носятся с громадными распятиями. Ходят перепуганные с покрасневшими глазами, оплакивая судьбу-злодейку, вынудившую их прислуживать вампирше, — только вчера она едва сдержалась, чтобы не скрючить руки и, подняв их над головой, не погнаться за одной из них со стоном «я хачу твоей кроооови».

— Ну, если это твоя единственная жалоба… Или тебя все еще беспокоят сны-воспоминания? Смею предположить, что те, о которых ты мне рассказывала, принадлежали Лаклейну.

— Да, я вижу события его глазами, чувствую запахи, которые чувствовал он, — одна лишь мысль об этих снах заставила ее посерьезнеть.

— В одном воспоминании он покупал это роскошное золотое колье. И когда он взял его в руки, я ощутила тепло металла. Знаю-знаю, это полнейший бред.

— Это все старые воспоминания? Или тебе сняться и его мысли о тебе?

— Они все кажутся каким-то образом связанными со мной и, да, я слышала во сне, что он думает обо мне.

— Что-то хорошее, надеюсь?

— Очень хорошее. Он… считает меня красивой. — В ее сегодняшнем сне она видела, как он наблюдал за ней, направляющейся ночью в душ. Его взгляд был прикован к ленте, спускающейся от резинки трусиков тонг «Strumpet & Pink» и болтающейся из стороны в сторону.

Теперь она знала, что Лаклейну нравилось ее изысканное белье, нравилось то, что только ему было известно, что находится под ее одеждой. Не отрывая взгляда от колыхающейся туда… сюда… ленты, он так тихо зарычал, что она даже не услышала.

Ее попке мужчины должны слагать сонеты…

У нее до сих пор поджимались пальцы при воспоминании об этом.

— Как же это, должно быть, приятно для кого-то, столь по-глупому неуверенного в себе.

Так и было.

— Есть правда один моментик…

— Боишься увидеть его в прошлом с другой женщиной.

— Бинго. Кажется, стоит мне увидеть нечто подобное, и я струшу. Боюсь. Боюсь услышать его мысли и почувствовать удовольствие от прикосновения к другой.

— Знаешь, я никогда не вижу того, чего действительно не хочу знать.

— Как, например, смерть валькирии, — Никс не видела ни одной. Она могла предвидеть, где ударит очередной заряд молнии, часто видела предстоящее ранение валькирии, но никогда саму смерть. К беспросветному отчаянию Кары, Никс не могла увидеть судьбу Фьюри.

— Да. Вероятнее всего, ты никогда этого и не увидишь, потому что твой мозг знает, что ты можешь этого не перенести.

— Надеюсь. Как считаешь, почему это происходит?

— А сама что думаешь?

— Я…ээ… ну, дело в том… я пила напрямую из него, — наконец призналась Эмма. — Боюсь, что это как-то связано.

— Эмма, я слышала, что все вампиры забирают через кровь воспоминания, но лишь немногие способны воспринимать их, и уж тем более толковать. Похоже, ты только что обнаружила новый талант.

— Супер. Лучше б у меня обнаружились выдающиеся способности к искусству оригами или типа того.

— Лаклейн знает?

— Пока нет. Но я расскажу ему, — быстро добавила Эмма. — Это ж не тот случай, когда я могу смолчать, верно?

— Верно. А теперь, вернемся к куда более важному предмету разговора. Ты все-таки получила то колье, которое он покупал тебе в твоем сне?

Глава 29

— Думаю, ваша королева скучает по ковену, — сообщил Харман на второй неделе пребывания Эммы в Киневейне.

— Да, я заметил это, — произнес Лаклейн, подняв голову от стола, заваленного бумагами. Эмма тосковала по семье, и это омрачало их счастье. Но вскоре это чувство должно было пройти. Как и ее заметный страх перед встречей с другими ликанами. Она сказала ему по этому поводу, что «шансы были один к трем в пользу ликанов», и она бы на его месте «не ставила на себя». Они приезжали через три дня.

— Но как ты это понял?

— Она затащила служанку в гостиную, чтобы поиграть в видеоигры. Затем они красили друг другу ногти на ногах. Синим.

Лаклейн откинулся на спинку стула.

— И как отреагировала девушка?

— Сначала испугалась, но затем начала все больше расслабляться. Как и все остальные. Королева действительно смогла завоевать их расположение.

С гордой улыбкой, Харман признался:

— Она зовет меня Мэнни.

На губах Лаклейна заиграла широкая ухмылка.

— Она даже не просила меня замолвить за нее словцо. А они всегда просят об этом, — озадаченно добавил Харман.

— У нее есть все, что ей нужно? — спросил ликан, хотя знал, Эмма ни в чем не нуждалась. Когда она была счастлива, то тихо напевала себе под нос. Он часто слышал ее голос, раздающийся из — как Эмма его звала — «лунария», пока она ухаживала за своим садом. Он готов был почти побиться об заклад, что жасмин ей нравился больше драгоценностей.

— О, да. Она, ээ, довольно умелый, дельный и, не побоюсь слова, агрессивный покупатель.

Лаклейн и сам заметил ее покупки. Ему даже показалось, что на душе стало как-то спокойнее. Эмма наполняла их дом привычными ей вещами, тем, что было ей необходимо. И это делало замок роднее для нее. Лаклейн чувствовал настоящее удовлетворение от того, что это место все больше обживалось. Притворялся ли он, что знает, для чего ей эти сотни бутылочек с лаком? Нет, но ему нравилось, что когда он целовал ее маленькие пальчики на ногах, то никогда не знал, какого они окажутся цвета.

Что же касается него самого, то раны все больше затягивались, с каждым днем он все больше крепчал. Нога практически излечилась, и силы к нему почти вернулись. Его собственное чувство удовлетворения — даже в свете всего, что произошло — было необычайно сильным. И все благодаря Эмме.

Единственное, что омрачало его счастье — это предстоящий отъезд. Этот факт сам по себе было тяжело вынести, но теперь Эмма настаивала на совместной поездке. Она сказала, что будет сражаться с ним бок обок и «не даст всей этой обретенной крутизне пропасть даром», в противном случае она вернется обратно в ковен.

Эмма отказывалась оставаться в стороне.

Он знал, что сможет отговорить ее, заставить отказаться от поставленного ультиматума. Ему наверняка удалось бы воззвать к ее здравому смыслу. И все же, чем сильнее она становилась день ото дня, тем слабее была его уверенность. Если Эмма все-таки не согласится, у него останется только два выхода: отказаться от мести или дать ей вернуться в ковен. Оба варианта были неприемлемыми.

Когда он и Харман закончили обсуждать деловые вопросы, и Харман вскоре после этого снова удалился, в дверь забарабанил Боу.

— Где стоит виски ты знаешь, — произнес Лаклейн.

Боу, по-видимому, шел с кухни, так как по пути к бару слизывал что-то сладкое на запах с большого пальца. Когда он налил бокал для хозяина замка, Лаклейн решительно покачал головой.

Боу лишь пожал плечами и поднял свой бокал:

— За существ, отличающихся от остальных.

— Они умеют разнообразить жизнь.

Лаклейн понял, что Боу почти не испытывает видимой боли.

— Тебе лучше?

— Ага. Недавно видел твою пару, ухаживающей за растениями внизу, и заметил, что ты заклеймил ее. Рад за тебя. — Сделав глоток, Боу продолжил:

— Ты укусил ее довольно… сильно, я прав?

Лаклейн нахмурился.

— Кстати, хотел спросить, ты случаем не знаешь, что такое «героиновый шик» [38]? Она сказала, что мне следует знать — это уже прошлый век и вообще не модно, — когда Лаклейн, озадаченный, пожал плечами, Боу внезапно посерьезнел.

— Старейшины хотят знать, что с тобой случилось. Донимали меня вопросами.

— Да, понимаю. Когда они придут, я все им расскажу. Как бы там ни было, нужно это сделать, чтобы мы могли начать.

— Полагаешь, это разумно — оставлять ее так скоро?

— И ты туда же, — вырвалось у Лаклейна.

— Просто хотел подметить, будь я на твоем месте, то не пошел бы на такой риск, как оставить пару одну. К тому же Гаррета все еще не нашли.

Лаклейн провел ладонью по лицу.

— Я хочу отправиться в Новый Орлеан и выяснить, что вообще, черт возьми, происходит.

— Нужно проверить мое расписание, — начал было Боу, но, заметив взгляд Лаклейна, тут же добавил. — Хорошо. Отбываем утром. А теперь, не хочешь посмотреть на последние данные из мира вампиров? — с этими словами он бросил на стол папку.

— Любезно предоставлено Юлиамом и Манро, которые с нетерпением ждут встречи с тобой.

Юлиам и Манро были братьями и давними друзьями Лаклейна. Ликан был рад услышать, что они живы и здоровы, хотя оба так и не нашли еще своих пар. Наверно, для Манро это было и к лучшему, учитывая, что столетия назад провидец клана предсказал ему в пару старую каргу.

Лаклейн пробежал глазами файл, ошарашенный тем, какие изменения претерпела Орда за последние сто пятьдесят лет.

Кристоф, лидер повстанцев, захватил замок «Горное Облако» — одну из пяти цитаделей Орды. До Лаклейна доходили слухи об этом вампире. Тогда поговаривали даже, что Кристоф приходился Деместриу племянником. Теперь клану было многое о них известно.

Кристоф был законным правителем Орды. Уже через несколько дней после его рождения, по приказу Деместриу была предпринята попытка убийства новорожденного. После чего принца тайком вывезли из Хельвиты и спрятали. Воспитываемый опекунами, он столетиями жил среди людей, пока не узнал правду о том, кем являлся. Его первое восстание произошло семьдесят лет назад и завершилось провалом.

— Значит легенда об Обуздавших Жажду правдива? — спросил Лаклейн. Они были не просто трезвенниками. Обуздавшие жажду являлись армией Кристофа, армией, которую тайком собирали еще с античных времен.

— Ага, он создавал ее из людей. Покидая одно поле битвы за другим, он искал самых смелых, тех, кто все-таки пал в бою. Иногда он обращал целые семьи достойных братьев. Только представь, ты человек, лежишь в темноте на последнем издыхании — как по мне, так денек уже не задался — и тут появляется вампир, обещающий бессмертие. Как ты думаешь, сколькие из них вообще слушали условия этого темного предложения — вечная жизнь за вечную верность?

— И каковы его планы?

— Никто в Ллоре этого не знает.

— Так мы не можем даже предсказать, окажется ли Кристоф хуже Деместриу?

— А что, можно быть хуже него?

Лаклейн откинулся назад, обдумывая возможные исходы. Если Кристоф захватил Облако, тогда он нацелен и на трон Хельвиты. Конечно, оставалась еще вероятность, что Кристоф убьет для них Деместриу.

Все же, был возможен и другой поворот событий. Облако было укрытием Иво Жестокого, заместителя главнокомандующего Орды. Столетиями он имел виды на Хельвиту и ее корону. И вполне очевидно, что он пережил взятие Облака. Даже имея собственное владение, Иво положил глаз на Хельвиту. А теперь, потеряв свое, он, очевидно, будет еще сильнее жаждать заполучить Хельвиту. Но пойдет ли он на риск, даже зная, что Орда признает лишь того лидера, в котором течет королевская кровь?

Три непредсказуемые силы, три вероятных исхода. Лаклейну было известно, что вампиры Иво преследовали валькирий по всему миру. Совершенно очевидно, что они искали одну из них, но действовал Иво по приказу Деместриу или же это была его собственная инициатива? А вдруг это оскорбит Кристофа, и он сам отправится на поиски столь важной для Орды мишени?

И хотя было множество догадок, никто не мог сказать, кто был их целью.

Лаклейн боялся, что знал ответ. Одна или две из этих фракций искали последнюю оставшуюся в живых женщину-вампира.

***

Ночью, пока он спал, его руки продолжали сжимать Эмму. Его объятия были крепкими как тиски. Казалось, Лаклейну снилось, что она оставляет его. Когда на самом деле это он собирался покинуть ее. Чувствуя тревогу, она провела клыком по его груди и впилась в него, надеясь обрести покой. Лаклейн тихо застонал.

Поцеловав место, из которого она только что пила, она погрузилась в тревожный сон, полный видений.

В одном она видела кабинет Лаклейна его глазами. У двери с печальным выражением лица и папкой в руках стоял Харман.

Голос Лаклейна звучал в ее голове так, словно она сама была в этой комнате.

— Харман, никаких шансов. У нас не будет детей, — произнес он.

Практичный Харман хотел подготовиться к появлению детей, потому что, как он сказал:

— Если у вас появятся маленькие вампирята, им потребуются специальные условия. Мы не можем быстро все подготовить, — он выглядел взволнованным, словно уже опаздывал с выполнением этой задачи.

Лаклейн верил, что у него с Эммой были бы изумительные дети — великолепные девчушки с ее красотой и прекрасные, хитрые мальчишки с его характером. На какой-то миг он, возможно, почувствовал сожаление, но затем представил ее, спящую в его кровати. Как она довольно вздохнет, когда он присоединится к ней, и как он уговорит ее выпить во сне из его шеи.

Она даже не подозревала об этом — зачем он это делал?

«Должен сделать ее сильнее», — услышала она его мысли.

Наблюдая за тем, как она спит, он часто думал «Мое сердце беззащитно перед тобой».

Эмма отодвинулась, чувствуя стыд. Ее слабость заставляла его постоянно беспокоиться о ней, переживать так сильно, что ему порой становилось плохо. Он был таким сильным, а она — обузой для него.

Он не говорил ей, что любит, но его сердце болело — Эмма чувствовала это — от любви к ней, к его Эммалин.

Дети? Ради нее от готов отказаться от всего.

Но отказался бы он и от мести? Если он это сделает, то станет лишь тенью самого себя…

Сон изменился. Лаклейн был в темноте, грязном месте, в котором пахло дымом и серой. Его тело, которое она ощущала как свое, было комком агонии. Он попытался бросить пристальный взгляд на двух вампиров с кроваво-красными, светящимися глазами, но сам с трудом мог видеть. Вампир с побритой головой был Иво Жестокий. А высокий блондин, которого Эмма знала благодаря ненависти Лаклейна, был Деместриу.

При виде него тело Эммы напряглось. Почему он показался ей знакомым? Почему он всматривался в глаза Лаклейна так, будто видел… ее?

И тут ее кожи коснулись языки пламени…

Глава 30

Эмма подняла лицо навстречу теплому свету встающей луны, что просачивался сквозь ветки деревьев. Они с Лаклейном сидели по разным сторонам небольшого костерка, который он разжег, чтобы не дать ей замерзнуть. В обширных лесах Киневейна дул холодный ветер.

Эмма знала, что кто-то другой наслаждался бы такой романтичной ситуацией — вдвоем в горах Шотландии, около потрескивающего костра — но она была на грани. Очевидно, и Лаклейн тоже. Стоило ей только пошевелиться, как он впивался в нее взглядом, без сомнения, ища хоть что-то, что поведало бы ему о ее снах.

Она бы и сама не отказалась от такой подсказки.

Перед закатом она резко села на кровати, по ее щекам текли горячие слезы, а замок содрогался от бешеных ударов молний. Лаклейн, с искаженным от паники лицом, держал ее за плечи и тряс, выкрикивая ее имя.

Но Эмма не помнила свой сон. Никс сказала ей как-то, что люди не помнят то, с чем не могут справиться. Так что же столь ужасного было в том сне, что Эмма почти разрушила замок своими вспышками молний, а потом стерла увиденное из памяти? Всю ночь она не могла избавиться от какого-то подсознательного страха. Что за кошмар ждал ее впереди?

— Ты очень серьезна. О чем думаешь?

— О будущем.

— Почему не расслабиться и не наслаждаться настоящим?

— Я это сделаю сразу же, как ты оставишь прошлое в прошлом, — парировала Эмма.

Устало выдохнув, Лаклейн прислонился к дереву.

— Ты знаешь, я не могу сделать этого. Мы не можем поговорить о чем-нибудь другом?

— Я знаю, ты не станешь говорить о… пытках. Но как Деместриу вообще удалось тебя захватить?

— Во время последнего воцарения Деместриу сразился с моим отцом и убил его. Мой младший брат Хит не смог справиться с той яростью, которая им овладела. Он мог думать только о том, что Деместриу отнял жизнь у нашего отца и завладел кольцом, которое передавалось в нашей семье от отца к сыну еще со времен появления металла. Хит сказал, что предпочтет умереть, чем жить так. Он отправился за головой Деместриу и этим проклятым кольцом. Ему было все равно, последуем ли мы за ним, станем ли помогать.

— Он не боялся? Встретиться с Деместриу одному?

— Эмма, думаю, иногда, когда случается беда, словно бы проводится линия, линия, которая отделяет твою прежнюю жизнь от новой. И если переступить эту черту, то никогда не стать прежним. Ненависть Хита заставила его перейти эту линию, и он уже не мог вернуться. Его судьба могла пойти только двумя путями — или он убил бы Деместриу, или умер бы, пытаясь это сделать. — Голос Лаклейна зазвучал тише. — Я повсюду искал его, но Хелвита скрыта с помощью магии, как и Киневейн. Я использовал все свое умение и, думаю, мне почти удалось к ней подобраться. Именно тогда они и устроили мне засаду. — Его глаза смотрели куда-то вдаль. — Словно клубок гадюк они появлялись, атаковали, затем перемещались, так что я не мог ответить ударом на удар. Их было слишком много. — Лаклейн провел рукой по лицу. — Позже я узнал, что они не взяли Хита живым.

— О, Лаклейн, мне так жаль, — Эмма бочком придвинулась к нему и опустилась на колени рядом с его вытянутыми ногами.

— Боюсь, на войне именно так все и происходит, — сказал он, заправляя локон волос ей за ухо. — До гибели Хита я потерял еще двух братьев.

Как много ему пришлось страдать, и в большинстве — по вине Деместриу.

— Никто из тех, кого я знала, не погибал. За исключением Фьюри. Но я не могу заставить себя поверить, что она мертва.

Лаклейн перевел взгляд на огонь.

— Лаклейн, что такое?

— Возможно, она мечтает о смерти, — наконец ответил он, но прежде чем Эмма успела хоть что-то сказать, он спросил: — Это Фьюри обожгла тебе руку?

У нее перехватило дыхание. Лаклейн обхватил ее покалеченную ладонь своими руками, и Эмма опустила глаза на их переплетенные пальцы.

— Откуда ты знаешь, что кто-то специально обжег ее?

Лаклейн провел пальцами по тыльной стороне ее ладошки.

— Это объяснило бы узор шрамов.

— Когда мне было три, я едва не выбежала на солнце. — Эмме пришло в голову, что на самом деле она усвоила урок не так хорошо, как ей казалось раньше. Здесь, в замке, она в тайне ото всех ходила к месту, где пробивался луч света, о котором никто не знал, и подставляла ему кожу. Планировала ли она в ближайшем будущем забронировать круиз в Сан-Тропе? Нет, но с каждым разом она могла выносить свет чуть дольше, и, вероятно, где-нибудь через сотню лет они с Лаклейном смогли бы гулять в сумерках. — Фьюри приказала сделать это.

Лаклейн помрачнел.

— Они не могли придумать другого способа, как научить тебя? День, когда в моем клане таким образом сделают больно ребенку, ознаменует наступление страшного суда.

Смутившись, Эмма покраснела.

— Лаклейн, валькирии… другие. Жестокость не задевает их так, как других. Их убеждения не схожи с вашими. Власть и битвы — вот перед чем они преклоняются, — она не стала упоминать шоппинг, полагая, что это может помешать отнестись серьезно к тому, о чем она говорила.

— Тогда почему ты такая нежная, девочка?

Эмма прикусила губу. Она гадала, почему продолжала позволять ему думать, что она все еще прежняя нежная Эмма. Больше нет. Сегодня она расскажет ему о своих снах и о принятом решении…

— Лаклейн, ты должен знать, что если ты отправишься на поиски Деместриу без меня, то я возобновлю свои поиски.

Лаклейн провел рукой по лицу.

— Я думал, ты хочешь вернуться в ковен.

— Я поняла, что мне нет нужды строить свою жизнь в соответствии с представлениями валькирий или твоими. Я начала дело и хочу его закончить.

— Никогда, Эмма, — его глаза вспыхнули голубым. — Ты ни за что не вернешься в Париж и не станешь искать вампира в мое отсутствие.

Эмма вздернула бровь.

— Но тебя, похоже, здесь не будет, чтобы высказаться против.

Схватив Эмму за руку, Лаклейн притянул ее к себе.

— Да, не будет. Поэтому я сделаю то, что делали мужчины со своими женщинами в прошлом. Прежде чем уехать, я посажу тебя под замок до своего возвращения.

От удивления у нее открылся рот. Он что… серьезно? «Пережиток прошлого» был смертельно серьезен. Две недели назад она стала бы выдумывать оправдания его поведению, поставила бы себя на его место. Убедила бы себя, что раз он столько пережил, то можно отнестись к нему снисходительно.

Теперь же она одарила его взглядом — которого и заслуживали его слова — вырвалась из его рук, встала и пошла прочь.

***

Еще долго после того, как Эмма ушла, Лаклейн смотрел ей вслед, гадая, должен ли он последовать за ней. Иногда ему казалось, что он слишком давит на нее, даже подавляет. И в этот раз он решил дать ей побыть одной.

Так он остался наедине… с огнем. И хотя ему было уже лучше, каждый раз, оказываясь рядом с пламенем, он чувствовал тревогу. Эмме никогда об этом не узнать. А, значит, она никогда не поймет, почему он не может позволить Деместриу жить.

Откуда-то издалека донесся громкий скрежет. Лаклейн вскочил на ноги, все его мышцы напряглись. Миг и снова эхо незнакомого звука.

Склонив голову к плечу, он прислушивался, пытаясь определить, что это. И внезапно… понял. Рванув, словно пуля, по тропинке, Лаклейн заметил чуть впереди Эмму.

— Лаклейн! — вскричала она, когда он поднял ее на руки и бросился к замку. Пару минут спустя он уже тащил ее в их комнату.

— Оставайся здесь! — кинувшись в другой конец спальни, он достал свой меч. — Ни за что не выходи отсюда! Пообещай мне! — кто-то вторгся в границы Киневейна, и каким-то образом, под скрежет металла и криков снес мощные ворота.

Если это создание минует его…

— Но Лаклейн…

— Проклятье, Эмма! Оставайся здесь. — Когда она продолжила возражать, Лаклейн рявкнул: — Ты никогда не думала, что в некоторых случаях было бы правильно бояться? — хлопнув дверью перед ее потрясенным лицом, он помчался к входной двери. Там он встал, напряженный, поджидая, сжимая в руке меч…

Впервые за всю его историю входная дверь замка Киневейн оказалась вышиблена.

Он взглянул на того, кто ее вышиб — блондинку с сияющей кожей и заостренными ушами. Затем на упавшую дверь. И снова на нее.

— Это все пилатес, — пожав плечами, объяснила она.

— Дай угадаю. Регина?

Когда та ухмыльнулась, другая валькирия встала перед ней и, пройдясь по Лаклейну глазами, направилась к нему.

— Ням, ням, — подмигнув, облизнулась она. — Эмма поймала себе волка. — Ее глаза нацелились на его шею, откуда Эмма пила некоторое время назад. Валькирия наклонила голову. — Хмммм. Ты носишь ее укус словно почетную награду.

— А ты, должно быть, прорицательница…

— Предпочитаю термин «обладающая даром предвидеть», благодарю покорно, — ее рука взметнулась вверх и оторвала пуговицу с рубашки Лаклейна. Движение вышло таким быстрым, что его невозможно было уловить. Валькирия сорвала пуговицу, которая была ближе всего к его сердцу. На мгновение ее лицо лишилось эмоций. Послание было очевидным. Она могла бы нацелиться и на его сердце.

Затем она разжала пальцы и удивленно ахнула.

— Пуговица! — валькирия восторженно улыбнулась. — Их никогда не бывает слишком много!

— Как вы нашли это место? — требовательно спросил Лаклейн у Регины.

— Прослушка телефона, снимки со спутника и ясновидение, — ответила та и тут же нахмурилась. — А как вы что-то находите?

— А барьер?

— Это была весьма серьезная кельтская абракадабра. — Регина ткнула большим пальцем себе за плечо, в сторону их машины. — Но мы также прихватили с собой самую могущественную ведьму из нам известных. Так, на всякий случай. — Ничем непримечательная женщина весело помахала им с переднего сиденья.

— Довольно. — Лаклейн направился к Регине. — Вы покинете наш дом. Сейчас же. — Он поднял, было, меч, но пронесшееся мимо нечто размытое отвлекло его внимание. Лаклейн обернулся и увидел еще одну валькирию, усевшуюся на дедушкиных часах. Она приземлилась на них столь грациозно, что те даже не звякнули. В руках у нее был туго натянутый лук со стрелой, нацеленной ему прямо в сердце. Люсия.

Не имело значения, кто они. Он хотел, чтобы эти создания убрались. А они пришли сюда с единственной целью. Лаклейн рванулся к двери, но тут же стрела, словно пуля, вонзилась в ту руку, в которой он держал меч. Разорвав кожу, она вышла с другой стороны и вошла в каменную стену на фут.

Из-за порванных сухожилий и мышц рука Лаклейна обмякла, меч со стуком упал на пол. Кровь потекла вниз. Крутанувшись, Лаклейн увидел, что лук повернут горизонтально, а на тетиве уже три стрелы, нацеленные на его шею. Чтобы снести ему голову.

— Ты знаешь, почему мы здесь. Так что давай не будем усложнять и превращать все это в нечто кровавое, — сказала Регина.

Нахмурившись, Лаклейн проследил ее взгляд и увидел острый как бритва меч, медленно двигающийся вверх между его ног. Держала его другая, прятавшаяся в тени валькирия. А он даже не видел, как она проникла в замок.

— Лучше надейся, чтобы Кадерин Бессердечная не чихнула, пока ее меч в таком положении, — хихикнув, сказала Никс. — Киска-Кэд, аллергия не беспокоит? Выглядишь какой-то дерганной.

Сглотнув, Лаклейн рискнул посмотреть через плечо. Глаза этой Кадерин были пусты, без малейшего намека на эмоции. Лишь абсолютная сосредоточенность.

Лаклейн и раньше знал, что валькирии жестоки, но убедиться в этом самому, прочувствовать на собственной шкуре, когда в твоей руке торчит стрела, а к паху прижат меч…

Он больше никогда не позволит Эмме находиться рядом с ними.

Именно в эту минуту, через выбитую дверь перешагнула Кассандра, настороженно разглядывая валькирий.

— Зачем ты здесь? — рявкнул на нее Лаклейн.

— Я услышала болтовню этих… созданий, вышагивавших по деревне. Громко слушая музыку и свистя мужчинам, они направлялись к замку. Когда я увидела искореженные ворота, подумала, что, возможно, тебе нужна помощь…. — ее голос замер, а глаза широко распахнулись, когда Кассандра увидела меч.

— Где она, Лаклейн? — спросила Регина.

А Никс добавила:

— Без нее мы не уйдем. Так что если ты не хочешь постоянных гостей с пагубными и разрушительными наклонностями, просто передай ее нам.

— Никогда. Вы ее никогда больше не увидите.

— Нужно быть смельчаком, чтобы утверждать такое, учитывая, что Кадерин вот-вот окропит меч твоей кровью, — с ухмылкой заметила Регина. Тут ее уши дернулись, а голос неожиданно стал приторно-сладким. — Но о чем это ты говоришь? Ты не позволишь нам видеться с Эммой?

— Никогда больше. Не знаю, как Эмме удалось вырасти такой в вашем злобном ковене, но второго шанса испортить ее у вас не будет.

После его слов Регина вдруг расслабилась. Люсия спрыгнула вниз и абсолютно спокойно — словно бы не она только что пустила в него стрелу и находилась в каком-то футе от ликана, готового вот-вот обратиться и кого-нибудь убить — пошла к дверям.

— Лаклейн? — окликнула его негромко Эмма с лестницы. Повернувшись, он увидел, что она стоит, нахмурив брови. Они хотели, чтобы он повторил свое решение в ее присутствии. — Все это время ты планировал держать меня вдали от моей семьи?

— Не всегда. Только после того, как встретил их, — объяснил Лаклейн, словно бы это улучшало ситуацию.

Эмма осмотрела помещение, затем взглянула на своих теток. Что тут происходило после того, как они вышибли дверь, она могла только догадываться…

И что, черт возьми, здесь делает Касс?

Тут Эмма заметила Кадерин позади Лаклейна, которая все так же держала меч между его ног.

— Кадерин, — пробормотала она. — Тебя Анника послала? — Эта ее тетка была беспощадной, натренированной и ничего не чувствующей убийцей. Идеальная машина уничтожения. На спасательные операции ее не посылали. — Опусти меч, Кадерин.

— Спускайся, Эм, и никто не пострадает, — сказала Регина.

— Опусти меч, Кэд!

Регина неохотно кивнула, и Кадерин отступила в тень. Лаклейн тут же бросился вверх по лестнице и потянулся к Эмме, но она метнула на его руку испепеляющий взгляд и оттолкнула ее. Лаклейн, казалось, остолбенел.

Регина виновато улыбнулась племяннице.

— Анника просто хотела забрать тебя от него.

Промаршировав вниз по лестнице, Эмма направила палец Регине в лицо:

— Итак, Лаклейн планировал запретить мне видеться с вами, а Анника собиралась убить моего любовника, даже не поинтересовавшись, что Я думаю по этому поводу? — все они обращались с ней как с прежней Эммой, стремясь хитростью заполучить право контролировать ее. Но такое у них больше просто не пройдет. — Интересно, что же планирую я.

— Расскажи нам! — затаив дыхание, крикнула Никс.

Эмма бросила на нее яростный взгляд. Я говорила риторически! Она понятия не имела, что планировала делать…

— Он ищет тебя, — раздался от двери протяжный голос вампира. Его глаза были прикованы к ней.

Эмма открыла рот. Валькирии не верили в совпадения, лишь в судьбу. А судьба иногда даже и не утруждала себя завуалированными намеками.

Лаклейн метнулся к вампиру, и в этот момент появились другие. В драку следом за Лаклейном тотчас же бросилась и Кассандра. Эмма видела все происходящее словно в замедленной съемке, чувствуя, что взгляд красных глаз вампира снова и снова возвращается к ней.

Неожиданно кто-то ударил ее под коленками, и она упала на пол. Лаклейн сбил ее с ног?

— Уходи, Эмма, — заревел он, отпихивая ее в сторону, отчего она, проехавшись по отполированному полу, оказалась далеко от места схватки.

Впереди кипел бой, но вампиры не сводили с Эммы глаз.

Они здесь из-за нее. Что, если отец узнал о ее существовании? Отправил их за ней?

Но кто…?

Неожиданно сны — ночные кошмары — всплыли в ее сознании. Воспоминания Лаклейна.

Перед глазами встал образ золотоволосого мужчины. Деместриу. Спокойно наблюдающего, как страдает Лаклейн.

Все говорили, что внешностью я пошла в мать. Но у нее были черные, словно вороново крыло, волосы и темные глаза. Мужчина же из сна — блондин, и ножны на правом боку говорят о том, что он левша.

Эмма тоже была левшой.

Нет. Это невозможно.

Снаружи сверкнула молния. Фаталистка. Точно, она просто фаталистка, ведь это худший — хуже просто не придумать — из вероятных сценариев. Не могло же такого быть, что ее отец пытал Лаклейна.

Его воспоминания, словно яд, просочились в ее сознание — воспоминания об истязании, которое теперь навечно стало ее. Ярость Лаклейна бурлила в ней, и Эмма отдалась ей на милость — как сделал и он — чтобы вынести боль…

Задрожав, Эмма не смогла сдержать рыдания. Сознание померкло, поплыло… Все слилось: реальность и кошмары. Каким-то образом она узнала о поселившемся глубоко внутри Лаклейна — столь глубоко, что он и сам о нем не догадывался — подозрении, что она дочь Деместриу…

Эмма поняла, кем было чудовище. Отцом. Все еще лежа на полу, дрожа, она изумленно смотрела на теток. Они сражались так доблестно, так мастерски, с присущим им изяществом и жестокостью. Деместриу лишил их королевы.

Мерзкий паразит.

Молнии обрушились вниз сплошным потоком.

Вокруг шла битва, а Эмма словно окаменела. Не от страха погибнуть, но от горя и боли. Горя, ведь тому, чего она так страстно желала — жизни с Лаклейном и любви ковена — теперь угрожала бегущая по ее венам — и жалящая сейчас, словно яд — кровь.

Эмма не могла вынести вида того, как эти храбрые воители, не зная, кем она на самом деле была, сражались, чтобы защитить ее. Она была их недостойна.

Один из вампиров упал. Радостно смеясь, Никс вспрыгнула на него, уперлась коленками ему в спину и дернула за волосы, поднимая его голову и обнажая горло. Готовясь нанести свой смертельный удар. Вампир вдруг заметил Эмму. И потянулся к ней.

Она казалась себе грязной. Ее вены горели. Недостойна.

Но я могу все исправить. По крайней мере, отчасти.

Никс встретилась с ней взглядом. И подмигнула.

Все ясно.

— Я умру? — шепотом спросила Эмма.

— Тебе не все равно? — ответила вопросом на вопрос Никс. Ее голос звучал так четко, словно бы она стояла совсем рядом.

— Он ищет тебя, — выдохнула тварь, протягивая к Эмме руки.

— И я ищу его, — она хотела взять вампира за руку, но он был так далеко… Вдруг она оказалась в каком-то футе от него.

Все плывет… она переместилась? Как вампир. Впервые…?

Никс медленно подняла меч, и Эмма поползла вперед.

Эмма услышала, как Лаклейн резко втянул в себя воздух, и поняла, что он заметил ее.

— Эмма, — заскрежетал он, бросаясь к ней, а затем заревел: — Проклятье, Эмма, нет!

Слишком поздно. Линия была проведена, совсем как с Хитом. Нет, не проведена — она была выжжена в ее голове. Подчеркивая ее решение, ударила молния. Она была рождена именно для этого.

Эмма протянула руку. Встретилась глазами с вампиром.

Ты даже не представляешь, что тащишь домой.


Лаклейн зарычал от ярости, когда эта тварь, последняя оставшаяся в живых, забрала Эмму. Он ничего не понимал. Она искала его?

Лаклейн схватил Никс за плечи.

— Почему ты медлила? Я видел, что ты медлила! — он тряс ее, пока голова валькирии не начала мотаться из стороны в сторону. Та же лишь ухмыльнулась и сказала: — Ураааа!

— Куда этот гребаный вампир утащил ее? — бушевал Лаклейн.

Одна из валькирий ударила его по больной ноге, та подогнулась, и ему пришлось отпустить Никс.

Кассандра подняла свой меч.

— Из-за вас они проникли сюда! — рявкнула она Регине. — Из-за вас Киневейн лишился защиты.

Регина качнула головой в сторону Лаклейна.

— Он украл у приемной матери дочь и лишил ее защиты семьи.

— Возмездие — дерьмовая штука, — добавила Кадерин и опустилась на колени, чтобы вырвать клыки из отрубленных голов — в качестве трофеев.

— Эмма, вашу мать, у них! — он врезал кулаком по стене. — Как вы можете быть так спокойны?

— Я не испытываю эмоций в чистом виде, а они не могут позволить себе роскошь горевать, — объяснила Кадерин. — Горе ослабит весь ковен. И Эмму тоже. Мы не станем напрашиваться на лишние неприятности.

Лаклейна трясло от ярости. Он был готов обратиться, готов убить их всех…

Неожиданно раздался какой-то жуткий звук. Кадерин отложила окровавленные клыки и, засунув руку в карман, достала оттуда телефон.

— Крейзи Фрог, — зашипела она, открывая его. — Регина, ты чудовище.

Регина лишь пожала плечами. Никс, громко зевнув, пробормотала «эту кинуху уже показывали». Лаклейн изо всех сил пытался понять, что происходит.

— Нет, — сказала Кадерин в трубку. — Она добровольно отправилась с вампирами. — Валькирия произнесла это так, словно передавала прогноз погоды. Словно в трубке, все громче и громче, не звучали крики, которые доносились даже до Лаклейна.

Резко протянув руку, он выхватил у Кадерин телефон. Хоть кто-то вел себя так, как следовало.

Анника.

— Что с ней случилось? — кричала она в ярости. — Псина, ты будешь молить о смерти!

— Почему она ушла с ними? — зарычал в ответ Лаклейн. — Проклятье, скажи мне, как до нее добраться!

Пока Анника визжала что-то в телефон, Кадерин изобразила одобряющий жест поднятыми вверх большими пальцами и беззвучно сказала:

— Продолжай в том же духе.

И пока Лаклейн и Кассандра изумленно таращились на них, все четыре валькирии развернулись и пошли к машине, покидая замок так, словно они всего лишь заехали оставить корзиночку со сконами [39]. Лаклейн кинулся вслед за ними.

Лук Люсии снова был направлен на него.

— Если он пойдет за нами, выстрели в него, — скомандовала Никс.

— Тогда выпускай в меня все стрелы, — скрежещущим голосом ответил Лаклейн.

Никс повернулась.

— Мы не знаем ничего, что могло бы тебе помочь, и думаю, силы тебе еще понадобятся, не считаешь? — Своим сестрам она сказала: — Я говорила вам, из этой поездки мы вместе с Эммой не вернемся.

Затем они исчезли.

— Куда, мать вашу, вампир ее забрал? — рявкнул Лаклейн в трубку.

— Я НЕ ЗНАЮ!

— Из-за твоих валькирий вампиры смогли проникнуть в наш дом…

— Это не дом Эммы. Ее дом здесь!

— Больше нет. Клянусь, ведьма, когда я найду Эмму, больше никогда не позволю ей приблизиться к вам.

— Да, ты ее найдешь, все верно. Ты охотник, потерявший свое самое ценное сокровище. О большей удаче я не могла и мечтать. — Сейчас Анника казалась спокойной, даже безмятежной. Он практически слышал, как она насмешливо усмехалась. — Отправляйся, найди ее, а как найдешь, я вот тебе что скажу. Приведешь ее сюда целой и невредимой, и вместо того, чтобы заживо снять шкуру с моего нового питомца, я почешу его за ушками.

— Что ты мелешь, женщина?

Ее голос засочился чистой злобой:

— Прямо сейчас моя нога стоит на шее твоего брата. Гаррет в обмен на Эмму.

Связь прервалась.

Глава 31

Эмма ощущала себя жертвой на алтаре смерти.

Вампир переместил их в темный коридор, прямо к массивным деревянным дверям. Отперев замок, он распахнул створки и втолкнул ее в комнату с такой силой, что Эмма споткнулась о холодный каменный пол. Все еще чувствуя головокружение от их перемещения, она осталась лежать у подножия огромного арочного окна, высотой как минимум двадцать футов. Стёкла были сделаны из вулканического темного стекла с золотым орнаментом из мозаики, выложенной замысловатыми символами черной магии.

Вампир оставил ее в этой комнате, бросив лишь:

— Не пытайся бежать. Никто не переместится в эту комнату или из нее. Никто кроме меня, — затем снова запер дверь на замок.

По телу Эммы прошла дрожь. Отведя глаза от окна, она, пошатываясь, поднялась на ноги, чтобы осмотреть комнату. Это был кабинет, которым, по — видимому, все еще пользовались. Стол был завален бумагами, а в воздухе витал сильный и пьянящий запах старой крови.

Откуда-то из недр замка раздались крики, и Эмма дернулась, став настороженно осматриваться по сторонам. Что же она, черт возьми, натворила?

Но воспоминания об огне вернулись прежде, чем ею смогло овладеть сожаление. Запах гари…она чувствовала его также отчетливо, как если бы сама была там.

Огонь заполнил легкие Лаклейна, и его реакция на это оказалась даже более яростной, чем на пламя, некогда пожиравшее кожу его ног. Но он не доставил им удовольствия услышать рев боли. Ни в первый раз, когда умер, ни во второй, ни в любой последующий за пятнадцать десятилетий, сгорая и снова пробуждаясь в аду. Ненависть — единственное, что поддерживало в нем крупицы рассудка. И он цеплялся за нее, как мог.

Так было, когда пламя ослабло, и когда он осознал, что прикованная нога единственное, что удерживает его от пары, и даже тогда, когда заставил себя сломать кость, позволив… зверю выйти наружу, чтобы…

Эмма опустила голову, и ее стошнило. Он цеплялся за эту ненависть до тех пор пока не нашел ее — ту единственную, которую ощутил на поверхности, ту самую женщину, что должна была его спасти …

И тогда ради них он поборол эту ненависть в своем сердце.

Эмма не представляла, как он не убил ее, как не поддался неразберихе и ненависти в голове, смешанными с его потребностью заявить права на свою пару и обрести желанное забытье. Как смог удержаться и не овладеть ею со всей яростью, которая бурлила в нем, когда его кожа все еще помнила языки пламени?

Он не хотел, чтобы она знала о его пытках, и понимала его мотивы. Как и осознавала, что ей придется рассказать Лаклейну о ее снах. Но что бы она сказала? Что у нее апокалипсический случай переизбытка информации, и теперь ей известно все о его страданиях? Что после увиденного она убеждена — он пережил ужаснейшие из пыток, которым когда-либо подвергалось любое из существ.

Как ей сказать ему, что это ее отец сотворил с ним такое?

«Злобные, мерзкие паразиты, которым место в аду».

Ее чуть снова не стошнило, но она поборола подступающее чувство. Эмма не думала, что Лаклейн возненавидел бы ее за то, кем она была, но это причиняло бы ему боль, как капля кислоты, снова и снова попадающая на кожу…

Ее отец истребил почти всю его семью, семью, которую он без сомнения любил.

И теперь, зная его мысли и клятвы о расплате, а также то, через что ему пришлось пройти, Эмму переполняло чувство стыда. А она еще ругалась с ним из-за его желания отомстить.

Сейчас, собираясь отнять у него эту возможность навсегда, ей становилось еще хуже.

Ее решение… в общем, решение было принято. Лежа на холодном полу Киневейна, во время того побоища в ее мозгу будто что-то переклинило. Та самая пресловутая валькирская гордость и чувство чести — наконец нашли выход, подавив весь горький стыд. Недостойная. Пугливая. Слабая. Эмма Кроткая.

Больше нет!

Потому что — и это было самым поразительным — теперь, когда ее эмоции пришли в норму, и она могла мыслить более ясно, она все равно поступит также.

Ее саму пугала собственная решимость. Да, старая Эмма все еще пряталась где-то на задворках сознания, попискивая о том, какую глупость та совершает:

А вот и свежее мясцо. Где тут эта клетка с тигром?

Затея действительно попахивала безрассудством.

Но новая Эмма знала, она из тех кому «жить надоело». Ей просто слишком стыдно, чтобы переживать об этом. Так было нужно. Только так она сможет расставить все точки над «и» с ковеном и Лаклейном.

Лаклейн. Король с большим сердцем, в которого она безнадежно влюблена. Ради него Эмма будет сражаться до последнего.

Ее отец, ее бремя. Она здесь, чтобы убить Деместриу.


Дорога в частный аэропорт заняла у Хармана почти чертов час. Все это время Лаклейн с трудом сдерживался, чтобы не выпустить зверя наружу, балансируя по тонкому краю самоконтроля. Сейчас он был просто не в состоянии мыслить здраво. Эмма находилась в лапах вампиров, а Гаррет у валькирий.

Его настигло проклятие всех ликанов. Сила и свирепость, с которой они сражались, становились недостатком во всех остальных сферах жизни. Чем дороже им что-либо было, тем сильнее зверь жаждал вырваться наружу, чтобы это защитить.

Лаклейн ставил на то, что вампиры забрали Эмму в Хельвиту, к Деместриу, хотя это с таким же успехом мог быть Иво или даже Кристоф. Лаклейн отправил Касс найти Юлиама и Манро, а также всех ликанов, которых удастся собрать, чтобы отправиться в замок Кристофа. Ликан знал, что она выполнит поручение. После исчезновения Эммы, ей было достаточно лишь взглянуть в его глаза, чтобы, наконец, все понять.

Но что, если он ошибался относительно местонахождения Эммы? Вдруг ему и в этот раз не удастся найти Хельвиту? Неожиданно обрушевшееся понимание, казалось, лишило его способности мыслить.

Неожиданное понимание… Ведь Гаррет тоже был захвачен. Каким-то образом пленен… Каким-то?! Став свидетелем мастерства Люсии, почувствовав на себе силу Регины, а также скорость Никс и абсолютную холодность и злобу Кадерин, Лаклейн понял, что недооценил врага.


— Гаррет у валькирий, — сказал он Боу по встроенному в машине телефону, пока Харман гнал по туманным улицам Шотландии. — Вызволите его!

— Проклятье! Это не так то и легко, Лаклейн.

Нет, это легко. Лаклейн хотел, чтобы Гаррета освободили. А Боу был сильным ликаном, известным своей безжалостностью.

— Освободите его, — прорычал он.

— Мы не можем. Не хотел тебе этого говорить, но их замок стерегут чертовы призраки.

Гаррет, последний из членов его семьи, находился в когтях у безумного и безжалостного существа, под охраной античного бедствия.

И… Эмма тоже его покинула.

Сознательно его оставила. Совершила осознанную попытку его бросить. Подползла к гребаной протянутой руке вампира…

Глаза заволокла пелена.

Нет, нужно бороться. Снова и снова он перебирал в голове всё, что знал о ней, в надежде найти подсказку к пониманию мотивов ее поступка.

Семьдесят лет. Колледж. Преследуемая вампирами. Именно ее они разыскивали все это время. Но с какой целью? Какая фракция? Анника — была ее приемной матерью. Настоящая же мать Эммы, по ее словам, являлась лидийским потомком. Елена. Вот от кого ей досталась ее красота.

Когда они приблизились к аэропорту, солнце почти взошло. Лаклейн зарычал от отчаяния. Теперь он ненавидел восход, и никогда больше не хотел его видеть. Она была где-то там, и он не мог ее защитить. А вдруг ее уже пригвоздили к земле, оставив умирать в открытом поле?! Он так сильно вонзился когтями в кожу, что на ладонях выступила кровь, рана на руке все еще оставалась не обработанной.

Думай! Прокрути в голове все, что узнал о ней. Ей семьдесят лет. Колледж…

Он нахмурился. Ему и раньше случалось встречать лидийских женщин. У них была бледная кожа, как у Эммы, но темные волосы и глаза. А Эмма была светловолосой и голубоглазой.

Значит, ее отец тоже должен быть…

Лаклейн замер. Нет!

Не возможно!

«А что, если он мой отец?» — спросила как-то Эмма.

И Лаклейн ответил… что ребенок Деместриу был бы злобным, грязным паразитом.

Нет.

Даже если его разум принял то, что она дочь Деместриу, сам Лаклейн не мог смириться с тем, что она сейчас в его руках. И ведь это его бездумные слова могли толкнуть ее на такой поступок.

Отправиться в Хельвиту, к Деместриу, который, не моргнув и глазом, разорвал бы на куски даже собственную дочь, пока та умоляла бы о смерти.

Если ему не удастся скоро ее найти…

Лаклейну предстояло не просто найти Хельвиту, а сделать это быстро. А он уже обыскивал тот регион России вдоль и поперек, все тщетно. Возможно, в прошлый раз он и был близок к тому, чтобы обнаружить место, но его поймала и жестоко избила дюжина перемещающихся вампиров.

Он отправится в Россию и снова найдет ее…

В сознании всплыла картина: Эмма под ним, ее голова лежит на подушке, окутывая Лаклейна изысканным ароматом ее волос. Он бы никогда не забыл ее запах. С той самой первой ночи, как узнал в ней свою пару, Лаклейн навсегда запомнил этот аромат, впитал в себя. Внезапное воспоминание дало подсказку, намекая ему использовать этот запах.

Он сможет ее найти. Ему это уже удавалось. Стоит только оказаться поблизости от Эммы, и он сможет проследить ее прямо до Хельвиты.

Лаклейну было суждено отыскать ее.

***

Низкий голос раздался из темноты:

— Что ж, посмотрим-ка, за кем гонялся мой генерал.

Эмма взглянула в направлении, откуда донесся звук. Еще секунду назад она, без сомнения, была одна в комнате. Но уже в следующее мгновение — еще до того, как он зажег лампу, — Эмма заметила фигуру, сидящую за большим столом. Глаза вампира сверкнули красным.

Казалось, от него исходило напряжение. Он смотрел на нее так, будто видел привидение.

Совсем одна, она была вынуждена ждать в этом жутком замке, слушая то и дело раздающиеся снизу крики, которые стихли только к восходу. За это время она прошла через своего рода катарсис. Ее мысли прояснились, а решительность только усилилась, став абсолютной. Она чувствовала себя так, как, ей казалось, чувствовали себя ее тетки перед великой битвой. И теперь она ждала, чтобы все закончить… так или иначе. Эмма знала — эту комнату живым покинет только один из них.

Деместриу вызвал стражу.

— Когда Иво вернется, не впускай его сюда, — приказал он вампиру. — Какой бы ни была причина. И ни слова о том, что нашел ее. Если проговоришься, то лишишься внутренностей на долгие годы.

Что ж. Она росла, слушая не менее популярные в Ллоре угрозы — те, что начинались с «если этого не произойдет или не случится» и заканчивались «тогда приготовься к последствиям» — но этот парень был не плох.

Переместившись к двери, Деместриу закрыл ее за стражником на засов.

Знаааачит… никто не может переместиться внутрь или наружу, и теперь, никто также не может выйти отсюда?

Когда Деместриу вернулся на свое место, любое удивление, которое он испытывал до этого, исчезло. Он хладнокровно ее изучал.

— Ты точная копия своей матери.

— Спасибо. Мои тетки часто говорили то же самое.

— Я знал, что Иво что-то задумал. Знал, что он что-то разыскивал и что потерял дюжины наших солдат — в одной только Шотландии троих. Поэтому решил забрать у него то, к чему он так усердно подбирался. Но не ожидал, что это будет моя дочь.

— Что ему от меня нужно? — спросила она, хотя и догадывалась, теперь, когда имела четкое представление о своей гребаной родословной.

— Иво веками что-то замышлял, целясь на мою корону. Но он знал, единственное, что Орда считает священным — это кровное родство. Он не смог бы править, не имея связи с королевской семьей. И так случилось, что он нашел эту связь. В моей дочери.

— Так он решил, что просто убьет тебя и заставит меня выйти за него?

— Именно, — последовала пауза, и затем он спросил: — Почему ты никогда не искала меня до этого дня?

— Я узнала о том, что ты мой отец примерно восемь часов назад.

В его глазах вдруг мелькнули чувства, но они оказались столь мимолетны, что Эмма подумала, будто ей привиделось.

— Твоя мать…не сказала тебе?

— Я не знала ее. Она умерла сразу после моего рождения.

— Так скоро? — тихо спросил он будто самого себя.

— Я искала информацию о моем отце — о тебе — в Париже, — пояснила она, отчего-то пытаясь утешить его этими словами.

— Я жил там с твоей матерью. Над катакомбами.

При упоминании о месте, из которого Лаклейн с трудом вырвался, возникшая еще минуту назад толика тепла по отношению к Деместриу тут же испарилась.

— Посмотри, как в твоих глазах искрится серебро, прямо как у нее, — взгляд его красных глаз впервые оценивающе прошелся по Эмме.

Повисла неловкая тишина. Она огляделась по сторонам, пытаясь вспомнить тренировки, которые навязывали ей Анника и Регина. Накостылять Кассандре — это одно, но сейчас перед ней сидел монстр.

Она нахмурилась. Если он монстр, тогда и я тоже.

Эй, и мне не обязательно жить. Она знала, что только один из них покинет эту комнату. И теперь Эмма осознала, что это в лучшем случае.

На стенах она заметила оружие. Перевернутые вверх ногами и висящие крест-накрест мечи. Те, что в ножнах — были более подвержены ржавчине, и поэтому хрупки. Значит, нужно достать тот, что без ножен.

— Садись, — когда она неохотно подчинилась, он поднял кувшин с кровью. — Выпьешь?

Она мотнула головой.

— Поостерегусь.

Он бросил на нее взгляд полный отвращения.

— Ты говоришь как человек.

— Мне бы по доллару за каждое такое заявление… — выдохнула она.

— А может, ты просто совсем недавно пила из своего ликана?

Даже если бы могла, она не видела смысла это отрицать, поэтому, расправив плечи, произнесла:

— Да, пила.

Он приподнял брови и посмотрел на нее с новым интересом.

— Даже я отказался пить из бессмертного, подобного ему.

— Почему? — спросила она, наклоняясь вперед. Ею полностью завладело любопытство.

— Это было единственным указанием, которое моя мать дала теткам, когда отослала меня к ним — я никогда не должна была пить напрямую из источника.

Деместриу не сводил взгляда с кубка с кровью.

— Когда ты выпиваешь кого-то досуха, ты забираешь все его воспоминания, всё, что у него есть — даже самое потаенное из глубин души. И стоит чаше воспоминаний переполниться, как эта бездна становится очень даже буквальным термином. Можно ощутить ее на кончике языка. Сердце становится черным, а глаза краснеют от переполняемой ярости. Это яд, который не можешь не жаждать.

— Но выпить из источника и убить — две разные вещи. Почему бы ей тогда было не предостеречь меня от убийств? — все казалось слишком невероятным, чтобы быть правдой. Они разговаривали, задавали и отвечали на вопросы друг друга, даже несмотря на повисшую между ними взаимную напряженность — прямо как доктор Лектор и Кларис в тюремной сцене. Любезный и отвечающая на любезность [40]

— И почему я тогда вижу эти воспоминания?

— У тебя есть этот темный талант? — он коротко засмеялся, но в его интонации не слышалось юмора.

— Я подозревал, что это передается по крови. Думаю, это то, что выделило нашу королевскую линию во время первого хаоса Ллора. Подобный дар есть у меня. У Кристофа. И передалось каждому человеку, которого он обернул, — добавил вампир с ухмылкой.

— И ты также унаследовала это? — переспросил он, приподняв брови, будто все еще не мог поверить ее словам. — Твоя мать, должно быть, этого и боялась. Выпив живое существо досуха — ты начинаешь сходить с ума. Выпив и забрав чужие воспоминания — ты теряешь рассудок, но также становишься сильнее.

Эмма пожала плечами, не ощущая себя сумасшедшей. Да, она чуть не разрушила замок во сне, но…

— Я не чувствую ничего подобного. Стоит ли мне еще чего-то опасаться?

Деместриу выглядел пораженным.

— Тебе мало того, что ты видишь чужие воспоминания? — выдал он, и следом продолжил. — Забирать их кровь, их жизнь, все, что они испытали и пережили — в этом предназначение истинного вампира. Раньше я выслеживал бессмертных ради их знаний и силы, но и страдал, преследуемый отголосками их сознаний. Для тебя пить из кого-то со столькими воспоминаниями все равно что… играть с огнем.

— Ты даже не представляешь, насколько прав.

Он нахмурился, задумался на мгновение, и затем произнес:

— Я держал этого ликана в катакомбах?

— Но он сбежал, — выпалила она самодовольно.

— А, и теперь ты помнишь его пытки?

Она медленно кивнула. Один из них должен скоро умереть. Продлевала ли она разговор, чтобы получить ответы на вопросы, что так долго ее мучили? Или же хотела пожить еще немного? И почему он давал ей ответы?

— Представь десять тысяч воспоминаний подобных этому, сгущающихся в сознании. Представь, как испытываешь смерть своей жертвы. Моменты, предшествующие этому: когда ты подкрадываешься к ней, а она объясняет этот звук дуновением ветерка. Или когда называет глупостью и разгулявшимся воображением поднявшиеся на затылке волосы, — рассказывая, он смотрел куда-то сквозь нее.

— Некоторые, даже не веря, сражаются до смерти. Другие, лишь взглянув в мое лицо, понимают, ЧТО пришло за ними.

По телу Эммы прошла дрожь.

— Ты страдаешь от подобных воспоминаний?

— Да, — он побарабанил пальцами по столу, и ее внимание привлекло кольцо.

Гребень и два волка.

— Это кольцо Лаклейна, — украденное с руки его мертвого отца. Мой отец убил его родителя.

Он взглянул на него, но в красных глазах совсем ничего не отражалось.

— Полагаю, что так и есть.

Он был безумен. И она знала, что он разговаривал бы с ней вот так столько, сколько бы она пожелала, потому что чувствовала, что Деместриу… одинок. И потому что считал эти часы последними в ее жизни.

— Принимая во внимание историю между валькириями и Ордой, как вы сошлись с Еленой?

Выражение его мрачного лица изменилось, казалось, его мысли витали где-то далеко. Деместриу начал будничным тоном:

— Я сжимал ее горло в своих руках, намереваясь оторвать ей голову.

— Как… романтично, — чем не история для внуков.

Он проигнорировал ее замечание.

— Но что-то вынудило меня остановиться. Я отпустил ее и стал изучать последующие месяцы, пытаясь разобраться, что же заставило меня замешкать. Со временем, я понял, что она была моей Невестой. Когда я захватил ее, забрав из дому, она сказала, что увидела во мне что-то хорошее, поэтому согласилась остаться. Какое-то время все было хорошо, но в конце она заплатила своей жизнью.

— Как? Как она умерла?

— От тоски, как я слышал. По мне. Поэтому я и удивился, что она так быстро сдалась.

— Не понимаю.

— Твоя мать пыталась отучить меня пить кровь, но не просто из источника, а вообще прекратить. Она даже убедила меня питаться как человек, трапезничая со мной, чтобы мне было легче, хотя сама не нуждалась в пище. И тогда, в тот момент, когда я едва не проиграл Кристофу в его первом восстании, пришло известие о тебе. Во время сражения я вернулся к прежним привычкам. Мне удалось сохранить корону, но я потерял все, чего достиг с ней. Я снова сдался. Лишь заглянув в мои глаза, Елена убежала.

— Ты когда-нибудь думал обо мне? — поинтересовалась она, выказывая собственное небезразличие.

— Я слышал, что ты была слаба и не обладала талантами, унаследовав худшие черты обоих видов. Я бы никогда не вернулся за тобой, даже если бы и полагал, что ты сможешь прожить достаточно долго, чтобы достигнуть фазы бессмертия. Нет, попытки отыскать тебя принадлежали исключительно Иво.

— Ай-ай, — она театрально поморщилась от боли. Хотя на самом деле ее это действительно кольнуло. И это жалящее чувство все больше перерастало в раздражение.

— К разговору о никчемном папочке… — ой, как же я могла такое…

Он поднялся, и она тут же замолчала. В витражном стекле отразился его силуэт, волосы мужчины были такими же золотистыми, как и мозаика. Он внушал ей страх. Это — ее отец, и он был ужасен.

Он вздохнул и окинул ее взглядом. Но не так, будто видел привидение, а, словно неторопливо оценивая легкую добычу.

— Малютка Эммалин, появление здесь станет твоей последней ошибкой. Следовало знать, что вампиры всегда отделяют все, что стоит между ними и их призом — остальное становится вторичным. Мой приз — это сохранение короны. Ты слабость, которую Иво, или кто-либо другой, мог бы использовать против меня. Поэтому ты только что стала случайным эпизодом.

Ударь девушку по самому больному месту.

— Когда такая пиявка, как ты, не хочет меня принять… тогда мне нечего терять.

Поднявшись на ноги, она вытерла руки о джинсы.

— Что в принципе мне даже подходит. Я пришла сюда, чтобы тебя убить.

— Неужели? — это не должно было так его забавлять.

Его холодная улыбка было последним, что она увидела, прежде чем он исчез, переместившись. Она кинулась к мечу без ножен, что висел на стене, уже в следующее же мгновение почувствовав Деместриу у себя за спиной. Эмма прыгнула вниз, схватив меч, но вампир постоянно перемещался.

Она и сама попробовала сделать это, но тщетно… лишь теряла драгоценные секунды. Поэтому решила сделать то, что ей удавалось лучше всего — убежать — используя свою ловкость, чтобы уклоняться от него.

— А ты и, в самом деле, шустрая, — произнес он, появляясь прямо перед ней. Взмах ее меча был почти не заметен, но он с легкостью уклонился от удара. Когда она вновь замахнулась, он выхватил у нее меч и бросил его на пол.

У Эммы все сжалось внутри, когда ее осенило.

Он с ней играл.

Глава 32

Один, Лаклейн стоял в раскинувшемся на многие мили русском лесу. Именно здесь все и началось сто пятьдесят лет назад. Приземлившись всего за несколько часов до этого, они с Харманом выехали на грузовике разыскивать среди этих холмов и лесов место, где Лаклейн был тогда схвачен. Когда дороги совсем исчезли, ликан оставил Хармана и двинулся дальше один. Они оба понимали, что едва Лаклейн учует Эмму, за ним никому не угнаться.

Даже спустя столько лет Лаклейна безошибочно притянуло сюда. Но сейчас, кружа по полянке в отчаянных поисках хоть какого-то намека на Эмму, он боялся, что ошибся. Никому не удалось отыскать Хелвиту. И Лаклейн не смог спасти брата в этих самых лесах.

Его решение могло привести к ее смерти…

Секунду… она была здесь.

Той ночью, когда он учуял Эмму, Лаклейн опустился на колени, чтобы уловить ее запах. Сейчас же он с мечом за спиной покрывал милю за милей. Сердце его неистово билось. Взлетев на крутой холм, он окинул взглядом местность вокруг.

Хелвита лежала прямо перед ним. Пустынная и зловещая.

Под солнечными лучами Лаклейн бросился туда кратчайшей дорогой. Быстро преодолев отвесную стену, он пошел вдоль зубцов башни, двигаясь беспрепятственно вперед. Чувства удовлетворения оттого, что он наконец-то нашел Хелвиту, не было. Это всего лишь первый шаг.

В эту секунду Лаклейн уловил слабый отзвук голоса Эммы и застыл. Ликан не мог определить, откуда шел звук, не мог разобрать слов. Необъятная громада замка содрогалась, а Эмма находилась где-то в недрах этого отвратительного места.

Он не мог понять, что заставило ее отправиться сюда, что сподвигло на столь сумасшедший поступок.

Ей снился Деместриу? Той бурной ночью было ли у нее дурное предчувствие во сне? Лаклейн изо всех сил старался сохранять спокойствие, но его пара была в аду и она столкнулась с самым злобным и могущественным существом, которое когда-либо существовало. Эмма такая нежная. Страшно ли ей?

Нет, он не мог об этом думать. Он нашел ее, знал, что она жива. А, значит, может спасти Эмму — если будет ясно мыслить, взвешивая и обдумывая возможности.

Вампиры всегда побеждали не просто так. Но Боуэн ошибался насчет причины этого. Так было не потому, что они могли перемещаться. Паразиты всегда побеждали, оттого, что ликаны были не способны сдерживать своего зверя… или потому что они с такой готовностью давали зверю волю.

Едва избежав выпущенных когтей Деместриу, Эмма перемахнула через стоящий позади нее стол. Через секунду она неверяще смотрела, как вампир с легкостью разбивает его на две части — словно разрывает кусок бумаги.

Разламываясь, дерево трещало, а затем с грохотом рухнуло на пол.

Прежде чем Эмма поняла, что Деместриу переместился, он возник у нее за спиной. Она метнулась в сторону, но он вцепился ей в бок, удерживая на месте и пронзая кожу когтями. Вампир, не напрягаясь, словно она была тряпичной куклой, поднял ее в воздух перед собой. Из ран на боку и ноге сочилась кровь. Деместриу положил руки ей на шею.

Чтобы оторвать мне голову.

— Прощай, Эммалин.

Он меня закрывает.

Эмма сделала глубокий вдох и завизжала. Толстое черное стекло у них над головой разлетелось, словно от взрывной волны, и комнату залил солнечный свет. Деместриу замер, будто пораженный тем, что его затопило светом. Эмма съежилась и прижалась к отцу, используя его тело как щит. Когда вампир начал двигаться, чтобы спрятаться от солнечных лучей, она попыталась ему помешать — но, даже начав гореть, он был слишком силен. Деместриу переместил их обоих в тень.

Туда, где лежал меч.

Эмма упала на колени, схватила меч и вскочила на ноги у него за спиной. Вонзив клинок ему в грудь, она едва удержалась от рвотных спазмов, когда тот пробил кость, и повернула его вокруг собственной оси, как ее учили.

Деместриу упал. Эмма выдернула меч, перепрыгнула через вампира, собираясь нанести новый удар, и увидела, что тот смотрит на нее в полнейшем изумлении.

Он с трудом поднялся на одно колено, чем до ужаса напугал Эмму, и она вновь со всей силой пронзила его сердце мечом. От силы удара вампир закачался и рухнул спиной на каменный пол.

Пронзивший его меч не давал Деместриу подняться, вампир лежал на полу и корчился. Такая рана не могла его убить. Эмма знала, что должна отрубить ему голову. Хромая, она подошла к другому мечу. Дрожа, сняла его со стены, все еще не в силах поверить в то, что произошло и что должно вот-вот произойти. Когда она вернулась, ее лицо скривилось. Черная кровь разлилась вокруг Деместриу. И ей придется в нее вступить.

Лицо ее отца менялось, становилось мягче, менее жутким. Исчезли резкие линии и тени.

Он открыл глаза… голубые, словно небо.

— Освободи меня.

— Ну да, конечно.

— Нет… ты должна… убить меня.

— Почему? — вскричала Эмма. — Зачем ты это говоришь?

— Сдерживаю голод. И воспоминания. Больше никаких воспоминаний о том, как они меня боялись.

Громкие удары в дверь.

— Оставьте нас! — взревел Деместриу. Ей же он сказал тише: — Отруби голову. Туловище. Ноги. Иначе я все еще смогу воскреснуть… ошибка Фьюри.

Фьюри?

— Ты убил ее? — завизжала Эмма.

— Нет, пытал. Предполагалось, что она не продержится так долго…

— Где она?

— Не знаю. Было заботой Лотэра. Голова, туловище, ноги.

— Я не могу думать! — Эмма заметалась. Во имя Фрейи, Фьюри все еще жива!

— Сделай это, Эммалин!

— Послушай, я делаю все, что в моих силах! — в правилах не значилось, что он превратится в Дарта Вейдера и станет указывать ей, как убить, на самом деле убить его. Одно дело отрубить голову, но туловище и ноги? Он правда столь могуществен? — А твое нетерпение не улучшает ситуацию!

— Твоя мать умерла от тоски… потому что мы не могли положить этому конец. Ты можешь закончить все это.

Сделав глубокий вдох и стиснув рукоятку меча, Эмма стала над Деместриу. Да, как в бейсболе. Ты никогда не играла в бейсбол, идиотка. А, вспомнила. Кадерин всегда держит мечи свободно, запястья расслабленные. Какая из меня Кадерин?! Думай как вампир. Что стоит между тобой и теми, кого ты любишь? Твоей семьей? Три простых удара. Всего лишь три взмаха меча.

Чем больше Деместриу молил ее, тем труднее становилось. Глаза его просветлели, лицо перестало угрожающе кривиться. Он не выглядел злым. Скорее как существо в агонии. Не обращая внимания на кровь, Эмма упала подле него на колени.

— А как насчет своего рода… своего рода реабилитации?

— Сделай это, дочь! — рявкнул он на нее и клацнул зубами, заставив Эмму отползти назад. В эту секунду снова раздался яростный стук в дверь. — Они не могут переместиться в мое логово, но могут взломать дверь… и когда они ворвутся сюда, то схватят тебя и станут удерживать, чтобы пить твою кровь… пока ты не умрешь от горя. Или Иво заставит тебя убить кого-нибудь и затем обратит.

Нет, черт возьми, не бывать этому!

— Я выпью крови и излечусь. Вновь стану собой и не остановлюсь, пока не убью… ликана. Уничтожу… весь его клан.

Это и мой клан! Дверь уже ходила ходуном, дерево трещало. Инстинкт внутри нее шептал: «защити клан».

— Мне ужасно жаль, что приходится делать это.

Тень улыбки скользнула по губам Деместриу, затем он скривился от боли.

— Эмма Невероятная… убийца королей.

Она подняла меч и прицелилась. Слезы струились по ее лицу столь же обильным потоком, как и кровь из раны на ноге.

— Подожди! Сначала голову, Эммалин… если не против.

— О, ну, конечно же! — Эмма улыбнулась ему робкой, дрожащей улыбкой. — Прощай… отец.

— Горжусь.

Деместриу закрыл глаза, и она взмахнула мечом. Удар вышел достаточно сильным, чтобы оглушить его, но, к сожалению, меч оказался столь тупой, что ей пришлось поднимать его три раза, пока она, наконец, не отрубила голову Деместриу. На отделение туловища ушла целая вечность. Она еще не дошла до его ног, а уже вся была перепачкана кровью.

Мафия совершенно правильно называла все это мокрыми делами.

Едва лишь она закончила с ногами, как дверь разлетелась на куски. Эмма зашипела.

Иво. Она знала его по воспоминаниям Лаклейна. Эмма вновь подняла меч. Эй, раз уж она здесь…

Почему он так на нее смотрит? Не отрывая своих красных глаз. Словно он преклоняется перед ней из-за убийства Деместриу. Это пугало.

— Ты правда Эммалин? — спросил Иво нетвердым голосом.

Увидев, что все больше вампиров появляется позади Иво в дверном проеме, Эмма решила, что, возможно, одного убийства на сегодня вполне достаточно. Она сдернула с пальца Деместриу кольцо Лаклейна и распрямила плечи. Мист всегда говорила: «Неважно, кастрировала ли ты целый римский легион, важно, чтобы они верили в это. Репутация — наше все».

Голосом, звенящим от силы, которой в ней не было, она сказала:

— Я Эмма. — Почувствуй ее, почувствуй. — Убийца короля.

— Я знал, что ты окажешься такой, — Иво направился к ней. — Знал.

Эмма подняла меч, весь испачканный в крови, словно Экскалибур. — Не подходи, Иво.

— Я искал тебя, Эммалин. Искал на протяжении многих лет, едва лишь до меня дошли слухи о твоем существовании. Я хочу, чтобы ты стала моей королевой.

— Ага, такое я уже слышала, — она вытерла лицо рукавом. У нее было два варианта. Оказаться в их руках или, выбравшись через окно, попасть на солнце. — Но я, увы, уже заняла должность в другом месте.

Вдруг ей удастся переместиться… она не смогла сделать этого во время схватки с Деместриу, но, черт возьми, однажды же у нее получилось! Она исчезнет еще до того, как коснется земли. Теоретически. Но нападение отца ослабило ее. К Лаклейну Эмма отправиться не могла. Она истекала кровью. В тот раз ты переместилась всего на несколько футов, а не пересекла весь мир…

Если она рискнет, шансы у нее один к двум. Не уверена, что удастся. Но готова была рискнуть… Когда вампиры кинулись к ней, Эмма слабо зашипела и прыгнула.

Падение! Перемещение! Нет…

Она приземлилась на спину в кусты. Освещенные солнцем листья взлетели вверх. Она бросилась вперед, ища укрытие. Стремясь заблокировать боль, Эмма закрыла глаза и стала думать о дельте… Представляя. Дельта! Прохлада. Влажность.

Ее кожа вспыхнула.


От вопля Эммы одна барабанная перепонка Лаклейна разорвалась. Не медля ни секунды, он бросился туда, откуда раздался голос. Но крик эхом прокатился по замку и смолк. Сердце Лаклейна, казалось, остановилось вместе с ним. Следуя в прежнем направлении, он рванул вверх по винтовой лестнице. Ему вспомнилось, что покои Деместриу находились на самых верхних этажах, и он устремился как можно выше.

Теперь Лаклейн слышал лишь свое собственное прерывистое дыхание. Он пытался унюхать ее, но удушливый запах пролитой здесь крови не давал этого сделать.

На темной площадке верхнего этажа он замедлился и начал подкрадываться к двери. Убийство неизбежно. Почти у цели. Он спасет ее, заберет отсюда…

Лаклейн с трудом осознал представшую его глазам картину. Тело Деместриу было разрублено на куски.

Он увидел, как Иво, вытянув руки, бросился на свет. Словно уронил из окна сокровище.

— Нет! — взревел вампир. — Не на солнце! — Он отпрыгнул, прочь от солнечных лучей. — Переместилась! — от облегчения Иво весь словно бы обмяк. Провел руками по лицу, потер ослепшие на миг глаза. И повернулся к двум своим прихвостням: — Она жива. Быстро принесите видео! Я хочу знать о ней все.

Лаклейн был потрясен. Она что, переместилась на солнце?

Он ворвался в комнату и бросился к окну, но увидел только пустое поле. Ей и правда удалось сделать это. В его голове царила сумятица. Эмма убила Деместриу? Теперь она в безопасности? В Киневейне?

Лаклейн услышал, как позади него кто-то вытащил меч из ножен.

— Восстал из мертвых? — любезно поинтересовался Иво.

Обернувшись, Лаклейн увидел, как вампир посмотрел на дверь в смежную комнату. Очевидно, именно через нее другие вампиры покинули помещение. Чтобы принести видео? Он успел узнать, что существовали камеры наблюдения, способные тайно записывать происходящее.

— Шпионишь за своим королем?

— Разумеется. Зачем игнорировать преимущества нынешнего века?

— Но теперь ты один, — Лаклейн с удовольствием оскалился. — Тебе придется собственными силами сразиться со мной. Без помощи дюжины других. Если только ты не хочешь от меня сбежать?

Лаклейна мучило нестерпимое желание как можно скорее вернуться домой, но он понимал, что Иво представляет для Эммы существенную угрозу. Может, ей и не понадобилась его помощь, чтобы убить Деместриу — а это, несомненно, сделала именно она — да и в спасении не было нужны, но, видя фанатичный блеск в глазах Иво, Лаклейн осознавал, что тот не перестанет посылать своих слуг охотиться за ней.

Вампир оглядел покалеченную руку Лаклейна, оценивая противника.

— Нет, я останусь и сражусь за нее, — ответил он. — Слышал, ты считаешь ее своей парой.

— В этом нет никаких сомнений.

— Она убила моего заклятого врага, что никому не было под силу. И она ключ к моей короне, — тихий голос Иво звучал монотонно, и как будто удивленно. — Это означает, что она принадлежит мне. Я найду ее. Неважно, чего это будет стоить, я опять найду ее…

— Только через мой труп, — стиснув рукоятку меча левой рукой, он нанес удар, метясь вампиру в голову. Тот парировал, и их мечи, звеня, скрестились.

Еще несколько ударов, каждый из которых был отражен. Лаклейн давно не сражался на мечах, особенно левой рукой. Почувствовав появление двух вампиров, ликан в ярости зарычал, блокировал удар со спины и, выпустив когти, взмахнул рукой, выведя из строя одного из прихвостней Иво.

Два других вампира окружили Лаклейна, и прежде чем он успел понять, что происходит, Иво переместился практически вплотную к нему, взмахнул мечом и вновь исчез. Клинок рассек плечо и грудь Лаклейна, опрокинув его на пол.

Глава 33

Блестящие от капель влаги листья плюща. Дубы. Дом. Каким-то образом она все же сделала это.

Добралась домой или, по крайней мере, до земель Валгаллы. Но ее кожа все еще дымилась, а сама Эмма была слаба от ранений, словно ребенок. Сколько крови она потеряла? И неужели смогла столько вынести, только чтобы умереть на рассвете?

Она попыталась перевернуться, чтобы попробовать ползти, но не вышло. От самой попытки у нее все поплыло перед глазами. Когда же картинка прояснилась, она заметила огромного темноволосого мужчину, стоящего над ней. Нахмурившись, он взял ее на руки и пошел по направлению к поместью.

Эмма предположила, что они двигались по подъездной дороге. Но, учитывая ее состояние, она не была уверена даже в том, что ее нес мужчина.

— Спокойнее, девочка. Я знаю, ты Эммалин. Твои тетки беспокоились о тебе, — низкий голос, странный акцент. Европейский и аристократичный. — Я Николай Рос.

Почему имя казалось таким знакомым? Она покосилась на незнакомца.

— Ты друг моих теток? — спросила она слабым голосом.

— Одной из них. И, кажется, единственной, — он коротко засмеялся, но в его голосе не слышалось юмора.

— Мист — моя жена.

— Мист вышла замуж? — поэтому она и пропадала? Нет, не может быть. — Это смешно.

— Боюсь, смеяться тут нужно надо мной.

Достигнув поместья, он заорал:

— Анника, отзови чертовых призраков и впусти меня.

Эмма подняла глаза и увидела прямо над домом кружащий вихрь красных лохмотьев. Обычно она замечала сначала костлявое, похожее на скелет лицо призрака, но стоило лишь взглянуть ему в глаза, как оно меняло свой облик, становясь красивым.

Ценой за их защиту был волос от каждой валькирии, находящейся в доме. Они вплетали их в толстую косу, и когда та оказывалась достаточно длинной, призраки на какое-то время могли подчинить всех валькирий своей воле.

— Мист еще не вернулась, — кто-то прокричал из дома. — Но ты ведь и так это знаешь, а то бы вместе с ней уже предавался разврату на лужайке перед домом.

— Еще не вечер. Дай нам время.

И уже про себя он добавил:

— И это было поле в миле отсюда.

— Вампир, а ты случаем никуда не опаздываешь, в солярий или еще куда?

Эмма напряглась. Вампир? Но его глаза не были красными. — Ты следил за мной?

— Нет, я ждал, пока Мист вернется после похода по магазинам, и почувствовал, как ты переместилась вглубь леса.

Вампир, ждущий Мист? Он сказал, что она его жена? Эмма глубоко вдохнула.

— Ты генерал, верно? — прошептала Эмма. — Тот самый, от которого Мист пришлось оттаскивать?

Ей показалось, что уголки его рта изогнулись.

— Это то, что ты слышала? — она уверенно кивнула, и вампир сказал:

— Это было взаимно, уверяю тебя, — он посмотрел в сторону дороги, словно приказывая Мист вернуться, и произнес почти про себя: «Сколько же белья может понадобиться одной женщине?..»

Внезапно послышались крики Анники. Угрожая убить вампира медленной и болезненной смертью, она бросилась к Эмме.

Удивительно, но генерал даже не напрягся.

— Анника, если ты не прекратишь попытки снести мне голову, нам придется серьезно поговорить.

— Что ты с ней сделал? — провопила она.

— Ну, разумеется, исполосовал когтями, затем заставил истекать кровью, помучил огнем и теперь вот, зачем-то, возвращаю тебе.

— Нет, Анника, — вступилась Эмма. — Он нашел меня. Не убивай его.

Прежде чем ее веки закрылись, она успела заметить возвращение Мист. Бросив сумки, полные кружев — и кожи — валькирия, как всегда непередаваемо прекрасная, кинулась им на встречу. Едва лишь увидев Мист, вампир весь напрягся. Его сердце забилось чаще и теперь почти оглушало своим стуком.

Затем Эмма отчетливо ощутила, как ее передали в руки Анники.

— Я была в огне, — сказала она ей. — Я убила Деместриу.

— Ну, конечно, ты…. Шшш, ты ранена.

Приблизившись к ним, Мист поцеловала Эмму в лоб.

— Мист, он нашел меня, — вымолвила Эмма. — Ты не должна его убивать.

— Я попытаюсь сдержаться, золотце, — насмешливо ответила Мист. Удивительно, но никто даже меча не поднял на этого вампира.

Валькирии продолжали собираться вокруг, пока, наконец, Эмму не окружил весь ковен. Анника погладила ее по лицу, и Эмма сдалась во власть темноты.

***

Лаклейн с трудом поднялся на ноги, но тут же осел у стены замка. Меч в его руках все еще был направлен на Иво.

— Возможно, мне не следовало ужесточать твоих пыток, — произнес Иво. — Но не могу передать, сколькими ночами мысль, о том, как твоя кожа слезает с костей, грела мне душу.

Он специально подначивал Лаклейна, побуждая зверя сорваться и поступить необдуманно.