Book: Игрушки для императоров: Лестница в небо



Игрушки для императоров: Лестница в небо

Сергей Анатольевич Кусков

Купить книгу "Игрушки для императоров: Лестница в небо" Кусков Сергей

Игрушки для императоров: Лестница в небо

Золотая планета – 2

Игрушки для императоров: Лестница в небо

«Игрушки для императоров: Лестница в небо»: Центрполиграф; М.; 2013

ISBN 978-5-227-04478-5

АННОТАЦИЯ

XXV век. Венера. Клан Веласкес сто лет стоит во главе страны. Вассальный монарху корпус телохранителей — часть этого клана. Пройдя обучение, выдержав испытания и получив статус «ангела», элитного бойца королевы, ты станешь не просто частью корпуса, а частью семьи, правящей планетой, и со временем примешь участие в судьбах государства, как доверенное лицо монарха и его надежная опора. Вот только какова цена подобного «участия»? Что кроется за испытаниями и обучением в таинственной цитадели королевских амазонок? Сможет ли вчерашний школьник, боровшийся за место под солнцем, избежать иной, куда большей угрозы, и остаться самим собой? И что делать, если перед ним лишь иллюзия выбора?

Сергей Кусков

 Игрушки для императоров: Лестница в небо

ЧАСТЬ III. СОИСКАТЕЛЬ

Глава 1. Корпус королевских телохранителей

Сентябрь 2447, Венера, Альфа

Поезд остановился. Довольный металлический женский голос произнес: «„Площадь Независимости“, переход на четвертую линию».

Ватные ноги вынесли меня на платформу. Спокойнее, Хуанито, спокойнее! — подбодрил я сам себя. — У тебя все получится! Если ты сейчас наложишь в штаны и вернешься, будешь до конца жизни проклинать себя, какой ты трус. Даже если тебя пошлют и не станут разговаривать — ты хотя бы попытаешься!

Ободренный последней мыслью, я направился к эскалаторам.

Дворцовый комплекс очень большой, просто огромный. Это настоящая крепость, способная выдержать орбитальную бомбардировку и противостоять штурму крупномасштабных сил противника, включающих танки и авиацию. Кроме шпиля самого дворца он включает целый город: здания, в которых живет собственно королевская семья, помещения для зенитчиков и расчетов ПКО на случай пресловутого штурма, база и центр управления дворцовой стражи — тех парней в черном, помещения для прислуги, различные внутренние службы, и, конечно, корпус телохранителей со всеми вспомогательными помещениями и полигонами. Дворец сравним по площади с огромным куполом, уступающим разве куполу Центрального парка, и вместе со всеми постройками располагается прямо посреди Альфы, мешая городу нормально жить и развиваться.

Изначально его строили на отшибе, далеко за городской чертой, но в то время на всей планете жило не более тридцати миллионов человек, такой огромный рост населения столицы закладывать в строительство казалось дикостью. Теперь же, через сто лет, огромная укрепленная цитадель, расположенная не в центре, но почти центре города, посреди куполов жилых и деловых районов, немного нервирует: случись война и начнись бомбардировки дворца, пострадают многие и многие строения вокруг, и многие живущие рядом люди.

Но это дело неизвестного грядущего, а пока все воспринимают как данность, что огромная территория города огорожена и выведена из хозяйственного обращения. По понятной причине, добраться до дворцового комплекса можно много откуда — все же его периметр тянется не один десяток километров — но вот главный вход в него расположен в центре. Точнее, главныЕ входы, ибо их несколько. Судя по тому, что я слышал, напротив площади Независимости один из них.

Когда я вышел из вестибюля подземки, я понял, что ошибся в расчетах. Да, этот выход парадный, но в том и проблема — здесь меня никто не станет слушать. Возле этого входа показуха, полным полно туристов, без конца снимающих друг друга на фоне шпиля, проступающего через специально для этого сделанную прозрачной крышу купола, и на фоне одетых в парадную форму неподвижных дворцовых стражей. Следуя логике, будь я на самом деле кем-то важным, кого стражам нужно выслушать и передать информацию дальше по эстафете, я бы изначально обратился к охране в ином месте, где нет туристов, а охрана всего лишь несет службу, не заморачиваясь на показушное стояние с немигающим взглядом.

То есть с черного хода. Хода для прислуги, охраны и персонала, но никак не коронованных особ.

Cojonudo, и где же искать этот ход? При такой-то протяженности периметра дворца? Я про себя выругался.

Затем развернулся и направился к центру площади, здраво рассудив, что толкаться возле ворот на виду у всех не стоит. Странный паренек, ошивающийся неизвестно ради чего вокруг королевского дворца, явление подозрительное, а здесь с подобным не шутят. Надо пораскинуть мозгами и придумать, что делать дальше, и площадь Независимости — не самое плохое для этого место.

Да, тут есть на что посмотреть, это место — одно из достопримечательностей Альфы, да и всей планеты. В самом центре площади красуется большой фонтан, посреди которого высится монумент с барельефами, прославляющий подвиги нашего народа в войне за Независимость. Фонтан красив сам по себе, нестандартный, смелой архитектуры и дизайна, с танцующими струями воды, а монумент — один из главных памятников победы в той войне, этим все сказано.

Красивый монумент. Как «живые», настоящие, на окружающих с него смотрели вооруженные чем попало люди в старых скафандрах, древние имперские истребители и профили космических кораблей. Потрясающий эффект! И все это в лучащихся струях воды, придающей облику фонтана дополнительную изюминку.

То была страшная война, жестокая. В ней погибла половина населения имперского сектора — несколько миллионов человек. Львиная доля гибла не от бомбежек, а от банального удушья — ведь самый главный ресурс человечества — свежий воздух — на Золотой планете дороже золота. Плюс, антисанитария, когда люди носили скафандры не снимая по нескольку месяцев — потому, как не осталось помещений, где их можно снять и почистить. Плюс, сами скафандры от нагрузки ломались, люди гибли, задыхались, сгорали…

Есть два типа ведения войны: земной и инопланетный. Земной плох тем, что невозможно развернуть крупномасштабное сражение с использованием всех научных достижений в области смертоубийства. Экосистема Земли слишком хрупкая, ударив в одном месте, затронешь по цепочке всю планету, которая полетит в тартарары экологической катастрофы. Кому нужна такая Пиррова победа? Земля трижды была на пороге тотального уничтожения и мировые державы, наконец, сделали соответствующие выводы. Сами, без навязанных извне конвенций и деклараций. Границы государств Земли ныне почти не меняются, вот уже три сотни лет, несмотря на обилие всевозможных войн, прошедших за этот период.

Но в бою земном, если ты ушел из под прямого удара, ты выживешь. Убежишь, отступишь, сдашься. Здесь же, на внеземных территориях, это невозможно. Венеру можно бомбить, используя весь смертоубийственный арсенал, от ядерных до геологических бомб, это не приведет к катастрофе. Что будет и без того мертвой планете, отравленной естественными ядами? Да ничего! Просто станет еще немного некомфортнее, но не сравнимо с тем, что творится здесь сейчас. Даже Марс в этом отношении защищен больше: там достаточно поднять пыльную бурю и спокойненько вести партизанскую войну — истребители противника в тучах песка не летают, танки имеют нулевую видимость и являются больше мишенями, чем охотниками, и судьба войны решается в схватках ослепшей, не видящей ничего по приборам, но по ним же и не видимой пехоты.

У нас, начни планету бомбить из космоса, ничего подобного не произойдет. Купола и щиты, каковы бы крепкими и надежными не казались, хорошую бомбежку не переживут, а уйти в подземелья не панацея, поскольку геологическую бомбардировку также никто не отменял. Что лучше, погибнуть на поверхности, в огне, или быть заваленным в подземелье?

Но даже если ты выжил в этом аду, случится самое страшное — безысходность. Никаких коммуникаций, складов, целых защищенных помещений — один скафандр с ограниченным количеством воздуха, воды и еды. Здесь не Земля и спасения от удушения нет. Даже в плен тебя никто не возьмет — это лишняя трата ресурсов.

Чтобы выиграть войну у нас можно не уничтожать наземную армию, достаточно просто хорошо отутюжить поверхность. Потому Венера сильна не армией, пехотные части составляют малую ее часть, не силами ПКО, не орбитальными боевыми платформами, а флотом. Флот — единственное, что защищает нас от тотального уничтожения. Тогда нам повезло, имперцы юную Венеру не добили, но что будет, лишись мы единственного нашего оружия как обороны, так и защиты?

Потому флот — элита королевских вооруженных сил, флотские контракты самые шоколадные из всех, а берут туда одного из десятка, лучших.

Что-то я задумался, замечтался. Настолько, что не заметил очередной казус, который решила преподнести мне судьба. А именно, идущую навстречу ее высочество принцессу Фрейю под ручку с «сыном Аполлона» Феррейра. Caramba!!!

В метре от меня прошла черненькая, та самая, в почти таком же сером неброском костюме, но менее роскошном, более «рабочем». За ее плечом, в отличие от галереи, болталось почти карикатурно смотрящееся, но весьма и весьма смертоубийственное «Жало» — игломет средней мощности для коротких дистанций. Она мимоходом глянула на меня так… Что я чуть не подавился. Но сказать ничего не сказала, скривилась и отошла в сторону. Сбоку от инфанты и сзади я обнаружил еще вооруженные фигуры.

Ее высочество медленно вышагивала, улыбаясь и что-то горячо обсуждая с юным герцогом Феррейра, указывая на барельефы. Тот ей спокойно объяснял, оживленно жестикулируя свободной рукой. Идиллия! Сразу видно, эти двое небезразличны друг другу. Впрочем, особой нежности я тоже не увидел: той горячей влюбленности, о которой столько пишут и снимают кучу фильмов. Да, мило беседовали, да, улыбались и смеялись, как близкие люди, но не как пылкие и страстные возлюбленные. Не хочу судить, они уже столько лет вместе, но, кажется, Бэль права — Себастьян не настолько интересен ее высочеству, как тому хотелось бы.

Тут ее высочество повернулась и увидела меня. Улыбка тут же сползла с ее лица, она заметно напряглась. Я помахал ручкой и улыбнулся тупой-претупой ничего не обязывающей улыбкой. Герцог Феррейра заметил ее напряжение и тоже обернулся ко мне, проследив за взглядом. В его глазах читалась открытая неприязнь: кто-то посмел позариться на принадлежащее одному ему, пускай это всего лишь невинная улыбка? Стойкое чувство неприязни к нему, возникшее еще на «летучке», только усилилось.

«Кто это?» — прочел я у него по губам. Фрейя что-то ответила, но что — не понял. Затем она грубо потащила его в сторону, подальше от меня и фонтана.

Я стоял и следил за ними: парочка, в окружении семерых ангелов, держащихся на расстоянии метров пяти — десяти вокруг, подошла к «Инспирасьону», тому самому, синему, окруженному на сей раз не черными «Либертадорами», а «Мустангами». Люки «Инспирасьона» поднялись, они залезли. Трое ангелочков последовали за ними, остальные разошлись в переднюю и заднюю машины.

Никакого оживления или ажиотажа прогулка ее высочества по людной площади, полной туристов и зевак, не вызвала, большая часть гуляющих ее вообще не заметила. Что удивило: судя по сводкам новостей, половина Земли спит и видит, как бы напакостить венерианским Веласкесам, не считая марсианских радикалов и наших собственных родных террористов.

— Больше так не рискуй, — раздался голос над ухом. Я обернулся.

Черненькая, собственной персоной. Правая рука ее выжидательно замерла на стволе «Жала», давая понять всем окружающим, что шутить в ее присутствии не стоит. Левая одета в латную перчатку и сжата, будто ею только что набирали что-то в виртуале. Перед лицом девчонки висело полузабрало, на котором можно было разобрать отзеркаленную схему площади и несколько подсвеченных разными цветами движущихся точек на ней. Это кроме текстов, таблиц и иконок видеовыходов. Под забралом проступали черты ее лица: симпатичная девочка! Смуглая, чистокровная латинос; чуть полноватый нос, большие но не накрашенные губы, выразительные брови и длинные ресницы. И еще глаза — колючие-преколючие, суженные в две напряженные щелочки — словно две льдинки.

— Как это? — недоуменно вскинулся я.

— Так. Если бы мы тебя не помнили — ты бы уже пировал с предками в чертогах Валгаллы.

Она развернулась, тоже намереваясь идти к машинам, но я окликнул:

— Вы что, отправляете в Валгаллу всех парней, позволившим себе помахать ручкой ее высочеству?

Она обернулась и высокомерно улыбнулась.

— Нет. Только в тех, у кого на голове электронные боевые системы.

Затем вновь двинулась в прежнем направлении.

Когда я очнулся, она уже была далеко.

— Стой! — я попробовал пробиться и догнать, расталкивая зазевавшихся на моем пути туристов из Восточной Азии. — Подожди!

Естественно, она меня не услышала, или не захотела разговаривать. На моих глазах черненькая ловко запрыгнула в «Инспирасьон» и все три машины тут же разом покатились по улице прочь. Вместо этого меня сзади вежливо окликнули:

— Вы что-то хотели, молодой человек?

Обернулся. На меня смотрели точно такие же колючие едкие глаза невысокой шатенки — полукровки. Выглядела она… Как и большинство окружающих, легко теряясь в толпе: типовые черты лица, среднекороткая бежевая юбка, серая кофта, под которой виднелась неброская светлая блузка, неяркая косметика, обычная дешевая сумочка. Но я нутром почувствовал, что эта девочка скрутит меня в бараний рог безо всякого оружия, голыми руками, если только захочет.

Разиня, как же, будет тебе гулять ее высочество в толпе, окруженная лишь восьмеркой телохранительниц! Вот оно — второе кольцо охраны, рассредоточенные вокруг девочки в гражданском. Наверняка тут не только девочки!

— Тебе что-то нужно? — вновь спросила она, уже грубее, глаза ее сверкнули. Я открыл рот и понял, что не могу так сразу четко сформулировать.

— Да нет, вроде.

— Тогда чего бежишь следом?

Я осмелел. Была не была.

— Спросить хочу. По профилю. Можно?

Девчонка усмехнулась.

— Ну, спрашивай.

— Как пройти к корпусу телохранителей? К каким надо идти воротам?

Она вновь усмехнулась, теперь задумчиво.

— Зачем тебе?

— Завербоваться к вам хочу.

Ответом мне стал долгий продолжительный смех.

— Смешно! — наконец, выдала она, успокаиваясь. Но ответ все же дала. — Восточные ворота. Со стороны проспекта Хосе Морелоса, ближе к Королевской площади. Это все?

Я кивнул.

Девушка развернулась уходить, но любопытство — слишком великое искушение для слабого пола. Уже сделав пару шагов, она обернулась:

— Почему она от тебя нос воротит?

Понятненько. Эти девочки не в курсе. А может и те не в курсе, они видели лишь один эпизод с моим участием, не факт, что на «летучке» Хуана Карлоса были они же. Я довольно осклабился:

— Любовь. Я женюсь на ней. Она этого не знает, но подсознательно чувствует.

Девчонка вновь рассмеялась. На сей раз смех был более веселым и продолжительным, я тоже улыбнулся, вычленив при этом в толпе еще несколько улыбающихся молодых женских мордашек. Слышат друг друга. Соединены в единую сеть.

— Да уж, жених! — покачала головой моя собеседница, отсмеявшись. — Бывай!

И теперь уже не оглядываясь, растворилась в толпе. Я же развернулся назад ко входу в метро — до Королевской проще доехать, чем тащиться по поверхности.

А что, кто его знает, может, действительно, женюсь? Ну, не пара ей этот Феррейра!



* * *

Восточные ворота. От метро тут близко, это хорошо. И сами они не в центре, а как бы в стороне от оживленной улицы, не бросаются в глаза. Зевак тут нет, но с другой стороны, и тех, кто пытается наблюдать за воротами, видно издалека. Посему я решил не стоять и не раздумывать, а сразу направился к дюжему стражу в идеально черных доспехах без опознавательных знаков, лениво прохаживающемуся перед ступеньками.

— Здравствуйте. — Страж при моем приближении напрягся, как бы невзначай накладывая руку на игломет. — Мне нужно увидеть кого-нибудь из ангелов.

Пауза, оценивающий взгляд. Наконец, он вытянул руку в останавливающем жесте и указал пальцем на место, на котором я стоял. Ага, стой, жди здесь. Чтобы он что-то говорил — не видел, хотя шлем его был открыт. Наверняка у них тут полно невербальных средств связи.

Через минут пять ко мне вышли две стройные девушки, точнее женщины, просто очень уж стройные и атлетически сложенные, одетые в точно такие же красивые белые доспехи с гравировкой и гербом Веласкесов на груди, как и у присутствовавших в школе. Первой было немного за тридцать, носила она погоны майора (а майор госбезопасности — это покруче армейского полковника). У нее были черные глаза, черные волосы и длинные выразительные южные ресницы, хотя цвет кожи смуглостью не отличался — явная полукровка.

Судя по уверенным движениям и властному выражению лица, эта сеньора привыкла отдавать приказы, что подтвердилось в том, что парни в черных доспехах, охраняющие шлюз наверху, благоразумно расступились при ее появлении, пропуская обеих хранительниц вперед, и еле заметно кивнули. Из оружия у сеньоры майора имелся лишь ручной игломет на поясе, но глядя на ее глаза, у меня сложилось впечатление, что и он ей не нужен — такая может убить одним взглядом.

Второй на вид было чуток поменьше, где-то под тридцать, точнее не скажу — лицо ее было наполовину скрыто козырьком, причем не голографическим, а пластико-металлическим, изображение смазывалось. Единственное, что разглядел четко — большая красная точка на козырьке, которая меняла положение по мере того, как сеньора поворачивала голову, всегда смотря на меня. В руках она держала массивный «Кайман», тяжелый армейский спаренный с иглометом деструктор. Убойная штука! То есть, если я поведу себя неадекватно…

Хорошо-хорошо, я понятливый!

Майор остановилась на две ступеньки выше и осмотрела мою персону сверху вниз внимательным изучающим взглядом, пытаясь понять, кто я такой и чего мне нужно. Затем ее глаза зацепились за папку, которую я держал в руках.

— Иди за мной, — скупо бросила она, развернулась и пошла наверх. Я вздохнул и быстро последовал за ней. Сердце выпрыгивало из груди от волнения. Сейчас все решится. Вторая хранительница пристроилась сзади; я мельком бросил взгляд на ее оружие — там горел красный огонек боевой готовности.

«Все серьезно, Хуанито, все по взрослому. Тут не играют в игрушки.»

«Да знаю я!»

Поднялись, прошли мимо безмолвных стражей, равнодушно посмотревших сквозь меня. Вошли. Навалилась темнота.

— Стой здесь, — пригвоздил к полу отозвавшийся гулким эхом голос.

Раздалось жужжание. Люк за нами закрылся, но открылась маленькая металлическая дверца сбоку, из которой ударил яркий свет.

— Заходи.

Мы вошли, в той же последовательности. Дверца, жужжа, закрылась. Мне вежливо указали на вмонтированное в стену сидение.

Сел. Обе хранительницы стали напротив, пристально меня разглядывая. Когда под потолком загорелась красная лампочка, сеньора майор, спросила:

— От кого и кому сообщение?

Я осмотрелся, пытаясь поймать настрой, как себя вести. Комната эта цельнометаллическая, наверняка под обшивкой свинец. Стены толстые, когда заходили — обратил внимание. В них нет ни единого просвета, даже щелей от люка — если бы не знал, где он — ни за что бы не догадался. Акустика глухая, звук слышен как бы со стороны, но больше чем уверен, подавляется здесь не только и не столько звук, скорее последний — побочное проявление иной, более мощной глушилки.

Как я выяснил позднее, в таких комнатах не работает даже мой (теперь уже мой) совершенный навигатор. Точнее, работает, но не может связаться с браслетом, и не может вести запись. Приборы попроще же вообще перегорают.

Эта комната — защищенное от прослушки помещение, «допросная», сигналы из которой наружу не вырвутся, а вся электроника внутри подавляется. А красная лампа — знак того, что система подавления работает. То есть, меня приняли за информатора, доставившего «с улицы» важное сообщение от какого-то засекреченного агента. Прикольно!

…Было бы, не будь это опасно. Если сеньоры во мне разочаруются, они меня быстро вышвырнут, не дав сказать слова, и это будет весьма хорошим окончанием моей эпопеи, учитывая «Кайман», точку на забрале и юридическую неприкосновенность ангелов.

С навигатором я лопухнулся. Знал же, куда шел, и что эта вещь в продаже не валяется. И что она перепрошита, а это вдвойне опасно — спецслужбам только дай прицепиться. Но когда выходил из дома, надел его машинально, по привычке, не задумываясь о последствиях.

Встреча с охраной инфанты мне глаза открыла, что это — игрушка серьезная и абы кто такую не носит, и что к ней обязательно прицепятся, но по здравому размышлению, решил не отвозить его назад. И сейчас навигатор по моему мнению превратился в средство, которое заставит девочек меня выслушать.

Вот вы бы, например, стали на их месте слушать парня с улицы, несущего детский лепет насчет обучения у них? Я бы не стал. А слушать парня с улицы с боевой системой на голове?

Да, ко мне отнесутся насторожено, начнут проверять. Но навигатор чист, максимум, что они смогут — выйдут на Бэль и ее семью, а те уж как-нибудь выкрутятся. Меня же выслушают, и если повезет, обдумают предложение. Конечно, опасная авантюра, но что делать, главное — результат. Я больше не хочу быть ничего не могущим неудачником, всё или ничего.

— Я не информатор. И не посыльный. — Я, извиняясь, пожал плечами. — Я пришел сюда по личному вопросу.

— Какому же? — глаза сеньоры майора прищурились, я ее заинтересовал.

— Я хочу стать королевским телохранителем.

Молчание.

— Повтори? — сеньора нахмурилась.

— Я хочу стать королевским телохранителем, — повторил я. — Таким же, как вы.

Они недоуменно переглянулись, видимо, решая, шучу я или издеваюсь.

— Парень, ты в своем уме? — наконец, воскликнула майор.

— А что тут такого? — гордо вскинулся я.

— Начать с того, что ты мальчик.

— Я не мальчик. Я юноша.

Смешок.

— Главное — не девочка.

— А где в вашем уставе записано, что вы можете брать только девочек? Что мальчиков запрещено?

Вновь молчание.

В последнем заявлении я рисковал — такой пункт запросто мог существовать. Но судя по тому, что сказал Хуан Карлос, что они пытались когда-то брать мальчиков на обучение, вероятность этого невелика. А Хуану Карлосу я доверяю — не знаю, откуда у него вся его информация, но то, что он говорит, всегда верно или близко к истине.

Я угадал, так и есть. У сеньор не нашлось аргументов возразить.

— Парень, — майор усмехнулась не сулящим мне ничего хорошего тоном. — Вставай и двигай отсюда. Я делаю вид, что тебя не видела, ты делаешь вид, что сюда не приходил.

Грубо, очень грубо, сеньора! Последний, крайний аргумент, за неимением более весомых. Я отрицательно покачал головой.

— Нет? — в ее тоне вновь скользнуло изумление. И раздражение. — Тебе помочь?

Вторая хранительница опустила оружие и довольно оскалилась, воспринимая происходящее как забавную игру. И я понял, меня не воспринимают всерьез. Их даже не заинтересовал мой навигатор.

Все, сейчас вышвырнут. Посмеются, поглумятся и забудут о моем существовании. А там, за спиной, осточертевшая школа с осточертевшими Бенито Кампосом, Эммой Долорес и кучей иных осточертевших персонажей. И Бэль, девочка аристократка, потерянная навсегда. Я не смогу смотреть ей в глаза, даже если она меня найдет. Она ничего обо мне не знает, да, но для таких людей поиск — лишь вопрос времени, захочет — найдет обязательно.

…Вот только зачем ей какая-то тряпка?

— Знаете, сеньора, мне кажется, кадровый вопрос такой организации, как корпус телохранителей — не то, что входит в компетенцию дежурного офицера, — огорошил я их и почувствовал, как глаза мои зло сверкнули. Всё, ва-банк, отступать некуда. Наверняка такие вещи, как наша беседа, записываются, и если сеньора майор меня вышвырнет после этих слов… У нее могут возникнуть проблемы.

Улыбки обеих сеньор как ветром сдуло. Майор прищурилась и вновь посмотрела на меня, но уже по-другому. Что-то она во мне увидела, новое и весьма для себя неприятное. Наконец, нехотя выдавила:

— Сиди здесь. Жди.

Затем забрала у меня папку с документами, навигатор, потребовала снять браслет и тоже забрала.

— Сам напросился! — бросила она через плечо, после чего люк, точно такой же, только с другой стороны комнаты, открылся, выпуская обеих хранительниц, а затем встал на место, отрезая меня от внешнего мира.

Я остался наедине с собой. Не так, НАЕДИНЕ с собой. В наш век, век виртуала, космоса и глобальных информационных сетей люди с рождения привыкают к информации, как верному спутнику жизни. Сейчас трудно представить, что когда-то люди жили без браслетов — ведь браслеты такая же необходимость для человека, как рука, нога, печень или почки. Без него человек как без рук, ног, печени или любого другого органа. Идентификационный чип, заменяющий паспорт, банковский модуль, на котором можно хранить наличность, устройство связи, простейшие проги, типа словарей, ориентировщиков на местности, вычислителей и убивалок времени, книги, фильмы, игры…

Браслеты — наше ВСЁ, и оставшись без своего, без части себя, я банально не знал, чем заняться.

Больше всего скучал по убивалкам времени — простейшим тупым игрушкам без четкой цели, занимающих все твое внимание. Да, без навигаторов, без виртуального интерфейса, они смотрятся слабенько, но играть в них можно.

Думать о чем-то сейчас бесполезно. Я не узнаю, что решили сеньоры королевские телохранительницы, пока они сами об этом не сообщат. Оставалось сидеть и ждать, ничего не делая и ни о чем не думая

Это оказалось довольно тяжело — сидеть и ждать. Mierda, да когда же они меня, наконец, проверят? Вроде в моей персоне нет ничего экстраординарного! Родился, жил, учился, сошел с ума, решив явиться к ним — вот и вся биография. Ах да, «школьное» дело, как окрестили его СМИ. Странно, но мое имя не попало в программы новостей — будто кто-то специально дал установку этого не делать. Оно расходилось по планете, но медленно, неофициально, от знакомых к знакомым, и романтика его при этом терялась. Для миллионов венериан я так и остался безликим школьником с навороченным навигатором.

Я догадывался, кто это сделал. Но не до конца понимал мотивов. Зачем ЕЙ покрывать и отмазывать какого-то школьника? Именно отмазывать, слава — не то, о чем я мечтаю. Ну, не такая слава. Наверняка она не хочет, чтобы в другой, подобной нашей школе появился подобный мне «мститель», который глядя на мою физиономию, направо и налево раздающую интервью, решит сделать то же самое, только более мощное и смертоносное, заранее спланировав и срежесировав порядок действий. Иначе говоря, чтобы никто из моих сверстников в других школах не устроил кровавую бойню, жаждая прославиться так же, как их кумир, сеньор Шимановский из школы генерала Хуареса. Она ведь королева, должна думать и об этом. Но все равно не понимал — не вязалось это действие с образом безликой пофигистичной власти, плюющей на народ в целом и конкретных его представителей в особенности, если ей (власти) они не нужны. Скорее бы понял, накажи меня за компанию, вместе с отморозками Толстого — хулиганство, ношение оружия, ношение боевых систем… Но что есть — тому и рады, могло быть хуже.

Почему мне не нужна слава? Интересный вопрос, раньше как-то не задумывался над ним. Наверное потому, что человек, если чего-то хочет, должен поступками доказать, что достоин своих притязаний. Иначе превратится в трепло, которое жизнь быстро поставит на место. Это как последний эпизод с Толстым. Да, я доказал в школе, что при стечении обстоятельств могу выстоять против него и его шоблы. Но суббота ясно показала, что это — разовый случай, серьезное противостояние я проиграю. А значит, не стоит строить из себя супермена, способного одной левой побить целую банду.

В жизни все так: пытаешься примерить эту роль? Докажи, что потянешь ее! Не можешь? Иди на дно, никому не нужный и всеми забытый!

И еще, к чему мне слава скандалиста и драчуна? Да, помелькает моя мордашка в сетях, но потом, когда пройдет время, и я окончу школу, это сыграет злую шутку — кому нужен работник с таким-то хвостом? Нет уж, пусть все остается так, как было. Неидеализированный Шимановский, не подбивающий на масштабные акции протеста и неповиновения других, дающий очухавшимся властям сделать, наконец, их работу, которую те обязаны были сделать давным-давно. Решающий лишь свои собственные конкретные проблемы, не трогая других людей.

Интересно, как повлияет «школьное» дело на возможное решение по моему принятию или непринятию? То, что раскидал около десятка сверстников — хорошо, может сойти за плюс. Но у хранителей совсем иной уровень подготовки, который и рядом не стоял с моим, любая из них просто свернула бы шеи обидчикам, быстро и жестоко, не напрягаясь. С этой точки зрения мой поступок может их и не впечатлить.

Что-то я об абстрактном да об абстрактном: что будет — то будет…

Поскольку браслета на мне не было, я не знал, сколько времени проторчал в допросной, но что не один час — точно. Наконец, когда уже хотелось лезть на стену и выть, люк с внешней стороны открылся и в помещение вошло трое хранителей: две вооруженные до зубов безликие девицы в закрытых полушлемах и та же самая сеньора майор. Последняя ехидно скалилась, я сразу же почувствовал себя не в своей тарелке — что-то будет.

— Пойдем, герой, — усмехнулась она. Но вроде не зло, скорее весело. Я поднялся.

— Почему «герой»?

Мой вопрос вызвал новый смешок.

— А как же тебя назвать? Явился сюда, в логово ангелов, злых и кровожадных, ничего не боишься… А вдруг мы тебя на вертеле зажарим? Будем жарить и смотреть, как ты орешь, когда языки пламени спину начнут лизать?

Кровожадная малышка! А она начинает мне нравиться!

— Тогда скорей уж самоубийца! — усмехнулся я. Интересно, они над всеми новичками так топорно шутят? Или топорность обусловлена тем, что новичков-то, вроде меня, у них и не бывает?

Мы шли долго, ввиду отсутствия браслета не знаю сколько, но не меньше пятнадцати минут. Дворцовый комплекс мне понравился — везде чисто, светло, много деревьев, цветов и иной зелени. Сразу видно, за всей этой территорией ухаживают, хотя это не сам дворец, а вспомогательные служебные помещения. Людей вокруг почти не было, мелькал кто-то вдалеке, я не успевал разобрать, кто, да несколько раз проезжали мимо по своим делам хозяйственные дроиды. Крыша купола отдельная тема — прозрачная, пропускающая внутрь сумерки венерианского вечера. На Венере долгие вечера, как и ночи, и дни. Сутки длятся более полугода, так что более ста дней в году тут хорошо — включено «естественное» освещение. Правда, прозрачные купола менее прочны, чем глухие, но это все-таки дворец, где спрятаться в случае пробоя или, ни дай бог, атаки или бомбежки — тут найдется.

Мы подошли к красивому зданию, украшенному белыми и розовыми мраморными колоннами, облицованному такой же бело-розовой плиткой. Метрах в пятидесяти — ста перед ним рос целый сад деревьев, создавая у идущего сквозь него ощущение покоя и уюта. За ними, до самого здания, простиралась голая бетонная равнина, на которой невозможно спрятаться и которую легко простреливать из всех трех виднеющихся отсюда бойниц. Ага, бойниц, окон здание не имело.

Как я узнал позже, значительно позже, здание имеет такую систему обороны, что штурмовать его не рискнет и самоубийца, а бойницы эти здесь для наглядности, заманухи — дабы, случись штурм, отвлечь внимание нападающих. На самом деле в первом контуре защиты находятся автоматические крупнокалиберные спаренные пулеметы, вмурованные в стену и выдвигаемые в случае нужды. Есть еще и второй, и третий контуры защиты, что входит в них — боюсь представить.

Мы подошли к шлюзу входа — здесь находился настоящий бронированный планетарный шлюз, какие стоят на стыке двух куполов, или куполов и поверхности, но это меня уже не удивило. Вход охраняло еще трое бойцов и тоже лет под тридцать. То, что здесь служат до тридцати пяти, я знал, но какова дифференциация бойцов в зависимости от возраста?

Стоявшая ближе всех сеньора с погонами лейтенанта вошла вместе с нами и открыла точно такой же люк в боковой стене шлюза, как и у ворот, ведущий в такую же допросную. Вошли внутрь. Там нас уже ждали — еще две хранительницы с непонятными приборами в руках и сдвинутыми на глаза непрозрачными козырьками.



— Лицом к стене! Руки в стороны! — бодро скомандовала лейтенант. Я повиновался. Девушки с козырьками принялись водить по моему телу приборами, иногда вызывая на коже и под ней покалывания.

— Чисто, — донеслось справа.

Затем меня банально ощупали, причем щупали профессионально, проверяя, не спрятался ли какой лишний бугорок под кожей, неестественного происхождения.

— Он чист, — поднялась та, что слева.

— Тебе повезло, парень, — разочарованно потянула майор, все также ехидно улыбаясь. Я проглотил большой комок. — Иди следом!

Мы вышли из проверочной назад в шлюз. Передняя створка за нами опустилась, задняя зашипела и поползла вверх. Люк открылся. Передо мною простирался длинный коридор, освещенный неяркими желтыми лампами, уходящий вдаль на сотню метров. Вот оно, святая святых корпуса, одно из самых защищенных мест на планете!

— Чего стоишь, пошли? — Майор весело толкнула меня в плечо и мы двинулись. Вдвоем, охрана осталась снаружи.

На сей раз она шла рядом, не сдерживая довольную усмешку.

— И какая же муха тебя укусила, что ты решил податься в самоубийцы? — ее голос был не злым, ненависти она не испытывала, как мне показалось в первой проверочной. Сейчас ею двигал лишь интерес пресытившегося на работе скукой офицера. Я меланхолично пожал плечами.

— Так получилось.

Дальше шли молча, петляя по коридорам, останавливаясь перед гермозатворами, куда моя спутница прикладывала руку с браслетом, после чего они отъезжали вверх или в сторону.

— Как все запутано! — усмехнулся я, не выдержав, кивая на один из следующих коридоров за очередным затвором. — Если не знать, что тут где, враз потеряешься!

— Не потеряешься. Тут все под наблюдением, — ответила моя спутница. — Ты потеряешься, но тебя быстро найдут. К тому же, не так тут все запутано. Если знать, где что — не заблудишься.

Понятненько.

Мы подошли к двери, которая, судя по всему, и была нашей целью. Сеньора майор вновь приложила браслет, дверь открылась. Вошли.

И оказались в большой просторной светлой комнате с длинным столом из натурального дерева, во главе которого сидела…

…Красивая беловолосая сеньора, которой я бы дал не больше тридцати, но которой было однозначно больше. На сколько — затрудняюсь предположить, но не меньше сорока. Просто очень хорошо, великолепно сохранившаяся сеньора!

Одета она была в форменную белую блузку ангелов со взлетающим кондором на шевроне и золотой короной в виде эмблемы на кармане. Рядом с нею на стуле висел форменный же белый китель, на котором отчетливо выделялись золотые погоны полковника. Волосы ее, такие же золотые, волнами спускались на плечи. Мод. Очень красивая мод! И в отличие от Бэль и Сильвии, цвет ее кожи был отнюдь не смуглый, а молочно-белый, невероятно редкий. На губах сеньоры играла добродушная улыбка, но я бы не стал расслабляться — было что-то в ней эдакое, колючее и бескомпромиссное. Опасная, весьма опасная сеньора! Судя по всему, внутри она не злая, но строгая — к тем, кто оступился вряд ли проявит снисхождение.

Строгая сеньора кивнула моей провожатой, та молча кивнула в ответ и удалилась. Люк закрылся. Мы остались наедине.

Молчание. Я стоял на том же месте, не смея двигаться, она смотрела на меня, не проявляя эмоций, делая какие-то выводы по моей внешности.

Перед сеньорой лежали отнятые у меня вещи — браслет, навигатор и папка с документами. Открытая папка. Невдалеке стояла большая ваза с натуральными фруктами — бананы, яблоки, ананас, персики, что-то еще, мне незнакомое. Я непроизвольно сглотнул — нам с мамой такая роскошь не по карману. Нет, иногда мама позволяла себе купить подобное, не часто, по праздникам, но не в таком количестве.

— Угощайся, — услышал я довольный голос. Мягкий, какой-то бархатистый. Но одновременно грубоватый, с хрипотцой. Я вновь сглотнул — неужели смотрел настолько жадно? Позорище!

Сеньора полковник явно получала удовольствие от моей неловкости. Наконец, указала мне на кресло недалеко от себя.

— Присаживайся, Хуан Шимановский.

Я сел. Она достала из ящика стола перед собой сигарету, зажигалку, прикурила и смачно затянулась вонючим дымом с запахом ментола. Как можно потреблять эту гадость? Я не про ментол, про табак. И тут же понял, что не так у сеньоры с голосом — последствие такого употребления. Наверху, в потолке, зажужжала автоматически включившаяся вытяжка.

— Сразу первый же вопрос: почему при такой фамилии у тебя такое странное имя?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Это надо спросить у мамы. Наверняка, что-то связанное с отцом, но я не знаю своего отца. Не знаю ни кто он, ни даже его имени.

— Печально… — потянула сеньора. — Меня зовут Мишель, Мишель Тьерри, я возглавляю корпус телохранителей. Как считаешь, в мою компетенцию входят кадровые вопросы?

Я вновь пожал плечами — мне это начало уже надоедать, но иной реакции на шпильку не придумал.

— Сеньора, поймите меня правильно, я не хочу относиться к вашим офицерам с вызовом, или ни дайте боги, неуважением, просто мне хотелось, чтобы меня банально выслушали, а уже потом вышвыривали.

Она кивнула.

— Считай, у тебя получилось. Я тебя слушаю.

— Я… — я раскрыл рот и понял, что растерялся. Сеньора Тьерри вновь улыбнулась.

— Куришь? — кивнула мне. Я отрицательно покачал головой.

— И вам не советую. Вредно это.

Она засмеялась.

— Мальчик, все мы сдохнем. Кто-то раньше, кто-то позже. Позволь уж мне самой решать, какое удовольствие и в каком количестве перед этим я получу.

Я опасливо заткнулся. Нашел кому морали читать, о вреде курения! Сеньора мои волнения заметила и вновь улыбнулась.

— Ты остановился на том, что не знаешь своего отца.

Я кивнул, от сердца отлегло.

— Да, я не знаю, кто он, а мать не говорит. Никаких документов с его именем нет, везде фигурирует только мать. Это ее фамилия, Стефания Шимановская, потому такой казус с именем. Я даже не похож на нее нисколько, весь в неизвестного мне отца!

— Бывает, — потянула сеньора, выпуская ароматно-удушающую струю дыма. — Она полячка?

Это было скорее утверждение, чем вопрос. Я кивнул.

— Да, но не из Полонии, а из русского сектора. Она в большей степени русская, чем полячка. Я даже языка польского не знаю.

— Значит, ты у нас русский, Хуан Шимановский? — ее глаза засмеялись. Я задумался.

— Наверное, нет, сеньора. Я в гораздо большей степени латинос, хотя язык знаю. Меня так воспитала мать.

— У тебя очень мудрая мать! — усмехнулась вдруг сеньора, туша остаток сигареты в красивой фарфоровой пепельнице в виде большого китайского дракона. — Очень правильно поступила.

Я вдруг почувствовал, что она говорит предельно серьезно.

— Почему?

Любопытство когда-нибудь меня погубит, но надеюсь, не скоро. Сеньора Тьерри бегло пожала плечами, не желая развивать эту тему.

— Потом поймешь. Как ты к ней относишься?

Пауза.

— В смысле? — не понял я.

— В смысле ее прежней профессии. Как ты относишься к ней из-за этого?

«Что, Шимановский, обломался? А как ты хотел, в руках этих людей все планетарные базы данных. Или думал, что сей факт останется за бортом?»

«Нет, не думал, — сам себе ответил я. — Но эта сеньора так спрашивает… С хитринкой в глазах. Будто проверяет!»

«Почему „будто“? И есть проверяет. Психи им тут не нужны, они только адекватных берут. И твое отношение к матери, Хуанито, для их тестов значит многое…

Да, Шимановский, и учти, врать даже не пытайся! Посмотри на ее выжидательные глаза — она тебя уже тестирует! Эта сеньора — психолог, и в момент раскусит любую ложь»

Я решил последовать предостережению внутреннего голоса, отвечать четко, как есть, не юля. В конце концов, это не так уж и важно. Главное, кто я сейчас, кем меня мать вырастила и воспитала, а не то, чем она когда-то занималась и кто мой отец.

— Раньше комплексовал из-за этого. Но сейчас смирился. Я люблю ее и уважаю. Она — мать, и вырастила меня неплохим человеком, что бы ни было раньше. А все остальное не главное в жизни, ведь так?

Сеньора удовлетворенно кивнула.

— Так. Скажу больше, в отличие от большинства присутствующих в этом здании, ты знаешь, кто твоя мать И знаешь, что она хороший человек. — В глазах сеньоры в этот момент промелькнула непонятная грусть. — Делай выводы!

«Вот так, Шимановский! Ты здесь еще и в тузах!  — усмехнулся я сам себе.

Кто такие ангелы? Приютские сироты, дети пьяниц, бывшие беспризорники, те, кого оставляют в роддоме и прочие будущие „низы“ общества. Несмотря на свой невеселый статус за пределами этого заведения, ЗДЕСЬ ты — объект зависти. Ну как, доволен, что есть такое место, где твое происхождение считается недосягаемо высоким?»

— Расскажи о себе, — неожиданно сказала сеньора, разваливаясь в кресле и закидывая ногу за ногу, явно готовясь получать очередную порцию удовольствия. По ее напряженным глазам я понял, что тестирование продолжается. — И о том, почему решил вербоваться, какие причины на то тебя подвигли.

Глава 2. Собеседование

— Вот так, сеньора, все и случилось. Ее увезли, а я…

— Почувствовал свою неполноценность. М-да! — сеньора полковник задумалась. — И решил стать крутым. Чтобы в следующий раз дать обидчикам достойный отпор.

Я красноречиво уставился в пол.

Я рассказал свою историю всю, как была, ничего не переделывая и не утаивая. В смысле, не переделывая настолько, чтобы это можно было считать ложью. Но, например, знать, что Бэль аристократка — им не нужно. Это пустая информация, ни на что не влияющая, а мне было бы приятнее, оставайся эта девушка лишь моей. Чтобы они не искали и не трогали ее. Я не назвал имя, просто сказал, что она из небедной семьи, не уточняя, насколько небедной. То же и с навигатором — подарили — да и подарили. Хотите взять на экспертизу — берите. Если припрет — скажу, а так…

Имя Виктора Кампоса ей было известно, тут она заинтересовалась, но о «школьном» деле информации почти не имела — только то, что выкладывают в общих сетях, без пикантных подробностей. Мой бой с отморозками Бенито ее тоже заинтересовал, она откуда-то тут же скачала и несколько раз прокрутила его запись, выспрашивая про скользкие моменты. И судя по ее выражению лица, я ее приятно удивил.

— Теперь меня выставят за дверь? Раз я пришел сюда из корыстных целей? — не удержался я и нарушил ее раздумья.

Она покачала головой:

— Нет, почему же?

Затем поднялась, подошла к стоящему в дальнем углу кабинета большому шкафу, на деле оказавшемуся кухонной панелью, вытащила горячий чайник и поставила на стол. Затем из другого шкафа, теперь уже настоящего, извлекла несколько вазочек — конфеты, печенье, вязкая жидкость темно-вишневого цвета с ложечкой внутри. Все это добро также было передислоцировано на стол.

— Чай будешь?

Это не спрашивалось, а скорее утверждалось. Но я вдруг понял, что за ожиданием и беседой прошло много времени, я проголодался и отказаться не смогу.

— Буду! — честно ответил я, сжирая глазами то, что простиралось перед ними. Сеньора мой взгляд заметила и усмехнулась, но промолчала.

Заварив чай в фарфоровом заварнике, из настоящего звонкого хрупкого даже на вид фарфора, она разлила его по чашкам и придвинула одну из них ко мне.

— Мы много лет с мужем жили на Земле, в Парамарибо. Знаешь, там наша база?

Я кивнул. Слышал. Одна из двух военных баз, арендованных Венерианским королевством у союзной Империи. Там живут в основном наши флотские и десантники, из расквартированных на Земле частей. Точнее, их семьи.

— Мой муж — офицер флота. Я в свое время сбежала с ним, и мы провели там многие годы.

Она налила в мою чашку кипяток до верха. Из нее тут же повалил ароматный пар. Я принюхался — ничего похожего на привычный чай в этом аромате не было.

— То, что считается чаем здесь — дерьмо, поверь мне! — сеньора присела на место и с выражением глубокого наслаждения сделала крохотный глоток, придерживая другой рукой блюдце под чашкой. — Угощайся, не стесняйся. Это варенье, — вновь проследила она за моим взглядом на темно-вишневую вазочку. — Не фабричный джем, а настоящее домашнее варенье, сами делаем, для себя.

Я отхлебнул глоток. Кончик языка с непривычки обожгло, скривился. Мои ужимки лишь позабавили сеньору.

— Ладно, подожди чуток. К кипятку привыкнуть надо, так ты вкуса не почувствуешь.

Я кивнул и отставил чашку. Рука моя тут же непроизвольно потянулась к конфете в золотистой бумажке — я видел такие раньше, в дорогом магазине. Они продавались не на вес, а штучно. Разумеется, о том, чтобы купить и попробовать, тогда речи не шло. Сейчас же такая возможность представилась.

Да, умеют жить люди! Хорошо, когда у тебя есть деньги! Вкус конфеты оказался божественным, хотя немного горьковатым — но то была настоящая, натуральная горечь. «Babaevskie» — гласила золотая надпись на обертке, черная на золотом фоне.

— Русские?

Сеньора кивнула и сделала новый глоток.

— Только русские умеют делать настоящий шоколад, каким ему и положено быть. Не горький, не сладкий, не кислый, не молочный — а настоящий шоколадный.

Я в теме не разбирался и равнодушно пожал плечами, вызвав новую улыбку сеньоры.

— Ничего, привыкнешь. Жалования королевского телохранителя, если, конечно, ты им станешь, достаточно, чтобы баловать себя такими вещами.

— А у меня есть шансы? — в лоб спросил я. Теперь пожала плечами сеньора.

— Это будет зависеть только от тебя.

— А то, что я рассказал вам? Ну…

— Про девушку? Что все из-за девушки? — Она засмеялась. — Я же говорю, ничего страшного. Это нормально — совершать безумства ради женщины. Это заложено в мужской психологии. Если бы ты только знал, сколько поистине великих и гениальных деяний было совершено ради женщин!.. — она мечтательно вздохнула, видимо, вспоминая что-то свое. — От древности до современности. Очень много! И твое решение по сравнению, например, с решениями Цезаря, Марка Антония или Наполеона — что значит?

Я покачал головой.

— Я не думал об этом.

— Главное не то, почему ты пришел, главное — как будешь служить в дальнейшем, что ты за человек.

Не стану скрывать: у нас тяжело. ОЧЕНЬ тяжело. И тебе поблажек даваться не будет. Но дело в том, что корпус — школа жизни, а у любого человека в любой школе жизни меняется система ценностей. Что ты знаешь о школах жизни?

Я недоуменно покачал головой. Такого понятия не слышал.

— Их всего три: школа, армия и тюрьма. Школа — не только школа, а учебные заведения вообще. Про остальные расшифровывать не надо, надеюсь, понял?

Я кивнул.

— Корпус, как и армия, или военное училище, можно назвать одним словом — «армия». Это испытание личности, проверка на прочность, на умение ладить с людьми, принимать сложные решения. И как в любой школе жизни человек тут в первую очередь учится. Мы не армия, да, у нас есть специфика, и это оставляет свой отпечаток, но жить по-старому ты в любом случае не сможешь.

Я поежился.

— Я знал это, сеньора, когда шел сюда. В принципе, ради этого и пришел — изменить свою жизнь, постичь нечто новое.

— Ну, вот и великолепно! — она улыбнулась. — Тем более, у нас здесь столько девушек, что ты забудешь свою в первый же день. Даю руку на отсечение!

Сказано это было с легкостью и улыбкой, но мне вдруг стало не по себе. В этих словах гораздо больше истины, чем мне хотелось бы. — Только об одном прошу, точнее не прошу, а приказываю — никаких разборок между ними за мальчика, то есть за тебя, здесь. Ставь дело так, чтобы ваши отношения не мешали службе, разбирайтесь за пределами этого здания. Наказывать буду строго и сразу всех, не разбираясь, кто прав, а кто виноват. Все понятно?

Я кивнул и вновь поежился. Глаза у сеньоры, когда она говорила, блеснули холодной сталью, и я понял, что это чистая правда. В смысле, разбираться не будет, накажет. Причем крайне жестоко. А слова насчет девчонок и разборок — нормальный здоровый прагматизм, просчитать который у меня банально не хватает жизненного опыта.

— Но это если меня примут, — на всякий случай уточнил я.

— Разумеется! — кивнула она.

Чай был допит, чашки отставлены в сторону. Вычислительный аппарат в голове осоловел от приблизительного подсчета того, сколько могло стоить съеденное, не считая варенья. Варенье тоже, из настоящих фруктов, свежих, не мороженных, которые нужно сначала доставить на планету, а уж потом варить (кстати, очень вкусное, просто божественное варенье!)

— Итак, ты рассказал о себе, о мотивах, начнем собеседование? — Сеньора расслаблено развалилась в кресле. — Что ты знаешь о корпусе?

Я коротко перечислил все, услышанное от Хуана Карлоса, а также из других источников — то есть, слухи. Сеньора слушала молча, изредка кивала.

— И что лесбиянки мы все, значит, тоже?

— Вы спросили — я ответил… — глубокомысленно изрек я.

— Хорошо, продолжай.

— Да это, вроде бы, все… — я пожал плечами.

— И что скажешь обо всем этом?

— Я задумался.

— Скажу, что вы распускаете вокруг себя слишком много пикантных слухов, чтобы пресса не акцентировала внимание на ваших реальных делах. Готов поспорить, иногда вы подстраиваете некие «просчеты», «ошибки», чтобы еще больше или запугать окружающих, или наоборот, предстать в образе неких… Ну, не знаю, как выразить…

— Поняла, — кивнула сеньора. — Да, ты прав, мы сами сеем легенды вокруг себя. А ты хочешь знать правду о корпусе? Настоящую? То, что на самом деле происходит внутри?

Я показно усмехнулся.

— Если это собеседование, то вы сейчас просто обязаны рассказать мне об этом. Если не всю правду, то многое.

Она опешила от такого умозаключения.

— А ты наглый парнишка! Но в логике тебе не откажешь. И все же вернусь к вопросу: ты хочешь знать всё?

— Чтобы, если вдруг не возьмете, можно было грохнуть меня за углом, как много знающего? — я вновь показно усмехнулся.

— Отчего же? Если ты идиот, начнешь трепаться направо и налево — да, тебя грохнут. Но ты же не идиот?

«То есть, Хуанито, как минимум этот вывод о тебе уже сделали. Поздравляю, дружище!»

«Было бы с чем!»

Я задумался. А впрочем, чего тут думать? Я для чего сюда шел? Вот и вперед!

— Да, хочу! — бодро ответил я, сложил руки перед грудью и вальяжно откинулся назад. — Я хочу стать королевским телохранителем и хочу знать всё о месте возможной будущей службы.

Сеньора Тьерри рассмеялась, я ее вновь позабавил.

— Хорошо, слушай.

— Итак, как ты знаешь, в основу методик нашей подготовки лежит работа с женским полом. Мы набираем девочек и готовим из них первоклассных бойцов. Как думаешь, почему именно девочек?

Я пожал плечами и ответил словами Хуана Карлоса:

— Их дрессировать легче. Покладистее они. Мальчики больше брыкаются, умирать за кого-то просто так не хотят.

— Ничего подобного. — Она отрицательно покачала головой. — Скажи, а ты думал когда-нибудь, почему все узкие специалисты своих профессий — мужчины? Я имею в виду специалистов высокого уровня: повара, профессора, ученые, врачи? Даже политики! Везде одни мужчины, хотя у нас на планете такое равноправие полов, что даже дурам femenino не к чему придраться! Да, возможности одинаковы, но мужчин там все равно больше, как ни крути.

Я отрицательно покачал головой.

— Я не думал об этом, сеньора. Но… Есть такая версия — мужчины умнее.

Она рассмеялась.

— Эти тесты начали проводить лет четыреста назад и до сих пор проводят. На то, кто умнее. И каждый раз результаты под тем или иным предлогом пытаются поставить под сомнение.

Женщины не глупее мужчин, Хуан. У них более активны иные области мозга, но в целом наш уровень одинаков, это факт. Тогда второй пример: почему в общей и младшей школе, в дошкольных заведениях, среди медсестер, продавцов розничной торговли — преобладают женщины?

Я вновь покачал головой.

— Не знаю.

— Внимание, все упирается в такое простое понятие, Хуан Шимановский, как внимание!

Она помолчала.

— Мужчины не умнее, просто у них всего один канал внимания. Бывает и два, и больше, но это уникумы, исключения из правил. Обычные мужчины могут сконцентрироваться лишь на одной вещи, зато достичь в ее выполнении больших успехов. Гораздо больших, чем женщины!

Но заставь их одновременно следить за детьми, жарить яичницу, и ни дайте Древние, в этот момент начнутся новости футбола! — она усмехнулась, и я понял, что она лично проверяла сей факт, на собственном опыте. — Они могут управлять боевым эсминцем, взламывать и крушить оборону врага, работать там, где нужна предельная концентрация и умение быстро принимать сложные решения, но яичница у них сгорит, дети залезут куда не следует и съедят то, чего есть никак нельзя, а фамилия нападающего забившего итоговый мяч на сто третьей минуте, пролетит мимо, потому, что вспомнятся дети и яичница.

— Но… — я понял вдруг, что мне нечего возразить. Сеньора же продолжала:

— Женщина же влегкую пожарит яичницу, заберет у ребенка ненужный предмет изо рта, и при этом будет в совершенстве знать, от кого ребенок у Марии: от дона Хосе или сеньора Мануэля. Но вот на палубе эсминца она в ненужный момент может вспомнить, что забыла положить в косметичку «вон ту лимонно-бордовую помаду». Понимаешь меня?

Я кивнул.

— Наша работа — это работа для женщины: ты не представляешь, сколько необходимо иметь каналов внимания, чтобы держать под контролем сектор обзора, в котором находятся десятки, а иногда и сотни людей. Держать, а если появляется угроза — быстро принять решение, что с ней делать, не упуская из вида остальные части сектора, где также могут находиться потенциальные убийцы охраняемого объекта.

— Но мужчины отчего-то прекрасно справляются с этой задачей! — не мог не заметить я. — Охраняют, держат сектора, принимают решения! Большинство телохранителей — именно мужчины!

— Да, — она согласилась. — Но мы — лучшие. Тебе скажет об этом кто угодно, любой специалист. Мы слабее мужчин, но мы лучшие, потому, что женщины.

* * *

— Саму идею корпуса, как ни странно, придумал мужчина. Император Антонио Второй. Он долго занимался такими проблемами, как разница между мужскими и женскими способностями, финансировал исследования. Он не был любителем, разбирался в проблеме досконально, и под конец своего правления решился, назвав детище: «Императорский корпус телохранителей».

Сеньора вздохнула.

— Это его идея — набирать девочек из имперских приютов. Тех, кому ничего не светит в этой жизни, для кого стать телохранителем его величества, находиться под постоянным прицелом с возможностью умереть в любой момент, подарок небес. Император давал девочкам шанс стать выше всех в этой жизни, в какой-то мере войти в элиту, быть почти равным аристократии, и за это требовал немного — безоговорочное подчинение и готовность умереть. И они были готовы умереть за своего повелителя! — повысила она голос. — И те, кого набираем мы сейчас, ничем не отличаются от тех девчонок. Они также готовы умереть по первому слову, с удовольствием идут сюда, чуть ли не бросаясь в ноги вербовщикам. У нас конкурс — шестьдесят-восемьдесят человек на место, при всей нашей дурной славе и репутации, и это не предел! А знаешь, почему?

Я отрицательно покачал головой.

— Потому, что помойка жизни — она всегда помойка жизни, в любые времена. И иногда жизнь — не такая великая цена за то, чтобы ее избежать.

Сеньора Тьерри сделала паузу, давая мне «догнать» эту мысль. Ведь в какой-то мере я сюда пришел за тем же самым — чтобы не очутиться на оной помойке. Да, у меня есть выбор, моя ситуация не настолько аховая…

…Но цель та же самая.

— Обучали их специально отобранные и прошедшие тренировки по составленным императором и его специалистами методикам инструкторы, женщины-спецназовцы из армии, — продолжила она после паузы. — Тогда и речи не шло об уровне, подобном нашему, все только начиналось, и к сожалению для империи, все закончилось. Ты помнишь историю?

Я пожал плечами.

— После его смерти началась большая гражданская война за трон. Корпус потерялся в ней? Я слышал, остатки его гораздо позже возродила аж королева Аделлина…

Сеньора кивнула.

— Почти, но не совсем так.

Император чувствовал, что умирает. У него оставалось пятеро детей: четверо сыновей от первой жены, каждый из которых ненавидел братьев до глубины души и мечтал сам возглавить страну после отца, и младшенькая, любимица, от второго брака. Ее звали?

— Алисия Мануэла. Алисия Первая, — ответил я, глядя, как выжидательно сощурились глаза сеньоры.

— Правильно. Первая некоронованная королева Венеры.

За каждым из ее братьев стояла немалая сила, каждого поддерживали определенные круги общества, обладавшие властью и деньгами. Та война стала не войной за трон, а именно гражданской, ведь в бою столкнулись не столько братья, сколько социальные слои государства.

Сыновья не любили императора, так уж получилось, и единственной его отдушиной на закате жизни стала дочь. Его отрада. Но понимая, что после его смерти начнется бардак, в котором она станет первой жертвой, он попытался защитить ее и назначил генерал-губернатором всех венерианских колоний, пожизненным. И протолкнул это решение через парламент, хотя ей только-только исполнилось семнадцать. Он думал, что хоть так сумеет сберечь ее, спасти от гнева братьев.

— Но он же спас ее!

Я знал эту историю, но на уровне общего курса. По-видимому, сеньоре полковнику были известны некие романтические подробности. — Она осталась жива и дала начало нашей династии!

Моя собеседница скептически усмехнулась.

— Но при этом до конца жизни так и не ступила на землю Родины. На Землю вообще. При том, что тогда колонии были не тем же самым, что представляют собой сейчас. Это были всего лишь промышленные районы вокруг космодромов, с минимумом удобств и почти полным отсутствием нормальной инфраструктуры.

Я задумался, вспоминая, каковой могла быть планета почти полтора века назад. М-да, действительно, жестоко. Но это все же лучше смерти.

— Братья не тронули ее не потому, что не хотели, а потому, что находились дела поважнее, а противники поопаснее, чем сестра на далекой планете. Та же сидела, как мышка, занималась своей планетой, развивала ее, привлекала деньги и инвестиции, заманивала сюда рабочих и переселенцев. Кстати, она первая поняла, что на проституции можно очень хорошо заработать, и более того, положить заработанные деньги в собственный карман, минуя имперскую казну, то есть казну братьев, которые сменяли друг друга на престоле один за другим. Так что это ей мы обязаны потоком туристов со всей Земли, который кормит нас в любые, даже очень трудные годы.

Но я отвлеклась. В итоге все братья погибли, истребив друг друга, трое из них успели посидеть на троне, а императором в итоге стал ее кузен, Хуан Карлос Шестой, которому она прилюдно поклялась в верности, принеся присягу, после чего быстренько сбежала назад, в свою норку, не ввязываясь в придворные дрязги, пытаясь не навлечь на себя гнев кузена. И у нее получилось, тот поверил в ее лояльность!

— А корпус? — вернулся я к истоку беседы. — Когда и куда он исчез?

— Корпуса как такового еще не было, одно название. К моменту бегства Алисии Мануэллы выросло всего одно поколение бойцов — самые первые из сирот. Два десятка человек охраны, девочек, которым нет и двадцати, и несколько тренеров-инструкторов — вот и все, чем тогда располагали.

Император отправил корпус вместе с дочерью, охранять ее, но взошедший на престол старший брат тут же потребовал вернуть всех назад. Донья Алисия согласилась, она не могла не согласиться, у нее не было выбора, но торговалась изрядно, и в итоге один взвод, десять девчонок, остался при ней, как завещание, наследство от отца. Второй же отправился в метрополию, охранять нового императора, вместе с инструкторами, кадетами и вспомогательным персоналом.

Затем произошло покушение, ты должен был слышать про эту историю. Императора убили. Хранители, как и положено, приняли удар на себя первые. Работа у нас такая! — Сеньора Тьерри вздохнула. — Но это не спасло императора, он скончался от ран.

Две наших девчонки в результате терракта погибли, трое оказались в госпитале и были затем списаны, но если бы не они, вместе с императором погибло бы очень много народа.

Эту историю я помнил. То покушение организовали, как ни странно, не его братья, а религиозные фанатики. И с присущим им фанатизмом хотели отправить в высшие миры вместе с главой государства и все его приближение. Известная история. Так вот, что произошло!

— Новый император, второй брат, посчитал, что ему ни к чему «какие-то девки», и расформировал корпус телохранителей, как таковой.

— Испугался?

— Да. Хранители проявили себя с лучшей стороны, сработали грамотно, а то, что нулевой объект погиб — не их вина. Просто иногда бессильны и мы. Он испугался корпуса, понял, что тот не игрушка, за ним сила, и сила эта лояльна не ему, а его сестре.

— Понятно! — Я про себя усмехнулся. — Тогда как донья Алисия забрала его на Венеру?

Сеньора отрицательно покачала головой.

— Она не могла этого сделать. Решение императора — закон, а нарушение его в тех условиях было чревато. Но инструкторы, кто смог и захотел, самостоятельно добрались до Венеры, и она не могла, не имела морального права выгнать их, даже под угрозой расправы. Ее спасло лишь то, что у нового императора оказалось слишком много дел на Земле, организацию из полутора десятков бойцов, да еще девчонок, он не посчитал достаточно грозной силой.

Алисия тоже не шла на обострение. Она не скрывала этих людей, не создавала тайных структур, орденов, заговоров, секретных баз и лагерей для тренировок. Наоборот, всячески держала хранителей на виду, демонстрируя, что ничем, кроме ее охраны они не занимаются, а тренеров и инструкторов пыталась легализовать на законных основаниях, под контролем имперских силовых служб, используя все возможные для этого приемы и уловки.

На тот момент, подчеркну, корпуса уже не существовало, оставленный возле принцессы взвод не имел никакого статуса, как и команда инструкторов. Пользуясь этим, она зарегистрировала новую организацию, «Венерианскую школу телохранителей», как самую обычную профильную частную школу. Целый ряд инспекций, посланных братом, разобрали школу по кирпичикам, но так и не смогли ни к чему придраться. Это спасло будущий корпус, позволило выжить, затаиться, причем вполне легально.

Я снова усмехнулся. Нет, все-таки Венера — странная планета. Необычная. Еще не став государством, правящие ею «венерианские стервы» уже одерживали победы над врагами-мужчинами. И все потомки доньи Алисии, все наши королевы, унаследовали это качество — побеждать без войн. В этом сила Веласкесов.

— Первоначально там было два отделения, для девочек и общее. Девочек брали мало и охраняли они лишь саму принцессу, а затем ее дочь. Общее же готовило самых обычных телохранителей, с обычными инструкторами по обычным программам. И так до самого восстания.

После же провозглашения донной Аделлиной, ее дочерью, независимости, «школа» была переформирована в «корпус», да еще «королевских» телохранителей, общее отделение в нем закрывалось. У нас появилась собственная династия, больше не было нужды прятаться и маскироваться.

Но на тот момент основополагающие традиции уже были заложены «школой», все, что имеем сейчас — результат ее выживания и становления. Разница лишь в том, что их было не более трех десятков, нас же — более трех сотен.

— Как видишь, своему рождению мы обязаны мужчине, и то, что он заложил в нас, позволило пережить многие беды и неприятности. Позволило остаться на плаву, не сгинуть в веках. Какие есть вопросы?

Я задумался. Вводная часть окончена, настало время собственно собеседования. А вопросы у меня имелись, и немало.

— Правда ли, что у вас гибнет до половины воспитанниц, если не больше?

Сеньора усмехнулась и покачала головой.

— Утка. Да, гибнут, бывает. Но в основном из-за неосторожности, тупости или излишнего бахвальства. То есть, гибнут дуры, которых психологическая служба не смогла отсеять и которым, в общем, среди нас не место.

Мы стараемся как можно больше отсеять сразу, в несколько этапов, — как бы извиняясь, сказала она. — До девяноста процентов, может больше. Но некоторые психологически негодные все же проскакивают — идеальных методик не существует. Зато те, кто остается — с нами до конца, одни из нас, а мы не разбрасываемся бойцами!

— А Полигон? — возразил я.

— О, Полигон! — Сеньора воздела глаза к небу. — Не путай, Полигон — это испытание на прочность! Проверка, как ты училась, что можешь! Он одним фактом своего присутствия объясняет тем, кто относится к дисциплинам без должного уважения: от того, что они сейчас усвоят, будет зависеть, сдохнут они, или же будут жить дальше.

Там гибнут, да, но это — оправданные потери, заложенные изначально в саму идею корпуса. Прошедшие его девочки учатся еще два года, но при этом уже знают, что их ждет, знают, как и к чему готовиться, и на что обращать особое внимание. Ты можешь филонить в школе или универе, но здесь лень и невнимательность — сестры слова «самоубийство». Это главная идея Полигона и от нее корпус никогда не откажется, каковы бы ни были на нем потери.

— Понятно, но зачем тогда эта утка вообще? Что гибнет до половины воспитанниц еще до него? Какой в ней смысл?

Сеньора подалась вперед.

— Чтобы те, кто идет к нам из приютов, кто собирается сдавать тесты и мечтает стать хранителем, чтобы все эти девочки знали — они могут умереть!

Пауза.

— Это важно, Хуан Шимановский, знать, что смерть рядом, — усмехнулась она мне в лицо, глаза ее сверкнули. — Далеко не все выдерживают это осознание. Ради них, тех, кто не выдержит, и выбрасывается эта утка, и поддерживается из года в год. Чтобы выявить их на ранней стадии, пока можно просто взять и отправить их назад в приют. Им не место среди нас!

— Ты готов умереть? В любой момент, хоть прямо сейчас? — задала она вопрос в лоб.

Я опустил глаза в столешницу. К такому повороту и к такому вопросу готов не был.

— Не торопись отвечать, мальчик, подумай. Я не тороплю. Это важный, САМЫЙ важный вопрос, от которого зависит, возьмем ли мы тебя. В армии, в бою, у тебя есть возможность спастись. Уйти с линии огня, отступить, пригнуться. Там идет твой спор с судьбой, и даже в безнадежной ситуации есть вероятность, что ты выживешь. У нас этой вероятности нет. Ты видишь перед собой дуло вражеской винтовки, но ты не можешь отклониться от выстрела. Потому, что сзади человек, которого ты ПОКЛЯЛСЯ защищать, ПОКЛЯЛСЯ умереть вместо него, и теперь ОБЯЗАН сделать это!

Посиди, подумай, Хуан. И не смей врать, ни себе, ни тем более мне — я пойму ложь. Сможешь ли ты умереть, зная, что можешь спастись? Сможешь ли не уйти в сторону?

Да, у нас неприкосновенность. Да, мы получаем поболее высокооплачиваемых менеджеров и специалистов. Да, у нас сумасшедшие льготы и личная вассальная клятва…

…НО ВСЕ ЭТО НЕ ДАЕТСЯ ПРОСТО ТАК, Хуан. Всему своя цена.

Я сидел, думал. Сеньора не торопила, показно занимаясь своими делами, словно забыв о моем существовании. Она задала главный вопрос, самый главный в моей жизни. И я не могу соврать, даже самому себе, но совсем не потому, что она это поймет.

В этот момент все школьные разборки померкли, ушли на второй план. Кампос? Кто такой Кампос? Бандюк с замашками интеллигента! Отброс общества! Сейчас речь шла о куда более важном, чем он. Даже о более важном, чем девочка Бэль и отношения с нею.

Меня возьмут, я почувствовал это по настроению сеньоры. Она определенно хочет взять меня. Но вот подойду ли я им?

Я закрыл глаза и увидел перед собой ее величество. Она смотрела на меня с нежностью, почти материнской заботой, ведя пальцем по фиолетовой отметине на лице.

— Все в порядке?

Мой вялый ответ. И новое:

— Сильно достают?

Да, достают, и сильно. Но какое дело до этого вам, ваше высокое величество? Где вы — а где мы!

— Держись, скоро легче станет. Обещаю! — и добрая обнадеживающая улыбка.

Она сдержит слово, я знаю. Ее ставленница, министр образования, будет лютовать, что-то обязательно сотворит в ближайшем будущем. Судя по глазам — обязательно сотворит. Чистка в ДБ уже началась, сети гудят об этом не умолкая, прижучили уже многих высокопоставленных отморозков. И даже Кампосов к ногтю прижали. Условный срок хоть и условный, но это — на всю жизнь, и плевать на так называемое «всесилие папочки».

Она сделает. Она может. Просто она — одна в огромном мире. А что может одна усталая женщина в стомиллионной стране, огромной космической империи, пусть даже и королева?

— Я готов, — услышал я свой голос. — Готов умереть за ее величество. Не уйду с линии огня.

Сеньора Тьерри с видимым облегчением вздохнула.

— Ну, вот и славненько!

* * *

— Кстати, не думай, что времена изменились и с ними изменилась… Ну, скажем так, смертность в нашей работе. Ничего подобного! За последние десять лет погибло более шестидесяти человек. Шесть человек в год — это мало?

Я задумчиво покачал головой.

— Наверное, нет. Но это ведь средняя цифра?

Она кивнула.

— Но получается немало, правда? И это только боевые потери!

— А есть и небоевые? — уцепился я за фразу. Она нехотя вздохнула и сдула со лба выбившийся локон.

— Разумеется. Тебе, наверное, известно, что у нас жуткая дисциплина? — Я кивнул. — Настолько, что в некоторых тюрьмах порядки легче. Кстати, тебя это тоже касается: никаких поблажек и скидок не получишь, несмотря ни на пол, ни на возраст, ни на имеющийся в отличие от наших малолеток жизненный багаж. Будешь наравне со всеми, бесправным кадетом, не могущим вякнуть свое мнение. Так что подумай лишний раз, нужно ли тебе это…

Я подумал. Быть взрослым дядей наравне с двенадцатилетними девчушками, иметь те же самые права и выполнять те же приказы, отдаваемые тем же презрительным тоном? Презрительным, а как же иначе! Это своего рода армия, хоть и особое подразделение, а сержанты везде одинаковы, во всем мире.

«Да, пацан, попал ты!» — тут же вякнул внутренний голос.

«Но ведь знал, на что шел, когда шел?» — осадил я его.

«Знал…» — нехотя признался тот.

Я кивнул.

— Я отдаю себе в этом отчет, сеньора. Но ведь я — не мелюзга, и моя подготовка не затянется.

— Это почему же? — напряглась она, глаза выдавали, что она старается не рассмеяться.

— У меня уже есть база. Пускай не такая, как у ваших полноправных бойцов, но думаю, мне будет легче даваться то, на чем застрянут малолетки. Мне кажется, мое обучение займет максимум два года, тогда как они тратят пять. Я не прав?

Сеньора полковник вздохнула, достала из ящика новую сигарету, прикурила и выпустила вверх струю дыма.

— Проблема в том, что ты при всем своем багаже никогда не догонишь их. Если бы мы взяли тебя лет в тринадцать…

— Но вы бы не взяли меня лет в тринадцать! — наехал вдруг я, обретя непонятные силы. — Вы уже брали мальчиков лет в тринадцать и у вас ничего не получилось! А так я: мало того, что у меня сформировано мировоззрение (ну, относительно сформировано), меня не надо воспитывать и самый тяжелый период — половое созревание — позади, так я еще и сам пришел! Погибну — и на вашей совести не останется груза: знал же, куда шел? Не так, сеньора?

Сеньора полковник на такой наезд вымученно улыбнулась.

— Да, ты умнее, чем кажешься.

— Это хорошо или плохо? — усмехнулся я.

Она сделала очередную затяжку.

— Скорее хорошо. Ты сам все понимаешь и тебе не надо объяснять очевидное.

Пауза. Сеньора размышляла, искоса бросая на меня непонятные взгляды. Наконец, решилась:

— Да, мы брали мальчиков. Не мы, наши предшественники, более двадцати лет назад. Но методики корпуса, как я сказала, не рассчитаны на мужскую психологию, их разрабатывали специально для девочек, и в итоге получились звереныши-убийцы шестнадцати лет отроду, для которых нет ничего невозможного и которых почти невозможно контролировать.

Новая затяжка.

— Их уничтожили, если ты хочешь спросить об этом, а ты хочешь. Утилизировали. Как брак, продукт неудачного эксперимента. Потом долго анализировали, сделали выводы, где допустили ошибки, но мальчишек этим не вернешь. Взять новую партию после такого провала никто не решился.

— Почему?

— А ты бы взял на свою совесть подобный груз: утилизацию двух десятков пацанят только за то, что у тебя что-то не получилось, что ты что-то не рассчитал? Хватит смелости нажать на курок? Шимановский?

Я застыл с хрипом в горле. Нет, не хватит.

— С тех пор мы разработали множество методик, но цена их проверки слишком высока, и за все эти годы так и не появилось человека, готового испытать их. — Она грустно усмехнулась. — Поэтому ты, не обижайся, для нас — находка. Подопытный кролик для опробования методик.

Я красноречиво хмыкнул. М-да, такое — и в лицо!

Но с другой стороны, информирован — вооружен, а итоговое решение она оставляет за мной. «Не хочешь — уходи, никто тебя не держит» — говорили ее глаза, и это мне нравилось.

— Большая часть проблем, с которыми столкнулись тогда, в твоем варианте решена: ты сформировавшийся человек с устоявшимся мировоззрением, — продолжала она. — Оно у тебя еще изменится, но база, чему меняться, есть, а это главное. А вот что касается физических данных…

Не обижайся, но сколько бы ты не тренировался, настоящих хранителей ты не догонишь. То самое время, в котором формируется подростковое мировоззрение, которое ты благополучно миновал, золотое для организма. Хоть упади на тренажерном комплексе, хоть каждый день падай — время упущено!

Она вдруг смерила меня веселым взглядом, туша окурок в драконовой пепельнице.

— Видишь, я, как работодатель, честна! Делай выводы.

— Я сделал. — Я неуверенно хмыкнул. — Но пока они в пользу вашего заведения.

Сеньора рассмеялась.

— Но ведь это и не важно, — продолжил я. Вы будете использовать меня не как телохранителя, а как полевого агента. Человека, находящегося в толпе для подстраховки. Никто же не знает, что вы берете мальчиков? И я стану козырем на случай чего.

— На оперативную работу набиваешься? — Сеньора отсмеялась и сосредоточилась. — Ты прав. Отчасти. Использовать тебя в первом кольце… Глупо с твоей подготовкой, даже будущей. Но ты не учел, у нас всего несколько звеньев имеют право находиться в первом кольце, остальные так до конца контракта ходят рядом. Так что, дорогой ты мой Хуанито, будешь ты делать все, что тебе скажут! Без поблажек и исключений!

«Это что, антикампания такая, чтобы расхотелось идти к ним? Типа, напугаю мальчика, он развернется и уйдет? Топорная какая-то кампания!»

Я никак не прореагировал на ее слова и сидел дальше с напряженным выражением лица.

— Хорошо, я все поняла, вдруг потянула она, раскачиваясь в кресле. — Ты согласен умереть за ее величество и членов ее семьи, я знаю твои мотивы, ты юноша горячий и целеустремленный — ты нам подходишь. Осталось последнее: убеди меня, что я должна тебя взять! Приведи железный аргумент, почему я могу тебе доверять в будущем. Мы не играем в игрушки, ты это понял, а доверие в команде — главный секрет успеха. Так объясни, почему мы можем тебе доверять и почему ты не предашь корпус.

Хороший вопросик! Я задумался. Что, ну что можно сказать на это? Это очередной тест, и от моего ответа вновь зависит многое. Стандартные аргументы, типа «я люблю ее величество, потому, что люблю ее величество, потому, что патриот» не проканают.

Сеньора смеялась. Не в открытую, глазами. У нее вообще удивительные глаза: несмотря на внешне каменное лицо по ним можно прочесть все, что угодно. Она может передавать ими больше информации, чем обычным вербальным способом. И умело этим пользуется.

Теперь этот вопрос. Ключевое слово «убеди».

У меня не было аргументов, я не знал о чем говорить, не знал, что она ожидает услышать. Это было похоже на экзамен в театральное — проверка таланта импровизировать. Значит, я должен импровизировать, и неважно, что скажу: я просто должен говорить так, чтобы она поверила — я умею это делать. Вопрос в том, на какой теме тренироваться.

Я тяжело вздохнул.

— Не знаю, сеньора, почему вы можете мне верить в будущем. У меня нет ответа. Возможно, вы наоборот, поймете, что доверять мне нельзя и вышвырните, или даже «утилизируете». Но я знаю для чего пришел сюда.

Нет, не для того, чтобы научиться драться — я умею драться, для простого человека очень даже неплохо. Не для того, чтобы что-то кардинально изменить в этой жизни — у меня нет такой острой необходимости. Да, мы живем небогато, но никогда не голодали, к тому же у меня грант, и я намерен закрыть его, затем отучиться в престижном университете, вернуть вложенное короне и работать хорошим специалистом, неважно в какой области. Мне не нужна ваша служба так, как вашим девочкам, и готовность умереть — это именно любовь к королеве, та самая, верноподданническая, о которой все знают, которую многие испытывают, но о которой не принято говорить. Можете не верить, но это так.

А пришел я сюда потому, что рано или поздно я отучусь, отработаю грант, и останусь один на один с жизнью. А жизнь жестока, сеньора Тьерри. Вы знаете это лучше меня и прекрасно понимаете, что я — никто, даже с дипломом крутого университета. Мне придется работать «на дядю», лизать задницы разным подонкам на должностях выше моей, льстить и пресмыкаться, если хочу получить карьерный рост. А я хочу получить карьерный рост, иначе бы не пошел сдавать на грант…

Я сбился, набрал в рот воздуха и вхолостую выдохнул. Сеньора внимательно рассматривала меня сквозь прищуренные веки оценивающим взглядом, тем самым, каким смотрела, когда я только вошел. И не перебивала.

— Я хочу работать, быть нужным стране и людям. У меня есть способности, пусть и не блестящие. Но я не хочу пресмыкаться перед негодяями! Служить стране и работать на «дядей» с большими деньгами… Разные вещи!

Я снова набрал в рот воздуха, но на сей раз выпалил, подведя итог:

— Я хочу служить своей стране и королеве. Потому, что считаю их достойными этого, и страну и королеву. Но не хочу работать на подонков, типа Бенито Кампоса. И можете расстрелять меня, если не верите моим словам!

Все, выдохся. Сеньора задумчиво покачала головой.

— Я верю. На самом деле ты заблуждаешься, малыш. Ты также бежишь от помойки, как и наши девочки. Просто под «помойкой» понимаешь нечто иное.

Я согласно кивнул.

— Может быть.

— Но почему я должна тебе доверять? — не унималась эта стерва с золотыми волосами и погонами. Я демонстративно развел руками.

— Я не знаю. Честно. Наверное потому, что я дурак — ведь только дурак в наши дни променяет хорошую работу в престижной фирме на службу, причем ТАКУЮ службу, с такими жесткими стартовыми условиями и неопределенностью даже в ближайшем будущем.

Да, я дурак, идиот. Больше мне сказать нечего.

Сеньора натужно прокашлялась и засмеялась:

— Ты принят.

* * *

Сеньора блефовала, отчаянно блефовала. Кидала понты, разводила меня на «слабо», и все с одной-единственной целью — я им нужен.

Точнее, им нужен «мальчик», пусть даже взрослый.

То, что обучаться буду наряду со всеми — блеф, не для того берут. Скорее, нагрузят по полной, через пот и кровь, но заставят окончить программу раньше. Насчет физической формы и «золотого» возраста скорее всего правда, настоящих хранителей я не догоню, но не для того меня берут, чтобы сделать рядовым хранителем.

Меня не убьют, разумеется. И подставлять, нагружая смертельно опасными трюками, тоже не станут. Наоборот, будут беречь, как зеницу ока, хоть мне будет казаться обратное. Потому, что за двадцать с лишним лет никто так и не опробовал разработанных ими на крови методик.

Так что можно смело констатировать: мне ничего не угрожает. Я не превращусь в звереныша, как те мальчишки; меня будут напрягать, но беречь, так как я — единственный; и как бы сеньора не заливала — но я гожусь только для оперативной работы, и только в этом ключе меня будут обучать. То есть, не все так плохо, и можно смотреть сквозь пальцы на некоторые ее «заверения». Единственное сложное, что меня ждет — это учебка, а вот тут согласен с сеньорой на двести, даже триста процентов — будет тяжело.

Без учебки ни один новобранец не станет солдатом, о каком бы подразделении и о какой бы армии речь ни шла. То есть, меня ждет тупизм, доведенный до абсолюта, возведенный в ранг незыблемого закона под названием «устав». Я, действительно, превращусь в быдло, не имеющее никаких прав, мною будут командовать и помыкать, надо мною будут постоянно издеваться. В рамках устава, конечно, но в последнем, как правило, достаточно «сюрпризов» для новобранцев.

Но повторюсь, без учебки нельзя стать солдатом, а моя надолго не затянется. Стиснуть зубы, закрыть на замок варежку — и вперед. Зато дальше, после нее, начнется именно то, ради чего стоит сюда идти — присяга лично монарху и «ангельский» контракт, и их никто, никакие опыты и эксперименты не в состоянии отменить.

Вот только надо это мне?

Кажется, я впервые за сегодня задался этим вопросом.

— Разумеется, мое решение — не принятие тебя в корпус, а всего лишь разрешение на начало твоей проверки. Сам понимаешь, — продолжала она. — Параллельно мы начнем тебя тестировать, что ты можешь, на что способен, каков предел твоего организма. В том числе психологические тесты — неадекватные психи нам не нужны, я говорила об этом.

Я кивнул.

— После того, как тесты завершатся, совет офицеров примет решение по твоей персоне. Что это будет за решение — не знаю, и не стоит гадать — я там не властна. Ты же знаешь, что такое «совет офицеров»?

И глядя на мое удивленное лицо, усмехнулась:

— Тогда вводная. О порядках.

Я подобрался.

— Корпус — демократическая структура, военная демократия. Им никто не управляет в том смысле, как управляется ДБ или ИГ, или иная силовая структура. Мы не принадлежим государству, не являемся его частью, не подчиняемся законом, и, соответственно, над нами нет ни законов, ни начальника, назначаемого и подотчетного ее величеству, как главе государства. Главный орган принятия решений корпуса — совет старших, совет офицеров — только его решения для нас закон

Я по себя усмехнулся: нехило девочки устроились!

— Принцип прост: чем дольше ты служишь, чем больше у тебя опыта и чем выше звание, тем больше у тебя прав. Мелюзга прав не имеет, а дальше по нарастающей. Я — всего лишь управляющая, моя кандидатура на эту должность по представлению королевы также подтверждается советом. Но я решаю текучку, вопросы же глобальной стратегии, вроде принятия первого в истории мальчика, не в моей компетенции.

— А королева?

— Королева, как королева и сеньор, может многое. Но иногда и она бессильна против наших решений. Вассальная клятва обоюдна: не только мы защищаем ее, рискуя жизнью, но и она защищает нас, рискуя честью и репутацией. И если мы коллективно говорим «нет» — она не может это игнорировать.

— Понятно, — кивнул я.

— Как один из офицеров, она имеет вес и голос в совете, у нее больше прав, чем было бы, будь она просто королевой. Но даже она не всесильна. Имей это в виду, Хуан Шимановский!

Я имел. Вот это демократия! Древние Афины отдыхают!

— Лея вернется через две недели. Когда она вернется, мы соберем совет и решим твой вопрос. Конечно, если по результатам тестов выяснится, что ты нам подходишь. А вот тут многое в твоей власти — если покажешь рвение, усердие, мы можем закрыть глаза даже на отсутствие некоторых важных способностей. Все понятно?

Я в очередной раз кивнул.

— Тогда пока все. Посиди немного, подумай.

Она откинулась назад, на спинку кресла, щелчком пальцев завихрила перед лицом голографический козырек и надвинула его почти до подбородка, погружаясь в виртуал. Затем набрала несколько невидимых мне символов, коварно улыбнулась и приторным голосом запела:

— Мальчик, у тебя проблемы?

Пауза, ответа я не слышал, обратная связь шла непосредственно в ее беруши.

— Мне все равно, мальчик! Ты знаешь, кто я? Да, корпуса телохранителей. — И с назидательной иронией — Мальчик, у меня высший уровень допуска! Мне плевать на «личную визу ее высочества»! Тебе объяснить, что значит «высший уровень»?

Молчание. Сеньора долго слушала ответ от кого-то невидимого мне, находящегося между потолком и задней стеной.

— Юноша, если я требую дело Шимановского, я должна получить дело Шимановского, и разговоров быть не должно! И получить сразу, как потребовала, а не сейчас, спустя два часа!

Пауза.

— Хорошо, соединяй с ее высочеством. — Удивленно. — Как вне зоны? Ты уверен? — она задумалась — Хорошо.

Сеньора нажала виртуальную кнопку отбоя и тут же набрала другую команду.

— Сообщение. Гриф: «Молния». Абонент: «Лиса». Текст: «Алиса, срочно перезвони». Подпись: «Красавица».

И вновь команда, и новый монолог:

— Ну что, вы раскодировали? — Пауза. — Уверены? Точно, наш? — Вновь долгая пауза. — Нет, все в порядке. Обычная проверка.

Она медленно деактивировала козырек и зыркнула… Именно зыркнула — таким взглядом, что…

…Что мне захотелось провалиться сквозь землю.

— А теперь, Хуан Шимановский, поговорим серьезно.

Я напрягся.

— Первый вопрос: почему твое дело в личном архиве ее высочества? Второй — откуда у тебя этот прибор? — кивок на навигатор. — И третий — как эти два события связаны? И еще, учти, я не в состоянии принять тебя в корпус, но власть сделать так, чтобы ты не вышел из этого здания, у меня имеется. Одно неверное слово…

Она сделала многозначительную паузу.

У меня по спине пробежал холодок. Не холодок даже, мороз. Я вдруг отчетливо понял, что этот вопрос, сеньора приберегла на закуску специально, а все, что было до…

…То, что было «до» — тоже серьезно. Но и то, что она спрашивает сейчас — неспроста. Но почему именно сейчас?

Я прокашлялся

— Насчет первого. Я не уверен, сеньора, но мне кажется, это из-за «школьного» дела. Меня слишком легко отпустили. Пусть мое имя скрыли, но оно не под замком и я на виду. Возможно, ее высочество бережет меня… Для какого-то политического хода. Я слишком легко отделался, а так не бывает. Ну, не знаю, для удара по кому-то, может, по тем же Кампосам! Я не силен в интригах и политике.

Сеньора согласно кивнула.

— Ладно, убедил. Второй вопрос.

Я замялся. Все же говорить о Бэль придется.

— Мне его подарили, это действительно так. Но подарившая его девушка… Аристократка. Не из простой семьи. А для аристократии получить в собственную службу безопасности подобный прибор — не проблема. Больше ничего не знаю, правда.

— Откуда ты знаешь, что она — аристократка? — усмехнулась моя собеседница, и я понял, что она прекрасно осведомлена, что это за девушка. Скорее всего вычислила по прибору, пока я сидел в «допросной». Здесь ведь не ДБ, это корпус телохранителей королевы, дворец, наверняка тут имеется лучшее оборудование планеты и лучшие специалисты.

С сердца свалился огромный камень. Значит, и это не так страшно — очередная проверка.

— Поведение, манера говорить, осанка. Вещи, над которыми она промежду прочим рассуждала. Совокупность всего, не могу объяснить. Но она не из бедных слоев. И не из среднего класса — средний класс учится в моей школе, я знаю, как они говорят и о чем думают.

— И о каких же вещах она «промежду прочим» рассуждала? — прищурились глаза сеньоры.

Тут я окончательно успокоился.

— Например, пластиковый музыкальный диск, стоимостью двенадцать тысяч империалов для нее не роскошь, а то, что можно послушать на досуге. Я даже представить себе такие деньги не могу, за какую-то безделушку! А сам диск… Для меня это антиквариат, а не музыкальный носитель, уж точно.

— Как ее зовут? — впечатал меня в кресло следующий вопрос. Видимо, предыдущий удовлетворил. Я легкомысленно пожал плечами.

— У нас игра: я не знаю ее имени, она моего. Я не знаю, сеньора.

Я посмотрел честными-пречестными глазами. Действительно, в отличие от русского языка, в испанском под словом «имя» больше подразумевают фамилию, принадлежность к роду. А фамилии Бэль я не знал.

Сеньора осталась недовольна ответом, достала сигареты, прикурила, встала и начала ходить взад и вперед по кабинету.

— Это плохая игра, Хуан Шимановский!

— Я знаю сеньора. Но мы все же решили поиграть в нее. Так интереснее.

— И ты не знаешь, кто она такая?

Я отрицательно покачал головой.

— У нее белые волосы, не так ли?

Я кивнул.

— И в субботу вы были вместе в Королевской галерее.

Это был не вопрос, а утверждение. Отпираться от такого было бы по меньшей мере глупо.

Сеньора полковник все ходила и ходила по кабинету, распространяя вокруг меня табачную вонь, о чем-то думала. Я сидел, отвернувшись в сторону, стараясь не закашляться и дышать через раз. Вытяжка включаться не спешила.

За первой сигаретой последовала вторая. Наконец, находившись, сеньора полковник присела напротив меня, прямо на стол, опустив одну ногу в большом белом латном сапоге на стул.

— Какие у тебя планы насчет нее?

— Пока не знаю, сеньора. Я не смогу смотреть ей в глаза, по крайней мере, пока. Мне стыдно.

— Это глупо — стыдиться того, что не можешь одолеть десятерых. Даже я не одолею десятерых, никого не убив.

Мне понравилось это слово: «не убив». То есть, убив, она одолеет.

— Дело не в них, сеньора. А в том, что я не могу решить свои проблемы. Сегодня они встретили нас в городе, и случилось бы непоправимое, не будь ее охраны. А что будет завтра?

Я не хочу навлекать на нее беду. А если я ей действительно нравлюсь… То не хочу от нее зависеть. Не хочу решать проблемы за ее счет.

— Думаешь, став королевским телохранителем ты не станешь от нее зависеть? Она аристократка, мальчик, а это навсегда!

Я усмехнулся.

— Корпус дает шанс в жизни, вы сами сказали. Я хочу использовать свой шанс.

Я получу уникальные знания и навыки, наверняка после контракта мне предложат неплохую должность. Я на льготных условиях окончу престижный университет, возможно экстерном. К тому же статус вассала ее величества…

Я покачал головой.

— На это уйдут годы, сеньора, но в итоге я буду защищать ее в этой жизни, а не ее охрана — меня.

Сеньора Тьерри надолго задумалась.

— А если она тебя разлюбит? Не дождется?

На что я весело парировал:

— Тогда ее место займет другая. Но на тех же условиях. Жизнь есть жизнь…

Глава 3. Право сильного

Сеньора долго молчала, очень долго, вначале вернувшись в кресло, скурив там третью сигарету, а затем вновь устроив круиз по кабинету. Дымила она, как паровоз на фестивале техников в Манаусе, мне чуть не заплохело. Спасло то, что вытяжки все же заработали.

Наконец, она остановилась напротив меня:

— Значит так, слушай сюда.

Я напрягся.

— Эту штуку — кивок на координатор боя — я отдам позже. Ты, — указательный палец уставился мне в грудь, — несешь ее домой, прячешь там и никому не показываешь. И никогда никому не говоришь, кто тебе ее дал. Понятно?

Я кивнул.

— Дело не в самом координаторе, у нас таких много, мы выдадим тебе еще лучше. Дело в человеке, который тебе его подарил. Ты никогда и никому не рассказываешь о вашей встрече, никому не говоришь, как ее имя и как она вообще выглядит. Во всяком случае, до тех пор, пока я не разрешу. Вопросы?

— А зачем это все?

— Для твоей же безопасности. Поверь, мальчик, многие, узнав, что вы с ней встречались, и ты ей понравился, захотят от тебя избавиться.

— Ее родители? — грустно усмехнулся я.

— К сожалению, нет. От ее родителей я смогла бы тебя защитить.

Вздох.

— Это политика, Хуанито, большая политика, и ты в ней никто, потому делай, что тебе советуют знающие люди. Аристократия — это гадюшник, а ты не готов пока к тому, чтобы в него влезать.

«Судя по подтексту, мой друг Хуанито, ключевое слово здесь „пока“. То есть, когда ты станешь хранителем, ты будешь готов к этому.»

«Естественно! — ответил я сам себе. — Корпус — своеобразный военный орден, где все друг за друга. Причем эти „все“ обладают неприкосновенностью и правом вендетты. Корпус станет надежным щитом, самым надежным в мире, от любой неприятности и невзгоды. В том числе от возможных преследований знати.»

— Я понял, сеньора, — кивнул я. — А вы скажете мне, кто она такая? Как ее имя?

Сеньора Тьерри скривилась, будто съела половину лимона, но от ответа ушла.

— Спроси у нее сам. Это ваша игра, я не вправе нарушать ее правила.

«Все ясно, наступаем на собственные грабли, camarado Шимановский! — усмехнулся я. — Так тебе и надо!»

Сеньора затушила бычок, что-то отключила на рабочем столе, надела китель и кивнула мне:

— Пошли.

Я поднялся, и мы куда-то побрели. Коридоры сменялись гермозатворами, шлюзами и очередными коридорами. Кажется, мы шли по переходу в соседнее здание, отдельно стоящий комплекс. Пару раз навстречу нам попадались молодые девчушки в белой форме, некоторые в доспехах. Все они были не старше меня, и при виде нас вытягивались в струнку, отдавая сеньоре честь, провожая мою персону недоуменными взглядами.

Воспользовавшись вынужденной паузой, я решил прикинуть свое состояние, то, что произошло, и о чем говорила сеньора. Выходила не сильно радостная картина.

«Итак, мой друг, что мы имеем? Добренькая тетя-полковник хочет взять тебя в свою контору для опытов. Печально, но только на первый взгляд — после опытов ты получишь вкусную шоколадку и станешь гораздо ближе к своей заветной мечте — служить, но не пресмыкаться. Если выживешь, конечно. Возможно даже получишь трофей, о котором не смеешь мечтать — девочку Бэль, юную аристократку и наследницу богатого рода. Ведь вассал королевы в принципе приравнен по статусу к аристократии, с этой стороны засады не будет — традиция есть традиция. Никаких помех даже для вашего брака быть не должно, не говоря об остальном.

Но имеются и небольшие накладки. Оказывается, в мире знати не все гладко, и некоторые кланы, судя по всему, хотят видеть девочку Бэль в своем составе в качестве невестки. А может, просто мечтают насолить ее семье — наверняка есть и первые, и вторые. Потому многие из них, узнав о существовании человека по имени Хуан Шимановский, с радостью сделают ему принудительное харакири.

Веселенькая перспективка? Угу! Это обязательно произойдет, если ты, малыш, начнешь светить подаренными тебе вещами. Планета круглая, а еще маленькая, как говорят русские, „шила в стоге сена не спрячешь…“

Хотя нет, как-то не так. Но не важно, про шило тоже что-то есть. Главное смысл, а он понятен.

Сеньора же полковник намекает, что защитить тебя может. Не сразу, но это в силах корпуса. Мягкий такой намек, ненавязчивый. И самое прискорбное — маловероятно, что она блефует этим аргументом. Здесь скорее некая забота, что-то сродни материнскому инстинкту: „Я тебя предупредила, помогла, моя совесть чиста, дальше думай сам.“»

Вот теперь скажите, как после таких намеков спокойно рассуждать, нужен ли мне корпус?

Признаюсь честно, то, что я сюда сегодня приехал — случайность. Последствие того, что последние два дня был на нервах, эдакий импульсивный порыв, присущий юношеству. Осознал это я лишь скучая в допросной. И теперь главный вопрос — стоит ли идти по этому случайно выбранному пути? Да, слова, сказанные мною в кабинете, звучат красиво, перспективы радужнее некуда — статус, присяга, контракт, должность, защита… Но сеньора правильно сказала, все имеет свою цену. А цена здесь одна — жизнь. Возможность умереть молодым, зеленым, ничего не успевшим юношей. Очень глупым юношей!

Как я понимаю, до самого совета офицеров, пока будут идти тестирования, мне оставят право выбирать — идти к ним или вернуться «на гражданку». Но приняв, корпус вряд ли отпустит: я буду знать слишком много их секретов.

«Две недели, Шимановский!  — подвел итог мой бестелесный собеседник. — У тебя есть всего две недели, пока не прибыла ее величество, чтобы определиться — хочешь ли ты подписываться под все это.»

Тем временем мы вышли в большое, просто огромное помещение, предназначение которого бросалось в глаза сразу — оно было заполнено матами, тренажерами, жуткого вида непонятными устройствами, дорожками с препятствиями. Тренировочный зал, большой и отлично оборудованный. В зале стоял звонкий гул с эхом, перемежающийся звуком ударов и падений, присущий любому спортивному залу. В нем тренировалось с десятка полтора — два девчонок от двадцати до тридцати. Я говорю «девчонок», хотя некоторые из них старше меня на десяток лет, потому, что это уже вошло в привычку — называть всех «девчонками». Отныне, сколько бы им ни было, я буду называть их только так, даже если кому-то покажется это… Неправильным.

Некоторые девчонки бегали по дорожкам, причем дорожки эти располагались не только на земле, но и висели, подвешенные на специальной арматуре, высоко над нею. Некоторые отрабатывали удары на грушах, иных более сложных приспособлениях, с дроидами и в спарринге, а почти в центре, но немного ближе к нам, располагалось главное круглое цветное татами, вокруг которого сидела группа в составе пяти молодых особей шестнадцати лет, а шестая на татами усиленно и безуспешно отбивалась от тетки с бесстрастным лицом, очевидно, инструктора. Одеты все были в спортивное тренировочное трико неброского серого цвета, смотревшегося немного казенно, но сидящего на фигурах обтягивающее и эротично.

Впрочем, наслаждаться фигурами было некогда, мы быстро вышли на соседнее татами. Главный бой при этом затих и все внимание находящейся вокруг слабой половины человечества мгновенно переместилась на нас. Точнее, на меня. Я обернулся — везде, во всем зале движения прекращались, а внимание приковывалось к моей персоне. Некоторые девчонки улыбались, некоторые стояли с раскрытым ртом, но удивлены были определенно все. Видать, мальчики здесь нечастые гости!

Эту мысль тут же озвучила сеньора полковник:

— Не обращай внимания, просто ты первый мальчик, попавший на территорию корпуса, за много-много лет.

По знаку сеньоры, одна из младших девчонок подбежала и приняла у нее китель.

— Перчатки.

Она и еще одна тут же принесли две пары перчаток. Таких я еще не видел — не столько перчатки, сколько… Даже не с чем сравнить! Ни с кик-боксерскими, ни тем более с боксерскими они не имели ничего общего. Тонкие, открытые, в таких можно бить и ладонью, и ребром ладони, и… Да много чем! По-видимому, единственная их задача — не сильно травмировать противника, причем ключевое слово «не сильно».

— Не кривись, одевай, — усмехнулась сеньора, одевая свои.

— Будете проверять, на что способен? — улыбнулся я.

— А как же! Интересно же, на что способен человек, завоевавший «деревянную» медаль планетарного первенства?

— Это было полтора года назад.

— Тем более! Готов?

Я окинул взглядом себя и ее. Да, я не был в форме, стоял в обычных брюках и рубашке, но и ее форму тренировочной назвать нельзя — парадные штаны, казенная блуза, сапоги на ногах. Сапоги от латных доспехов. Надеюсь, ногами бить она не будет!

Кольцо наблюдателей вокруг сужалось. К линии татами подошла инструктор и с интересом уставилась на нас, остальные подтягивались и располагались чуть подальше — естественно, они же не офицеры! И кстати, майор, встретившая меня у входа, тоже оказалась в зале, стала вдалеке, под навесом, разглядывая предстоящее действо сквозь голографический козырек, приблизив изображение.

— Готов.

— Атакуй.

Я атаковал. Не сильно, проверяя ее защиту. Она отвела мои удары, не блокируя. Что-то было загадочное, интересное в ее движениях. Я пробовал еще и еще, раз за разом наблюдая, как она двигается, с какой грацией. Знающий и любящий это дело человек меня поймет — это было красиво!

— Не бойся, не рассыплюсь! — усмехнулась сеньора, подбадривая меня.

— Я не боюсь.

— И ударить меня не бойся. Скажу больше: если ты по мне попадешь, полноценным боевым ударом, значит, мне пора на пенсию. Бей сильно, не дрейфь!

Я попытался. Провел серию обманных и зарядил левой снизу и тут же правой сбоку. Но все удары оказались в стороне, а мое ухо налилось жаром.

— Не больно?

Я отрицательно покачал головой.

Новая атака, и еще, и еще одна. Все вокруг исчезло, и корпус, и девочки, и офицеры-инструкторы, остались только я и она. Мне нужно было, я обязан был разгадать ее секрет!

Я скакал, как конь, использовал все свои умения и навыки, но раз за разом получал, причем один раз даже чувствительно. Она была неуловима. И… Я, кажется, понял ее секрет.

Их оказалось два. Первый — динамичность. Она ни разу не поставила жесткий блок. Всегда только отводила удары в стороны или отходила сама, разрывая дистанцию. И второй момент — скорость. Она двигалась настолько быстро…

Нет, я не правильно выразился. Она двигалась не быстрее меня, не быстрее обычного человека, но… Она знала, как я ударю, чувствовала это, пока я только начинал делать замах. Когда мой кулак оказывался на месте, ее на том месте уже не было.

Что это, телепатия? В телепатию я не верил, но тем не менее, сеньора раз за разом вытворяла вещи, которые не укладывались в моей голове. И еще один момент, на который я обратил внимание — она была слабее. То есть, если говорить о чистой мышечной массе, я был сильнее. Встретить жестко мой прямой правой, например, было бы для нее некомфортно, и она использовала ту тактику, которая только и могла обеспечить ей победу — маневренность и динамичность. Это был танец, красивый чарующий танец, и не получай я раз за разом, был бы готов танцевать его вечно.

— Ну что, это все, на что ты способен? — в цвет усмехнулась она, пытаясь разозлить.

И я решился. Как я говорил, мой тренер служил в королевском спецназе. Да, он отказался научить меня некоторым… Особенностям ведения боя, но несколько раз до этого показывал коварные удары. Те, которые запрещены всеми федерациями единоборств и которые изучают только в таких вот специальных войсках. Из жалости, видя мое безуспешное противостояние с коллективом отморозков под предводительством Бенито Викторовича Кампоса.

Я провел две простые серии, чтобы усыпить бдительность, затем пара обманных ударов, и…

…И взвыл от боли в локтевом суставе.

Я стоял на четвереньках, если можно назвать четвереньками коленки и одну руку. Вторая же рука была вывернута под опасным углом и посылала в мой мозг через нервную систему невероятное количество болевых импульсов.

— Ай-яй-яй, Хуан Шимановский, а мы, оказывается, не так просты! — сеньора отпустила меня. Я отполз и поднялся, потирая ушибленную руку. — И где же мы научились таким ударам?

Ее глаза пылали смесью бешенства и интереса. Бешенства потому, что я ее почти достал, а интересом…

…Потому, что интересом!

— Друзья показали.

— У тебя очень интересные друзья! Готов?

Я кивнул.

Дальше начался ад. Теперь она не только оборонялась, но и нападала, испытывала мою защиту, а защита эта оказалась… Не ахти какой. Ну, сеньора взламывала ее влегкую, слету, почти каждый удар достигал цели, и если бы она била хотя бы в половину своей силы, я был бы уже покойником.

Наконец, она подняла руки кверху.

— Стоп!

Я остановился, отступил на шаг и опустил руки, оценивая свое состояние. Лицо, грудь и руки представляли собой один большой сплошной синяк.

— База у тебя есть, хорошая классика, — уважительно кивнула она, — но только классика. — Затем подала знак стоящей рядом офицеру-инструктору, протягивая перчатки.

— Проверь его, на что способен. Я скоро.

Сеньора инструктор, все это время наблюдавшая за боем, довольно мне усмехнулась, и в этой усмешке проступало нечто плотоядное.

— Ты готов?

Мишель была удивлена обманным ударом — парень не так прост. Которое уже «не так прост» за сегодня? Четвертое? Пятое? Какие боги решили привести его сюда к ней, да еще именно сегодня? Почему именно его из миллионов сверстников со всей планеты?

Но все оказалось не так плохо, тот удар — единственное, что он знал. Она открывалась, несколько раз, как школьница, но он не видел этого, зацикленный на классической школе. Что ж, хорошо.

В ушах вдруг раздалась легкая мелодия из старого детского мультика. Сделанный на время боя прозрачным козырек помутнел, с обратной стороны в него постучался анимешный рыжий лисенок, а иконка второй линии настойчиво замигала.

— Стоп! — остановила она бой. Паренек отступил, с ожиданием глядя на нее.

— База у тебя есть, хорошая классика. Но только классика, — выдала она свой вердикт и кивнула стоящей рядом Норме, чтобы подменила.

— Проверь его, на что способен. Я скоро.

И отошла в сторону, под навес, за тренажеры, активируя линию.

— Слушаю.

В ответ услышала знакомый гневный голос. Очень гневный.

— Я по делу Шимановского!

Мишель была вся во внимании.

— Это дело ведет департамент! Не лезь туда! Я буду вынуждена доложить о твоем внимании Лее!

— Ты на месте? — перебила она.

— Да.

— Я позвоню из кабинета. — И отключила линию. Затем обернулась к мальчишке, которого в этот момент обрабатывала Норма — методично и без жалости. Кажется, стоять ему осталось не долго.

Подошла к дежурному офицеру — тому самому майору.

— Катарина, разработай систему тестов. С завтрашнего дня начнем проверять его.

— Я против этой идеи, — отсутствующим голосом возразила та, наблюдая за поединком. — Мы только убьем его. Искалечим. Он уже сформировался, нам придется его ломать, а в его возрасте это не проходит просто так.

Мишель помолчала, задумавшись, затем недовольно усмехнулась.

— Катарина, как офицер, ты имеешь полное право высказать свое мнение на совете и убедить всех в своей правоте. Но с завтрашнего дня подготовь для него программу тестов — и физических, и психологических. После занятия — она кивнула на татами, где Норма отправляла пацана, не успевшего поставить классический блок, то есть, по ее мнению, допустившего ошибку, в нокдаун — отвезешь его домой, сам он будет не в состоянии. Еще вопросы есть?

— Никак нет, — привычно отрапортовала майор глухим недовольным голосом.

— Вот и хорошо. Я у себя и на второй линии.

И развернувшись, направилась в кабинет, обдумывая предстоящий нелегкий разговор.

* * *

Как я вернулся домой — помню смутно. Болело все. В отличие от сеньоры полковника, инструктор меня не щадила совершенно. Она полностью соответствовала высокому званию «инструктор» — каждый раз, когда я допускал даже незначительную ошибку, она меня жестко наказывала. Пробивала блоки и впарывала так…

То, что я выжил — чудо. Теперь понимаю, что значит «ангельская подготовка». И это я — чужак, которого просто тестировали! А что же они вытворяют со своими новобранцами?

Мама меня не узнала. Нет, конечно, узнала, но…

Я слушал ее упреки, ее испуганный голос, но понимал, что не могу сказать правды, и от этого становилось не по себе. Кое-как отговорившись общими фразами, что это меня не избили, а стоял в спарринге, я завалился спать и тут же вырубился до утра, отсрочив неизбежный разговор. Ее жалко, только-только отошла после предыдущей моей истории, и тут узнать такое… Да еще, что сын ее придумал это в здравом уме и трезвой памяти…

Утром меня поднял привычный будильник. Что делать дальше я не знал, ибо сеньора майор, почему-то лично отвозившая меня после избиения домой, на мой вопрос лаконично ответила:

— Мы с тобой свяжемся.

И уехала.

То есть, меня взяли на примету и начнут разрабатывать. Когда им будет нужно, они выдернут меня, а пока я свободен, словно ветер в поле. Сколько ждать, пока понадоблюсь — неизвестно, а раз так, я решил пожить своей старой прежней жизнью хотя бы день, или сколько мне отмерят. Вряд ли появится еще такая возможность.

…А значит, надо идти в школу.

Я быстро оделся, перекусил оставленным мамой завтраком, надел привычный костюм, с сожалением провел рукой по волосам, на которых еще вчера утром покоился подаренный навигатор, и отправился в свой выстраданный храм науки. Именно выстраданный, я заслужил право учиться в нем, завоевал в бою, и, кстати, не был там с самой победы, с самого визита королевы.

Школьный двор встретил меня привычным гулом и суетой вокруг работающего фонтана. Я медленно шел, смотря на лица одноклассников, однокурсников и просто знакомых и незнакомых ребят, и вдруг отчетливо понял, что мне не с ними. Я не хочу здесь учиться, я не хочу жить по установленным кем-то давным-давно правилам. Не хочу гнить много лет, отрабатывая короне грант, идти по пути, уготованному всем, находящимся здесь. Да, ребята довольны, счастливы своей судьбой и перспективами. Не только титуляры, которым без этой школы придется в жизни несладко, но и платники смотрят в будущее с оптимизмом. На прошлой неделе я рассуждал про Кампоса и то, кого что ждет в этой жизни. Я ошибся. Люди РАДЫ тому, что их ждет. Они смирились и не хотят другой доли.

Вон тот парнишка, на год старше меня, в старомодных оптических очках. Он отличник, у него большое будущее. Но вся его мечта — вылезти на позицию-две выше, чем сверстники. И он вылезет, он упрямый. Станет «начальником отдела» по классификации дона Алехандро, возглавив таких же, как сам, учащихся с ним вместе быть может даже в этой самой школе. Но «начальник отдела» для него — предел, на большее он…

Нет, не правильно выражаюсь. Он очень умный и целеустремленный. Он СПОСОБЕН подняться еще выше. Но его мечта — «начальник отдела», и выше своей мечты он просто не полезет.

А я хочу в дамки. Я хочу стать императором. В данном контексте «император» — это человек, решающий судьбы планеты. Я хочу стать представителем элиты, влиять на судьбу страны. Пусть меня считают выпендрежником с непомерными амбициями и завышенной самооценкой, но это так. Мне тесно в этой школе и в том мире, который ждет после нее. Это главный итог, который я вынес за сегодня.

Почему так получилось, что привело к этой мысли? Возможно, вчерашняя экскурсия во дворец, общение лично с главой корпуса телохранителей. Ведь даже ангелы стали для меня не абстрактными девчонками, где-то там охраняющими лиц королевской крови, а живыми людьми с любознательными лицами, к которым можно прикоснуться, потрогать, поговорить. А может все из-за Бэль, моей аристократки, из-за пропасти между нами, которую я подсознательно пытаюсь преодолеть? Не знаю. Но знаю точно — мне здесь не место, это не мое. Корпус дает шанс, опасный, смертельно опасный, но есть девиз, «всё или ничего», и я хочу всё.

На меня смотрели, как на звезду. Ну, маленькую звездочку. Всепланетная слава давала о себе знать. Но ажиотажа вокруг моей персоны, как я боялся, не было. Да, смотрели. Да, кивали. Да, здоровались и иногда показывали вслед пальцем. Но это не смертельно.

Карина при виде меня скривилась и отвернулась. Вот шавка, я так ничего и не придумал, чтоб поставить ее на место! Некогда было. А теперь связываться нет желания — мелко это. Эмма же подлетела, начала что-то щебетать, выспрашивать и рассказывать, и мне стоило большого труда отцепиться, пообещав поговорить позже.

Затем передо мною открылась картина, увидев которую, я заторопился внутрь, хотя во дворе оставалось много людей, с которыми я был бы не прочь поздороваться и пообщаться. Центральным персонажем картины являлся Кампос. Он стоял в компании нескольких дружков, о чем-то весело болтая и смеясь. Рядом с ними стояла Николь с самым убитым видом и пыталась показать, что происходящее ей интересно. Лапища Кампоса по-хозяйски обвивала ее талию.

Увидев меня, Николь встрепенулась, бросила взгляд, полный боли, сожаления и раскаяния, но мне было все равно. Каждый сам выбирает свою судьбу. Бенито тоже увидел меня, посмурнел, скривился. Он не знал, как ко мне относиться, какую роль играть в общении, и это его бесило. Наверняка с ним «разговаривали» в департаменте о недопущении впредь «плохого поведения», дабы августейшее внимание вновь не коснулось его персоны и «школьного» дела вообще, и соответственно, чтобы не влетело им, ответственным за это ДБшным чинам. Должны были поговорить. Просто в субботу он посчитал меня слишком беззащитной жертвой, обидев которую, последствий не будет. Теперь же, после иголок охраны моей подружки он понял, что она крутая, что последствия могут появиться с любой стороны, и от этого находится в смятении.

А еще на заднем плане его сознания я рассмотрел ненависть, но уже по другому поводу — из-за ревности.

«Caramba, Хуанито, да ему и впрямь нравится Николь! Во дела?! А той нравишься ты!»

«Угу,  — согласился я. — Но мне она до лампочки, особенно после случившегося.»

«Так именно это его и бесит!» — «обрадовал» внутренний голос.

Хуан Карлос опоздал, перед парой я его не видел, но зато после пары устроил мне допрос, прилипнув похуже Эммы. Пришлось вкратце изложить ему ход свидания с Бэль, умолчав об антикварном магазине, дисках и Сильвии, зато поведав о сногсшибательном танцевальном марафоне, ее предложении стать партнером и о трагическом завершении вечера.

— И что ты будешь делать? — помолчав, спросил он. — Я насчет Кампоса.

Я фаталистически пожал плечами.

— Ничего. Он сам по себе, я сам.

— А эта девушка? Ты будешь искать ее?

Я отрицательно покачал головой.

— А ты бы на моем месте искал?

Он задумался.

— Не знаю. Наверное, да.

— Я не готов к такому шагу.

— Но ты ее любишь?

Я тяжело вздохнул, похлопал его по плечу и пошел дальше. Любовь в жизни не самое главное.

— Эй, а что там насчет Эммы? Она ведет себя так, будто встречается с тобой! — догнал он меня, давая понять, что не просветив по поводу всех вопросов, я от него не отделаюсь.

Я усмехнулся.

— Если так — то это ее сложности. Мы не встречаемся. Просто спали.

— Ты спал с Эммой? — он от удивления остановился с отвиснутой челюстью.

— Дружище, давай сменим тему? — взмолился я. — Какие тут без меня новости?

Новости были. Начиная с отставки директора и заканчивая теми парнями, моими братьями по оружию. Они сейчас в больнице, оба, вместе с несколькими дружками Бенито, но идут на поправку и скоро вернутся. Обвинений больше ни против кого не выдвигали, ни Кампос, ни его друзья мстить не клялись, наоборот, присмирели. Выжидают. Так что парням, как я понял, ничего не угрожает.

В школе, буквально вчера, образовалось нечто вроде нового «сопротивления», ударная группировка титуляров, которые кучкуются на сей раз вокруг Селесты. Пока этому объединению один день и ведут они себя тихо, но вчера вечером уже случился инцидент с их участием, они уже дали понять, что не позволят с собой не считаться. Вчера после занятий они встретили троих зарвавшихся придурков со старшего курса, на том же самом месте, где неделю назад утюжили меня. Я знал тех троих, хотя и не сталкивался тесно — ничтожества при деньгах, дающие понять всем вокруг, какие те плебеи. На мой вопрос: «За что?», Хуан Карлос лаконично ответил: «За дело!».

С бригадой Кампоса пока эти ребята не контактировали, обоюдно делали вид, что друг для друга не существуют, но я не сомневался, когда все дружки Бенито подтянутся из госпиталя, а «школьное» дело исчезнет с первых полос, что-то обязательно произойдет. Но теперь их много, настроены они решительно, ДБ лютует, прессуя мафию, а значит не факт, что все закончится в пользу Кампоса.

— Значит, без меня не скучаете, — подвел я итог и усмехнулся. И понял, что эта война — не моя. Моя окончилась в пятницу, вместе с приездом королевы. И теперь только в их руках, что будет дальше: как они позволят к себе относиться, как себя поставят, так и будет. Я же сделал все, что мог.

— Слушай, а чего это ты меня про ангелов спрашивал? — повернул тему на больное будущий конструктор.

Я пожал плечами. Правду говорить нельзя. Вообще, о том, что был на территории дворца говорить нельзя. И тем более о своем решении. Но говорить что-то надо.

— Да так, снова инфанту встретил. В сопровождении охраны. Симпатичные девочки! Уже третий раз, представляешь? Какая-то любовь у нас с нею! — я засмеялся.

— Третий? — изобретатель недоуменно почесал подбородок. — А когда второй был?

Пары пролетели быстро и незаметно. И невероятно скучно. Командор, сука, вновь зверствовал, досталось на сей раз Хуану Карлосу. На меня пару раз бросил неодобрительный взгляд, но не тронул. Даже фамилию на перекличке не исковеркал.

Ближе к концу занятий я случайно встретил дона Алехандро — тот шел задумчивый, с потерянным видом.

— А, Хуанито! — увидел он меня и отвел в сторону. — Как ты?

— Нормально, — вымученно улыбнулся я.

— Говорят, ты меня искал? Что-то случилось?

Я не зло рассмеялся.

— Ну, теперь уже ничего, дон Алехандро. Уже все прошло.

Старик сочувственно улыбнулся.

— Ну и как оно? То, что прошло? Надеюсь, не возгордился? — его глаза смеялись, но сам он был полон тревоги.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, все хорошо, дон Алехандро. Можно вопрос? Немного абстрактный, но мне кажется, вы единственный, кто может достаточно компетентно и непредвзято на него ответить.

Куратор кивнул. Слова о «единственном» его приятно задели.

— Вот представьте, перед вами два пути, две дороги. Одна из них ровная и прямая, вы знаете, что в ее конце, и это «что» неплохая вещь, о которой многие могут только мечтать. Эта дорога выстрадана вами, вы многое отдали за возможность идти по ней; заслуженная, завоеванная дорога. И вторая — узкая, извилистая. За каждым поворотом ее таится опасность, зачастую смертельная; вы не знаете ни куда она ведет, ни сколько будет длиться, ни что на ней ждет. Но то, что ожидает вас в самом конце, самом-самом — это суперприз, который и рядом не стоял с тем, что в конце первой дороги. Что бы вы выбрали, сеньор куратор?

Дон Алехандро долго понимающе молчал. По брошенному на меня взгляду мне показалось, что он все понял. Про меня и корпус телохранителей. Что у нас несколько более плотные отношения, чем должны быть. Затем тяжело вздохнул:

— Я бы выбрал первую дорогу. Но я говорил тебе, я — старик, мне многого не надо в жизни.

— А если бы вы были моложе? — не унимался я.

Он покачал головой.

— Даже если бы я был моложе, я бы выбрал первую.

— Я старик не внешне, друг мой, я старик внутри! — с жаром продолжил вдруг он. — Довольный тем, что имею и не желающий большего. И таких стариков — большинство. — Он окинул взглядом коридор, имея в виду всю школу. — Девяносто процентов учащихся и работающих здесь — старики. Поэтому не спрашивай ни у кого совета, тебе ответят также.

Он сделал театральную паузу.

— Вот только историю, Хуанито, настоящую историю, делают не они, а молодые. Те, кому не сидится на месте и кто любит рисковать, выбирая вторую дорогу. Многие из них гибнут, многие спиваются, но те, кому повезло и кто не сломался, доходят до своего суперприза.

Поэтому думай сам, мой мальчик. Послушай свое сердце и принимай решение, ни на кого более не обращая внимания. Это только твой Путь и только твое Решение.

— Спасибо, дон Алехандро!

Я вежливо кивнул и поспешил на последнюю пару. На душе полегчало.

Из школы мы выходили вместе с Хуаном Карлосом и еще парой ребят из «бригады Селесты», как их уже успели окрестить, из параллельной группы. Шли, обсуждали свое, в основном драку в фонтане. Такое забывается не скоро, всем было интересно, что я в тот момент чувствовал, и прочее. Вдруг Хуан Карлос потянул нас в сторону:

— Эй, гляньте! Ну, нифигасе!

Мы остановились. На месте, куда он показывал, стояла, припаркованная, машина. Но какая машина!

У нас небедная школа. Пусть родители учащихся и не аристократы, но могут позволить себе очень и очень многое. Хорошие машины в том числе. Возле школы можно увидеть транспорты любого класса, любой стоимости. Но эта превосходила все.

Тюнинг, отделка, раскраска, и вообще внешний вид. Классная тачка! Самым прикольным в ней был цвет — нежно-нежно розовый.

— Это же сто шестьдесят шестая «Эсперанса»! Только переделанная! — обалдевал Хуан Карлос, подходя поближе. — Блин, вообще переделанная, не узнать! Гоночная! Профессиональная! — Он обошел машину кругом, надавил всем весом на задний капот, постучал по обшивке костяшками пальцев. — Планетарного класса, но легкая, будто купольная!

— Все, наш мастер железа нашел игрушку, — усмехнулся я пацанам, глядя на озабоченное лицо инженера. Те тоже заулыбались — страсть Хуана Карлоса в школе была известна многим.

— Вот только дюзы магнитные стоят, продолжал обследование он. — Слоты только для стационарных магниток. Жаль! — он вздохнул, легонько двинув ногой по крылу, под которым пряталось собранное в режиме города сопло.

— Это трансформер, раздался голос справа, из-за соседней машины. Очень уж знакомый и самоуверенный. Я вздрогнул. — Внутри стоят и реактивные, смена с пульта, по необходимости.

Хуан Карлос присвистнул, бросив на говорившую лишь беглый оценивающий взгляд — она интересовала его только как деталь к машине. А зря.

— А развивает сколько?

— Полторы. В воздухе до двух. Оптимальная высота — до трех сотен. Это в стандартном режиме, без наворотов. Три противоударные ступени, парашютная капсула, четыре дополнительных атомных ускорителя.

Сеньора майор, одетая на этот раз по гражданке, в легкие обтягивающие немаркие брюки, серую рубашку и невысокие сапоги без каблука, медленно, с выражением назидательного превосходства, подошла, подняла вверх люк кабины и с пульта изнутри открыла противоположный, сев боком, свесив ноги на землю.

— Четыре? — Хуан Карлос как раз зашел за машину и рассматривал сопла двух из них, навешенных отдельно, сбоку. — Ого! Это же военная технология! Такие только на истребителях стоят! Да и атом…

Сеньора усмехнулась.

— Атом достать можно, если знать где. Технология не засекреченная, просто очень дорогая. На истребителях стоят похожие, но более мощные и более новые — работают по другому принципу. А топливом дозаправляюсь только перед гонкой — по городу возить радиоактивную дрянь… Сам понимаешь!

Когда Хуан Карлос сделал третий круг почета вокруг машины, она полностью залезла внутрь.

— Ну что, Шимановский, ты не передумал? — донесся ее смешок. Самого меня смерил едкий, почти презрительный взгляд. — Если передумал — я поехала!

— Все, ребят, пока! Дружище, позже все объясню! — Я быстро пожал недоумевающим парням руки, хлопнул по плечу опешившего Хуана Карлоса, обошел машину и влез внутрь. Люк встал на место. Послышалось шипение системы герметизации.

— Готов? — спросила она.

Я бегло кивнул.

— Так точно.

— Зря. Я бы на твоем месте осталась тут.

* * *

— Меня зовут Катарина, — проворковала она елейным голоском, как только мы отъехали. Только за голоском этим виднелась сталь и неприязнь: сеньора была крайне недовольна тем, что занимается моей персоной. Но я ничем помочь ей не мог — не я ее к себе приставил. — Я тебя курирую.

— Почему?

— Потому, что глава кадровой службы. Заниматься новобранцами — моя работа. И еще, Шимановский, мне очень, ОЧЕНЬ не хочется, чтобы ты стал новобранцем!

Я предупреждение понял, дальше мы ехали молча.

Ну что ж, кто сказал, что все будут мне рады? Обязательно должен найтись некто, кому я перейду дорогу. Ну, не бывает в жизни иначе! Ладно, как-нибудь справлюсь.

Заехали в мой район. Сеньора оставила машину в паре кварталов от моего дома, ближе, видимо, не стала, чтобы не светить меня, выходящего из супердорогой «Эсперансы». И правильно сделала, я ей был за это благодарен.

— Сейчас ты бежишь и переодеваешься во что-нибудь спортивное. В такой одежде ты там не нужен, а казенное на тебя не рассчитано. Понятно?

Я кивнул.

— Тогда в темпе, долго ждать не буду!

Эта уж точно не будет! Я побежал.

Дальше все пошло гладко. Приехали. Заезжали через Восточные ворота, нас не досматривали — сеньора майор лишь протянула дюжему охраннику с деструктором за плечом какую-то бумагу в окно.

Попетляв среди дворцовых строений, мы очутились возле того самого бело-розового здания с колоннами, чуть в стороне, на подземной парковке. Рядом стояли бронированные «Либертадоры», «Мустанги», «Фуэго» и другие машины, отличительной характеристикой которых является прочность и надежность. Виднелась и пара легких транспортов, но всего несколько штук. Эти наверняка личные.

— Пошли.

Мы вышли на первый уровень, к тому же самому входу, что и вчера. Охранявшая парковку девочка с «Кайманом» в глухой штурмовой броне нас проигнорировала, стража же на входе молча открыла «допросную» и задраила за нами люк.

В допросной меня вновь проверили, такие же молчаливые сеньоры с теми же самыми приборами, но, как и в первый раз, ничего не нашли.

— Иди за мной, — бросила Катарина и направилась куда-то вглубь здания, переходящими в лабиринт коридорами и переходами.

Пару раз мы спускались под землю, причем круто спускались, потом поднимались, из чего я сделал вывод, что да, действительно, розовое здание — лишь головное, вспомогательные же помещения расположены вокруг под ним. Очутились мы в итоге в огромном зале, но уже другом, не для занятий единоборствами. Специализировался он на беговых дорожках: стенки, препятствия, навесные преграды, лабиринты, жуткие конструкции непонятного назначения — этого добра здесь хватало. Тут тоже занимались, девчушки в серых доспехах и открытых шлемах, целый взвод, более десяти человек. Та самая «мелюзга» — уж больно гневные и презрительные крики бросала им вышагивающая рядом незнакомая высокая сеньора-инструктор. Никакого внимания и ажиотажа на сей раз мы не вызвали, девчонки боялись наставницу до чертиков, это читалось даже по их спинам — не было речи, чтобы повернуть голову без ее ведома!

Нас ждали, двое инструкторов с бесцветными незапоминающимися лицами. Не представившись, ничего не спросив, они начали давать указания, что и как я должен делать.

Вечер пролетел, как одна минута. На сей раз он прошел без рукопашек — никто меня не бил, в нокаут не отправлял, за ошибки не наказывал, но лучше б уж били и наказывали. Я бегал. Не так. БЕГАЛ. И вымотался настолько, что с удовольствием пропустил бы прямой в лицо, и хотя бы так, в нокауте, полежал несколько минут. Их в основном интересовало мое ускорение, скоростные характеристики. Спринт, челночный бег, несколько различных полос с препятствиями на время.

Я не вложился ни в одно время, ни на одной полосе, вызвав этим скептические усмешки. Это ж с какой скоростью нужно проходить дорожки, чтобы вкладываться? Я двигался на пределе, раз за разом, но улучшал лишь десятые и сотые. М-да, правильно сказала сеньора полковник, настоящих хранителей я не догоню — время упущено.

Катарина все время находилась рядом. Что-то отмечала на своей планшетке, перебрасывалась словами с инструкторами, но со мной не разговаривала. Понять, что она думает, по лицу было невозможно, но легкое пренебрежение чувствовалось постоянно. Что она может сделать, чтобы поставить палки в колеса, я предположить не мог, но по настрою тренеров, обсуждавших мои «успехи», сложилось стойкое ощущение, что делать ей ничего не придется. Меня и так не возьмут, и без ее каверз. И это плохая новость.

* * *

В школу я проспал безбожно — слишком вымотался вчера вечером. К подземке и от нее бежал бегом, но ноги болели и заплетались, потому все равно явился минут через десять после начала занятия. Повезло, преподаватель не захотел устраивать балаган и молча указал мне на место.

Но после занятия началось. Первой ласточкой стал Хуан Карлос, не набросившийся с вопросами, а отвернувшийся и старательно сделавший вид, что меня игнорирует. Поскольку вины, или чувства обязанности к нему я не испытывал, то решил игнорировать его, будто все идет как надо: захочет — подойдет и спросит.

Подошел. После третьей пары, в столовой. Поставил рядом поднос и сел напротив.

— Кто это?

Вот так, ни тебе здрасьте, ни до свидания.

— Катарина, — промежду прочим ответил я, отправляя в рот кусок бекона.

— Я не про имя! — вспыхнул он.

— А про что? — я сделал удивленные глаза.

— Про то, кто она!

— А что, собственно, такое? — начал заводиться я.

— «Что такое»? — он чуть не перешел на визг, обернулся по сторонам и продолжил почти шепотом. — Хуанито, ты вчера садился в машину, стоимостью в пару десятков миллионов империалов! Даже больше, учитывая тюнинг и заделки! И ты спрашиваешь: «Что такое?»

Тут уж я не вытерпел:

— И что? Ну, садился я в машину, стоимостью двадцать миллионов? Что теперь, презирать меня? О, а давайте будем игнорировать Шимановского, его же теперь на роскошных тачках подвозят! В буржуи выбился, скотина! Нехрен, не станем больше с ним дружить и разговаривать! У нас классовое родство, мы тут все бедные голожопые, а этот хмырь… Предатель он! Предал наши общие голозадые интересы, что сел в чужую дорогую машину! Так, Хуан Карлос?

Конструктор виновато опустил голову вниз.

— Нет. Извини.

Какое-то время мы ели молча. Наконец, он не вытерпел:

— Хуанито, ты после того боя изменился. Ты… Другим стал!

— Да? — я удивился. — И с чего ты так решил?

Он задумался.

— Даже не после боя. После него ты был нормальный. Ты изменился после визита королевы.

Я и сам чувствовал нечто подобное. Только датировал это событие субботой, встречей с Бэль и Королевской галереей, а не визитом ее величества.

— И что?

— Да ничего, мать твою! — вспылил он. — Она потягала тебя за щечку, приласкала, и ты тут же взбеленился! Крутым себя почувствовал! Пропадаешь где-то, ничего не рассказываешь, с аристократками встречаешься, на хороших тачках разъезжаешь!

— Это не моя тачка, — заметил я.

— Ну и что? — он пожал плечами. — Я на такой вряд ли когда-нибудь проедусь. Вообще! В жизни!

Хуанито, что с тобой? Что происходит? С кем ты связался? Я тебя знаю, это все не просто так. Это конкуренты семьи твоей Бэль? Они тебя шантажируют? Тебе нужна помощь?

На его лице я прочел тревогу и решимость помочь. Да, он трусоват, не без этого, драться вместе со мной против банды противников не выйдет, но в глубине души он человек порядочный. А помочь он может, только не кулаками. Ведь информация — это оружие, а у него есть какие-то собственные каналы, практически кладези информации, самой различной направленности.

— Ты умеешь хранить тайны? — вздохнул я после долгого молчания.

Хуан Карлос думал долго. Очень долго. Даже забыл на время о вилке и обеде. Наконец, кивнул.

— Мне предложили работу. Хорошую работу, но сложную. Зато с обалденными перспективами в будущем.

— Кто?

— Одна очень серьезная контора. Не скажу какая, ты и так догадаешься.

— Что за работа?

— Подопытный кролик.

Пауза.

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— И что же будут испытывать?

— Методики. Физического и психического воздействия, воспитания. Создание универсального солдата с уникальными способностями.

— Ни … себе! — выдохнул Хуан Карлос. — И кто?

— Какая разница? — усмехнулся я. — По-моему, вариантов не много.

Он согласно кивнул.

— Это точно.

Затем все-таки уточнил:

— Ее высочество? А что за это пообещали?

Я лишь многозначительно улыбнулся в ответ. С Хуана Карлоса довольно.

* * *

«Эсперансу» видели довольно многие, не только Хуан Карлос с ребятами. И как я в нее садился в том числе. Если бы я был одним из богатеньких, это не произвело бы эффекта: «Эсперанса» — ну и «Эсперанса». Но нищий чудак Шимановский, да еще обласканный лично королевой…

Кампос смотрел откровенно косо, и совсем не так, как вчера. Было видно, он нашел линию поведения со мной, успокоился, но чего-то ждал. Но меня не трогает — и ладно, на остальное мне было плевать. Эмма тоже крутилась вокруг, порывалась что-то спросить, но я ее каждый раз отшивал, мягко, но настойчиво, и она не решилась.

На последней паре Кампос вдруг отпросился, прямо посреди занятия. Я заподозрил неладное, но не нервничал — сейчас эта скотина ничего мне не сделает, даже пытаться не будет. Побоится. Меня больше волновал вопрос, приедет ли сегодня Катарина? Какие еще тесты им нужны? Когда и сколько раз я им понадоблюсь? И главное, нужен ли корпус мне самому?

Да, я выслушал дона Алехандро, и последую его совету. Буду слушать лишь свое сердце, а не слухи и чужие мнения. У меня почти две недели для этого. Но пока проблема стояла в том, что сердце молчало. Мозг же мой не видел особых стимулов идти в подопытные кролики.

Да, там круто. В конце обучения. Но само обучение станет адом — если я не вложился на вчерашних несложных в общем дорожках НИ В ОДИН норматив…

А ведь те нормативы сдать можно! Занимавшиеся рядом девочки сдавали, пусть и не на самые лучшие результаты. Они двигались… Невероятно ловко и невероятно быстро! Если бы не видел вживую, и точно не знал бы, что это не роботы, в жизни бы не поверил!

Меня ждет бяка, много-много бяки. Затем смертоносный Полигон, где придется убивать, чтобы выжить. И только после этого я получу свою шоколадку.

С другой стороны, у меня грант. Я доучусь, меня больше не тронут. А затем будет универ, хорошая должность и карьера. Да, я стану серьезным, но не самым высокооплачиваемым менеджером или специалистом, но меня однозначно никто не будет бить, пытать, вытягивать из тела все соки, и главное, ни я никого не убью, ни меня никто не убьет, ни целенаправленно, ни случайно.

Вчера Катарина вновь ничего не сказала. В полном молчании отвезла домой, на сей раз на строгой казенной машине, без понтов. У меня сложилось стойкое ощущение, что она меня постоянно оценивает, даже, когда везет домой и мы молчим. Чего меня оценивать, вот он я, на виду!

Встретит ли меня сегодня не знал, а потому пошел к метро, но один и оторвавшись от всех, выскочив сразу после звонка.

Ждала. На том же самом месте, на той же машине. Стояла с поднятым люком.

Я молча влез. Она бегло бросила:

— Пристегнись, нас ждут приключения.

И приблизила виртуальное изображение заднего вида на портативном визоре панели. Я разглядел длинную фигуру Эммы, внимательно смотрящую нам вслед.

— Ты ей нравишься, — бесстрастно заметила сеньора. Просто констатировала факт, не окрашивая его в эмоциональные цвета. — Она удивлена, а еще ревнует.

— Это ее сложности! — вспыхнул вдруг я. Достали они все. Особенно эта — какое ей дело до моей личной жизни?

Сеньора в ответ довольно улыбнулась, но как бы мельком, промежду прочим. Вот стерва, она просто меня испытывает! Раздражает и следит за реакцией!

Я пристегнулся и подобрался. А еще обратил внимание, что съемка ведется не от машины, а со стороны и чуть сверху. Будто она установила камеру на противоположной стороне улицы, причем прямо над тротуаром, метрах в четырех от него. Круто! Летающий дроид!

Дроиды запрещены и используются только специальными службами планеты. Ну, наверняка еще и аристократами — эти у короны что хочешь выторгуют.

— Скажи, что ты знаешь о Кампосе? — спросила сеньора, закрывая и герметизируя люки.

— Ну… — И что ей отвечать? Вот так, в двух словах? — …Мы не дружим.

Она едко усмехнулась.

— Я видела, как вы «не дружите». Вся планета видела. Особенно «не дружите» в школьном фонтане. Меня интересует, почему вы «не дружите».

Я ответил привычной фразой:

— Социальное неравенство.

— В школе больше сотни титуляров, — парировала она. — Но так сильно «не дружит» он только с тобой. Почему?

— Потому, что я даю сдачи. Сопротивляюсь. Мне плевать на него и порядки, что он устраивает.

Ее это не убедило.

— Почему он не отстанет от тебя? Тебя ведь несколько раз избивали, ставили на место. Но он упорно идет на конфликт дальше, наплевав на здравый смысл. Почему?

Вот достала!

— Наверное, хочет видеть меня на коленях. Чтобы я признал его правоту и верховенство.

— Правоту в чем? — уцепилась она за слово. Ну, клещ! Натуральный! Вцепится — не оторвешь!

— Что он имеет моральное право всем указывать. Ну, не знаю, не знаю я!

Она неодобрительно покачала головой.

— Ошибка. Твоя ошибка. Всегда надо знать мотивацию врага. Так легче вычислить его слабые стороны и нанести ответный удар. У тебя было время выяснить это, но ты упорно лез на него с кулаками, играя по его правилам.

Сказать, что сеньора Катарина меня удивила — ничего не сказать. Я обалдел. А главное, она оказалась полностью права, придраться не к чему, что втройне обидно.

— Теперь же, из-за твоего нежелания учиться, придется действовать форсированными методами, а они не всегда самые эффективные. — Она тронулась и медленно поехала по направлению к центральной улице купола.

Она знала, что так будет. Вела машину не быстро и не медленно, а именно так, чтобы выдержать нужную ей до кордона дистанцию. Для нее не стало сюрпризом, что наперерез нам выехали две машины планетарного класса, тяжелые броневики «Фуэго», которые не сдвинешь и тараном, и перегородили дорогу. Я посмотрел на панель, которая теперь выдавала обычный задний вид. Так и есть, еще два броневика отрезали нам путь к отступлению. Коробочка. Mierda!

— Сиди в машине. Что бы ни случилось. Это приказ, — спокойно отрезала она, подняла свой люк и вышла. Люк тут же опустился. И я почувствовал, что меня он так просто наружу не выпустит.

Но панель оставалась включенной. Я тут же протянул руку к виртуальному треугольнику «звук» и потянул вверх. Система послушалась меня, видно не была закодирована (а может, специально оставлена в таком состоянии, чтобы я мог воспользоваться). Увеличил изображение. Нажал на иконку «дополнительные виды», после чего получил две дополнительные картинки, камеры для которых располагались над верхним люком машины. Это действительно оказались мини-дроиды: пара прикосновений, и они облетели место действия, давая мне полную картину, причем со звуком.

А действие пока что напоминало сцену из классического гангстерского фильма. Хулиганы блокировали машину невинной девушки, и теперь глумятся, играют с нею в кошки-мышки, не спеша делать то, ради чего устроили «коробочку» посреди улицы. Правда, неправильную какую-то сцену!

Сеньора Катарина, выйдя вперед, прислонилась пятой точкой к капоту и выжидательно сложила руки на груди. Глаза ее смеялись, в них не было ни капли страха, скорее удовольствие от происходящего. Над ее правым глазом вихрился козырек, которого, когда она выходила, не было. Ее со всех сторон окружили, впрочем, не приближаясь на дистанцию ближе трех метров, Бенито Кампос и с десяток типов с рожами конченых отморозков. Эти точно не учатся в нашей школе, настоящие урки. Так вот куда эта сволочь отпросилась!

— Катарина де ла Фуэнте, «Лока Идальга». — Кампос, как условно главный, сделал шаг вперед. — Четырехкратный победитель «Абьерто де Дельта», главного неофициального чемпионата гонщиков-самоубийц со всей Солнечной системы. Браво, какие люди!

Бенито иронизировал, но было заметно, что он боялся. Он не спешил нападать, а скорее всего, и не собирался. И дружки его стояли как-то расковано, совершенно не собрано. Так не стоят перед боем. То есть, «коробочка» — это не нападение, это выпендреж, и Катарина сразу поняла это, оттого и ухмылялась.

— А ты — Бенито Кампос. Наслышана, наслышана! — она ехидно усмехнулась. — Знаешь, а мокрым ты смотришься лучше! Естественнее! У меня слабость, я люблю смотреть на людей в их естественном состоянии — жалкими и немощными, без лишних понтов…

Улыбку Бенито как ветром сдуло. Но проигрывать словесный поединок, да еще женщине, он не собирался. В конце концов, он затеял все это не ради нее.

— Может быть, все мы люди. Когда-то выигрываем, когда-то проигрываем… Ты лучше скажи, зачем тебе этот урод?

Она картинно обернулась по сторонам:

— Урод?

— Шимановский. Он лох и неудачник. Зачем такой сеньоре эдакая посредственность?

В ответ надменный смешок.

— Сплю я с ним! А вот тебе до этого какое дело, мальчик? Зависть? Ревность? Это все, — она окинула взглядом машины, — только чтобы спросить об этом? Да вам к психологу надо, юноша!

Бенито серел на глазах. Пренебрежительное отношение, да еще «мальчик» и «юноша» в присутствии урок, живущих по звериным понятиям криминального мира… Это оскорбление!

…Но пока недостаточное, чтоб проучить обидчицу, как я понял, известную всей планете гонщицу.

«Las carreras», «сумасшедшие гонки», гонки без правил. Элитный спорт для чокнутых, помешанных на запредельной скорости. Зачастую заканчивается летальным исходом соревнующихся. На Земле почти везде, даже в Империи, вне закона. У нас, как и все, что касается туристического бизнеса, этот спорт разрешен, но поставлен на контроль — гонки проводятся в труднодоступных частях планеты, где нет людей и инфраструктуры, которой они могут помешать. Хотят убиться — да ради бога, лишь бы больше никто не пострадал! Главные, «королевские» гонки, «Абьерто де Дельта», проходят на сложном по рельефу горном плато в Дельте, отсюда и название.

«Ну, ничего себе! — вспыхнуло в мозгу. — Четырехкратный победитель?»

От осознания заслуг сеньоры майора мне вдруг стало дурно. Так вот почему Кампос не нападает. Боится. Она не известный, она известнейший человек на планете! В своих кругах, правда, но зато это очень влиятельные круги. И это не считая корпуса, о котором он наверняка ничего не знает.

— Мальчик! — чуть ли не по слогам потянула Катарина. — Повторяю вопрос! Что тебе нужно?

Бенито проглотил большой ком, но заднюю не включил.

— Я же говорю, интересно, что может связывать такого неудачника, как Шимановский, и такую… Успешную женщину, как ты. Неужели все серьезные женщины обожают неудачников? Что они в них находят? Нормальных мужчин что ли нет? Вот в принципе и все…

Катарина рассмеялась, громко и искренне.

— Ты не прав, мальчик. Я не сплю с неудачниками. Вопрос лишь, с чего ты взял, что он — неудачник?

Бенито злобно, но довольно оскалился:

— Спроси любого в этой части Альфы, тебе скажут. Он — ничтожество, которое ни на что не способно, кроме как разевать рот и указывать всем, какие они плохие. И отхватывать за это.

— Ну, я бы поспорила с этим утверждением, — деланно вздохнула сеньора майор. — У меня есть запись, где он очень даже отчетливо надирает задницу некому стоящему напротив меня самоуверенному товарищу. И очень эффектно надирает!

Кампос позеленел.

— Мне кажется, дело тут в другом, — продолжала она. — Ты ему завидуешь. Завидуешь, что он один, без дружков и прикрытия папочки, способен сделать то, на что ты в одиночку никогда не решишься. Так, Бенито?

Кампос вспыхнул.

— Неправда!

— А еще ты боишься выйти против него один на один.

— И это неправда! Я порву его и один на один, влегкую!

— Тогда почему же не рвешь? — Катарина снова рассмеялась. — Зачем тебе тогда вся эта шайка, если можно решить проблему, как двум кабальеро?

— Да потому, что он не кабальеро! — Бенито завелся. Его собеседница этого и добивалась — вывести его из себя. Окружающие в их словесной схватке не участвовали, только он и она. Потому мне и было приказано сидеть внутри — чтобы у нее были развязаны руки.

— Он — мусор, плебей! Его место внизу, под ногами, где и у всех остальных титуляров!

— Твой отец тоже был под ногами! — со сталью отрезала сеньора. — Но выбился в люди, залез на вершину!

— То — мой отец! А то — Шимановский!

— А разница?

Пауза

— Разница в силе. Сильный человек может подняться. Но Шимановский — слабый!

— Почему же? Вот объясни, представь, что я дура.

Я смотрел во все глаза, слушал и пытался понять, чего она хочет, что является ее целью. Она вытягивала его на разговор о высоких абстрактных материях, где у нее было преимущество. Окружающие урки откровенно скучали, а Кампос вдруг понял, что загнал себя в ловушку — теперь уйти от темы он не сможет.

— Чтобы быть сильным, нужно побыть слабым! Нужно понять жизнь, прогнуться под нее, а потом уже лезть вверх! Так сделал мой отец и так делают все сильные! Твой Шимановский же не хочет прогибаться, занимать свое место в жизни, он хочет сразу наверх, потому он никогда не будет наверху! Его удел — быть грязью и мусором! Неудачником!

Катарина удивленно прицокнула.

— А ты, оказывается, философ, Бенито! Прости, думала о тебе гораздо хуже.

Она задумалась.

— Знаешь, наверное, ты прав. Нельзя взлететь, не покопавшись на дне. Но понимаешь, это дело лично каждого — выбирать, что делать, как жить и под что подстраиваться. Не прав он — жизнь сама его осудит. И поставит на место, больно ударив. Мне же интересно, почему ТЫ, Бенито, постоянно пытаешься играть роль судьбы? Почему ТЫ ставишь его на место?

Кампос коварно усмехнулся, как усмехается хозяин жизни или повелитель вселенной.

— Потому, что он мне не нравится! Мне не нравится его рожа, я не хочу лицезреть ее рядом с собой!

— Но это не дает тебе право просто так над кем-то измываться.

— А почему это нет? Еще как есть! — Кампос показал все тридцать два зуба. — Есть такое право, «право сильного»! Оно везде, оно рулит нашей жизнью!

Закон — лишь отговорка для власти, чтобы ее не свергли в горячке расстроенные слабые. На самом же деле кто сильный — тот и прав! Богатые сильнее бедных, и бедные ничего не могут сделать богатым; богатые диктуют всем свою волю, и любое сопротивление их воле будет жестоко подавляться. Потому, что они — сильные! Кланы рулят средним классом. Средний класс — работягами. ДБшники и ИГэшники — мафией и гвардией. Мафия устанавливает свои законы в кварталах. Это жизнь сеньора! Это система! И в этой системе ты должен занять свое место! А если не захочешь, как не хочет Шимановский, то тот, кто выше, сгноит тебя по праву сильного!

Катарина гулко похлопала в ладоши.

— Браво, мальчик! Хорошо придумал! А ты никогда не думал, что система может ударить по тебе?

Кампос усмехнулся.

— Не ударит. Я на своем месте.

— Разве? — она картинно удивилась. — Ну, хорошо. Смотри. — И она извлекла из кармана на груди пластиковую карточку золотого цвета. — Императорская гвардия, агент де ла Фуэнте.

Кампос удивленно открыл рот и отступил на шаг. То же попытались сделать и остальные, в той или иной степени.

— Значит, императорская гвардия рулит мафией. Я, как представитель императорской гвардии, имею право рулить тобой, представителем мафии. И ты не можешь идти против меня, поскольку это право сильного. Ты же не будешь уподобляться неудачнику Шимановскому? — елейно проворковала она последнюю фразу.

— Я… Ну…

Тон сеньоры майора резко, буквально моментально превратился в лед.

— Я приказываю тебе вылизать мои сапоги! По праву сильного!

Все, находящиеся вокруг, поняли, что запахло жареным. О банальном завершении разговора больше не было речи — просто так, без драки, она никого не отпустит.

Но их было много, десятикратный перевес, и хотя чувствовали себя дружки Кампоса неуверенно, все равно являлись сильными противниками.

Впрочем, сеньора Катарина будто бы не замечала окружающих урок, перла на Кампоса напролом, грозно сверкая глазами.

— Я приказываю тебе вылизать сапоги, по праву сильного! ТВОЕМУ праву!

Тот сделал еще шаг назад, но вдруг ехидно оскалился — решился драться. Это почувствовали и мгновенно воспрянувшие урки.

— Да пошла ты!

Дальнейшее произошло за считанные секунды, я еле успевал понимать, что происходит.

Катарина подалась резко в сторону, как бы уходя от возможного удара, руки ее скользнули за спину, за пояс, и вынырнули оттуда с двумя небольшими огнестрельными пистолетами.

Паф, паф! — раздалось на всю улицу. Двое урок отшатнулись, держась один за левое, другой за правое плечо. Паф. Паф. Паф. Паф. Она развела руки в стороны и без остановки садила по тем из отморозков, которые могли напасть на нее сзади, с обеих рук, не целясь. Ну, это только казалось, что не целясь, садила она не на убой, в основном пули пролетали мимо, лишь один схватился за простреленную руку.

Урки грянули врассыпную, за машины, прижимаясь к земле и для чего-то закрывая головы руками. Лишь один попытался на нее напасть, из тех, что стоял напротив. Она обработала его за доли секунды: заблокировала его замах, развернула, отводя руку за спину, и ударила рукояткой по затылку. При этом оружия из рук не выпускала.

Паф.

Бенито Кампос, тоже решивший дать стрекача, свалился между машинами с простреленной ногой.

— А тебя я не отпускала!

Сеньора грозно подошла к нему и повесила на лицо такую плотоядную улыбку… Я б на его месте тут же попросил себя пристрелить! Бедняга Бенито затрясся от страха, попытался отползти, но на его пути крепостью встало крыло «Фуэго».

— Мальчик, ты не слышал, что я сказала?

Он начал кричать ей в лицо нечто нечленораздельное и уж никак не печатное. Катарина не торопясь убрала пистолеты назад, за пояс, затем нагнулась и сложенными в лодочку ладонями двинула его по ушам.

Раздался рев. Я приглушил звук и отвел одного из дроидов чуть назад, чтобы лучше видеть.

— Шимановский, выключи панель! — вдруг произнесла она, глядя вроде на Кампоса, но куда-то мимо.

Я не шелохнулся.

— Шимановский, накажу! — Сеньора предупредительно покачала головой. — Я вижу все, что показывает терминал.

Я выключил. От греха подальше. Изображение, но не звук — звук оставил

Дальнейшее представляло собой гулкие и хлюпающие удары, ор, мат и стоны, типа: «Нет, не хочу!» и «Нет, не надо больше!».

Через несколько минут люк открылся, она влезла назад, с самым серьезным озабоченным видом, и переключила терминал на станцию управления машиной. Я увидел «Эсперансу» как бы изнутри, контуры и профили всех деталей в объеме.

Действительно, трансформер! Несколькими командами Катарина раскрыла чехлы дюз, затем магнитки втянулись внутрь и чуть вверх, а дюзы вылезли изнутри снизу, развернулись и стали на положенное место.

— Теперь пристегнись. Быстро!

Я поспешил последовать приказу.

Красная кнопка старта. Машина задрожала. Секунд двадцать мы прогревали дюзы, затем сеньора майор скомандовала: «Держись», машину дернуло и мы оказались в нескольких метрах над землею.

Еще через секунду «Эсперанса» стояла на колесах, мы быстро-быстро ехали, удаляясь от так и оставшихся на месте броневиков сеньора Кампоса-младшего.

Сапоги ее блестели влажными разводами.

Глава 4. Катарина

— Ты специально это устроила, да? — нарушил я долгое молчание. Машина мчалась по городу с огромной скоростью. Такие вещи, как знаки и светофоры сеньору Катарину не интересовали. Она мой вопрос проигнорировала, вглядываясь в визор панели, на котором была изображена карта района с обозначенными на ней какими-то точками и стрелочками.

— Ты приехала на крутой тачке, чтобы спровоцировать его и надрать задницу?

— Соображаешь! — бегло бросила она, не отвлекаясь.

— Но зачем? И как ты узнала, что он поведется на «Эсперансу»?

— Почитала его личное дело. Он обожает машины. И ненавидит тебя.

— В его деле написано, что он ненавидит меня? — удивился я.

— Нет, разумеется. Сопоставила факты. Есть такая вещь, психологический портрет, слышал?

— Слышал.

— Следуя ему, он делает не очень умные вещи, преследуя одну единственную цель — уничтожить морально некого Хуана Шимановского. Не избить, не убить, сунув заточку меж ребер (кстати, он это может) — ему надо поставить тебя на колени. Только так!

— Но зачем?

— Ты у меня спрашиваешь? — округлила она глаза.

Дальше нас остановили. Несколько гвардейцев, вооруженных деструкторами, с самыми решительными физиономиями под открытыми забралами шлемов.

Катарина небрежным жестом высунула руку в окно, протягивая какую-то бумажку одному из стражей порядка. Вид у нее был такой, будто гвардейцы — надоедливые мухи, не стоящие ее высокого внимания.

Гвардеец несколько раз прочитал написанное, пару раз бессильно зыркнул, но нехотя вернул документ и взял под козырек.

— Я не думала, что вариант с «Эсперансой» сработает. Не думала, что с первого раза, — разоткровенничалась вдруг мой нынешний куратор. — К счастью, он клюнул. Просто повезло, что у меня есть такая машина, стечение обстоятельств.

«Такая машина» в этот момент резко развернулась и дала по газам по разделительной, оставляя далеко позади коллег справа. Эдак мы через весь купол за несколько минут промчимся!

— Вчера вечером мне сообщили, — продолжала она, — что кто-то интересовался этой машиной и копнул первое дно. Я поняла, что клиент клюнул, что это хороший шанс, и приехала на ней снова.

— Какое «дно»? — не понял я.

— Дно биографии. — Она глянула, как воспитательница на маленького. Дескать, такой банальщины не знаешь? — У меня несколько уровней биографии. Первый — я гонщица Катарина де ла Фуэнте, «Сумасшедшая идальга». Очень наглая, но везучая. Второй — я сотрудник ИГ. Ничего из себя не представляю, сплю с начальником, но использую ИГ как крышу, занимаясь своими любимыми гонками. Третье дно — я сотрудник контрразведки. Гонки — то ли мое прикрытие, то ли хобби, то ли часть работы, но те, кто знают это дно, с удовольствием гоняют со мной… На не совсем разрешенных трассах.

— Почему?

— Потому. Они точно знают, что не являются объектом интереса контрразведки, что я не по их душу. Но из-за должности у меня «крыша», где бы и как бы мы не гоняли, нас не повяжут. Во всяком случае, их.

— Да уж! — я усмехнулся.

— Знающие люди, которым «слили» третье дно, относятся ко мне с уважением. Стараются не бросаться в глаза, держат расстояние, но и не светят это дно другим. «Золотое» дно, как видишь! Для них. — Она рассмеялась. — Вместо этого подряжаются на любое мероприятие, где есть я, точно зная, что это безопасно. Выгода!

— А на самом деле ты — офицер корпуса телохранителей, и тебе наплевать на всех них. Для тебя гонки — всего лишь хобби. Так?

Она кивнула.

Машина вдруг резко затормозила. Если бы не ремни, я бы вылетел. Нас вновь остановили.

На сей раз гвардейцы попались более жесткие. В полной броне, с закрытыми шлемами, окружили машину, наставив на нее весь имеющийся немалый арсенал. Один залп — и машина превратится в маленький гробик с двумя обугленными шашлычками внутри.

Катарина так же молча протянула опасливо приблизившемуся стражу бумагу, напрочь игнорируя тот факт, что мы стоим под прицелом. Этот страж рассматривал бумагу еще дольше. Несколько раз связывался со своими, с базой, вертел ее и так, и эдак, подносил какой-то прибор. Но в итоге кивнул стрелкам — отбой — вернул бумагу и также нехотя козырнул.

— Что там? — поинтересовался я.

— Очень хорошая штука. Нас не могут проверять или досматривать, даже документы попросить не могут. Выдается только особо важным сотрудникам при исполнении. Максимум их возможностей — доложить моему начальству, фиктивному, конечно, что я нарушила правила движения, если я их нарушу. Даже если я кого-нибудь собью или убью, они надо мною не властны.

— Круто! — я присвистнул. — Такое выдают всем офицерам корпуса?

Сеньора майор отрицательно покачала головой.

— Только группам при исполнении. В моей машине может находиться охраняемый объект, сам понимаешь.

— А ты при исполнении?

— А ты как думаешь? — она повернула голову и иронично улыбнулась. Да, глупый вопрос.

Я попробовал привести мысли в порядок. После финта с Кампосом они разбегались в разные стороны, не больно-то меня слушаясь.

— Давай по порядку. Тебя ко мне приставили?

Она кивнула.

— Для того, чтобы… Mierda, для чего тебя приставили? Какой смысл для корпуса в твоем… Нападении на Кампоса?

Катарина очень грустно улыбнулась, затем машина резко повернула и мы оказались в маленьком узком проезде. Она припарковалась и включила какие-то приборы. На схеме тут же начали отражаться новые точки, вокруг которых во все стороны расходились цветные пятна. Эти точки разлетались вокруг нас в разные стороны в радиусе ста — двухсот метров, почти полностью покрывая закрашенным цветом круг внутри радиуса. Дроиды.

— Шимановский, слушай сюда. Внимательно слушай, очень внимательно. — Она вздохнула. — Я — офицер, отвечающий за кадры. В понедельник я дежурила, да, но это была подмена, основная моя задача — работа с новобранцами. Если конкретно — их анализ и отсев.

Сейчас мне приказано изучить и прощупать тебя, и назначить соответствующие тесты, чтобы знать о тебе все-все, даже то, что ты сам о себе не знаешь. Но это преамбула.

Теперь амбула. В корпусе не просто плохо, малыш. В корпусе ужасно! Ужасно тем, что новобранцев там ломают, ломают психологически. У нас не зомбируют, как многие считают, но чтобы добиться того послушания и той отдачи, что нужна в нашей работе, требуется ломка. Что ты знаешь о ломке?

Я пожал плечами.

— Мало что.

— Плохо. Ломка — это когда тебя берут и срывают всю внешнюю шелуху. Все твои мысли, чувства, желания, твои представления о мире и вещах в нем. Оставляют лишь голый стержень, твою девственную ничем не омраченную психику. А затем медленно и методично нанизывают на нее кольцо за кольцом то, что нужно корпусу. Этап за этапом, день за днем.

Это долгий процесс, болезненный и опасный. Кто не ломается, у кого внутренний стержень слишком толст, чтобы согнуться, те гибнут, не выдерживают. Потому у оставшихся особая психология, особый менталитет — его искусственно насадили всем нам. Ты еще не понял, почему я здесь?

Я отрицательно покачал головой.

— Ломка рассчитана на девочек двенадцати-четырнадцати лет. Только девочек и только этого возраста. В ином другом она бесполезна: раньше — рано, а позже — поздно, у них уже формируется достаточно стойкое мировоззрение, которое почти невозможно сломать. Теперь понял?

Теперь понял.

— То есть… И меня ломать будут? Но сеньора полковник говорила…

— Мишель плевать на тебя хотела! Из рубки линкора! — повысила голос сеньора. — Ты учил военную стратегию?

Я неопределенно пожал плечами.

— Немного.

— Знаешь термин, «планируемые потери»?

Я кивнул.

— Ты — ее планируемые потери для захвата стратегической позиции — проверки старых методик относительно воспитания мальчиков. Да, тебе не тринадцать, ломать тебя будут иначе. Но будут.

Без ломки ты нам не нужен. Ты должен стать абсолютно преданным солдатом; преданным ее величеству и корпусу, сестрам по оружию. Только в этом случае тебе можно будет доверять. В любом ином будешь подлежать утилизации.

— И ты думаешь, что… — Я ощутил, как по спине стекает холодный пот, а под ложечкой безбожно сосет.

Она кивком подтвердила мои мысли.

— Тебя нельзя сломать. Время упущено. В результате твоей обработки мы получим инвалида, психа, идиота, не знаю кого. Если ты сам до того не наложишь на себя руки, и это не самый плохой вариант.

Я здесь именно для этого — не дать совершить тебе ошибку. Это не мое задание, это мое право, как человека, и я им пользуюсь.

Забудь о корпусе, Шимановский. Откажись от своей глупой дурацкой затеи.

* * *

— То есть, ситуация с Кампосом — это подстава. Подстава для Кампоса. С целью отвадить его от меня. — Стало моей первой членораздельной фразой, когда я пришел в себя. — Но зачем? Он же вроде от меня отстал!

На что я получил презрительную усмешку.

— Ты не знаешь таких, как он, мальчик. Он не отстал бы от тебя никогда, и не отстанет, до конца жизни. Твоей или его. Это такой тип людей, им НУЖНО одержать победу. После «школьного» дела он на заднице, да, но это значит только, что он выжидает. Любое послабление — и он ударит. Больно ударит!

Кажется, сеньора ничего не знает о нападении на меня вместе с Бэль. Можно сказать, уже ударил. Причем ехал мимо, увидел нас и…

Все сходится. De Mierda!

— То, что я сделала — отсрочка. Но я нажму на нужных людей в нужных местах, и те объяснят Кампосу старшему, что его сыну тебя лучше не трогать. Серьезно объяснят. Надолго. Доучиться тебе хватит.

— Ты… — От удивления я даже подавился словами. — Так ты решила, что я подался к вам из-за Кампоса? Потому, что он меня избивает?

Она ответила с еще большим ехидством:

— Уж не думаешь ли ты, что я такая дура, что не понимаю таких элементарных вещей? Он отомстит за фонтан, как только появится возможность!

На это у меня не нашлось что ответить.

«А ведь она права, Хуанито. Толстый отомстит. Обязательно. Когда все успокоится.

Придурок, и ты доселе не понял такую простую вещь? Она, офицер корпуса, занимается тобой всего ничего, и поняла, а ты, мой дорогой мыслитель, сел в лужу?»

Следующая мысль стала ожидаемой.

«Пацан, ты попал!»

«Так, стоп-стоп!  — одернул я сам себя. — Проанализируем заново, сначала.

Надо мною висит Дамоклов меч. Я, не зная этого, иду к Восточным воротам и набиваюсь в кадеты в уникальное подразделение планеты, о котором ходят одни легенды. Я делаю это из собственных побуждений, а именно, с целью изменить свою жизнь. Там и только там, не ранее, я понимаю и другие выгоды обучения — вассал ее величества может спокойно жениться на аристократке, без ущерба для ее семьи. Мыслей о Кампосе у меня нет. Сеньора полковник говорит, что может меня защитить, но о мафии она не упоминает.

Два вывода. Первый — ты дурак, Шимановский. И второй. Катарина ведет собственное расследование. И за сутки его ведения она поняла о тебе, твоих врагах, твоей жизни и ее хитросплетениях больше, чем знаешь ты, несмотря на то, что ты занимаешься этой жизнью восемнадцать лет, а она — сутки.

И теперь, узнав про меч под названием „Месть Кампоса“, что предпринять? С одной стороны да, там ломают. Но с другой — а что будет ждать меня здесь, на „гражданке“? Ее „нужные“ люди с Кампосом поговорят. Тот на ус намотает. Я заживу обычной жизнью…

…А затем сеньора королевский телохранитель забудет о моем существовании, эдак через годик, и я вновь останусь со своими проблемами. Только к фонтану и иглам охраны Бэль добавится новый эпизод, куда хуже и страшнее прежних — унижение. Да, она приказала выключить камеры, но когда Бенито вспомнит мне сапоги, этот аргумент будет ему до марсианского Олимпа.»

«То есть, желая лучшего, сеньора подложила мне большую свинью, живую и хрюкающую. И очень-очень злую. Теперь вопрос на засыпку: стану ли я бросать идею поступления в корпус, как она хочет, или наоборот, вцеплюсь в него руками и ногами?»

Я склонялся больше ко второму варианту.

Может человеку, читающему эти строки, по моим прошлым приключениям покажется, что я смел и храбр до безумия? Такой принципиальный кабальеро, который ничего не боится и которому сам черт не брат? Ничего подобного! Да, я принципиальный. Иногда. Но когда дело коснется жареного, я сбегу, как последний трус, вместе с остальными последними трусами. Храбрость нужна, но это должна быть умная храбрость. Выходить против кратно превосходящего противника, зная, что нет шансов? Увольте!

…Да, да, да, вы правы, выходил. Но тогда я знал, чем все кончится. Разбитой рожей и несколькими синяками. Теперь же речь идет о совершенно ином, ставки выросли неимоверно.

Я подумаю. Не буду принимать решение в спешке и горячке, у меня есть время для этого. Пока есть.

Этой мыслью я и поделился с Катариной, несколько разочаровав ее в благородном порыве.

— Как знаешь, Шимановский, — задумчиво покачала она головой. — Это твое дело. Но смотри, я больше помогать не буду.

Я в цвет усмехнулся.

— Именно поэтому я и не спешу, сеньора де ла Фуэнте. Ты и так не будешь мне помогать. Забудешь через полгода. Максимум год. Что, скажешь не так? Запустишь свои связи в госбезопасности и умоешь руки. Или это тоже не так?

Она задумалась, попыталась что-то ответить, но в итоге так ничего и не сказала.

Вместо этого с некой злостью тронула машину, выехала на соседнюю улицу и за секунды набрала скорость до отметки полторы сотни.

В шлюзовые ворота мы выскочили на той же скорости. Охраняющие их гвардейцы проводили нас недовольными взглядами — самих взглядов мы не видели под забралами шлемов, но догадаться, что те были недовольны, труда не составило. Затем началась гонка.

Эта сеньора и вправду оказалась хорошей гонщицей. Мы спустились вниз, в подземную систему магистральных магнитных тоннелей, «магнитку». Я вновь увидел, как работает трансформер — реактивные дюзы снова были задвинуты, магнитные возвращены на место, и когда машина оторвалась от земли, теперь уже благодаря специализированной городской магнитной магистрали, скорость наша возросла со ста пятидесяти сразу до четырех сотен.

Магнитка — классная вещь. На самом деле в Альфе проживает не тридцать миллионов, а почти пятьдесят. Ну, сорок уж точно! Тридцать — это лишь официальное местное население, подданные короны. Кроме них есть несколько миллионов туристов со всех уголков Земли. Кстати, особенно много их с Востока, из самых зловредных стран, открыто клеймящих Венеру, как обитель греха и разврата. Ага, мы — грешники, они все — праведники, а туристы их, десятками миллионов если не сотнями, летают к нам каждый год, чтобы потрахать девочек в этой самой «обители греха». Праведнички…

Имперцы, вон, тоже официально борются за духовность и чистоту помыслов нации, сильно борются, но нас не клеймят, и почему-то имперских туристов здесь на общем фоне не так много. Хотя Империя куда как богаче нищего Востока!

Я отвлекся. Кроме тридцати миллионов подданных и нескольких (кто его знает, сколько их!) миллионов туристов, в столице постоянно проживает многочисленная диаспора марсиан, головная боль Короны, да и наша тоже, а также ютятся несколько миллионов (этих тоже сосчитать невозможно) гастербайтеров. То есть, людей, приехавших сюда со старушки заработать денег. Вроде как. Большая часть из них мечтает здесь и осесть, но с этим облом — более менее охотно королевство принимает только выходцев из Южной Америки, из коренных земель. Африканские владения, то есть чернокожие, большим спросом у нас не пользуются. Им закрыта дорога даже в армию — не примут их туда, и точка! Только в наемные именные бригады, где платят в два-три раза больше, но без права получения подданства. Не всех, конечно, так жестоко отсеивают, служить тоже кто-то должен, но большую часть.

Остальные, кому не посчастливилось подписать армейский контракт, работают уборщиками, посудомойщиками, грузчиками и иными малопрестижными рабочими, в основном, кстати, в сфере обслуживания тех же туристов, своих соотечественников, только с деньгами. Ну, не нужны они нам! Дикие они!

Но кем бы и где бы они не работали, им всем нужно где-то жить, где-то спать. Улицы и бомжатники гвардия регулярно чистит, опустившихся до такого уровня, то есть неспособных арендовать жилье, вышвыривают с планеты в трюмах грузовых кораблей. Потому кровь из носа, хочешь жить — ищи где жить. Тавтология, зато верно.

Альфа — купольный город, не подземный. Он покрыт куполами, десятками куполов, наглухо отрезающих людей от адской атмосферы. Потому расти ввысь город не может. Но углубляться до бесконечности внутрь планеты тоже нельзя — за сотым метром расположены производства, системы обеспечения, склады и военные коммуникации. То есть, единственный выход — расширяться. Тупо, экстенсивно, осваивая для новых жилых районов все новые и новые площади, пропорционально планируемому населению, благо планета большая и безжизненная и таковых хватает. Пока хватает.

Альфа огромна. Невероятно огромна! Даже учитывая, что в окраинных районах, трущобах, плотность населения такая, что жуть, а метраж жилья на человека смехотворен, куполов в городе более двух сотен. Это единственный город в Солнечной системе, имеющий три(!) уровня метро. И это один из очень немногочисленных городов, имеющий такую огромную и разветвленную систему магнитных дорог.

Мы мчались по магниткам с невероятной скоростью, сменяя одну трассу другой. Все, абсолютно все водители оставались у нас за кормой, стрелка спидометра прошла пятисотенную отметку. ТАК по городу я еще не летал!

— Отрываемся, — прокомментировала свои действия молчавшая до этого Катарина. — На всякий случай.

Я кивнул.

— Ты не прав, Шимановский. Я не кину тебя, — продолжила она прерванный разговор. — Не брошу на растерзание Кампосам, забыв об обещании.

— Ой ли! — я добавил в голос как можно больше иронии.

— Если я даю обещания — я их выполняю. И если я пообещаю, что доведу тебя до выпускного — значит доведу. Это вопрос чести. А если не смогу, по техническим причинам… Знаешь ведь, какая у меня работа… — Она грустно усмехнулась. — За меня это сделают другие, это вопрос не только моей чести. Мой бывший взвод доделает начатое.

— Это тоже традиция?

Она утвердительно кивнула.

— Да. Взвод — семья. Даже после завершения контракта, годы и годы спустя, все, служившие в одном взводе друг для друга гораздо больше, чем сестры. Живой тебе пример — Лея и ее взвод.

Я ничего не знал про бывший взвод ее величества, но поверил Катарине на слово, решив разузнать про этот вопрос, когда будет более спокойная обстановка.

— Тебе ничего не будет угрожать, обещаю. Мы вшестером можем даже убрать Кампоса старшего, если понадобится.

— И вам за это ничего не будет? — я усмехнулся. В такое верилось с трудом. Если б ангелам можно было всё НАСТОЛЬКО… В стране давно установилась бы республика.

— Будет, почему? — не стала отпираться она. — Но свое слово мы сдержим, честь взвода и каждой из нас не пострадает. К тому же мы — ветераны, не молодые ссыкухи, какой с нас спрос? Пожурят немного. Может, в ссылку на несколько лет отправят. Ничего смертельного. Я тебя убедила?

Я отрицательно покачал головой.

— Хорошо, я отучусь. А дальше? А универ? Я не уеду из города, останусь в зоне их досягаемости. А сапоги, извини, он мне не простит!

По лицу Катарины пробежала тень.

— Хорошо. Считай, что вопрос с универом тоже решен. Он не тронет тебя.

«Что, вот так, все просто? Я тебе пообещала, что защищу, и все дела? А если понадобится, то с подругами кончу главного обидчика, известного мафиози, нам это по силам?»

«Шимановский, так не бывает! Тут какая-то засада!»

«Или бывает?»

— Я выполню все твои условия, — продолжила она. — Если понадобится, мы уберем твоего друга Бенито, это будет лучшим выходом.

— Только за то, что он угрожает мне? — я вновь усмехнулся.

— Он подонок, Шимановский, — парировала она. — И он принесет людям много бед, поверь мне. Я встречалась с подобными людьми много раз, знаю эту породу. И если грохну такого, моя совесть не отяжелится.

«Вот так. Понял? Все понял?» — съехидничал внутренний голос.

«Да понял, понял…» — успокоил я его.

— Проще всего будет спровоцировать его, имитировав, что про тебя забыли. Подловить и на сей раз уничтожить окончательно. Если рыпнется, конечно. Но понимаешь, все имеет свою цену…

Ее глазки ехидно прищурились. Тут машина резко притормозила и вильнула вправо. Мы перестраивались, уходя на развязку, направляясь то ли на другую хорду, то ли на радиальную.

— Моя цена — твой отказ от обучения у нас. Ты прямо сейчас звонишь Мишель, я соединю, и говоришь, что передумал. Я тут же даю клятву, что сделаю обещанное. Мой взвод вскоре это подтвердит. Не сегодня, а когда сможет. Я сообщу девчонкам, они свяжутся с тобой.

Она свое предложение сделала. Я сидел, смотрел на мельтешение ламп в тоннеле и не мог ничего понять.

Какая ее выгода? Ну, не укладывалась у меня в голове такая комбинация! Защитить меня. Убрать Кампоса, пусть и младшего. Возни на несколько лет, причем опасной возни, с последствиями. Только ради того, чтобы я не учился у них? Чтобы они не отрабатывали на мне свои программы?

Мозг зацепился за последнюю мысль.

— Подсиживаешь Мишель? — Я попытался рассмеяться. Вышло довольно убедительно. Машина вильнула, сеньора Катарина грязно выругалась. Ого, какие мы слова знаем! Затем наехала на меня, переходя на крик, следя, впрочем, одновременно за дорогой.

— Шимановский, ты — придурок! Таких придурков поискать — не найдешь!

Я никого не подсиживаю, мне это не надо, да и невозможно! Мишель — из взвода Леи! Она ее назначила вместо Сирены, много лет назад, которая также была из ее взвода! Понял тенденцию?

Я кивнул, втягивая голову в плечи.

— Я НИКОГДА не возглавлю корпус, у меня нет для этого нужного ресурса! Но я на своем месте, и я могущественнее, чем она! Я на земле, руковожу реальными делами, реальными вещами, ни на кого не оглядываясь, а она летает высоко в облаках, вынужденная со всеми считаться! И с Леей, и с другими офицерами!

— Мне не нужен Корпус, Шимановский, — продолжила она уже тише, подводя итог беседе. — Я просто хочу, чтобы один глупый мальчишка выжил. Чтобы не отправился на запрограммированную бойню, а выучился, вырос, женился и нарожал деток. Нравишься ты мне, юноша, нравишься. Симпатичен. И мне по-человечески будет жаль, если случится иначе.

Я молчал. Насколько мог судить, в данный момент она не врала. Если честно, у меня никогда не проскакивало ощущения, что она врет, но сейчас она была сама искренность.

Но я не мог пойти у нее на поводу, не мог просто так отказаться от начатого. Может быть она права, в корпусе будет жарко, и ее предложение — лучший выход… Но и она — не бог.

Я не знаю, какое в итоге приму решение, у меня есть время разобраться в себе. Но сейчас соглашаться не буду. Слишком мало прошло времени для анализа ее слов и ее выводов.

— А если я откажусь не сейчас? Позже? Ближе к концу испытаний?

Она усмехнулась.

— Тогда у меня будут связаны руки. Сейчас же, пока все заняты, я всемогуща. Никто не знает, что ты собой представляешь, и один твой звонок может многое. Потом в тебя вцепятся мертвой хваткой, а меня… Меня заменят.

Соглашайся, Шимановский. Сейчас или никогда.

Я еще ломался для вида. Но только для вида.

Глава 5. Трудовые будни

Дальше, до самого корпуса, мы ехали молча. Ехали долго: где она только не петляла! Объехали почти весь город! Побывали даже на таких окраинах, где «Эсперансу» в иных обстоятельствах никогда не увидишь, куда и на более дешевой машине заезжать не стоит.

Мы же заезжали. И останавливались, под недоуменные взгляды аборигенов, особенно детворы, стайками слетающейся к нашему транспорту, удивленно галдя. Моя спутница вновь выпускала дроидов, закрашивающих карту вокруг, после чего трогались и ехали дальше. Как я понял, таким образом она отрывалась от возможной слежки, от электромагнитных жучков. И судя по ее ругательствам и комментариям, минимум один жучок у нас имелся. Имелся в прошедшем времени, конечно.

В общем, к бело-розовому зданию мы подъехали не скоро, часа через четыре. Времени на тренировки оставалось мало, и в тот день я сдавал тесты интеллектуальные. Кружочки, треугольники, квадратики — расположи фигуры — найди лишнее — укажи, что должно идти после…

Этих тестов тоже было много. Они дублировали друг друга, и после десятого или двадцатого теста я понял, что в принципе все они проверяют одно и то же.

Ну, это их дело, методистов и психологов корпуса. В конце концов, они не имеют право на ошибку. «Пускай перепроверим человека десять, двадцать раз, но зато точно будем знать, годен он или не годен». - примерно такая у них должна быть логика.

Судя по реакции Катарины, я относился к категории «годен», или «очень даже годен», и ей этот факт не нравился. Относилась она ко мне с подчеркнутым пренебрежением, словно я раздражающая ее муха, но уважительным пренебрежением. Ни словом, ни жестом, ни наклоном головы не позволила себе ничего, намекающего о происшествии и разговоре после школы. Ее глаза словно говорили: «Ты пожалеешь, Шимановский, но это было твое решение».

Да, мое, и я не отказываюсь. Но относительно нее самой я сегодня понял одну важную вещь: она сделает все, чтобы меня не взяли, все от нее зависящее, но бить в спину и подтасовывать факты не станет. Такое не в ее духе. Эдакая принципиальная бесстрашная благородная амазонка, не способная на подлость к тем, кого не считает врагом.

Из новостей дня нужно особо выделить ее приказ, именно приказ, отданный, когда мы ехали домой (она вновь отвозила меня, но на обычной машине).

— Шимановский, с завтрашнего дня начинаются ускоренные тесты. Будут проходить с девяти утра. На ближайшие две недели о школе забудь — нет времени. — Но… — Я попытался протестовать, но понял, что не из-за чего. Я куда собрался? Туда. А школа? Что ж, или школа, или корпус, это надо было решать сразу. И я вроде как решил.

— Или ты передумал? — с иронией поддела она.

— Нет. Я просто подумал, что если вы меня не возьмете…

— То ты самостоятельно догонишь программу, — мурлыкнула она, чуть прищурившись. — У тебя такие показатели, что…

— Что «что»? — я напрягся.

— Очень хорошие показатели, — ушла она от ответа. Если б ты был девочкой, я бы пророчила тебе быстрый рост до звания офицера. Но так, извини, покойникам и психам оно ни к чему…

Вот стерва! Достала уже! Я про себя выругался.

— Завтра в половину девятого я подъеду к углу вон того дома, — продолжала она, игнорируя мое раздражение. — Не будешь готов — так и доложу, что передумал.

— Я не передумал! — огрызнулся я.

— Тогда привыкай к порядку. В половину — как штык.

— А почему опять ты? Тоже какая-то проверка? Я что, сам не могу добраться?

Она рассмеялась.

— Нет. Просто тестирование тебя корпусом — штука секретная. Не хотелось бы, чтобы ты лишний раз светился в воротах и показывал всем нашу в тебе заинтересованность. Дворец — гадюшник, сплетни по нему расходятся… Очень быстро! — Она махнула рукой. — А дальше идут за его пределы.

— Кстати, мой рабочий день официально начинается тоже с девяти, — продолжила она. — И мне тебя подбросить не сложно, по пути. До завтра.

— До завтра.

Ошалевший, я вылез из машины. Люк опустился и та тронулась в противоположном от моего подъезда направлении.

М-даааа!

* * *

Следующий день начался для меня бодренько — с того, что я чуть не проспал. Сглазила!

Когда я, застегивая рубашку на ходу, мчался к машине, часы показывали тридцать четыре минуты. Сеньора еще была на месте, но уже развернулась, двигатель работал. Люк был открыт и я сиганул в него, и только после этого отдышался.

Ее глаза насмехались: «Я же тебе говорила?»

Пусть издевается, виноват. Она подождала, не уехала, а это главное.

Когда мы уже тронулись, я соизволил обратить внимание на нее саму, на ее внешний вид. А тот поражал воображение.

Легкая блузка с огромным, просто шикарным декольте почти до пупка, в котором виднелась не менее шикарная грудь. Ого! Под форменной блузкой я ничего такого не заметил (да и до того ли было), но оно и понятно — форма есть форма. Теперь же, когда она оделась по-граждански, я сполна оценил достоинства сеньоры майора. Под нею, в смысле под блузкой, был лиф, тоже прозрачный, как у Бэль, незаметный, но он тоже поддерживал грудь, делая ее еще аппетитней, а при ходьбе, когда та начнет колыхаться…

Я представил себе эту картину. М-да, все мужики будут однозначно ее! Определенно. Далее к низу сеньора была одета в короткую белую косую юбку, выше колена с разрезом сбоку. Разрез находился как раз с моей стороны и я в полной мере смог оценить красоту ее ног. Немного мускулистые, но не чрезмерно. В остальном те были длинными, ровными и красивыми. Никакого намека на целлюлит и другие заморочки, из-за которых женщины трясутся, но на которые мужчины не обращают внимания, у нее не было. Саму юбку можно оценить, как достаточно короткую, чтобы произвести эффект на вечеринке, но достаточно длинную, чтобы не походить при этом на шлюху. Ведь в ее возрасте носить подобное опасно — слишком легко перейти незримую грань. Катарине удержаться удалось.

То есть, у нее есть вкус, есть талант красиво и правильно одеваться, и так же краситься. Накрашена она была не броско, но в то же время так, чтобы в случае нужды поколдовать над собой минимум времени и получить максимум эффекта. Так тоже может далеко не каждая.

«Cojonudo, а ведь она совсем не старая!»

Эта мысль стала для меня откровением. Вместо суровой сеньоры майора, могущей двумя пальцами скрутить в бараний рог самого Кампоса вместе с дружками, рядом со мной сидела красивая сексуальная пусть и немного более старшая женщина. Она говорила «мой бывший взвод». Значит, основной контракт уже завершила. А контракты в корпусе стандартные, до тридцати пяти лет, после этого, считается, что бойцы теряют форму. Получается, ей где-то между тридцатью пятью и сорока. Возраст, когда женщина может все и никому при этом ничем не обязана. Успешная, состоявшаяся, живет для себя (ну, за пределами работы, конечно). Наверняка такой интересуются ОЧЕНЬ хорошие мужчины. Самые разные, от тридцати и до плюс бесконечности. И самого разного социального положения: от богатых и очень богатых, до баснословно и сказочно богатых.

— Что, Шимановский, оцениваешь? — усмехнулась она, не выдержав моих откровенных разглядываний. Но и слонику по голосу было бы понятно, ей мой интерес приятен. Я не стал отпираться:

— Отпад! По какому случаю праздник?

— У меня выходной, — бегло пожала она плечами. — Теоретически. Практически на мне ты. Потому сразу после работы я поеду по своим делам. Надеюсь, ты будешь умненьким мальчиком и не станешь меня задерживать отрицательными результатами тестов, Шимановский?

Ее тональность отдавала весельем, но тайное и весьма холодное предупреждение я получил.

И решил повыкаблучиваться:

— А если стану?

Я демонстративно развалился в кресле, напустив на себя бесшабашный вид заправского мачо, глядя бесстрастным взглядом на тоннель, по которому мы выезжали на магнитную магистраль. — Чего б это я такую красоту от себя отпускал? Если она при мне — так при мне. Вот когда твои «дела» попросятся в корпус, да когда к ним тебя приставят… А пока пусть рот не разевают!

— Ай-яй-яй, Шимановский! — покачала она головой, принимая игру. — Как не стыдно! Я почти в два раза старше!

— А любви, между прочим, все возрасты покорны! — констатировал я, вспоминая книгу афоризмов.

— Пушкин.

— Что? — не понял я.

— Я говорю, Пушкин… Был поэт такой, русский, в средние века. Произведение — «Евгений Онегин».

И далее она процитировала на почти чистом русском, лишь с небольшим акцентом:

Любви все возрасты покорны

Но юным, девственным сердцам

Ее порывы благотворны,

Как бури вешние полям.

— Кстати, выдающаяся вещь. Каждый куплет написан по определенной схеме, с определенной последовательностью заглавных букв. Легко читается, и очень трогательно.

— Ты любишь русскую классику? — опешил я.

Она бегло кивнула.

— И не только русскую. Но ваша, она… Она вся пронизана духом романтизма, ожидания чуда, чего-то светлого! Не могу это описать. Ваша классика более идеалистична, что ли.

Она задумалась.

— Но Пушкин мне нравится не сильно. Я больше люблю Достоевского.

Я помнил Достоевского. Но не читал. Читал только о нем самом и о его творчестве.

— Это прозаик, он не писал стихов.

Сеньора Катарина безразлично пожала плечами.

— Ну и что? Зато КАК он писал!

— Кстати, Шимановский, почему ты так уверен, что потянешь меня? — усмехнулась вдруг она, меняя тему.

Я обернулся и в упор разглядел ее раздевающим взглядом. Самым горячим и пренебрежительным, на который был способен.

— А почему бы и нет, малышка! — Наглеть — так наглеть. — Влегкую!

Она рассмеялась.

— Мальчик, я говорю не о сексе. Я спрашиваю, с чего ты уверен, что потянешь МЕНЯ?

Я задумался.

— А разница?

Она улыбнулась, как воспитатели улыбаются маленьким детям, слушая наивные умозаключения.

— Секс… Что я не видела в сексе? Я взрослая незамужняя женщина, могу позволить себе все, что угодно. Я старший офицер корпуса королевских телохранителей и получаю столько, что… Не будем об этом, ты понял.

Я кивнул.

— Я могу позволить себе все, что угодно, с любым партнером, с любыМИ партнерами. Могу за деньги — так даже проще, никаких обязательств. Могу просто выйти в свет, а вернуться с молодым и энергичным мужчиной, достигшим в этой жизни многого, но готового расстелиться передо мной и носить на руках. Я могу ВСЁ, Хуан Шимановский. Чем можешь меня удивить ты?

И пока я молчал, переваривая вопрос, она продолжила бить:

— Но с другой стороны, секс — это всего лишь секс, это не главное, когда речь идет о взаимоотношениях мужчины и женщины. Главное — понимание!

Пауза.

— Вот скажи, ты сможешь постоянно думать обо мне? О том, где я и что делаю? В чем нуждаюсь? Сможешь звонить каждые три-четыре часа, спрашивать, как дела?

А еще я люблю кофе в постели. Сможешь ли ты вставать раньше меня, готовить его и приносить, пока я досыпаю в объятиях Морфея?

А сможешь ли ты поговорить со мной, найти темы, которым обоим нам будут интересны? Я не люблю футбол, ты не любишь сериалы, это стандарт, но ты никогда не читал Достоевского, которого люблю я, сомневаюсь, что знаешь Шекспира или Антуана де Сент-Экзюпери. За какое произведение Хемингуэй получил Нобелевскую премию, Хуан?

Я раскрыл рот, но не издал ни звука. Вот это баба! Умная, зараза!

«Умная зараза» не удовлетворилась достигнутым и продолжала закапывать меня. Чтоб уж наверняка.

— Ты в своем маленьком подростковом мирке, со своими подростковыми проблемками. У тебя вполне актуальные для своего поколения интересы, неплохие интеллектуальные данные, ты далеко неглуп и много чем интересуешься. Для своего поколения, подчеркну. Не сомневаюсь, в постели ты хорош… Нет, не так. В постели ты ГОРЯЧ, потому, что юн. Твой темперамент сможет в случае нужды компенсировать недостаток опыта.

Но в любви это не главное, Шимановский. В любых отношениях главное понимание и доверие . Ты же никогда не поймешь меня, а я никогда не смогу доверять тебе. Так повторю вопрос: с чего ты уверен, что потянешь меня?

Далее мы ехали молча, до самых ворот дворца. Уже проезжая КПП, я выдохнул:

— Вообще-то, я имел ввиду немного другое.

Она вновь рассмеялась.

— Секс на одну ночь? Посмешил, Шимановский! Посмешил! Зачем мне секс на одну ночь С ТОБОЙ?

Это был разгром, полный, по всем фронтам. Сеньора мягко поднесла мою мордашку к куче дерьма и сказала: «Хуанито, будешь рыпаться, я ткну тебя туда с головой. И ты не сможешь мне ответить — не хватит ума.» И это так: действительно, не хватит.

А с другой стороны, что-то в этом есть. Встречаться с такой вот, опытной и зрелой стервой? Очень-очень умной стервой!..

* * *

Сюрпризы начались сразу. С того, что мне сунули белый легкий доспех, самый настоящий, никакой не тренировочный, какие выдают в школе на военной подготовке. На его груди гордо расправлял крылья стремящийся к солнцу кондор Веласкесов. На мой вопрос, почему, я получил лаконичный исчерпывающий ответ:

— А зачем нам тренировочные доспехи? Пусть девчонки сразу привыкают к боевому. Сызмальства. Прикрутить гидравлику — и пожалуйста, вот тебе тренировочный!

— А как его надевать? — я недоуменно уставился на белые пластины скафандра.

Мне показали. И как надевать, и как пользоваться навигацией. Занималась этим одна из инструкторов, что была рядом в прошлый раз, на беговых дорожках. Поскольку кроме Катарины и Мишель никто в этом заведении не соизволил мне представиться, про себя я окрестил ее «Первая».

— Верхний ряд иконок в виртуале, семь штук — линии связи, — начала она инструктаж, когда я с горем пополам нацепил скафандр. М-да, боевой вариант весьма и весьма отличается от наших тренировочных! Но оно и понятно, нашим больше полтинника, они десятки лет как списаны, а этот новенький, включает самые последние разработки. Сомневаюсь, что корпус будет держать у себя что-то кроме самого современного и самого совершенного. Несмотря на нестандартный белый цвет, который вроде бы больше должен подходить женскому полу, я в нем смотрелся неплохо. Но ощущал себя при этом белой вороной. Причем, не только в переносном значении слова.

— Каждая из них отвечает за свое, — продолжала сеньора инструктор. — Например, первая линия — охраняемый объект в момент проведения операции. Вторая — командная. Связана с высшим командованием корпуса или с начальником операции. Предупреждаю, лезть в эти каналы просто так, с целью побаловаться, не стоит. Любое нецелевое использование линий связи жестко карается. Вопросы по первым двум?

Я поднял руку.

— Говорят, что принявшие присягу могут обратиться напрямую к ее величеству. По любому вопросу. Как вассалы. Я могу через первую линию обратиться к ее величеству?

«Первая» рассмеялась.

— Теоретически да. Но для таких вещей есть другие способы, первая линия все же оперативный канал, боевой. Со всеми вытекающими в случае нарушения… — Она посмотрела на меня вроде весело, но грозно. Продолжать задавать глупые вопросы желание пропало. — Это все?

В общем-то, я человек дрессированный. В школе генерала Хуареса свирепствуют такие законы, что волей-неволей привыкаешь к дисциплине. Да и до нее раздолбаем не был. Так что пользоваться этими линиями, кстати, работающими, непрерывно светящимися в режиме ожидания, не собирался. Простое праздное любопытство.

— Далее, третья, — продолжала она. — Диспетчерская. По ней же можно быстро найти оперативного дежурного. Знаешь, кто такой оперативный дежурный?

— Дежурный офицер? — предположил я.

Она утвердительно кивнула.

— Именно. Самый главный человек в корпусе в любой текущий момент. Отвечает за проведение всех операций, координирует их.

За нею идут четвертая и пятая линии. Это рабочие лошадки. Используются для координации между подразделениями в боевых условиях. Обращу внимание, боевыми у нас считаются любые условия, когда мы сопровождаем объект охраны. Надеюсь, это понятно?

Я кивнул.

— Специфика работы.

— Шестая линия — тактический уровень, уровень твоего взвода. По ней ты будешь общаться с напарницами, непрерывно, не мешая остальным взводам.

— У меня будет свой взвод? — удивленно воскликнул я.

— А как же! — Сеньора инструктор похлопала по плечу. — Солдат — минимально возможная боевая единица в армии: в пехоте, в десанте. Выполняемые ими тактические задачи допускают это. У нас же минимальная единица — взвод. Пусть наш взвод не тридцать человек, а в пределах десятка, но меньшим количеством людей мы не сможем выполнить ни одной своей задачи. Понятно?

— Угу. Тоже специфика работы.

— Не «угу», а «так точно».

— Так точно! — подобрался я.

— А раз так, ответь: какая наименьшая боевая единица на флоте?

Я задумался.

— Эсминец. В смысле, целый корабль. Или взвод истребителей.

Она удовлетворенно кивнула.

— Молодец, понял. И последняя, седьмая линия — индивидуальная, для приватной беседы. Ее можно использовать как угодно, дело личное, но злоупотреблять не стоит. Любая посторонняя информация в боевых условиях отвлекает, толкает к ошибкам. А ошибки у нас ОЧЕНЬ жестоко караются. И хорошо, если покараем мы. Поверь, наши методы наказания мягче, чем у жизни.

Я снова кивнул и поежился.

— В данный момент тебе нужна только седьмая линия, на которой будем висеть мы. Остальные включать запрещаю. Есть вопросы?

Я бодро закачал головой из стороны в сторону.

— Вот и хорошо. Теперь вспомогательные функции. Я отключила их, они тебе не понадобятся, и включать их пока также не рекомендую — будут отвлекать. Но вот этот значок — она указала ногтем на красную точку со своей стороны моего забрала. — Целеуказатель. Он отключается, но тебе пригодится. Реагирует на положение глаз, помогает с концентрацией и прицеливанием. Позже покажу, как определять с его помощью расстояние до цели, ее физические параметры и прочее. Все это нужно для стрельбы. Быстрой и точной. Как подключить винтовку к целеуказателю, знаешь?

Я отрицательно покачал головой. Этому в школе не учили. Наши скафандры старые, да еще «кастрированные», в них нет такой электроники. Прицеливались мы на занятиях старым дедовским способом — по стволу через мушку. Программы военной подготовки, видимо, рассчитаны на то, чтобы только научить держать оружие, а стрелять с использованием облегчающей эту задачу техники в случае чего мы научимся и сами.

Действительно, как показала практика, система наведения в использовании не сложная, а без нее точность стрельбы падает чуть ли не экспоненциально. А где гарантия, что случись оккупация, у каждого из нас будет такая?

— Смотри.

Она протянула мне игломет и показала, как он подключается к управляющему блоку на рукаве, там, где в обычной жизни у меня браслет.

— А разъем такой же, как у браслета! — заметил я. Она усмехнулась.

— Наоборот, это у браслетов сделан такой же выход. Специально, чтобы к ним можно было подключать оружие. Стандарт, принятый на случай войны.

Я присвистнул.

— Так что, получается, можно подключить любую винтовку к любому браслету? Но это же опасно!

— Почему?

Я пожал плечами.

— Ну, преступность, криминал. Они же могут этим воспользоваться.

— Когда начнется война, малыш, всем будет поровну на криминал, — понизила она голос. — Повторю, это все сделано на случай высадки врага на планету. А криминал в любом случае найдет, как использовать оружие. Раз могут достать иглометы — то достанут и управляющие блоки, какие бы выходы у них ни были. Это же элементарно.

Я задумался. Хм… А она, пожалуй, права!

Сколько тайн открывается, и все как-то походя. А страна наша, получается, насквозь милитаризована?

Тогда я еще не знал, до какой степени милитаризована наша страна. Она готовилась к войне все столетие своего существования, была нашпигована всем, что может помочь сражаться или мешать противнику. Причем нашпигована не только вещественными предметами, но и «идеями» — разными патриотическими программами по работе с молодежью с военным уклоном, пропагандой, скрытой и открытой, в том числе пропагандой военных игр, которые у нас даже популярнее футбола. Ну, не менее популярны. И, разумеется, тщательно поддерживаемый в СМИ образ абстрактного «врага», куда ж без него!. Это не считая запрятанных где-то под сотым метром гор оружия, которого хватит не на сто, а на все двести миллионов человек.

Все это находится на виду, мы сызмальства к этому привыкли, потому и не обращаем внимания на сложившееся положение вещей. Хотя в той же Империи, например, слыхом не слыхивали о патриотических программах и сочтут за дикость установку в центре городов замаскированных под объекты архитектуры средств электронного подавления.

На Венере всё в той или иной мере сделано с расчетом, чтобы стать оружием в случае планетарной высадки. Ну, или для поддержки власти на случай вооруженного переворота…

— Оружие — индивидуальное, — продолжала сеньора, возвращая меня на землю от абстрактных размышлений. — Хоть ты не кадет, оно тоже будет закреплено за тобой и твоим скафандром, будешь за него отчитываться. Привыкай. Вопросы?

— Оно тоже боевое? — я внимательно рассматривал протянутую скорострельную винтовку, вертя ее и так и эдак. Я впервые держал в руках боевое оружие, из которого можно стрелять не пулями, а настоящими иглами, для которых не существует никаких преград. А что оно боевое, как и скафандр, не сомневался. Сеньора подтвердила это, презрительно скривившись:

— Естественно! У нас все боевое! Знаешь, как эта штука называется?

Я утвердительно кивнул.

— «Жало».

— А какая модель?

Тут ответить не мог. В таких тонкостях не разбирался. Она назвала, словно читая лекцию:

— Скорострельная винтовка ALR-112 «Aguijón». Игломет средней мощности и невысокой дальности стрельбы. Предназначена для ведения боевых действий в помещениях и закрытых пространствах. Достоинства: легкость, мобильность, высокая скорострельность. Недостатки: малая мощность и невысокая дальность прицельной стрельбы.

Я кивнул, стараясь все это запомнить.

— Штука как раз для тебя. Ты «правило номер один» знаешь? Насчет оружия венерианского солдата?

Я поежился. Естественно, знаю. Но от ее вмиг ставшего ледяным взгляда и прорезавшихся холодных ноток в голосе стало не по себе.

— «Оружие — часть тебя. Боец, оставивший свое оружие, недостоин носить гордое звание солдата Венеры!» — как по писанному отрапортовал я, вытягиваясь в струнку.

— А знаешь, что оно означает на практике?

Разумеется. Это знает на Венере каждый, с пеленок. Это тоже часть военно-патриотической программы.

— Если ты бросишь или выронишь оружие, Шимановский — понизила она голос почти до шепота. — Твои тесты на этом закончатся. За воротами. И это не мое правило, это правило Венерианского королевства. Вопросы по этой части?

Вопросов не было.

Оружие для бойца — продолжение его руки, часть его самого. Как сердце, печень или почки. Боец, потерявший оружие, равносилен бойцу, потерявшему жизненно важный орган. За такой проступок мгновенно выгоняют из армии, а в военное время даже расстреливают. Наша армия — наша гордость, защита и опора. Порядки в ней строже, чем в любой другой в мире, но это потому, что мы в кольце врагов. Нам НАДО выжить, несмотря ни на что. И такие суровые драконовские порядки — лишь составляющая выживания.

Боец всегда при оружии, в столовой, в спальне, в туалете. Без него он — никто. За пределами «имперского» сектора даже в увольнительные солдаты расквартированных там частей ходят вместе с ним. И тем более за пределами планеты. Для нашего государства и общества это норма, и я только что стал частью этой нормы.

Отныне я — солдат. Боец. Настоящий. Именно это означают ее слова. И требования ко мне теперь такие же — настоящие, взрослые.

«Игры кончились, Шимановский! Ты хотел взрослой жизни — получай! И отвечай за нее по полной программе, без скидок.»

Я вытянулся в струнку и откозырнул, благо, на мне был надет шлем.

— Так точно! Слушаюсь, сеньора инструктор!

Той моя реакция понравилась.

— Пошли, соискатель Шимановский. Будем делать из тебя человека!

* * *

Мною как и в прошлый раз, занимались трое. «Первая», еще одна, до сей поры незнакомая тетка с суровым лицом и рваным шрамом на щеке, «Вторая», и Катарина. Сеньора майор, уже переодевшаяся в форму, в основном стояла в стороне с планшеткой, в которую время от времени что-то записывала. Остальные постоянно со мной общались, давали задания и объясняли непонятные моменты.

Для начала я повторил свои упражнения на дорожках, теперь в скафандре и с иглометом за плечом. Ну, скажу я, это что-то! Совсем не то, что бежать налегке!

Мешало всё. В доспехах я не чувствовал земли, не чувствовал опоры, постоянно норовил потерять равновесие и завалиться в сторону, позорно растянувшись на земле. Несколько раз даже растягивался, чуть не умерев со стыда. Инструкторская группа делала вид, что не замечает этого, но про себя тетки мило улыбались.

— Ничего, поначалу всем сложно с доспехами, — подбодрила чуть позже Катарина, когда увозила домой. — Вначале все падают. К доспехам надо приноровиться, подстроиться. И это не так сложно, поверь. Зато потом ты сможешь спать в них, и если они не надеты — будешь чувствовать себя голым и незащищенным.

Я на эти слова пыхтел и отмалчивался. Она права, через это надо пройти и привыкнуть. Но есть ли у меня на это время?

Время, как оказалось, было. Точнее, инструкторская группа сделала всё, чтобы оно появилось, не щадя меня.

Кроме потерянного чувства равновесия, доспехи мешали при движении, сопротивлялись, приходилось постоянно прилагать усилия, чтобы банально сдвинуться с места. Вроде небольшие усилия, но зато постоянные. Одна из инструкторов на мое замечание об этом ответила:

— А представляешь, на что твое тело будет способно, если после такого тренинга включить гидравлику?

То, что тело адаптируется к доспеху, я понял, когда к вечеру, обессиленный, еле-еле смог стащить его. Я настолько привык напрягаться, переставляя с места ноги и двигая руками, что чуть не упал, делая первый же шаг налегке. Чем вызвал волну смеха.

— Привыкнешь! — ласково похлопала меня по плечу «Первая», помогавшая теперь уже снимать доспехи.

Я кивнул. Сил, чтобы отвечать, не осталось.

Если первый раз я занимался после школы, то есть не так уж много, всего несколько часов, и вымотался настолько, что чуть не проспал на занятия, то теперь, после целого дня тренировок, еле-еле передвигался. Тело болело полностью всё, от головы до ног: от постоянной раскачки лишенных гидравлического привода сочленений и суставов, от постоянной гонки и ускорения в непривычном скафандре, да еще с неизменным оружием за плечом, мешающим нормально двигаться. Это был ад.

Катарина, когда-то успевшая переодеться, повела меня в гараж, посадила в машину, села рядом и протянула бутылку с каким-то темным шипучим напитком. Я глотнул. Освежающе!

— Что это?

— Хорошая штука, — улыбнулась она, заводя двигатель. — Придает бодрости. На время. До дома тебе хватит, поесть, помыться и спать. Завтра не проспи.

В ее голосе я смог рассмотреть заботу и сочувствие. Впрочем, не пересекающие некую грань показного безразличия.

— Постараюсь, — буркнул я, чувствуя, как боль переливается из сустава в сустав, из мышцы в мышцу.

— Ты как, держишься?

Я кивнул.

— Я думал, ты отменила мне занятия в школе, чтобы я не пересекался с Кампосом. Или дуболомами его папочки, который обязательно захочет выяснить подробности. А ты оказывается вон для чего…

Она усмехнулась.

— Да, действительно. В школе тебе лучше не появляться. Какое-то время. — Она помолчала. — Сегодня мой мнимый шеф с подачи главы корпуса должен был с ним связаться. С Кампосом. И объяснить, что его сын не прав. Но ты сам понял, причина не только в этом.

Я тяжело вздохнул и откинулся назад, проваливаясь в полудрему. Да, не только в этом. Но и в этом тоже.

Что ж, ей виднее. У нее есть в таких вещах то, до чего мне расти и расти. Опыт.

Я не знал, как вести себя с матерью. Мне было тяжело видеть, как она на меня смотрит. С укоризной. Мать прекрасно понимала, что со мною что-то не так, но в подробностях разобраться не могла. Действительно, что можно подумать на ее месте, если сын, имевший на неделе столько проблем в школе, вдруг пропадает неизвестно где вечерами, заявляется побитый и немощный, сил еле-еле хватает дотянуть до постели, и при этом не говорит ни слова? И сейчас, запихивая в себя ужин, я вдруг осознал, что если не расскажу сегодня, случится что-то нехорошее.

— Это все она, да? — не выдержала долгого молчания мать. Я отрицательно покачал головой.

— Она тут ни при чем. То есть, частично она «при чем», но косвенно.

— Это все после свидания с нею, — продолжила давить мама. В ее голосе были слышны боль и отчаяние. — Ты другой, Хуанито. После того свидания стал совсем другим. Я не узнаю тебя. Что происходит, сын?

Я тяжко вздохнул и протянул руку, накрывая ее ладонь своей.

— Мам, я тебе сейчас одну вещь скажу, только ты не ругайся, ладно?

Она подумала и кивнула. Внутри ее колотило.

— Постараюсь.

— Это не только из-за нее…

И я медленно, не торопя события, все-все обстоятельно рассказал. И что Бэль — мод-аристократка. И про Кампоса. И про мое решение навсегда изменить свою жизнь. И про беседу с сеньорой Тьерри и что она мне пообещала. И даже про то, что не вижу в своей школе ничего хорошего в плане перспективы.

— Ты сам так решил, или кто подсказал? — подняла вдруг она голову, выслушав.

— Сам.

Не поверила. Ну, да ладно, главное не осуждает.

Ее реакция оказалась странной. Пока я рассказывал, она не перебивала, не устраивала разнос, не обвиняла, дескать, щенок, что придумал и куда лезешь. Только слушала. И сейчас, когда я все-все рассказал, у нее будто отлегло от сердца. Она встала и потрепала меня по голове.

— Какой же ты у меня взрослый, сынок!

Затем расплакалась и прижала к груди

— Ты не злишься, мам? Ну, что я так поступил? И даже не посоветовался?

Она улыбнулась сквозь слезы.

— А ты бы меня послушал?

Я тоже обнял ее, крепко-крепко. Нет, не послушал бы. Мама — святой человек, но серьезные решения мужчина должен принимать сам, иначе будет не мужчиной, а тряпкой. И этому меня тоже учила она.

— Мам, я все равно тебя люблю! Больше всего на свете! Я никогда не предам и не подведу тебя!

— Я знаю… — и она разрыдалась.

Когда она успокоилась, я все-таки задал этот вопрос:

— Ну, так как ты относишься к моему поступку?

Мама промокнула платком последние слезы и выдавила улыбку.

— Все-таки решил спросить благословения?

Я кивнул.

— Мне будет тяжело там, зная, что ты меня осуждаешь и злишься.

Она сделала попытку рассмеяться.

— Ладно, что уж, чего теперь спрашивать. Иди, раз решил! Если это для тебя так важно. Но что бы не случилось, что бы ты не сделал, помни, я всегда с тобой и ты всегда можешь на меня рассчитывать. На мою любовь и поддержку.

Я поднялся и обнял ее.

— Спасибо, мам!

— Она тебе понадобится. Поддержка… — По ее губам промелькнула тень от улыбки. — И гораздо раньше, чем ты думаешь.

Помолчали.

— А то, что меня могут там убить? Как к этому относишься? Все равно отпускаешь?

Мама вновь улыбнулась, на сей раз улыбкой умудренной опытом женщины.

— Все мы смертны, сынок. Все умрем. Всевышнего не обманешь. А погибнуть просто так, не из-за чего, из-за дури, она тебе не даст. Защитит. Иди с миром.

Я склонился. Она перекрестила меня.

— И пусть твоя дорога всегда ведет к победе. Любая дорога.

— Спасибо, мам — только и смог выдавить я.

Я не спросил, кто такая «она». Понял.

* * *

Следующие дни пролетели, как в тумане.

Наутро после первого дня в доспехах я еле встал. Подняла меня как ни странно мама, у которой был выходной, сам бы не смог. Больно было шевелиться, не говоря о том, чтоб одеться или сделать что посерьезнее.

Мама после вчерашнего разговора прониклась, поняла меня, не стала вставлять палки в колеса. Дескать, если ты так решил, сынок — так тому и быть. Я не думал, что будет так легко, ждал накладок, но их не последовало. Она не кривила душой, и даже красочное описание кровавого Полигона, почерпнутое мною из разговоров с Катариной, не произвело на нее впечатления. Что ж, мама — всегда мама, а моя мама — лучшая на свете.

В машину к Катарине я еле залез, часы в этот момент показывали почти без пятнадцати. Та, несмотря на следы бурной бессонной ночи на лице, цвела и пахла, находясь в превосходном расположении духа, потому не сделала втык за опоздание, и вообще всю дорогу с меня посмеивалась. Но когда мы доехали, вдруг грубо вытащила из машины и дала самого настоящего пендаля. Да так резко и сильно, что я, не успев среагировать, позорно растянулся на бетоне.

— А теперь, Шимановский, предупреждение, — нависла она надо мной, грозная, как скандинавская валькирия. — Если еще раз увижу, что ведешь себя, как нюня — сделаю из тебя отбивную. Сделаю при свидетелях, соберу как можно больше девчонок. Пусть полюбуются, какой «настоящий» мужчина набивается служить с ними!

Я попытался подняться, беря себя в руки и душа ярость. Тихо, тихо, Хуанито! Она права! К твоему позору.

— Будешь еще ныть? — усмехнулась сеньора майор, и я поразился ее умению быстро перевоплощаться из добродушной веселой Катарины в жестокого бесстрастного офицера корпуса.

Я резво замотал головой, перебарывая боль в руках и все-таки поднялся.

— Не буду.

— Встать! Смирно! — рявкнула она. Я тут же вытянулся в струну. Она довольно улыбнулась.

— Так-то лучше! А теперь одень вот это — она протянула черную тканевую маску — и за мной, шагом марш! Продолжим веселье…

И я держался. Из последних сил. Падал, еле-еле переставлял дрожащие от нагрузки руки и ноги, полз (ибо бегом такое назвать нельзя), но упрямо двигался к поставленной цели. Инструкторы, обе, улыбались, всячески демонстрируя симпатию. Видимо, мое теперешнее состояние тоже входило в их расчеты и на него они также планировали посмотреть. На мое поведение, как я справлюсь. И я в тот день не единожды сказал мысленное «спасибо» Катарине за утренний пинок.

Через пару дней стало легче. Постоянная терзающая боль отступила, я перестал падать и вообще перестал замечать доспех на себе. Будто его и нет, а усилия, необходимые для движения рассматривались как нечто само собой разумеющееся. Как Катарина и говорила. Конечно, тут мне здорово помогли мои прежние тренировки, моя база: если бы я не занимался так усиленно спортом, не был привычен к большим перегрузкам, я бы загнулся тут, на этих тестах.

Больше всего напрягало оружие. «Жало» требовало постоянного ухода, постоянного контроля, я не мог ни на минуту забыть о нем. Таскал с собой везде, до самого момента отчаливания домой, когда сдавал вместе со скафандром. Но признаюсь честно: мне это нравилось. Держать в руках оружие, настоящее, из которого можно стрелять и убивать — разве есть в этом мире для мужчины что-либо прекраснее этого ощущения?

Я все больше и больше понимал, что если меня возьмут, придется очень туго. Теперь еще и представлял, насколько. Но раз за разом, с каждой тренировкой, все больше и больше осознавал, что не хочу возвращаться в школу. Мне здесь нравилось. И дело даже не в девчонках, которые постоянно крутились рядом, под любым благовидным предлогом подбираясь поближе — поглазеть, и не в ощущении кайфа, когда сжимал в руках боевой игломет. Это было нечто на духовном уровне, я чувствовал, что только так, через боль, кровь и пот можно достичь чего-то в жизни, стать настоящим мужчиной. Может дико это звучит, стать мужчиной здесь, в главной женской обители планеты, но что поделаешь — жизнь есть жизнь.

Девчонки… Они были везде. В любом зале, в любом коридоре, при выполнении любого теста на меня смотрело несколько пар любопытных глаз. Поначалу такое внимание напрягало, чувствовал себя не в своей тарелке, но затем привык. Только закрывал лицо забралом — так требовали инструкторы, которые, были богами не только для меня, но и для всех, кто здесь занимался. Жестко у них поставлено, ой как жестко! За проступок офицеры могли съездить подопечным по физиономии, под дых, применить болевой прием или еще что покруче. Пару раз при мне применяли. И били в полную силу, совершенно не по-женски. Я ежился, но молчал: идиома про устав и чужой монастырь не выходила из головы ни на минуту.

Требование с забралом было не случайным. Оказывается, я у них тут засекречен, никто не должен меня видеть. Во всяком случае, теоретически. Потому в залах, где мы занимались, присутствовали только молодые девочки, максимум лет по шестнадцать — им запрещено покидать территорию корпуса, они вроде как меня не рассекретят. Другие, более старшие, больше не появлялись. Черная маска теперь всегда была на мне, когда я снимал шлем, и покидала голову только в машине на обратном пути. На вопрос о тех, кто меня уже видел в первые дни, Катарина промолчала, неопределенно пожав плечами.

Выходных у них не было. Даже понятия такого, «выходные». Посему и для меня суббота не стала выходным днем. Как и воскресение. На что я сильно надеялся. Точнее, я как бы не надеялся, я привык к субботе, как к выходному, и не держал в мыслях, что может быть иначе. Потому для меня стали откровением ее простые и привычные слова в пятницу вечером:

— Завтра в восемь тридцать.

Я поперхнулся и закашлялся, но задумавшись, не нашел аргументов для возражения. На любые мои аргументы у нее припасен стандартный ответ: «Шимановский, ты передумал? Если передумал, до свидания!» Потому рыпаться и качать права не стал. Вот так и суббота, и воскресение превратились в такой же кошмар, как и остальные дни.

Что еще можно сказать о корпусе? Меня тут кормили. Катарина водила в столовую, совершенно пустое огромное помещение, заставленное длинными столами, где кроме пары женщин на раздаче, судя по виду — тоже ветеранов корпуса после контракта, никого не было. То ли специально разгоняли, то ли мои инструкторы такое время подбирали, чтоб никого не было. Скорее второе. Катарина все время сидела рядом в напряжении и молчала, пока я запихивался безвкусной кашей или похлебкой. Безвкусной, потому, что к моменту похода в столовую из меня выжимали всё имеющееся, все соки и силы, я не чувствовал ничего, даже голода.

После столовой давали передохнуть еще часик. Естественно, посвящался этот часик не сиесте, как можно сгоряча подумать, а тестам, только психологическим. Картинки, рисунки, программы, в которых надо выбирать что-то, тыкать на непонятные кляксы или отвечать на глупые-преглупые вопросы. Этими тестами моя мучительница также оставалась довольна, но тут я понимал, что это правильно — не хватало мне на самом деле оказаться психом.

Про свою спутницу, свою ярость, я не говорил. Боялся. Пока прокатывало — она ни разу не всплыла на поверхность. Кроме пинка в гараже, причин для ее появления больше не было. Да, тут трудно, но я никого не ненавидел, ведь все требования и придирки были вызваны отнюдь не ненавистью или презрением.

Два раза мною занималась Норма — та самая тренер по единоборствам, отметелившая меня в первый день (перед следующим занятием она представилась, в отличие от остальных). На сей раз меня не уделывали до бесчувствия, немного метелили и отпускали. Но не по доброте душевной, избиение в ее планы просто не входило.

Что меня в целом за эти дни удивило, это отсутствие силовых тестов. Они как бы были, но не основными, терялись в общей массе испытаний. Предельные нагрузки на выносливость, быстроту, ловкость, реакцию, и даже гибкость, их сочетание, но никаких отдельных тестов на силу. Это озадачивало, но опять же, в чужой монастырь…

Так прошла неделя. Неделя с того дня, когда я, обалдев от наглости, впервые пересек порог бело-розового здания. Это была самая быстрая неделя в моей жизни, настолько незаметно она пролетела. Я уже привык к нечеловеческим для меня прежнего нагрузкам, спокойно бегал в неуклюжем скафандре по тонкому буму на высоте двух метров, прыгал, кувыркался, преодолевал стены, преграды, ползал, карабкался по перекладинам, канатам и цепям, и все это проделывал на скорость с висящим за плечом иглометом, который также стал продолжением моего тела. Если бы мне кто сказал, что я смогу так сильно измениться за какую-то неделю… Я, почти занявший призовое место на юношеском первенстве планеты и уделяющий тренировкам все свободное время… Никогда бы не поверил!

Пару раз к моим инструкторам подходила Мишель, смотрела, как я занимаюсь, что-то спрашивала, уточняла. Один раз подошла вместе с расфуфыренной сеньорой с рыжими волосами. Одета та была по гражданке, но в ней ощущалась стальная строевая выправка. А еще издалека чувствовалась, что это очень важная сеньора, что она привыкла отдавать приказы и привыкла, чтобы их немедленно выполняли. Кто она такая — гадать не стал, это дворец, тут может ходить кто угодно, но Мишель держалась с нею на равных, а вот Катарина вытягивалась в струнку, и это говорило о многом.

Однажды, когда я показал довольно неплохие для себя результаты, а «тренерский штаб» ушел обедать, меня, пытающегося отдышаться, поманила к себе Катарина.

— Шимановский, как думаешь, у тебя хорошо получается? — Глаза ее в момент вопроса лучились ехидством. Что-то задумала?

Я неопределенно пожал плечами.

— Все относительно, сеньора майор…

Та осталась довольна ответом и приказала идти следом.

Шли мы долго, длинными коридорами, и вышли к небольшому пустому вытянутому залу, в котором в одной из длинных стен располагался ряд совершенно одинаковых круглых шлюзов, отличающихся лишь нумерацией.

Я посчитал. Цифры на воротах от одного до пятнадцати. Пятнадцать одинаковых круглых ворот, больше в помещении не было ничего.

— Это — «дорожки смерти». — Катарина указала на ряд шлюзов. — Контрольное испытание для тех, кто считает, что чего-то достиг. Проверка, так ли это на самом деле.

— А почему «смерти»? — удивился я. Она усмехнулась, но как-то грустно.

— Оттуда можно не вернуться, Шимановский. Даже опытным, прошедшим многое бойцам. Это на самом деле дорожки смерти.

Я во все глаза рассматривал каждую из створок, но пока что не находил в них ничего необычного.

— Первые пять — несерьезные, для малолеток. Там не убьет, максимум — переломает кости. С шестой по десятую — дорожки поинтереснее. Там тебя могут и убить, но только если совершишь крупную ошибку. Если же будешь идти не ошибаясь, если усвоишь пройденный материал правильно — пройдешь. Естественно, чем выше номер дорожки, тем выше сложность, тем больше сил нужно для прохождения, но повторюсь, пройти их реально.

— А последние пять? — вздрогнул я. По спине заползали мурашки от дурного предчувствия.

Катарина натужно рассмеялась.

— Эти тебе не грозят еще долго. Их проходят не на первом и даже не на втором году обучения. И только те, кто в достаточной мере все усвоил. Совершить ошибку на одной из последних дорожек — самоубийство. Соответственно, их проходят те, кто не имеет право совершать ошибки.

— Хранители, — вырвалось у меня.

Она согласно кивнула.

— Или те, кому осталось не долго, чтобы ими стать. Сложнее пятнадцатой дорожки только Полигон. Сам понимаешь…

Я понимал. Но не понимал, что может быть придумано на них такого опасного.

Катарина подвела меня к небольшому терминалу, завихрила перед собой визор управления и перед ней выдвинулось несколько больших панелей, а также виртуальный пульт с кнопками и иконками.

— Что это?

— Система управления. Отсюда можно программировать дорожки, а можно контролировать прохождение. — Она указала рукой на иконки видеовыходов вверху. — Эти камеры показывают этапы любой полосы. Я вижу отсюда их все, хотя дорожки могут петлять по подземельям до нескольких километров.

Я присвистнул. Ого!

— Теперь я буду тренироваться на них?

— Не то, чтобы тренироваться… — она скривилась. — Это ведь тестовые полосы, экзаменационные. Для начала просто покажи, на что способен, на первых трассах.

— Начинать, естественно, с первой?

Она посмотрела на меня таким взглядом… Что я сразу понял — глупый вопрос.

— А что там ждет, какие трудности?

— Пока не серьезные. Но если залетишь — будет больно. И еще, согласно правилу, каждый раз дорожка должна быть разной, ты не должен знать, что и в каком месте тебя ждет. Готов?

— Готов! — Вот это у них система!

Я тут же надел и застегнул шлем, привычно опуская забрало, затем, ставшим автоматическим жестом, закинул игломет за спину.

Нижняя половина ворот с цифрой «один» поползла вниз, верхняя — вверх, через десять секунд передо мной зиял черный провал неизвестности, в котором, судя по словам Катарины, мне придется несладко.

Но я был одет в боевой доспех, на мне сидел шлем с целеуказателем, а рука сжимала цевье игломета, дополнительно придающего уверенности в себе. Да, я готов.

— Первая установка — пройти трассу за пять минут, — раздались ее слова при мигающей иконке седьмой линии. Понятно?

— Так точно! — гулко ответил я. Катарина щелкнула секундомером.

— Пошел!

Глава 6. И драконы не всесильны

…Десять метров. Двадцать. Подъем — металлическая лесенка. Ничего, это мы осилим, это не сложно. Раз-два, раз-два, ножками, ножками, перебираем… Тридцать метров… Пока хорошо…

…БУМ!!!

Только я подумал, что все идет нормально как тут же получил в бочину тяжелым мешком. Спас меня доспех, иначе бы от такого удара я не выжил.

Я прошел по трассе метров тридцать, там почти сразу начиналась наклонная горизонтальная лесенка, поднимавшаяся на высоту примерно метра два. Нет, она поднималась выше, до трехметровой отметки, но добежал я только до двух. Мешок появился откуда-то сбоку, выскочил из специальной ниши, в которой его не было видно. Только успел обернуться, и — бамц! Лечу вниз спиной вперед.

— Шимановский, поднимайся! — раздался в ушах веселый голос Катарины, когда я приподнялся, приходя в себя. Доспех спас и тут, но все равно ощущение не из приятных. — Видишь, рядом с полосой по низу идет дорожка с зеленой линией?

Я обернулся. Линия проходила в двух шагах от меня.

— Это зона безопасности, она проходит вдоль всей трассы. Возвращайся по ней назад, жду.

— А если не по ней? — прокряхтел я, поднимаясь.

— На первой — ничего страшного. А вот на других дорожках можешь и не дойти.

М-да, полный отпад!

Кажется, ничего не сломал, но тело болело знатно. Еле ковыляя, вышел наружу. Хотелось провалиться сквозь землю. Это был первый, ПЕРВЫЙ снаряд на моем пути! И наверняка не самый сложный. Но я отвлекся, взбегал по перекладинам, стараясь удержать равновесие, не успел оглянуться, и… Результат налицо.

— Вижу, что понял, — усмехнулась она, решив не добивать меня. — Еще раз готов?

— Так точно… — похоронным голосом отрапортовал я.

— Вторая попытка, пошел! — щелчок секундомера.

— …Хуанито, ты что, придурок? — Я вновь выходил по зеленой дорожке на свет. — Ты ЗНАЛ где находится этот мешок! Ты ЖДАЛ его! Я не меняла конфигурацию трассы! Как можно так лопухнуться?

Хотелось удавиться от стыда. Я дважды наступил на одни и те же грабли. Она права, это позор.

Да, знал о мешке. Да, видел его. Но уклониться не смог — ноги стояли не на ровной земле, на перекладинах металлической лестницы. Я отчаянно пытался держать равновесие, но нога поехала, и….

…И я оседлал лестницу. Если бы не скафандр, остался бы я после такого трюка без потомства. А после еще и шандарахнулся с двухметровой высоты, на закуску, чуть не сломав шею.

— Я не смог избежать встречи с ним, — я виновато опустил голову.

Она обреченно вздохнула, дескать, как ты мне надоел:

— Хуанито, мешок летит три секунды. Это его расчетное время, заложенное в программу этой трассы. Чтобы его обнаружить, летящего на тебя… Ну, допустим, с твоим уровнем подготовки — секунда. Еще секунда — чтобы принять решение, как реагировать. И третья секунда — выполнение этого решения. На самом деле достаточно полторы секунды, три это роскошь с поправкой на то, что ты — новичок. Что сложного?

— Непонятно, какое принимать решение. Как уйти от этого мешка?

Новый вздох.

— Да, придурок.

Я не возражал.

— Тебе нужно понять одну вещь: ты должен прочувствовать трассу — она твоя, вся, без остатка. Ты свободен на ней, абсолютно свободен! Делай все, что тебе угодно, главное — дойти до цели! Это не школа, ты не на сдаче стандартных тестов, которые знаешь, как сдавать. Прелесть этой трассы в экстриме, работе на пределе, в неожиданных решениях. Она максимально приближена к боевым условиям. Ты когда-нибудь был в «боевых» условиях? Я имею в виду общефилософский аспект понятия?

Я вспомнил фонтан и отморозков Толстого. Чем не боевые?

— Да, был

— Вот и хорошо. Тогда представь, что ты снова в бою. На тебя движется угроза и тебе надо от нее уйти. Выжить. Как ты это будешь делать?

— Да ты зубами землю грызть будешь, Шимановский! — заорала вдруг она. — Выше головы прыгнешь! На голую трехметровую стену залезешь без единого выступа! Ты сделаешь все, что от тебя зависит, даже не отдавая себе отчет в действиях! Так в чем проблема сейчас?

Я втянул голову в плечи. Как все сложно.

— Не знаю. Наверное, непривычно.

— Ну, так привыкай, Хуанито, привыкай! Эти полосы не случайно называются полосами смерти, тебе еще повезло, что дорожка первая! На пятой, например, мешок сломал бы тебе кости! А при падении там можно вывихнуть или сломать ногу!

Пауза.

— Работай, Шимановский, думай. Думать — тоже работа.

Я махнул головой — понял.

— Ну, вот и хорошо, выяснили. На старт. Пошел!

Третья попытка. Вот оно оказывается в чем секрет дорожек — предел. Их можно пройти только на пределе, забыв о стандартах.

«Я бог. Я бог этой дорожки! Мне можно здесь всё. ВСЁ!!! » — автоматически включился аутотренинг.

Десять метров. Двадцать. Лесенка. Ноги перебирают металлические перекладины. Вот оно, то место. Пуууф! — а фиг тебе, Хуанито! Нет мешка!

Я чуть было не рассмеялся и не свалился, нога вновь поехала, но быстро выровнялся.

«Собрался, Шимановский! Собрался! Не спеши сильно, на большой скорости эту трассу не пройти!»

Я себя услышал и притормозил, и только поэтому успел почувствовать следующую ловушку.

Крррряяк! Часть лесенки треснула и обвалилась под моей ногой, повиснув на одной из несущих балок. В последний момент я все же схватился за перекладину, следующую за проваленной, повиснув на одной руке.

«Mierda, как все хреново!..»

Скольких сил мне стоило подтянуться… Не буду описывать. Если бы не доспех, я бы залез назад быстро, но то-то и оно, приходилось не только подтягиваться, но и преодолевать сопротивление доспеха. А еще он был шире моего тела и всячески своим размером мешал.

Есть, вылез. Две секунды чтобы отдышаться — и вперед. Секундомер Катарины не дремлет.

Я поднялся, сделал пару шагов…

…И вновь был сбит мешком, просто и незамысловато. Теперь я смотрел себе под ноги, а он, гад, прилетел сбоку. Противоположного от того, где прятался в прошлый раз.

А с трехметровой высоты падать больнее, чем с двухметровой!

Когда я, ахая и охая, прихрамывая, вышел назад по зеленой полосе, весь мой «тренерский штаб» был в сборе. И «Первая», и «Вторая», и Катарина улыбались, душа веселый смех. И я их понимал.

— Хуанито, — взяла за всех слово «Вторая», — твоя ошибка в том, что ты — теоретик. А мы — она окинула рукой вокруг, — все мы здесь — практики. Ты привык, что если надо бежать — ты бежишь, надо лезть — лезешь, и не обращаешь больше внимания ни на что. А на самом деле, в реальной жизни, в реальном бою, опасность может прийти откуда угодно, с любой стороны. И если ты ее не успеешь оценить и среагировать… Ты станешь трупом. Понимаешь, к чему я?

Я понимал. Экстремалы! Угораздило же меня связаться именно с корпусом?

Но с другой стороны, где на планете еще есть такая школа? Да, сурово. Зато действенно.

— А нам не нужны трупы, — закончила она. — Мы лучше порекомендуем не брать тебя, если ты не способен оценивать угрозу, и будем точно уверены, что тебя не убьют в первой же операции.

Я снял шлем, вдыхая полной грудью.

— Сеньора, я способен оценивать угрозу. У меня нет практики, но у меня получится. Дайте еще шансы. Не один, не два — я не знаю сколько, но я смогу!

Они усмехнулись, все втроем, довольно. Они своей цели достигли. «Вторая» лаконично указала мне на провал дорожки и секундомер в руке.

— Прошу.

Вот так здесь берут на «слабо». Легко и не мудрствуя.

* * *

Теперь первый мешок появился. Я упал на лесенку, чуть не сверзившись вниз, но пропустил его перед собой. Затем не вставая рывком проскочил мимо, хватаясь обеими руками за балки, чтобы не упасть при приземлении. Встать, подъем! Страна зовет! Та же самая деталь опоры хрустнула, я вновь повис, но на сей раз двумя руками, сгруппировавшись, потому быстро вполз назад и продолжил движение. Второй мешок не полетел. Видно, его полет отменили с пульта — для элемента неожиданности.

«Господи, я прошел всего три преграды, за три попытки, а вымотался, как… Как не знаю кто. И эта дорожка — первая???» — поразила меня мысль на бегу.

Мешки до конца лестницы летали дважды. Оба раза я увернулся и оба раза чудом. Шел медленно, постоянно зыркая по сторонам и смотря под ноги, только потому успевал реагировать. Плевать на время, пока моя задача — тупо дойти.

Дальше шла стена. Разбега не было, пришлось перелезать так. Вроде простая преграда, ничего эдакого, но после того, как я перекинул тело…

…Вновь оказался внизу, упавшим с высоты лицом вниз. За стеной зиял обрыв шириной метра два. Его надо было перепрыгивать, что, если есть разбег, не трудно. Но с разбегом как раз была напряженка.

Сеньоры тренеры уже не улыбались. Они беседовали о чем-то своем, абстрактном, равнодушно косясь на меня, словно мы вообще в разных пространствах. Лишь «Вторая» знаком показала, что включает секундомер, не вставая с места.

Так мое обучение оказалось поставлено на поток. Щелчок секундомера — Шимановский бежит. Преодолевает две-три преграды, падает, по зеленой дорожке возвращается и тут же, не отвлекаясь, новый щелчок секундомера. Автоматика!

* * *

Я все же прошел первую полосу. Раза с тысячного. Дважды дорожку тасовали, давая мне несколько минут отдыха. Изменение конфигурации трассы — одна из функций программы. Система автоматически конструирует ее из модулей, в произвольном порядке, генератором случайных чисел. То есть, все мои препятствия — отдельные модули, и в соответствии с заложенными данными об уровне сложности программа самостоятельно творит полосу. Поэтому ни испытуемые, ни тренеры не знают, что там есть на каком этапе.

Классная штуковина. И должно быть, невероятно дорогая. Я слышал про них, их не так много на всю страну. У олимпийского комитета есть несколько, пара-тройка в армии, в лагерях подготовки новобранцев, да в спецвойсках, тренировать бойцов высокого класса. У спецназа дорожки посложнее, чем у новобранцев, ну так то и парагвайцу понятно. Еще у спецслужб должны быть, как же без них. Их-то кадры обязаны иметь лучшую подготовку, самую лучшую! Но тот факт, что дорожка у корпуса не одна, а пятнадцать , не выходил у меня из головы. Я просто физически не мог осознать, сколько стоит эта махина в подвале дворца. Как Катарина сказала, протяженность некоторых достигает нескольких километров?

Нет, лучше об этом не думать!

Естественно, мое время на дорожке в пять минут не уложилось. И даже в десять не уложилось. Четверть часа, не меньше. При норме в три с половиной минуты. Норме для ИХ новобранцев. Мне осталось только вздыхать и тащить свое разбитое тело в каптерку, сдавать скафандр.

Я был покрыт не синяками, а одним большим сплошным синяком, расползшимся по всей поверхности тела. Сколько раз за сегодня падал с высоты? Сколько раз меня огревали тяжелым, килограмм на сто, предметом? Сколько приходилось прыгать, приземляясь то на пузо, то вообще на шлем? Не счесть. Как завтра встану, и более того, как встану и продолжу тренировки — не имею ни малейшего понятия…

* * *

…Смог. Через силу и боль, сквозь зубы. Мне все меньше и меньше нравилась идея идти в корпус, я проклял день, когда принял то решение. Они — жестокие стервы, убийцы. Единственным критерием, по которому судят — эффективность. Выполнил(а) задание — молодец. Не выполнил(а) — неуд. Неуд с последствиями. Если выживешь. Шаг влево, шаг вправо — удар в лицо со всей силы. Чтобы не расслаблялись, салажьё! Сорвешься, сделаешь что не так — adios. Навсегда adios, навечно. Прав был Хуан Карлос, древняя Спарта тут отдыхает.

Но пока я не дошел до той кондиции, когда хочется все бросить, развернуться и уйти. Это для меня стало делом принципа: выдержу ли? Сдюжу? Я уйду, если не понравится, до приезда королевы время есть. Не много, но еще осталось. Но до того момента оторвусь по полной программе. Тем более, ходят слухи, что ее величество задержится: что-то там на Земле идет не так, какая-то фигня в большой политике. То ли на нас напасть хотят, то ли наоборот, мы хотим на кого-то, но каждый день сети пестрят заявлениями разных земных лидеров по поводу такой нехорошей Венеры, с брызгом слюней и сотрясанием конечностей в воздухе. Что ж, хотят повоевать — пусть попробуют, мы с удовольствием будем ждать их в гости. Чаю с плюшками, ракетами и излучателями у нас на всех припасено.

Не о том я. А о том, что ее величеству сейчас не до меня, а значит, будет намного больше времени на раздумья.

Я занимался всю свою жизнь, лет с десяти. Если не тем, так другим, но постоянно держал себя в форме. А в последней школе единоборств вообще превзошел все собственные ожидания. Пришлось попотеть, очень сильно, на износ работать, но шестое место на первенстве планеты среди юниоров два года назад и четвертое год назад… Это много!

Там было трудно, на соревнованиях, нереально трудно. Я бился с такими кабанами… Убийцами! Спецы, их готовят лет с шести, готовят побеждать. Такие далеко пойдут, в олимпийскую сборную уж сто процентов попадут. И среди них чудом затесавшийся хилячок-любитель Шимановский.

Но держался этот любитель достойно, не посрамил честь школы и свою собственную. И хоть места не призовые, я ими горжусь.

Теперь корпус. Я не знал, что способен на подобное. То, что происходит сейчас — выше моего понимания. Да, им нужен мой предел, но мне он тоже нужен, я тоже хочу его узнать. А потому буду заниматься, даже если твердо решу не идти в эту обитель амазонок.

Второй раз я прошел первую дорожку всего лишь с третьей попытки. А затем, после одного единственного падения (коим не всегда является падение с высоты, так как большая часть полосы проходит все же по земле), прошел ее подряд раза четыре.

Секрет прохождения оказался прост до неприличия. Его можно обозвать двумя словами: «боевой транс». Это неграмотно, но зато точно отражает собственные ощущения. Тело впадает в состояние, когда все видит и чувствует, но реагирует скорее на интуиции, чем по результатам мысленной деятельности. Такое возникает, например, в бою с серьезным соперником, как на чемпионате тогда, или в схватке с отморозками. Его можно назвать аффектом, только контролируемым. К нему тяжело привыкнуть, в смысле привыкнуть вгонять себя в него, первые попытки пройти трассу нахрапом это ясно показали, но с каждым успешным разом становится все легче и легче.

С этого момента я сильно зауважал корпус. Да, звери они, натуральные, но чтобы использовать на тренировках микроаффекты?

Это не армейский уровень. И уж никак не уровень обычных телохранителей, защитников важных персон. Наверное, уровень спецподразделений, тех самых, элитных, засекреченных. По понятным причинам я имею о них весьма смутное представление, но в народе о них чего только не говорят. Хотя, корпус ведь и есть спецподразделение?

Когда я с победным видом вышел пятый раз, вышел не по зеленой дорожке, а как белый человек, через люк (трассы делают кольцо, возвращаешься ты через тот же самый гермозатвор), Катарина махнула рукой — перерыв — и повела обедать. Я победил.

А после обеда мною занялась Норма.

Когда я говорил, что они — звери, я шутил. Они так, добрые и милые пушистые зверушки, зайчики и кошечки, по сравнению с вот этой конкретной представительницей слабого пола. Норма, если захочет, отправит в Валгаллу любого представителя пола сильного, не взирая на бойцовский опыт и такие условности, как наличие оружия. Это ходячая машина смерти, для нее нет ничего невозможного. Сегодня она отчего-то взялась за меня всерьез, заставляя жалеть о решении узнать-таки этот долбаный предел. Порхала вокруг, как бабочка, заставляя открываться, совершать ошибки, а затем на собственном опыте понимать, в каком месте допустил их. Своеобразный метод, надо сказать. И действенный, если отбросить такую формальность, как то, что с каждым осознанием неправоты я получал чувствительный тычок, который в некоторых уличных драках сошел бы за боевой.

Но я понимал, чего она хочет. Она повторяла один и тот же финт пять, десять раз, заставляя вновь и вновь пропускать, пока, наконец, не доходило, где делаю не так и что именно. И все это в полном молчании.

Да, методика действенная. Я изучил пять или шесть приемов, изучил настолько, что в любой схватке до конца жизни не забуду их и не допущу прежних ошибок. Элементарно и просто, но все имеет цену — через час я выбился из сил и с тяжелым вздохом опустился на ковер. И пусть меня хоть режут — не встану. Рожа распухла от постоянных ударов, про тело вообще молчу, оно как превратилось в сплошной синяк в самом начале, так еще ни разу не возвращалось в норму, день за днем обновляя синие разводы.

Норма усмехнулась, снимая перчатки.

— Рада, что ты все понимаешь. У тебя хорошая база, для классики великолепно.

— Угу. Только эта классика не помогает. Будь она трижды великолепная, меня берут числом.

Она с деловым видом кивнула.

— Да, слышала. У тебя проблемы в школе.

Я устало вздохнул. Все здесь всё знают.

— Можете что-нибудь посоветовать? Как быть? Вот их стоит передо мной десяток человек. — Я знаком обозначил противников.

Она покровительственно улыбнулась.

— Для начала не позволяй им окружить себя, атаковать со спины. Если не получилось — не позволяй атаковать одновременно.

— Как?

— Показать?

Я кивнул.

Она вновь надела перчатки и пошла в другой конец зала, где занималась группа юных созданий лет по шестнадцать. Несмотря на свою юность, глаза их всех выдавали сталь. И кровь, которую уже успели пролить. Эти девочки смотрели на меня снисходительно, свысока, улыбались, дескать, какой интересный, но глупый мальчик. Каждая из них была старше меня на бесконечность, и я до сих пор не мог к этому привыкнуть.

Впрочем, несмотря на свой опыт и то, что Полигон они оставили позади, слушались офицеров здесь все, беспрекословно, несмотря ни на что. И через пару минут передо мной разыгралось самое настоящее представление, в котором группа из шести девочек пыталась атаковать инструктора со всех сторон. Я смотрел на эту картину с открытым ртом и поражался, как все просто и как все сложно. Удары у Нормы были знакомые, но вот тактика…

Она вновь порхала, танцевала, словно занималась не единоборствами, а балетом. Девочки были не дуры, атаковали слажено, и способны были на гораздо большее, чем я или банда Толстого, но Норма ни разу не дала им совершить задуманное. Раз за разом те откатывались в разные стороны, кряхтя и пыхтя, поднимались и вновь начинали атаку.

Я смотрел во все глаза, поскольку на самом деле драться группой — тоже сложно. Это не стадная тактика стражей трущоб, «завалить а там запинаем», здесь банда головорезов была бы изначально обречена. Для ЭТОГО боя нужно именно умение нападать в группе, с четким распределением ролей и выверенным временем нападения, чтобы не мешать друг другу. Девочки владели всеми этими умениями и очень старались, но вновь и вновь их атака натыкалась на инструктора, которая была одновременно всюду: она навязывала им свой бой, диктовала свои правила, хотя их было шестеро, и за их плечами имелся немалый опыт.

— Аааатпад! — прокомментировал я, когда представление закончилось. — Я тоже так хочу. Как такого добиться?

На что получил лишь покровительственный взгляд.

— Посиди, отдохни. Меня вызывают.

И загадочно улыбаясь, ушла.

Естественно, знамо как. Годами обучения, сотнями часов непрерывного тренинга. Который возможен только в случае, если меня возьмут сюда и я останусь. Что под большим вопросом.

Я почувствовал неладное сразу. В тени, под навесом, сидело несколько фигур в темном, на которых до того не обращал внимания, не до того было. Но на выходе Норма перекинулась с ними парой слов, и как только ее спина исчезла, фигуры эти поднялись и вышли на свет. И направились ко мне.

Их было пятеро. Одетые в свободную одежду темно-серых оттенков, они смотрелись почти черными на всеобщем приевшемся белом фоне. И от них веяло угрозой, причем не такой, что исходила от Нормы, Катарины или даже тех шестерых девочек. Гораздо более серьезной. Эти шли по мою душу, как банда Кампоса в «родной» школе. Было что-то общее в их взглядах и хищной походке.

Я поднялся, пытаясь расслабиться и взять себя в руки. Сердце прыгало в груди и упрямо твердило, что хочет оставаться в боевой готовности. Я был с ним согласен, но с другой стороны, не будут же они нападать на меня здесь? В святая святых своей цитадели, где полно офицеров и тренеров, кто бы они ни были по статусу? Я ведь под прямым патронажем Катарины, а она здесь если не человек номер два, то номер три уж точно.

Девочки стали вокруг меня полукругом, в расслабленных позах от которых просто разило опасностью. Малейшее мое движение, малейшая угроза, и каждая из них взорвется ураганом, смерчем, сминая все на своем пути, прямо из этой расслабленной позы.

— Маску сними! — приказала черненькая. Именно приказала, таким тоном только повелевают.

Я величественно обернулся в сторону давешних девчонок и вновь повернулся к ней.

— Не могу.

Они намек поняли, усмехнулись. Черненькая сделала еле заметный жест рукой, крайняя слева развернулась и направилась к тренирующемуся взводу, который при их появлении в зале забросил занятия и во все глаза следил за развязкой.

— Так, мелюзга, перерыв!

Девчонки попытались протестовать, но были грубо и нецензурно перебиты.

— Брысь отсюда я сказала! Потом продолжите.

И всё. Шестерка покорно направилась к выходу, невербально выражая недовольство. Дальше невербального способа их нежелание подчиняться не выплеснулось. Вот это у них тут неуставщина! Девчонки прошли Полигон, но для черненькой сотоварищи даже это ничего не значит!

«Сотоварищи» боковым зрением проводили уходящих девчонок, затем черненькая вновь бросила:

— Маску снимай! Теперь можно.

— Почему? — Я решил валять дурака. Пускай мне, неумному, на пальцах объяснят. Я тут человек посторонний…

— Мы — хранители. У нас высший допуск. Нам все можно.

— А Катарина об этом знает? — я нагло усмехнулся. — Или Мишель?

Я вспомнил Норму, что-то говорящую им перед выходом. Получается, она это специально подстроила? Их появление? И потому вышла — не мешать? Получается, да.

— Естественно, — фыркнула черненькая. Иначе бы нас сюда не пустили.

Я не поверил, но проверить ее слова не мог. Как и противопоставить что-либо. Ну, не прятаться же мне за юбку начальства, в самом деле? А если они нападут, чтобы сорвать маску? А они могут!

— Да он это! — воскликнула та, которая указывала мне дорогу к Восточным воротам, тогда, у фонтана, еще в прошлой жизни, когда я случайно встретился с ее высочеством. — Его голос!

Я мило-премило ей улыбнулся.

— Спасибо за помощь, сеньорита! Вы тогда несказанно мне помогли…

Та никак не отреагировала. Зато черненькая рассмеялась.

— Ладно, герой, снимай маску, надоел уже…

Я почувствовал, как атмосфера разряжается. Настроение девочек с показно боевого перемещалось к веселому — они узнали, что хотели. Стоять дальше в маске было бессмысленно, и я снял ее.

— И что теперь? Бить будете?

— За что ж тебя бить? — Черненькая пожала плечами. — Ты ж вроде нам ничего не сделал?

— Тогда к чему цирк? — я обвел их всех рукой.

— Уточнить хотели. Что это ты. А то сразу как услышали — не поверили. Заодно проверим, чего ты стоишь…

Ой, не понравились мне ее слова. Да и выражение лиц остальной четверки — тоже.

— А Норма знает? Насчет «проверим»?

Черненькая показно вздохнула.

— Малыш, это тренировка. Развлечение. Еще мы не спрашивали у Нормы, тренироваться нам или нет!

Тут я все понял. Да, они пришли сюда не просто так. И они знали, кто я такой. Ну, что я есть в наличии, что меня тестируют. Откуда? Хороший вопрос. Но учитывая, что они — личная охрана ее высочества инфанты, да еще увиденную только что неуставщину, можно смело сказать, эти девочки имеют высокий статус. И высокий уровень доступа к информации. А еще, им многое, очень многое позволено. Например, оприходовать кандидата в новички, каким-то хреном не понравившегося им ранее. Использовал я их, когда искал вход во дворец? Или голая солидарность с ее высочеством, на дух не переносящей республиканцев? Фиг знает!

Они надели перчатки, в изобилии лежащие возле каждого татами, покрутили суставами, взяли меня в полное кольцо.

— Как там тебя, Хуанито?  — презрительно усмехнулась черненькая, делая акцент на слове «Хуанито», чем еще больше напомнила мне Толстого. — Нападай!

Четверо держали меня в круге, радиусом метра три, сама она вошла внутрь, примеряясь, как будет вести бой. Я тоже примерялся, не особо рассчитывая на победу, и даже на то, что получится хоть кого-то реально достать. Но попытаться стоило.

«Все, Шимановский, никаких тормозов! Ты и она, и без ограничений! Они будут нападать по одной, менять друг-друга, выматывать, издеваться, и пока твоя задача — держаться. Как можно дольше держаться, не поддаваясь на провокации! И ждать, ловить момент, они тоже люди и тоже ошибаются. А уж потом бей так… Ну, ты умный парень, знаешь, как бить подонков, окруживших тебя и пытающихся издеваться, пусть они и в юбках?»

Она напала первая, мои примерочные вялые выпады ударами назвать нельзя. Нападала неспешно, вразвалочку, чтобы только прощупать, но я и так поразился ее скорости.

Я ушел, разорвал дистанцию, мягко заблокировав один из ударов. Она попыталась снова, вдогонку, но я снова ушел. На такой скорости в жесткой конфронтации у меня шансов нет. Пока нет.

Она танцевала вокруг меня, пытаясь прощупать, но наученный горьким опытом общения с Нормой, я не позволял себе атак, в успехе которых сомневался, и старался экономить силы. Но вдруг понял, что я — тупой олень.

Задурить мне мозги, позволить чувствовать себя хозяином положения и расслабиться — это оказалась ее тактика, а не мое достижение. Когда я уже приноровился уходить от атак, она вдруг совершила рывок, жесткий и неожиданный, и моя левая щека залилась краской. Боковой с ноги, который я позорно проморгал.

Она тут же отступила, лицо ее осветила победная улыбка. В этой улыбке отчетливо проступала насмешка, ехидная, унизительная. Впрочем, она сюда за этим и пришла — унижать.

— Потанцуем, el niño? — потешалась она, играя на публику. В данном случае публику из своих усмехающихся товарок. — Сеньоры и сеньориты, белый танец! Мальчикам отказ запрещен!

И снова атака. Но в этот раз я был готов и почти отбил ее, получив лишь касательный по скуле. Отступил. Вздохнул. Да, я слабее, противопоставить ничего не могу.

Эта мразь тоже отошла на пару шагов и откровенно скалилась. А что она — мразь я уверялся все более и более, с каждой секундой. В уголках ее глаз плясали демоны, имя которым — надменность. Она играла в кошки-мышки, полностью доминируя над «мышкой», и эта игра, агония «мышки» в желании выжить, доставляла ей сказочное удовольствие.

Нет, убивать меня они не будут. Какими бы крутыми девочки ни были, это чересчур. И калекой меня делать — тоже. В отличие от Толстого. Ее удары были мягкими и плавными, она только обозначала их. Унижение, они пришли сюда ради него. Указать зарвавшемуся мальчику место, что он — никто.

Атака, еще и еще. У нас сложился некий подвижный паритет, она особо не усердствовала, я в основном защищался, и было время рассмотреть ее подробнее, ее выражение лица, глаз, губ. Все эти мелочи подчас говорят о человеке гораздо больше, чем можно узнать за часы слепого общения.

Надменность. Мысль зацепилась за это слово, и я вдруг сделал новое открытие. Ведь именно так, как сейчас на меня, они смотрят на людей вокруг, всех людей! И на площади у фонтана, и даже в галерее! Тогда я не обратил внимания, голова была занята другим, но теперь, видя этот взгляд, понимаю, что он означает. «Мы — элита, белая кость, вассалы королевы. Мы способны на все, у нас нет таких условностей, как понятие ценности человеческой жизни, и главное, мы неподсудны для вашей правоохранительной системы. Мы выше вас! Мы — другие! А все вы, все, кто не с нами, быдло!»

И я, представитель оного быдла, вдруг решил, что имею право оказаться среди них.

Они пришли не потому, что я мальчик, а потому, что не вписался в ИХ нормы. Не прошел того, что прошли они и прочее прочее. Я — изгой, и если до сих пор этого не понял, они объяснят мне это на пальцах. Точнее, на кулаках.

Я молча проглотил ком. Я не выстою против них, даже против одной, не говоря о пяти. Но я должен, не так, ОБЯЗАН поставить их на место. Теперь это моя ноша, мой крест, мой смысл жизни. Я не могу позволить какой-то корпусной дряни жить с осознанием всемогущества.

Когда-то я шел на бессмысленный безвыигрышный бой, чтобы убить Толстого. Ни на что не надеясь. Потому, что не мог иначе. Déjà vu, ситуация повторяется. Я снова должен… Убить? Ну уж попытаться это сделать. Или сделать еще что-то зверски плохое, но сбить спесь с этих сучек.

У меня два преимущества. О первом они знают, хотя плюют на него, считая несущественным: они не могут бить меня в полную силу, не могут убивать. О втором преимуществе им ничего неизвестно, а потому это шанс, реальный шанс добиться цели.

Призвать дракона.

Я атаковал, быстро и стремительно. Еще, и еще, не давая опомниться. Решение принято, цель поставлена, больше не надо экономить силы. Я бил, получал и бил, и закипал. Тигр, спящий внутри, понял, что настал его выход. Да, я откроюсь, укажу сеньорам из корпуса свой главный недостаток, если, конечно, выживу. Я сгорю в огне, в этом пекле. Но я ДОЛЖЕН это сделать! Я ДОЛЖЕН ее достать!

Моя атака оказалась слишком стремительной, черненькая не ожидала такого, и вот уже передо мною другое лицо, деланно сосредоточенное. Хотя нет, не деланно. Меня оттеснили от пропустившей удар своей, перестали считать мышкой, а это достижение. Что ж девочки, белый танец — так белый танец. Сами пригласили!

Они сменялись постоянно, не давая мне по-человечески закипеть. Гоняли, выматывали, и я ничего не мог с этим поделать. Пока не мог. Они не только защищались, атаковали тоже, но всерьез меня все же не воспринимали — удары были мягкие, будто нежные касания. Они издевались, как и планировали, просто теперь делали это без покровительственной улыбки на лице. Можно ведь доводить не только слабого, наоборот, с сильным интереснее!

Раз, раз! Мимо моего виска пролетает ботинок. Бум. Кажется, достал. Точно, смена противника — они меняются каждый раз, как я кого-нибудь достану, даже если просто зацеплю. Таковы правила игры. И я вдруг понял, что надо делать. Черненькая, надо дождаться ее.

Эта сука здесь за главную. Комвзвода. Это она разговаривала со мной за всех и отдала приказ выгнать малолеток, вот и получит свое, как главная. Только бы у меня получилось, только бы все вышло!

Атака, еще атака, смена противника. Хуанито, побереги силы! Понадобятся! Да, Норма хорошо сделала, показав тебе представление, дав несколько дополнительных минут отдыха перед схваткой с этими . Но силы уже на исходе, у дракона может просто не получиться.

Атака, еще атака, блок, уход. Смена противника. Ага, коза, вот и ты.

Я вспомнил всё. Толстого, его унижения. То, что мне пришлось кровью доказывать свое право на то, что имею по закону от рождения. Устроенную им дедовщину, его порядки и «право сильного». Она — такой же «Толстый», только местный. Где-то скована уставом, где-то неписанные правила не дают развернуться, но обоих их объединяет одно — презрение к тем, кого считают ниже. Если меня сюда возьмут, эти шмары устроят мне новую школу имени генерала Хуареса. От чего ушел к тому и пришел.

Я — титуляр. Везде и во всем. Всегда. И чтобы выжить, мне нужно постоянно доказывать обратное. Это СИСТЕМА, от нее никуда в этой жизни не деться.

…А я не хочу что-то кому-то доказывать. Надоело!..

Дракон проснулся. Его рев мог обрушить стены этого подземелья, очень жаль, что его слышал лишь я один. Моя верная проклятая и благословенная спутница, вышла на сцену, тушите свет. Пускай меня убьют, искалечат, вышвырнут — я ее достану. Потому, что я не могу, как все.

И я достал ее. Не я, дракон. Несколько обманных движений, затем удар…

Она испугалась. Следующий ее удар был нанесен в полную силу. Я смотрел на действо как бы со стороны, как зритель, но видел и замечал всё. Еще и еще удар — эта ловкая сучка двигалась с неимоверной грацией, но теперь ее плюс стал минусом — мне было плевать на ее легкость и ее скорость. У меня имелся козырь, которого не было и не будет у ангелочков — сила. Даже блоки их подвижные, динамические, они физически не могут принять полнокровный мужской удар, удар настоящего дракона. И теперь она может лупцевать меня со страшной скоростью, пусть хоть зайдется в танце, несущий смерть кулак все равно найдет цель, пройдя ее блоки, как нож сквозь масло.

Стоящая справа от нее напарница, пошла на выручку. Атака, мой присест и контратака в ответ. Она отступила, но я кинулся не на нее, как делал последние несколько минут белого танца; я кинулся в сторону — догонять ошеломленную черненькую.

Та встретила, оклемалась быстро, и была скорее удивлена, чем обескуражена, но теперь с нею сражался не Хуан Шимановский, мальчик-латинос со странной фамилией, неумный и выпендристый юноша; сейчас против нее стоял дракон, свирепый злой и не чувствующий боли.

Она защищалась, действовала на немыслимой скорости. Удар в лицо — я пошатнулся. Сильный удар! Но дракона он не остановит. Только смерть, полная физическая смерть — единственное оружие против него сейчас.

И снова она пропустила. Дракон издал утробный рев, кидаясь добивать поверженную жертву…

…Но на его пути встала знакомая белая фигура, отбившая атаку.

Дракон почувствовал в ней, в этой каменно спокойной белой фигуре угрозу куда большую, чем от всех пятерых черных вместе взятых. Потому, что черные выражали эмоции — злость, азарт и даже страх, белая же была абсолютно равнодушна. Ей было плевать на свирепого-свирепого дракона, будто его не существовало. И это спровоцировало того на атаку, как быка провоцирует красная тряпка. Смять, сокрушить, уничтожить! Пока всемогущ, никто, ни одна белая сволочь не может противостоять ему, непобедимому!..

…Норма нанесла всего несколько ударов. Но очень сильных. Последнее, что я помнил, впадая в беспамятство, это ее удовлетворенное лицо.

Затем мне было плохо, очень плохо. Так бывает всегда после приступа, но этот приступ превзошел все остальные вместе взятые. Тело дергалось в спазмах судороги, изо рта текла противная слюна пополам с кровью от разбитой губы. Тело изнутри пронзали сотни тысяч игл; некие неведомые силы безбожно крутили его, будто выжимали белье, выполосканное в тазу. Это было… Очень больно!

Я орал во весь голос. Они навалились на меня, все пятеро, со всех сторон, фиксируя, прижимая к земле руки и ноги, не давая мне биться в припадке. В руках Нормы промелькнула белая металлическая сумочка с красным крестом, затем я почувствовал укол…

…И, провалился в благословенную тишину.

* * *

— …более двухсот лет назад. Что-то они не учли, что-то не доделали, вот и получилось то, что есть. А мы все этим пользуемся и ходим по проложенной ими дорожке, спотыкаемся об их камни. Это еще хорошая реакция, бывает гораздо хуже. Гиперактивность, вспыльчивость без тормозов, шиза… Много чего бывает, я в зондер-команде кого только не повидала!

Затем послышались еще голоса, наперебой что-то спрашивающие, ответы на них, и как итог разговора, реплика:

— Евгеника до добра не доведет, девочки. Люди уже двести лет говорят об этом, но не слышат сами себя. Зато теперь мы можем вживую увидеть действие их экспериментов, через поколения, во всей красе. Такие дела, девчонки!

Грустный смешок. Другой голос:

— И что, неужели за все это время нельзя было все исправить? Чтобы их не было? Таких побочных реакций?

— Девочки, во-первых, исправлять что-то дорого. Не у каждого найдутся средства, чтобы подправить генотип у потомства, это слишком дорогостоящая операция, а моды среди нас, сами понимаете, не входят в число богатейших людей. Продукты экспериментов, не для того их создавали, чтобы они жили в богатстве и достатке. Но это первый аспект, а есть еще главный. На что исправлять?

Молчание.

— Понимаете, в жизни все сбалансировано, все, что нас окружает и чего мы касаемся. Есть жизнь, есть смерть, есть красота, есть религия… Наука, знания, физическое развитие, любовь… Всё это находится в движении: чего-то человек захватывает больше, чего-то меньше, но любой фактор не перешагивает черту, когда его становится слишком много, и когда слишком мало.

То же самое с человеческим телом. Это огромный мир, девчонки! И в нем тысячи, миллионы своих факторов, которые определяют, как развивается этот мир. Они также не постоянны, также в движении, у каждого человека свой индивидуальный набор. Кто-то ловкий, кто-то сильный, кто-то умный, кто-то вяжет крючком…

Но если ты сильный — вряд ли ты станешь ловким. Если в уме умножаешь трехзначные числа, или разбираешься в нейрохирургии, вряд ли станешь хорошим шахтером или монтажником куполов. И наоборот. Понимаете меня?

Пауза.

— Но если вдруг захочешь взять и усилить одну какую-то способность, и усилить просто так, не компенсируя ничем взамен… Ничего не получится. Создашь умного — он будет слабым. Сильного — он будет тугодумом. А если и сильным и умным, значит, он будет блевать кровью по пятницам, потому, что нельзя быть сильным и умным просто так.

И Хуанито еще повезло, что он всего лишь слетает с катушек в припадке ярости. Я же говорю, мы таких зачищали… Не дайте Древние!

— И все-таки, неужели за двести лет ученые так и не нашли способа исправить эти генетические ошибки? — не унимался голос.

— Лив, я тебе только что объяснила…

— Это твоя логика, общечеловеческая. Собственное мнение, основанное на философии. А есть наука, современная наука. И она чего только не может!

Смех.

— Если бы могла, Лив, он бы здесь сейчас не валялся. Всему есть цена, всему плата. У модов она вот такая. И чем больше их создатели вмешивались в природу, тем большие проблемы у каждого из них. Природу не переплюнешь, девочки, какими бы технологиями ученые не обладали. Древние установили равновесие, и хоть в лепешку расшибись, иначе не получится. А если это мои теоретические домыслы — опровергни их, Оливия! Фактами! Когда у них что получалось?

Вновь молчание.

Я воспользовался моментом и попробовал пошевелиться. Застонал.

— О, очнулся! Помогайте.

Меня перевернули. Затем Норма меня долго осматривала, ощупывала. Проверила пульс, давление, затем повелительным жестом кивнула девчонкам:

— Всё, он в порядке, можете идти. Дальше справлюсь, спасибо.

Пятерка моих бывших противниц, четко выражая неохоту, впрочем, полностью игнорируемую, поднялась, и кидая недовольные взгляды, ретировалась.

— Ты специально это устроила, да? — спросил я, когда они ушли, привстав на локте. Она кивнула. — Зачем?

— Надо было проверить то, что написано в твоем личном деле. Насчет генетически обусловленных приступов немотивированной ярости. Кстати, они не правы, ярость очень даже мотивирована.

Норма довольно оскалилась. Я открыл рот от обалдения:

— Это есть в моем досье?

— Да. В том, что передал сюда департамент. Там много про тебя интересного.

Я подобрался, чувствуя, что боль из мышц уходит.

— Что же именно? — Голова еще не отошла от бессознательного, и потому информация о моем досье воспринималась как бы со стороны, без должного акцента. Норма пожала плечами.

— Да в общем, захватывающего дух мало. В основном обычная статистика. Только вот это и заслуживает отдельного внимания. Результаты тестов, психологические, физические, выводы, комментарии…

Я задумался.

— Получается, ДБ меня пасет? Ведет мое дело? Если там все это есть?

Норма кивнула.

— И давно?

— Всю среднюю школу.

Вот теперь я обалдел. Ничего себе!

— И получается, я мод, да?

Эта последняя мысль стала слишком шокирующей, чтобы отнестись к ней так же спокойно. Но укол еще действовал, а потому сердце не выскочило из груди, а я не принялся бегать из угла в угол, пытаясь подавить волнение.

— На что меня модифицировали?

Норма привычным жестом пожала плечами.

— Откуда я знаю?

— А досье?

— В досье не написано. Только результат побочного действия модификации. Так что это только к твоим родителям.

Я чуть не взорвался. Вновь спас укол, не дав гневу выплеснуться. Сел, почувствовал, как руки мелко задрожали.

— Да не нервничай ты так! — Норма присела рядом, положив руку на плечо. Я почувствовал в этом жесте тепло и заботу, и мне захотелось все-все рассказать ей, в общем-то чужому человеку, свою безрадостную историю жизни. Точнее, ее самого начала. — Что случилось-то?

И я рассказал, срывающимся от волнения голосом.

— Mierda, мне восемнадцать лет, Норма! Я уже достаточно взрослый и все в жизни понимаю! Почему она так со мной? Что она может рассказать такого об отце, что лучше мне не знать? Когда я был маленький — да. Чувствительная детская психика. А сейчас? Я уже своих детей завести могу, а она…

Кажется, из глаз покатились слезы обиды. Хорошо, что зал пуст и никто меня не видит.

Норма приобняла за плечи, заботливым материнским жестом.

— Она точно не мод?

Я отрицательно замотал головой.

— Я даже не похож на нее. Типа, копировальным аппаратом поработала…

— Это бывает!

Мы натужно засмеялись, напряжение начало спадать.

— Я тоже не знаю, кто мой отец, Хуанито. Веришь? — Норма подсела еще ближе, устанавливая дистанцию очень доверительной беседы. Я не был против, наоборот, сам только что изливал душу.

— Моя мать — нелегалка из Техаса. Приехала заработать денег. Родила здесь меня. Догадайся от кого?

Я хмыкнул. Да уж! Много попыток для этого не нужно.

— Срок пребывания ее на планете закончился, но она рискнула, осталась, и попалась. Ее хотели выслать, но так, как на руках у нее была маленькая я, в грузовоз нас не посадили, пожалели. Затем дело затянулось, и пока его рассматривали разные инстанции, социальные службы, инспекции, ее благополучно прирезал на работе клиент. Псих какой-то попался! Вот так бывает, Хуанито.

Тело прошила ледяная дрожь. «Прирезал». Сказать подобное так спокойно?

— И теперь уже не спросишь: «Мам, а от какого козла ты меня родила?» — продолжила она, поднимая голос. «Что мне вообще в жизни ждать от себя и своих генов?» А ты говоришь, скрывает, скрывает…

Я сглотнул нервный ком. Вот как бывает. Действительно, разнылся, понимаешь…

— «Норма» — потому, что из Техаса? — поразился я собственной догадке.

Инструктор скривилась, но кивнула.

— Да. Хоть Техас уже двести лет в составе Империи, нас все равно упорно считают гринго. А ты знаешь, какое прозвище дают североамериканским проституткам?

Я знал. Это ни для кого не секрет. Настоящих имен у жриц богини-покровительницы планеты называть не принято, их заменяют прозвища, причем до одурения однотипные. Если перед тобой китаянка, это стопудово какая-нибудь Джин, Аи или Лиин-Лин; если русская — Снежана, Анжела, или Наташа; а если гринго — то Норма или Барбара. Исключения крайне редки.

— Вот и меня окрестили. В детском доме и окрестили. За то, что дочь проститутки-нелегалки гринго.

Я задумался. И по новому оценил ее. Оказывается, не такая она и железная, непробиваемая! Да, крутая, но внутри — обычный человек. И у нас с нею столько общего…

— А почему тебя не депортировали? — я почувствовал, что начал приходить в себя. У нее сработало: успокоить меня, отвлечь и задуматься. Рассказав при этом всего одну маленькую историю. Вспоминая подобные выкидоны Катарины, можно сделать вывод, что все инструкторы в этом Корпусе — психологи. Ну, хотя бы базовыми прикладными навыками обладают. А это говорит об уровне.

— Маленькую девочку? — Она рассмеялась. — Хуанито, Венера конечно крайне жестка к иностранцам, но не до такой же степени, чтобы вышвырнуть с планеты девочку-сироту, оставшуюся без родни. Мать погибла, кто отец — никому не известно, а дальние родственники, с которыми связались на Земле, от меня открестились. Куда меня девать было?

— Хорошо драться ты научилась там, в приюте? — осенило вдруг меня, когда я сопоставил разрозненные факты.

Норма кивнула, с некой гордостью, достоинством.

— Пришлось. Ваши детки очень не любят чужих. У нас всем доставалось, особенно марсианам. Да и меня не жаловали, с моим характером. А здесь, позже, стала мастером рукопашной, и когда контракт подходил к концу, мне предложили перейти в тренеры. Вот и вся история. Не длинная, но по своему поучительная. — Она улыбнулась. — Так что не хули мать, Хуан. Не говорит — и ладно. Она ведь человек, может ей это неприятно. А если бы ты был отцу нужен, он бы связался с тобой, поверь. Значит, не нужен.

— Значит, не нужен… — повторил я вслед за нею, вспоминая таинственных «родственников». М-да, тут есть о чем подумать.

— Она у тебя есть, ты можешь ее обнять и сказать, как сильно любишь. Остальное не важно, поверь.

— Спасибо Нор… Прости, а как тебя на самом деле?

— Августа. Но можешь Норма, это как приклеилось, так и не отдерешь. Привыкла. — Она снова улыбнулась. — Главное не имя, а какой смысл в него вкладывать. Те, кто вкладывают плохой смысл — долго не живут. — В ее улыбке проступил некий оскал, и я понял, что это не метафора. — А все остальные могут звать меня как угодно.

— Спасибо. Я пойду?

Я попытался подняться. Она помогла.

— Пойдем. Скажу Ласточке, что на сегодня всё, ты больше ничего не сможешь.

— А девчонки как здесь оказались? — вспомнил я еще один интересовавший меня вопрос, просто более второстепенный по сравнению с некоторыми открытиями.

Норма-Августа усмехнулась.

— Они вчера пришли. Посмотреть. Слухи, что мы берем мальчика, облетели корпус в первый же день. Тут все в интриге: если бы не мы, за тобой бы постоянно табун любопытствующих ходил. — Она в голос рассмеялась. — Даже маску решили тебе выдать. На всякий случай. А когда тебя погнали на полосы смерти… Они не удержались.

— А они и правда крутые? Им и правда все можно?

— Ну, не все, но многое. А что нельзя — я разрешила. Посмотреть на тебя.

— Но при этом решила их использовать, чтобы пробудить во мне ярость, — уточнил я. — О которой сказано в досье.

Норма-Августа кивнула.

— У меня бы не получилось. Я могу убить тебя, избивая, но ты воспримешь это как должное. Потому что я — инструктор. Нужны были свежие сторонние силы, желательно, чтобы они тебя при этом унижали. Тогда шансы имелись. Как видишь, сработало! Кстати, маску пока все же одень.

Она протянула кусок черной тряпочки, забытый мною на татами. Я кивнул и последовал совету. Или приказу?

— Как мне жить с этим? Не с тем, что мод, а с яростью? Я не могу контролировать ее. Она может прийти, может не прийти.

Моя инструктор рассмеялась.

— Это твоя ошибка, «прийти-не-прийти». Я хотела, чтобы ты сам понял это, но да ладно, объясню. Ты знаешь, кто такие берсерки?

Я кивнул.

— Воины древней Скандинавии. Впадали в боевой транс.

— Правильно. Только вот транс их был неконтролируем. Они могли бить как чужих, так и своих. Единственное, что у них хорошо получалось, это вызывать его. Теперь ты.

Я сглотнул холодный ком.

— Твоя проблема в том, что ты пытаешься победить, вызвав ярость, как это делали викинги. Это неправильно, Хуанито! Ярость не должна быть горячей, неудержимой, неконтролируемой! Она должна быть холодной, расчетливой!

— Я даю себе установку перед приступом. И потом ей следую.

Она рассмеялась.

— И что? Ну, следуешь, но в процессе же себя не контролируешь? Так?

— Так.

— А надо.

Пауза.

— Надо обозначить ярость, утонуть в ней, но при этом ею управлять. Концепция холодной ярости, слышал?

Я отрицательно замотал головой.

— Это возможно. Исследования подтверждают. И я подтверждаю. У нас уже была такая девочка, как и ты, с приступами. Ее так и не взяли в хранители, но кое-что у нее получалось. Полигон, во всяком случае, она прошла.

— Она контролировала свою ярость?

— Да. Не до конца, конечно. Но ее силу, приход, уход. Научишься и ты. Должен научиться, если хочешь жить дальше полноценной жизнью.

Молчание. Я попробовал выдавить из себя что-нибудь, но лишь нечленораздельно замычал.

— Но я…

— Если захочешь жить — научишься! — отрезала она. Дальнейшие вопросы стали бессмысленны.

— А… Меня возьмут с этим?.. — Я замялся. — Это ведь… Ну… Нельзя быть хранителем с таким диагнозом!

Норма вновь рассмеялась.

— Это оружие, Хуанито. Твое секретное оружие. Которого нет ни у кого из нас. Ты — находка, открытие. Весь вопрос в контроле. Если ты не научишься, как та девочка… Да, тогда не будешь нужен. Но попробовать поработать с тобою стоит. Во всяком случае, доложусь я именно так. А остальное… — она вздохнула и пожала плечами. — Извини, остальное на тебе. Как сделаешь, так и будет.

Она подтолкнула меня в плечо и мы пошли дальше.

— И бога ради, Хуанито, раз это оружие, относись к нему, как к оружию! Если не умеешь им пользоваться — не пользуйся. Кроме случаев, когда тебе угрожает действительно смертельная опасность. Хорошо?

Я глубоко вздохнул.

— Постараюсь.

Глава 7. Полоса смерти

Итак, дела мои ни к черту. Кто не догадался, объясняю: я — мод.

Мимо? Вторая попытка:

Я — мод, информация об этом содержится в досье, составленном на меня департаментом безопасности.

Тем самым, из личного хранилища ее высочества принцессы Алисии.

Я понятия не имею, кто мой отец, а мать на эту тему говорить категорически отказывается. Непонятно, первого я поколения, или же сын мода.

Некие влиятельные силы спонсируют меня с самого рождения, помогают в трудных ситуациях, у них есть выход на высокопоставленных лиц того же самого департамента.

Интересная картинка, не правда ли?

Итак, по порядку. Всего возможно две версии. Первая: я — мод, и это главное. Вторая: то, что я мод — не главное; главное — чей сын.

Первая. В ней слишком много белых пятен, недочетов, но попробую сформулировать ее максимально четко. В этой версии две подверсии, два подпункта. Первый — меня создали. Конечно, очень смешная версия, но тем не менее, подойду к ней серьезно.

Допустим, я — продукт некой засекреченной лаборатории. Меня вывели, как селекционного кролика, чтобы проследить за какими-то необходимыми нашей оборонке качествами. Не сомневаюсь, спецслужбы страны с подачи Золотого дворца грешат этим, как впрочем и все остальные спецслужбы мира. Бывшая профессия матери здесь будет в тему, плюс версии: что может быть проще, поймать девочку, занимающуюся чем-то незаконным, которой грозит «консервирование» на несколько лет, и навязать эксперимент на своих условиях? У матери был первый срок, условный, гипотетически, если ее сцапали второй раз, ее можно было бы посадить на крючок. Отсюда и ее нежелание разглагольствовать о тех событиях — кому такое захочется вспоминать?

Но на этом плюсы версии исчерпываются. Настает пора минусов, и они размазывают эту версию о стенку, как ребенок манную кашу о тарелку. а) — на что меня модифицировали? Чтобы проводить сложнейшую генную операцию, нужны огромные деньги, которые власть вряд ли выделит на исследование никому не нужной ерунды. То есть, это должно быть нечто, сразу бросающееся в глаза. А у меня нет ни одной такой способности! б) — если предположить, что меня «ведут» с самого рождения… Простите, а зачем им надо «вести» меня таким топорным способом? Зачем спонсировать человека восемнадцать лет, выделяя на это тысячи империалов? Не проще ли было подкинуть моей матери нормальную работу, по своим каналам, более оплачиваемую синекуру, и спокойно за всем наблюдать, не размениваясь на ежемесячную гуманитарную помощь? Это не логично, а в спецслужбах сидят очень логичные люди.

Еще плюсом версии можно назвать то, что эти люди могут легко договориться с департаментом. Такие конторы, как правило, имеют власти поболее, чем мелкие безопаснические сошки на местах. Но опять же, если б я был им нужен, такой ситуации, как конфликт с Толстым, просто бы не допустили. Слишком стремно, вложить в проект миллионы и позволить какому-то гопнику, пусть и сыну мафиози, результат этого вложения благополучно прирезать.

Нет, нестыковка. Но как гипотеза эта версия имеет право жить, не стоит отбрасывать ее слету.

Вторая версия: мод не я, мод мой отец. Модифицированные гены передаются много поколений, и если продуктом эксперимента был некто, кто не дал дядям из Конторы нужных результатов… Почему бы не попробовать последить за его сыном?

Это самая темная версия. Чтобы в ней разобраться, нужны факты, дополнительная информация. Контроль в этом случае за мной не должен быть всеохватывающий, как в первом случае, достаточно простого наблюдения и досье в личном архиве ее высочества. Могли они в этом случае высылать деньги на мое воспитание? Непонятно.

Еще одна мысль, касаемая обеих этих подверсий. Если им нужно было бы поставить меня в адские условия, дескать, только так в тебе проснется то, что мы пытались вложить… Тогда тем более непонятно. Тогда мы должны были жить с мамой в самых настоящих трущобах, в каких выросли Селеста с Николь. Там идет война за жизнь, вот там бы мои тайные способности раскрылись стопроцентно! Противостояние с бандой Толстого, конечно, тоже война, но это естественный процесс, неконтролируемый. Гораздо проще организовать конфликт искусственно, более серьезный. Такой, от которого наступает аффект, и все заложенное в человеке раскрывается. А затем так же искусственно этот конфликт погасить. Нет, Толстый — это непрофессионально. Так что эта версия точно отпадает.

Ну, и наконец, вторая группа версий. Точнее, одна единственная вторая версия, но объясняющая всё. Суть ее сводится к определению: я мод не потому, что создан. Я мод потому, что создали моего предка, далекого-предалекого, много лет, может даже десятилетий и столетий назад.

Я — аристократ.

Как бы пафосно не звучала эта мысль со стороны, она гораздо больше имеет права на существование, чем предыдущие. Аристократия — это прослойка общества, где модов очень много, почти каждый третий.

Начну издалека. Про блондинос, искусственных викингов, я уже говорил, повторяться не буду. Так вот, не все блондинос имели беловолосое потомство, у многих дети были классическими латинос. Да, у этих детей свои дети, и даже внуки могли теоретически иметь белые волосы, а могли и не иметь, но измененные гены унаследовали и дети, и внуки, и правнуки, независимо от цвета волос. Так модификация проникла в высшее сословие Империи, а после, и Венеры, и отличить модов от обычных людей в его среде без специальных исследований невозможно.

Кроме этого есть второй поток модов, рекой поставляющий измененные гены высшему сословию. Пускай небольшой рекой, не сравнимой с «элитизацией» нескольких миллионов человек одновременно, зато действующий постоянно, в течение всех двухсот лет. Ведь конвенцией не запрещены исследования на людях, запрещено лишь создание новых людей с заданными параметрами. Но никто не запрещал, например, генетическое вмешательство для лечения генетических же болезней. Имперская аристократия не такая уж многочисленная, все кланы бывшей метрополии состоят в каком-то, да родстве, и от обилия близкородственных связей запросто может родиться какой-нибудь лягушонок. А наша аристократия — законная наследница имперской, у нас все то же самое.

То есть, мама с папой при деньгах могут заказать себе чадо определенного пола, лишенное генетических заболеваний, абсолютно здоровое ля-ля ля-ля, всего-то за несколько миллионов империалов. Ведь речь идет о собственном ребенке! Наследнике! Или наследнице. А Кто мешает во время операции взять и… скажем, подкорректировать те или иные параметры? Внешние данные, морфологические, психофизические? Интеллектуальные? Чтоб ребенок уж точно был самым-самым?

Их было создано много, таких вот модов под заказ высшего сословия. Пускай они появлялись не каждый день, но зато на протяжении двухсот лет. И у каждого из них есть потомство. И это потомство многожды скрещивалось с нормальной, естественной аристократией, и давало еще и еще потомство. Модифицированные гены накладывались один на другой и…

Дальше не буду продолжать, это и так понятно. Чуть ли не каждый третий, если не второй представитель аристократии несет в себе измененные гены. В большинстве случаев эти гены неопасны, отвечают за какой-нибудь совершенно пустяковый признак, но случайное наложение таких признаков в общей массе может дать побочный эффект в виде ярости, подобной скандинавским берсеркам.

Итак, мой отец мог стать результатом такого наложения генов, неопасного, совместимого с жизнью, внешне никак не проявляющегося, но дающего небольшой отрицательный эффект. Повторюсь, я — типичный мальчик-латинос, во мне нет ничего, что можно было бы рассматривать, как последствия модификации. Умный? В школе, где я учусь, есть ребята умнее меня. Сильный и ловкий? Вошел в десятку на первенстве юниоров? Да, но не потому, что мод. А потому, что та победа стоила мне очень, ОЧЕНЬ многого. Я занимался до изнеможения, падал, вставал и снова падал. Я должен был научиться драться, ради этого я попрощался с танцами и бассейном — это была моя цель. Я хотел не бояться возвращаться вечером домой, хотел, чтобы подонки, типа Бенито, меня не трогали. Это был такой стимул, какого не достичь ни одним генным программированием. А еще, на самих соревнованиях, мне везло. Но вот везение точно не могли модифицировать!))

Что еще? У меня хорошая память. Я быстро запоминаю многие вещи. Но она не феноменальная, я все же не бог и не машина. Просто хорошая память, и все. Не на том уровне, чтобы вкладывать в меня миллионы.

Больше ничего во мне нет. Это всё.

То есть, я — набор несильных случайных модифицированных генов. Слабеньких таких, как раз и возможных, будь мой отец среднестатистическим представителем высшего сословия венерианского общества. И от этого мне становится не по себе.

Представим картину с самого начала. Эдакий молодой (а может и не молодой) повеса-бабник при деньгах снимает девочку. Юное создание из русского сектора со славянскими корнями, в которых черт ногу сломит кто она такая. Снимает, веселится, возможно, не единожды и…

И та залетает. Случайно. Ну, сбой где-то в системе предохранения! Что делать на месте этого мачо?

Правильно, линять. Что он и делает. Но это все-таки очень себялюбивый мачо, хозяин вселенной, владелец заводов-фабрик-банков-чего-то там. Знать, что твой отпрыск, пусть и от проститутки, прозябает в нищете?.. Да, он не нужен, этот отпрыск, но все же он есть, и в нем его кровь. Так уж получилось и его задача, как хозяина этой вселенной, сделать жизнь потомка хоть немного, но легче. Дать дорогу в люди, дать шанс. И этот человек его дает. Потому, что любит себя, а не потомка, естественно.

В сотый, наверное, раз повторюсь: я вырос не в трущобах, не в гетто для бандюганов, не на рабочей окраине. Кем бы я стал, если бы жил там? Не знаю, но уж точно не учился бы в школе имени генерала Хуареса. И за это моему неизвестному папочке стоит сказать спасибо. Правда, только за это.

Итак, он прижимает мать к ногтю, и, вероятно, под угрозой забрать меня, заставляет покончить с ремеслом. А за это дает деньги на мое содержание. Не много, чтобы только-только хватило на меня. Но мама не гордая, наверняка она и этому всю жизнь радовалась. Он спонсировал проживание в средненьком районе и мои увлечения, но не спонсировал учебу — грант я получил сам. Но это уже и не важно, шанс он дал. Здесь сходится.

Далее, «школьное дело». Здесь тоже сходится, для человека, имеющего миллиарды и связи в правящих кругах, не сложно выйти на шишек департамента и разрулить дело с каким-то директором частной школы.

Остается наблюдение и досье департамента. Тут может быть два объяснения. Первое — «папочка» как-то связан с ДБ. Либо наоборот, он настолько крут, что ее высочество ведет его разработку (а она ведет разработку всех мало-мальски значимых богатых людей планеты). И я попал в эту разработку, как человек, получающий деньги и потенциальный родственник. Ведь так легко проследить, куда и откуда уходят деньги со счетов «нужного» человека.

Норма сказала четко, в досье «ничего интересного». Тесты, комментарии, характеристики. Меня тупо вели, для галочки в отчете, не более. И это также в точку. А вот то, что досье лежало у принцессы Алисии в личном шкафу — скорее всего последствия «школьного» дела. Мне в последнее время некогда, домой еле приползаю, но и я краем уха слышал: донна Сервантес позавчера закрыла первую школу. Почему-то уверен, что только первую. После ТАКОГО нет ничего удивительного в том, где лежала моя папка.

Эта версия самая правдоподобная. И даже то, что к матери приходила женщина, легко объяснимо. Не будет же Важный Человек опускаться до общения с проституткой? Нет, у него для этого есть доверенные люди, менеджеры, секретари, кому это делать не зазорно. И нежелание матери говорить об этом также понятно: она не хочет ворошить дела молодости, и не хочет меня травмировать.

Травмировать, ибо я уже ненавижу этого человека. И мама знает, что расскажи мне такое, она получит ОЧЕНЬ бурную реакцию.

Да, я обязан ему. Благодаря его помощи я вырос в нормальных условиях, но…

…Но все равно: ненавижу!!!

* * *

— О чем задумался?

Катарина незаметно подошла сзади и толкнула в плечо. Я тяжко вздохнул:

— Да так, о своем, о наболевшем.

— Понятно.

Она присела рядом.

— Хуанито, хочу снова вытянуть тебя на откровенность. Можешь обижаться, но отнесись к моим словам предельно серьезно. Ага?

Я кивнул.

— Не ходи к нам. Не надо.

— Опять старая песня? — я грустно усмехнулся. Она мою усмешку не поддержала.

— Разведданные тебе. Свежие. На тебя наполеоновские планы. Уже сейчас. Все обсуждают, как тебя использовать, как с тобой работать, будто ты уже принят. Будто от корпуса тебя отделяет лишь формальность — согласие Леи. А она вряд ли будет против. И мне это не нравится.

— Почему? И кстати, «все» — это кто? — уточнил я.

— Высший офицерский состав, — расплывчато ответила она и продолжила, словно читая очередной акт лекции:

— Тебе говорили про нашу военную демократию? — Я кивнул. — Это неправда, нет у нас демократии. Это иллюзия. Как и то, что в стране народ может что-то решать и на что-то влиять. Корпусом руководит высший офицерский состав, только высший. Даже мнение низшего… Не учитывается. Тебя, то есть меня, например, одну из нас, могут выслушать, могут учесть даже коллективное мнение, но решать они все равно будут сами, как им нужно.

Я про себя рассмеялся. Ну, это, как и везде!

— То есть, мы как бы имеем право высказаться и проголосовать по спорным вопросам, но реальная власть лежит только на нескольких людях.

— И они что-то против меня замыслили, ваш генералитет? — снова усмехнулся я.

— Не то, что замыслили… — Она замялась. — Просто напрягает их отношение, их пренебрежение. Вседозволенность — страшная штука, а они ею пресытились. Сейчас ты представляешь из себя человека, пока, у тебя есть право что-то сделать, а что-то нет. Ты волен в поступках. Но если придешь к нам… Понятия «право подчиненного» для них не существует, малыш.

Вздох.

— Если ты станешь одним из нас, ты превратишься в куклу, безвольную марионетку. Тобой будут помыкать и использовать, как посчитают нужным, плевав на твое мнение.

— То есть, я не смогу не выполнить то, что мне говорят? А если приказ будет… Мягко говоря… Преступным?

Она отрицательно покачала головой.

— Не выполнение приказа — смерть. Думай, Хуан, думай. Это рабство, самое настоящее. Полный тотальный контроль и безусловное подчинение старшим. У нас есть свои плюсы, да, независимость от окружающего мира, финансовый достаток, статус… Но каждая из нас в отдельности — рабыня. Ты не найдешь здесь того, что ищешь. Не ходи сюда. Откажись, пока можешь.

Подводя итог разговору, она поднялась:

— Лея задерживается. У тебя есть время. Пока есть. Так что думай.

Вдогонку, вспомнив ее звание, я бросил:

— Ты одна из них? Входишь в их число?

Она обернулась.

— Теоретически. Но практически ничего не решаю.

И ушла, оставив меня в смятении.

Вот оно как. Корпус — единая монолитная структура с коллективным управлением. Получается, это клан? Боевой орден, подконтрольный лично Веласкесам? Получается, да. Со своими традициями и законами, с беспрецедентным и беспрекословным подчинением младших старшим. Ну, прямо средние века! Младшие в шоколаде по сравнению с «вольняшками», теми, кто остался на улице, в приютах, да и простыми людьми, типа меня. Но сами они — рабы своей системы, винтики в отлаженной машине. А винтик не имеет права думать, он должен лишь крутиться. М-да…

А Катарина? Какая ее выгода? Она неплохо устроилась, входит в этот самый совет офицеров, «высший» совет, при этом независима, пусть и не принимает глобальных решений. Зачем ей мой уход?

Дальше, что могли придумать насчет меня ее… Пусть будет товарки. Та же Мишель? То, что меня не собираются использовать, как хранителя, я изначально подозревал, но каковы эти таинственные планы? Сделать из меня суперагента?

«Шимановский, окстись, размечтался! — одернул я сам себя. — Суперагент недоделанный! Давай, вспоминай политическую ситуацию в стране. Что у нас происходит?

Правильно, борьба за власть между кланами. С оказанием давления на правящую династию. А теперь вспомни сеньору Сервантес, министра образования. Понял?

Корпус — кузница кадров ее величества. Люди, на которых она может опереться в ежедневной борьбе со знатью. В мире, где все куплено за большие деньги, иметь своих людей, людей грамотных, на нужных должностях — роскошь. И ее величество может себе эту роскошь позволить, благодаря корпусу. Кто знает, уж не поэтому ли Веласкесы до сих пор имеют в стране вес, не прогнулись под олигархов?»

От таких мыслей, от их итогов, я вымученно вздохнул.

«Все возможно. Главное ты понял. Для чего им мальчик.

Когда вся планета точно знает, что вокруг ее величества лишь существа женского пола, имея под рукой лицо пола мужского можно использовать его для различных тактических маневров. Чтобы никто не догадался. Как? Тут много вариантов. Скорее всего, именно ими и занимается сейчас сеньора Тьерри вкупе с остальными старшими офицерами. Корпус вне политики? Неправда. Он не может быть вне политики, иначе его банально раздавят набитые империалами аристократические боровы. Кстати, потому рядовой и младший офицерский состав и не влияют на управление — такие дела должны делаться в тайне, и никак иначе.»

На этой мысли я выдохся и с большим удовольствием поднялся, привычным уже жестом закидывая «Жало» за плечо. В зал вошла «Вторая» и поманила за собой. Нас ждали великие дела, имя которым — тренажеры.

Да, сегодня мне дали отдых после вчерашнего приступа — я занимался на тренажерах. Конечно, с классическими занятиями это связано одним лишь названием, даже тут я работал на износ, да еще в скафандре, но все-таки моей жизни ничего не угрожало, никакой мешок не сбивал с высоты, я сам ниоткуда не падал, со всеми вытекающими. Ручаюсь, это неспроста. Наблюдают, как восстанавливаюсь, делают выводы. Нагружать завтра, не нагружать, брать меня, не брать, если брать — как организовывать тренировки — и прочее прочее. А надо сказать, восстанавливаюсь я хорошо. Обычно после приступов мышцы болят и на следующий день, и даже послеследующий, но вчера они вкололи мне какую-то дрянь, и я уже почти ничего не чувствую. Ноющая боль на грани восприятия.

За день я вымотался, впрочем, как обычно. Но сегодня к программе добавились еще и силовые тесты, которых раньше не было. Кстати, так и не понял по мимике тренерского штаба, остались они довольны результатами или нет? В машине, тоже как обычно, чуть не уснул. В себя меня привел вопрос Катарины, когда мы уже выехали на магнитку:

— Ну и что ты решил? Подумал над моими словами?

Я легонько кивнул.

— Да.

— Есть динамика?

— Да. Буду думать дальше.

Она ехидно оскалилась:

— То есть, тебя не пугает перспектива стать безвольной марионеткой.

Я меланхолично пожал плечами. Пугает. Но я уже не тот мальчик, что сидел в ее машине в первый день, меня на такой дешевый развод больше не возьмешь.

— Все мы в этой жизни марионетки, все ходим под кем-то. Вопрос в том, к какой партии ты прибьешься. А я хочу примкнуть к партии победителей. Или хотя бы не последних людей на этой планете.

Такого поворота разговора она не ожидала. Я продолжил:

— Ручаюсь, те, кто сейчас в совете офицеров, когда-то сами были зелеными и юными, и смотрели на ваше бело-розовое здание большими испуганными глазенками. А теперь они вершат судьбы Венеры. Чувствуешь динамику?

Моя собеседница фыркнула. Я победно улыбнулся:

— Да, поначалу будет плохо. Но я хочу стать таким же, «старшим офицером», и стану им. Пускай для этого понадобится пройти через годы бесправия и унижения.

Мы уже подъезжали к дому, когда она наконец выдавила:

— А ты уверен, что это — партия победителей? Как можно быть победителем, поддерживая человека, на которого давят со всех сторон кланы, и которую, если честно, никто ни во что не ставит?

Она искоса глянула на меня, ожидая реакции. Глаза ее ехидно блестели.

— А может, она сама хочет, чтобы кланы так думали? — парировал я. — Как можно быть забитой дурочкой, осознавая, что у тебя под рукой в самом центре столицы не подчиняющийся никому и никому не подотчетный батальон специального назначения, в котором даже новичков готовят на полосах смерти? Три сотни машин для убийства, не обремененных моральными нормами и неподсудных правоохранительной системе? Я, вот, не думаю, что это так.

— Полк, — машинально поправила меня Катарина, не найдя что сказать, и вновь задумалась. — У нас нет батальонов. Взводы, и сразу полк.

— Пусть полк, — согласился я. — Это что-то меняет?

Молчание. Долгое и напряженное, которым я воспользовался, чтобы немного вздремнуть.

— М-да, Шимановский, удивил ты меня! — рассмеялась сеньора майор, когда мы подъехали к дому. — Не ожидала! Вот только имей в виду, до момента, когда ты станешь офицером, ты можешь не дожить. И скорее всего не доживешь, девяносто девять на то процентов.

С этим утверждением я не мог не согласиться. Но время на раздумья у меня еще имелось. Я поднял люк и вылез наружу, беря курс на собственный подъезд. Утро вечера мудрее.

* * *

За следующий день произошло много всего. Сумасшедший день. В голове после него остался сумбур, но впрочем, по порядку.

Меня вновь отправили на полосы. Первые две я прошел подряд, без ошибок. На третьей споткнулся — не допрыгнул до объятого пламенем подвешенного кольца. Хотя на мне скафандр, но скафандр легкий, а кольцо раскалено так, что чувствуется сквозь бронепластины. Рассчитан этот модуль на испуг, реально ни один жар за такой короткий срок броню не расплавит, но я именно испугался. И вернулся по зеленой дорожке.

Со второй попытки прошел. И направился на четвертую полосу…

…Которая оказалась гораздо сложнее предыдущих вместе взятых. Тренерский штаб смотрел на меня довольный, улыбки до ушей, и я сразу заподозрил пакость. Но поделать ничего не мог.

Немного о дорожках. Когда проходишь их по нарастающей, разницу почти не замечаешь. Модули преград на первых пяти одни и те же, лишь уменьшается время срабатывания. И тот мешок, что сбил меня на первой, на четвертой впарывал так, что потом минут пять нужно было сидеть и жадно хватать ртом воздух, приходя в себя. Больно, даже сквозь доспех! И все остальное по аналогии.

С самоконтролем я делал такие успехи, что скажи мне кто о них две недели назад, рассмеялся бы. Я спокойно вгонял себя в боевой транс, как только пересекал границу гермозатвора. Это когда чувствуешь, как кипит в жилах адреналин, когда понимаешь, что твои звериные инстинкты взяли над разумом верх, а тебе в данный момент надо как можно меньше думать и как можно быстрее двигаться, осознавая, что любой неверный шаг, и все, la muerte! Четвертая дорожка — не первая, тут запросто можно покалечиться.

Вот на ней я и застрял. На которой можно покалечиться. Наверное, это и есть мой предел, я его, все-таки, достиг. Нет, в итоге я взял и ее, но только попытки с четвертой, и чувствовал, что это максимум. Но когда донельзя довольный фактом прохождения пересек финишную ленту, «Первая» по внутренней связи огорошила:

— Все, Хуанито, игры кончились. Теперь будем работать на время.

Я съежился, предчувствуя дурное. Но на время — так на время, они тренеры и им виднее.

— Давай еще раз. Две минуты на отдых, потом первая установка — десять минут.

Я вздохнул и опустился на пол. Две минуты мало, но здесь — норма.

Предчувствия не обманули, то, что последовало после, можно назвать одним словом — цирк. Когда я дошел до финиша следующий раз (естественно, не с первой попытки), секундомер показывал больше двенадцати минут. Голос «Первой» «подбодрил»:

— Следующая установка — девять с половиной минут.

— Но почему! — вскинулся я. — Я же не прошел и за десять! Зачем еще уменьшать?

— Так надо, — прозвучал лаконичный ответ в динамиках.

— А потом будет девять? — ядовито усмехнулся я, пытаясь не сорваться.

— Да. А потом — восемь с половиной, — так же спокойно ответил голос. — Не пройдешь до пяти минут — будешь долго-долго бегать, в полной боевой амуниции. После чего попробуем по новой.

Эта живодерка-маньячка не шутила. Хотя прекрасно знала, что поставленные ею условия невыполнимы.

Естественно, я ни разу не уложился, хотя вплотную подошел к десяти минутам. Но в тот момент на это требовалось уже шесть с половиной. Так что пришлось бегать. А бежать два километра по гулким подземельям с грузом в пятьдесят килограмм за спиной… То еще удовольствие! К финишу я еле дополз.

Потом был обед, где я силой запихивал дрожащей ложкой в себя какую-то бурду, кашу с фруктами, правда, фруктами натуральными, и молился, чтобы день поскорее закончился. Подозреваю, жесткач организовала «Катюша», как я сегодня ее окрестил про себя, вкладывая в уменьшительно-ласкательную форму всю свою «благодарность». Чтобы не выпендривался. Наоборот, задумался. И, кажется, последнее у нее получилось.

Затем вновь началась каторга на дорожке. Теперь мне сбрасывали по десять секунд, сжалились, и опускали планку не до пяти, а до восьми минут. Но я вновь ни разу не вложился, хотя отметку в десять минут все-таки пересек. Девять-пятьдесят восемь. Но в тот момент надо было пройти ее уже за восемь сорок…

…И вновь одуряющий в своей бессмысленности кросс с утяжелителями. Они правы, килограмм пятьдесят тут есть. Плюс старое доброе «Жало»: о том, чтобы просто оставить его и куда-то отойти в сторону, даже в туалет, нет и речи. Тем более боевое задание, а они все тут теоретически боевые.

Как я выжил в том кроссе — не помню. А когда попытался пройти трассу еще раз, уже после него, но не вложился даже в четверть часа… Только после этого мучители сжалились и дали серьезно передохнуть.

— Это нереально! — доказывал я тренерскому штабу. — Десять минут — это нонсенс! А за пять минут пройти эту махину вообще невозможно!

— У нее расчетное время — пять минут, — возразила «Вторая». — Мы тебе сделали двукратное послабление. А поднимали планку, чтобы почувствовал реальные цифры.

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, это невозможно, физически. Не может человек пройти такую полосу за каких-то пять минут!

Обе тренерши переглянулись и загадочно улыбнулись. Новая пакость?

— Можно. Сейчас сам увидишь.

Точно, пакость. «Первая» встала и направилась куда-то прочь.

Через десять минут она вернулась, но не одна, а вместе с Катариной и группой девочек, на вид — моих ровесниц. Те удивленно пялились на меня, словно я витрина бутика с надписью «распродажа», кивали и втихую тыкали пальцем.

— Сейчас они тебе продемонстрируют, что это возможно, — расплылась в предвкушающей усмешке моя главная мучительница. Угу, пакость по предварительному сговору. — Но просто так отрывать девочек от занятий… Сам понимаешь!..

Я понимал. Не резон. Но еще понимал, что девочек отобрали для сегодняшней миссии специально, заранее подредактировав им план занятий.

— …Поэтому давай так, если все они, без исключения, вложатся в пятиминутный коридор, завтра ты бегаешь не два, а десять километров. Не так, по десять километров. Весь день. В полном комплекте. Идет?

Я развел руками в стороны. Как будто мог сказать «нет»! Вот стерва, как ловко сработала!

Разумеется, они пройдут. Девочкам лет по шестнадцать — семнадцать, за плечами у них опыт и Полигон. Но в ловушку тренеры загнали меня умело, включить реверс я не могу, а значит, она имеет возможность ставить любые условия. Mierda, бегать с утяжелителями весь день…? По десять километров…? Мне заранее стало дурно, а под ложечкой засосало.

— Можно, я скафандр сниму? Мне в одно место надо… — попросился я, чувствуя, что ноги не держат и нужно привести себя в порядок. Она благосклонно кивнула.

— Иди, мы пока изменим трассу.

Когда я пришел, все уже было готово. Девочки тоже сняли скафандры и сидели на полу в одном трико, теребя ремешками от оружия и глядя на зев четвертого гермозатвора. На их лицах я прочел каменное спокойствие и даже равнодушие. Их никак не задевала грядущая перспектива побегать, словно речь шла о банальной утренней гимнастике. При том, что доспехи они сняли не просто так. Настолько уверены в себе? Или уверенность на чем-то зиждется? Скорее, второе, но мне до конца не верилось, что это возможно, хотя умом понимал, что это так.

Боком к ним за терминалом сидели все трое тренеров. «Вторая» поманила меня и указала на идущие подряд иконки видеовыходов.

— Вот это общая схема модулей. В каждом из них свои камеры. Включаются автоматически по три подряд идущих, оставляя целевой объект в центральном кадре. Чтобы видеть движение в динамике. А это — она указала на зеленую змейку — общая схема, что за чем. В углу секундомер. Девочки, естественно, ничего не знают, будут заходить по очереди, и если хоть кто-нибудь из них задержится больше, чем на пять минут — проси что хочешь, все выполним. — Она победно улыбнулась.

Я оглядел их загадочные лица. Да, проси что хочешь, Хуанито, все равно не получишь. А что я хочу? Даже теоретически?

А я не знаю, что хочу! Caramba!

— День отдыха. Я хочу один день перекура от ваших тестов.

Они все втроем дружно прыснули. Катарина ласково погладила меня по голове, словно маленького ребенка:

— Хорошо, малыш. Будет тебе день отдыха. Хоть это и не равноценно дню тяжелого кросса.

— А почему девчонки без скафандров? — спросил я, чтобы отвлечься, давя ядовитый комментарий по поводу последнего высказывания. День бега в аммуниции еще и не равноценен дню отдыха? Супер! Но их мой протест не проймет. Для них да, неравноценен. Или сделают такой вид, чтобы выставить меня идиотом. А снова выглядеть идиотом не хотелось.

«Катюша» равнодушно пожала плечами.

— А зачем они им? На четвертой-то дорожке?

Я проиграл. Как и задумывалось. И теперь целый день придется бегать по гулкому тоннелю, выжимая из себя все соки, с весом, с которым я и сто метров от магазина до дома не пойду. Но… Эта игра того стоила.

Девочки были богинями, иначе увиденное описать не могу. Они двигались так… Нет, нету эпитетов. Богини — и точка. Быстро, ловко, каждое движение отточено и выверено, ничего лишнего — как будто они всю свою жизнь только и занимались, что бегали по дорожке номер четыре. Там, где я терял драгоценные секунды на осознание опасности, на раздумывание, они шли, словно знали, что будет дальше. Нет, они не знали, реагировали на все угрозы спонтанно, на лету, вот только скорость этого «спонтанно» была такой…

И главное, что поразило — бежали все без доспехов. А ведь тренировочное трико не защищает! Любое падение — смерть! Да, без доспеха тело подвижнее, но стоит ли вот так менять защиту на подвижность? Они что, сдурели тут совсем, эти офицеры? Рисковать жизнью подопечных, ни во что ее не ставя, ради какой-то прихоти? Логика, что «трасса легкая, не сумела пройти — слабая — туда тебе и дорога», отдавала такой жутью, что мне стало дурно. И при этом вся троица офицеров спокойно сидела и взирала, а кое где даже улыбалась, не испытывая по этому поводу никакого дискомфорта.

Нет, они не люди.

Когда под показание секундомера 4:32 из тоннеля выбежала последняя девочка, ко мне, сидящему с ошарашенным видом, вновь обернулась «Вторая».

— Убедился?

Я кивнул.

— Понравилось?

Снова кивнул.

— Хочешь еще посмотреть? Трассу посложнее?

Да, хотел. Зрелище завораживало. Но девчонки… Я боялся за них, чувствовал свою вину за то, что они тут рискуют. «Вторая» поняла мои волнения и покровительственно похлопала по плечу:

— Не дрейфь, это входит в их программу. Вот так, без доспехов. Если они забывают выученные ранее уроки… Пусть лучше мы спишем их сейчас.

Да, в логике не откажешь. Дикой, первобытной логике пещерного человека, ежечасно борющегося за существование. Выживает сильнейший, это закон природы. И если бы не я с этой демонстрацией, они бы придумали девчонкам другую пакость. И постоянно придумывают, чтобы держать в тонусе, чтобы не расслаблялись. И так до тридцати пяти лет…

Меня снова передернуло. Но «Вторая» на тот момент уже отвернулась, переключая на терминале канал связи.

— Девочки, еще раз, теперь пятая дорожка. Установочное время то же — пять минут.

— Пятая? — я отошел от «спящего режима». «Первая» пояснила:

— Она не намного сложнее.

Ее напарница уже запускала механизм построения модулей, но уже на змейке с цифрой «5».

— А тебе совет: попробуй определить, в чем их преимущество.

— Во всем, — зло усмехнулся я.

— Ты низко себя ценишь! — возразила не оборачиваясь «Вторая». — Ты тоже так можешь. Не за пять минут, но за десять — запросто. Смотри, наблюдай, что и как они делают. Потом расскажешь выводы.

Это зрелище заворожило еще больше. Здесь в движениях девочек чувствовалась некая злость, борьба. Предыдущую трассу они проходили как бы с ленцой, тут же реально бодались. Я смотрел на каждую, внимательно, на каждый снаряд, как они его проходили. Девочек было восемь человек, дорожка не такая длинная, и, кажется, успел кое-что понять. Они не показывали чудеса ловкости, их скорость нельзя назвать запредельной, это было…. Просто очень быстрое принятие решений. То же самое я видел и в Норме, и в Мишель, когда она оприходовала меня на татами. Они будто чувствовали мой удар, как он будет проходить и с какой силой, будто знали, обладали даром ясновидения; здесь же появилось стойкое ощущение déjà vu, ибо девочки делали то же самое.

Как? Как у них это получается? Как может человек так остро чувствовать опасность? Это до какой же степени нужно развить его в себе? Или дело не в чувстве опасности? Тогда в чем?

На самом деле девочки не были богинями. Они ошибались. Но ошибки их были какие-то незначительные, нефатальные; они легко отступали и исправляли их, двигаясь дальше. Пару раз кому-то попадало, но вскользь и несильно — в последний момент они умудрялись уйти из под основного удара. Снова это «как?».

— Ну и? — обернулась «Первая», когда последняя из восьмерки выбежала наружу.

Я лаконично поднял вверх большой палец.

— А выводы?

Я поделился. И поделился тем, что не представляю, как такого можно достичь. На мои слова вся троица лишь загадочно улыбнулась.

— Пятнадцать-четыре не прошла, — вдруг подняла руку в сторону секундомеров «Вторая». «Первая» тут же активировала внутреннюю связь.

— Девочки, незачет. Пятнадцать-четыре: пять — ноль две.

Отдыхающая невдалеке восьмерка обреченно выдохнула, кое-кто даже издал нехарактерный для хладнокровных амазонок-спартанок стон. Значит, обычные они, живые, не роботы. Я улыбнулся. Что не укрылось от внимания Катарины, которая улыбнулась в ответ:

— Как будто кому-то в этой жизни нравится учиться!

— Дело не в учении, — возразил я. — А в принуждении, в мотивации.

Она не стала спорить, лишь пожала плечами.

— Болонская система обучения благополучно провалилась. Чем жестче давление преподавателей, тем умнее, в нашем случае сильнее учащиеся.

Теперь спорить не стал я. Это попахивает долгой заумной дискуссией, а оно мне ни к чему.

— Готовы?

Это «Вторая», по связи. Девчонки закивали.

— Трасса та же. Меняем установку. Четыре с половиной минуты. Пятнадцать-один — пошла!

Как только первая из девчонок скрылась за люком гермозатвора, одновременно появившись на ставшем огромным экране визора, я забыл, что надо дышать и во все глаза смотрел, что будет дальше.

— Это тест на ускорение, — незаметно подсела сзади Катарина, дыша в затылок. — Они уже знают трассу, но время им выставили предельно маленькое.

— В чем сложность? — не понял я.

— Предел есть у всех. Предел скорости. Теперь, зная трассу, они не могут ошибаться. Одна ошибка — и задание провалено, они просто не успеют.

— Они что, так хорошо запомнили трассу, с первого раза?

Катарина отрицательно махнула черной копной.

— В том то и дело. Ошибиться может каждая.

Да, извращенки они все, в этом корпусе. Чего только не придумают!

— Вы и правда спишите их, если кто-то провалит тест?

Сеньора майор загадочно усмехнулась.

— Нет. Их — нет. Но им об этом знать не стоит.

— Слишком большие, да?

— Угу.

Девочка на экране, переходя из одного вращающегося кадра в другой, бежала, прыгала, лезла, карабкалась, ползла, кувыркалась — делала все, на что способен организм в стремлении выжить. Да, это спринт, и крайне жесткий спринт, в этом я убедился, когда она, еле стоящая на ногах, выйдя их люка прислонилась к стене, отдышаться. Она что, вообще не дышала, пока бежала?

— Видел? — вновь усмехнулась сеньора майор.

— Сколько для этого надо учиться? Чтоб так мочь?

— Минимум три года. Про тебя сказать не могу, ты не вписываешься в наши программы.

На старт вышла вторая, легким жестом вешая игломет за спину. Я еще заметил, что они закидывают оружие особым образом, что оно становится менее мобильным, не так мешает. При необходимости держать равновесие — легко прыгает в руки, а когда не нужно — с той же легкостью оказывается сзади в более жесткой, чем делал я, фиксации. И не болтается, хлопая прикладом о бочину. Взял на заметку.

Разгон, секундомер пошел…

Эта девочка как-то сразу неудачно стартовала и потеряла секунду на первом же препятствии. А секунда — это много. Затем она вообще сбилась с ритма при беге, движения ее стали резкими, обрывистыми — нервничает. Она теряла секунду за секундой, на каждом модуле, оттого переживала еще больше. Вот неудачно выходит из кувырка, вот ее задевает осью вращающегося колеса, сквозь которое надо прыгать. Еще две секунды. Затем обрыв. Она прыгает на свисающую цепочку… И не берет нужный разбег.

Цепочка над пропастью. С таким модулем я еще не встречался. Хотя, вроде ничего сложного. Я бы на ее месте еще раз раскачался и прыгнул со второй попытки. Но это еще секунды четыре, и она решилась прыгать так. Я затаил дыхание.

…Нет, допрыгнула, но потеряла равновесие и свалилась на ровном месте. А вставая, не успела увернуться от резко выскочившего из стены снаряда, окрещенного мною про себя «бревно». Это тот же мешок с первой трассы, но только горизонтальный, еще более быстрый и тяжелый, а главное, менее заметный.

У меня душа ушла в пятки, я вздрогнул и не дышал, глядя, как она падает с четырехметровой высоты, переворачиваясь в полете и ударяясь о железные балки и стойки опоры. Дыхание затаили все. Пауза.

Девочка упала на спину, прямо под опору. Попыталась подняться, но бессильно опустилась назад. Жива, воздух с облегчением вылетел из груди. С ракурса камеры было видно, как она то ли кричит, то ли стонет, пытаясь оттолкнуться и встать.

— Живая! — вырвалось у меня. Обернулся к тренерам. — Живая! Скорее, ей надо помочь!

— Ее время еще не вышло, остудил меня ледяной голос Катарины.

— Как?.. — я опешил.

Прошло несколько секунд, прежде, чем я в полной мере осознал то, что она сказала.

— Как не вышло? При чем тут время?

— Ее время на трассе не закончилось, так же спокойно чеканила сеньора майор. Остальные молчали.

— Но… Но она же там все ребра переломала! Она же без доспеха!

Я подорвался встать, но железная рука «Катюши» придавила к земле.

— Сидеть.

Я обернулся. «Первая» и «Вторая» спокойными глазами смотрели на экран, не делая попыток хоть как то вмешаться или что-то сделать.

— Чего вы сидите? Она же разбилась!

— Ее время не вышло, — с такой же мертвой интонацией повторила «Первая», не оборачиваясь. — С нею все в порядке, пара переломов.

Девчонки ее взвода, почуяв неладное, подбежали и облепили терминал вокруг, смотря на напарницу. На их лицах застыла гримаса боли, но никто из них не побежал на помощь, не возразил старшим — все топтались, ломая пальцы на руках и шепча то про себя что-то матерное. И это одна из них, из тех, кто считается друг другу семьей, в беде? Да они что, поохерели тут все?

Я еще раз обернулся на визор. Девочку скрючило. Она лежала, обхватив себя руками и стонала, из глаз ее катились слезы. А таймер показывал лишь 2:48.

Я не выдержал. Нет, я не герой, это получилось на автомате, спонтанно. Просто понял, что эти изверги дадут человеку умереть, но не придут на помощь. Потому, что «так положено». Потому, что «слабая и сама виновата». А я смириться с таким постулатом не мог — и пусть меня хоть расстреляют.

Рядом с терминалом стояла аптечка, большая металлическая коробка с красным крестом на боку, в которой лежало всё, необходимое для оказания первой помощи. Я не знал, что с девчонкой, не знал, как это выяснить и что нужно делать, даже если определю повреждения. Я просто знал, что надо делать ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ. Нельзя сидеть на месте и смотреть, вот так, как они, как загибается человек. Упавший с большой высоты, несколько раз при этом ударившийся, да еще сбитый тяжелой болванкой, летящей на огромной скорости. «Если на первой дорожке мешок просто ударит, то на пятой он переломает тебе кости!». Катюша, ласточка, это твои слова, твои собственные!

Я вскочил, вывернувшись из под ее руки, и рванул вперед, на ходу хватая аптечку и игломет, забрасывая один за спину, как это делали девчонки, другую через противоположное плечо на бок, и помчался гермозатвору.

— Стоять! Стоять, я сказала! — раздался за спиной голос моей мучительницы. Но мне было плевать: я не один из них и смотреть на творящийся здесь беспредел не намерен. По крайней мере, пока я — человек.

Разбег. Стена. Пока самая обычная. Я помнил трассу, в общей сложности девять с половиной раз видел, как ее проходят. И примерно представлял, какая следует преграда за какой, как не потерять драгоценные секунды на их преодоление. Но с другой стороны, у меня на боку болталась тяжелая и громоздкая аптечка, мешающая передвигаться быстро и мобильно. Так что гладко пройти не получится.

Еще на мне не было доспеха, но этот эпизод я осознал много, гораздо много позже. А пока делал то, что должен — бежал по полосе смерти номер пять, рискуя жизнью, чтобы спасти жизнь другого человека, преданного своими. Потому, что иначе нельзя.

Есть, запрыгнул, подтянулся. Сразу толчок и прыжок, внизу на той стороне какая-то гадость. Приземлился. Точно, что-то сзади чернеет, но оглядываться некогда. Что там дальше? А, да, лестница, подъем наверх. Две ступеньки уже оборваны, трассу не обновили, хорошо. Залез. Бег по перекладинам — тут важна скорость. Чем быстрее перебираешь ногами, тем легче держать равновесие, главное, чтоб нога не поехала. Вот только как же мешает аптечка!

Есть, дважды чуть не упав, пробежал. Лабиринт. Можно скакать по нему, задрав оружие над головой, но я встал на четвереньки и тупо пролез по низу, лишь в двух местах цепляясь «Жалом» за металлоконструкции. На скорости его пройти, конечно, быстрее, но я с грузом. Что там далее? Полоса препятствий?

Нет, бег. А теперь полоса, классическая, какая есть даже в нашей школе. Вниз, под металлоконструкцию. Перекат. Теперь вверх, прыжок, перевал и снова вверх. Прыжок, еще прыжок. Перекат. Перепрыгнул через шатающиеся детали, двигающиеся вправо-влево — девчонки так делали. Последний «шатун» тоже перепрыгнул, и выходя из кувырка, прижался к земле.

Успел, надо мной пролетел мешок. На самом деле это не мешок, а стальная болванка, только обитая искусственной кожей, но терминологию лучше соблюдать. Этот момент — самый скользкий, почти все девчонки на нем сыпались. Если бы не видел, как его проходить, не успел бы — слишком быстрая должна быть реакция, чтоб уйти от мешка в полете. У меня такой нет.

Прополз под ним, позорно, как трус. Но я не конкурсе благородства и отваги. Вскочил, побежал.

Теперь около ста метров чистого бега, правда, то в горку, то с горки, но здесь препятствий нет. А вот и колесо. Хорошо разогнавшись, сигаю сквозь медленно вращающиеся спицы. Колесо массивное, на треть запрятано в пол, если попадешь под спицу — сломает тебе ноги. Или руки. Чем попадешь. У меня получилось — проскочил. Кувырок… А вот вышел я из него неудачно, из-за аптечки. Это трудно, придерживать и игломет, и аптечку, но я не мог бросить ни то, ни другое. Вторая нужна, чтобы спасти человека, ради нее я и затеял это гиблое дело, а первый нельзя бросить… Потому, что я — венерианин. А венериане не бросают оружие.

Встал. Захромал. Mierda! Но быстро идти можно, а большего не надо, недалеко осталось. Вот тот самый обрыв. Разогнался, прыжок…

Схватился за свисающую с потолка цепь, но не смог удержаться и заскользил вниз. Есть, зацепился!

Игломет сполз и забился о бедро, аптечка… Тоже вела себя, как непорядочная, а я висел и ругался сквозь зубы, пытаясь не рухнуть следом за той девочкой. Матов подо мною нет, высота — метра четыре, падение будет несладким. Только тут до меня дошло, что я без скафандра.

Если думаете, что прыгать на цепь — то же самое, что прыгать на канат, вы глубоко ошибаетесь. Это, как говорят на Марсе, две большие разницы. Есть, совладал с цепью, подтянулся вверх. Теперь раскачаться, сильно раскачаться, иначе не допрыгну.

Туда. Сюда. Вперед. Назад. Вперед. Назад. А девчонки как-то прыгали с первой попытки! Но вот получилось, амплитуда вроде достаточно большая. Оторвал руки, ееееее!!!

Чуть-чуть не долетел, мешали все те же аптечка с иглометом, но то, что я без скафандра, сработало на плюс — удалось поймать волшебно-исчезающий момент равновесия и не свалиться.

Все, дошел. Вот и приснопамятный мешок, мать его…. Глянул вниз. М-да, она там. Лежит, стонет, приложив руку к груди, другой царапает землю, безуспешно пытаясь подняться.

— Я иду! Все хорошо! — крикнул я, и схватившись за металлоконструкцию, прыгнул вниз. Повиснул. Так, теперь следующая конструкция, перебрать руками, уцепиться. Теперь балка. Какая же сложная система у этих модулей! И как эта хрень может за полминуты трансформироваться во что угодно? Придумают же такое?

Все, внизу безопасно, можно отпустить руки.

Бум.

Подбежал, опустился рядом. Ну, какой же я все-таки пентюх! Какой с меня доктор?! Я же понятия не имею, что и как надо делать!

— Привет, как дела? Все хорошо?

Она посмотрела на меня… Как на святого, не иначе. Спустившегося на Землю, чтобы помочь ей. Очевидно, вероятность увидеть здесь его и меня была приблизительно одинакова.

— Пальцы чувствуешь? Пошевели пальцами! — потребовал я, ощупывая ее ногу поверх сапога. Снимать сапог не стал.

Если не знаешь, что делать, ни в коем случае не показывай этого. Иначе начнется паника. Лучше делай вид, что все под контролем, даже если будешь нести чушь.

— Чувствуешь пальцы?

Она кивнула. И мышца под моей рукой взбугрилась. Хорошо, значит, позвоночник цел.

Больше моих знаний ни на что не хватило, потому я занялся ерундой, что-то спрашивая и что-то ощупывая, пытаясь больше привести ее в себя морально, чем совершить что-то полезное. А вот это у меня получилось: девушка перестала плакать, глаза ее наполнились огнем надежды. Когда что-то спрашивал, кивала, положительно и отрицательно, и я понял, что это тоже результат.

— Все хорошо, все будет хорошо! — приободрял ее я, открывая аптечку и пялясь в нее, как перуанец на гермозатвор планетарного шлюза. — Веришь? Все будет отлично!

Она верила.

Тут меня мягко, но очень настойчиво оттеснили в сторону, и я с радостью последовал этому приглашению.

Они были здесь все: тренеры, девчонки, Катарина, и еще две женщины в белом с повязками с красными крестами на рукавах. У них тоже были аптечки, штуки три, а девчонки несли складные носилки.

Пострадавшую окружили со всех сторон и принялись где снимать, а где срезать одежду, ощупывать, осматривать и спрашивать, но спрашивать уже по делу. Одна из медиков уже доставала ампулу и шприц из моей открытой аптечки. Ну вот, теперь точно все будет хорошо. Я облегченно вздохнул и отполз подальше, чтобы не мешаться — моя миссия выполнена.

И только отползя и успокоившись, я понял, что сам я — перуанец. Из самой высокогорной глухой перуанской деревни. Потому, что шел я сюда верхами, проходя по полосе смерти, да еще пятой, на которой ни разу не был, без скафандра и с мешающим грузом, а они все спокойно и быстро, не напрягаясь, пришли по дорожке с зеленой полосой. Резервной. Безопасной…

Я засмеялся, но тихо, чтобы не отвлекать внимание. Это был не простой смех, смех истерический. Из глаз покатились слезы, и я понял, что не могу остановиться — с ним из меня выходило всё напряжение, скопившееся внутри за две недели изнуряющих тренировок. Все эти полосы, препятствия, падения, избиения, насмешки Катарины и других офицеров, и, конечно, постоянный риск, угроза в любой момент превратиться из Хуана Шимановского в бывшего Хуана Шимановского. Особенно сегодня, здесь и сейчас. Цель, которую преследовал по дурости, рисковал жизнью из нежелания думать и ориентироваться. Рыцарь, блин!

Из состояния беспричинного смеха меня вывел пинок Катарины:

— Встать!

Я взял себя в руки и поднялся, машинально отмечая, что за ее спиной упавшей девушке что-то вкололи, и теперь аккуратно, всей толпой, перекладывают на носилки. Перевел взгляд на саму сеньору майора. Глаза той пылали бешенством. Но я ее не боялся — хватит, отбоялся свое. Все, что я испытывал к ней сейчас — это презрение. Огромное и всепоглощающее. Я почувствовал, как глаза мои наливаются кровью а губы искривляются в усмешке.

— Тебе сказали стоять. Какого … ты поперся сюда?

Мне нечего было ей ответить.

Она заорала, резко, на весь тоннель:

— Какого … ты сюда побежал, когда тебе приказали остановиться?! Какого … ты побежал сюда по полосе?! Ты что, идиот???

Я мог бы что-то сказать, попытаться оправдаться, мол, да, идиот, да, растерялся. Но у меня не было желания это делать. Не перед ней.

Я еще больше скривил губы, показывая этим свое к ней отношение. Она не выдержала и двинула мне по лицу — резко, сильно, с большим замахом.

…Я поднялся. Из носа и вниз, заливая рот и губы, и дальше по подбородку текла соленая теплая красная жидкость. Я попытался вытереть ее рукой, но только развез по всему лицу и футболке. Естественно, дышать я мог только ртом, носа не чувствовал.

— Встать! — раздалось сверху. Холод и железо. Железный тон и холодный взгляд. Она дошла до такой степени ярости, когда эмоции отключаются.

Я встал во весь рост. Сзади нее все еще возились с пострадавшей, но большинство девчонок смотрело на нас, как и оба тренера.

Снова удар, на сей раз слабее и по скуле. Будь он чуть сильнее, я бы отправился домой через челюстно-лицевое отделение больницы.

На сей раз упал на живот и чуть бок, и тут же попытался снова встать, но мне под ребра заехал металлический доспешный белый сапог. Я завыл.

— Ты слышал приказ! Почему ослушался?

Я взял себя в руки, вновь усмехнулся и выдавил, страшно гундося:

— Та пошла ты!..

И снова получил сапогом в живот. Уже сильнее. Сложился в три погибели. Тварь! Мразь! Падаль! Паскуда!

— Я тебя спрашиваю! Отвечать! Почему полез не в свое дело, когда тебе запретили?!

Я лежал и пытался побороть в себе боль. Сука! Стерва! Гнида! Ненавижу!

Вновь удар, но не такой сильный.

— Подняться! Я сказала подняться!

Я приподнялся. Она дернула меня вверх, не боясь испачкаться в крови, и двинула кулаком в солнечное сплетение.

Я лежал, безуспешно ловил ртом воздух и вспоминал Толстого. И понимал, что он — ягненок по сравнению с некоторыми. Да, он прессует титуляров и кое-кого из платников. Да, он живет по собственному праву сильного. Но тогда, в фонтане, он первым делом кинулся к своему, вытаскивая его из воды на бортик. Он подонок, жестокий, беспринципный, но он никогда не оставит в беде друга или подчиненного. Хоть в каких целях. Он пес, в его стае жестокие, даже беспощадные порядки, но стая никогда не бросит своего слабого. Эти твари — бросят.

— Какого … ты не подчинился приказу? — разорялась надо мною «Катюша». Я поднял голову. Глаза бешенные, полные злобы и…

Даже не знаю, как это сказать. Отвращения? Да, отвращения к себе. Она ненавидела себя, а срывала за это злость на мне. Нет ничего хуже понимать, что ты — говно. И я понял, что сильнее ее. Сильнее их всех. Да, они крутые, они убийцы, они способны на такое, что….

Но я — над. Потому, что я — человек.

— Что улыбаешься? Чего скалишься? — орала Катарина, и в ее голосе не было ничего человеческого.

А еще в нем отчетливо слышался страх. Я почувствовал его и начал подниматься — он придал мне силы.

— Ну, бей! Бей, паскуда! Ты же это хорошо умеешь делать! — заорал я на нее. Она отступила.

— А лучше убей меня! Давай! Сразу! Что мелочится? У тебя же это хорошо получается! Раз, бабах, и все! За здорово живешь! Ну, давай, что стоишь?!

Я пер на нее, она отступала, шаг за шагом.

— Да, протупил я! По верху побежал! Только вот я ПОБЕЖАЛ, а вы все, падлы сидели там, говно жевали!

И тут я сорвался, крича до хрипоты, что все находящиеся в тоннеле, даже медики сжали головы в плечи.

— Сволочи вы! Сволочи! Все вы! Вы не люди! Нелюди, звери! Звери! Не могут так люди, не должны так делать! А вы делаете!

Шмары высокомерные!

Звери вы! Звери! Звери! Звери!..

Я бросился на нее, но был сбит с ног. Я особо и не сопротивлялся — начался приступ.

Меня скрутили, все те же девчонки, оторвавшись от носилок, а кто-то из медиков сделал успокоительный укол из «моей» же аптечки.

Потом помню плохо. Но хорошо запомнил глаза тренеров. Они проходили мимо, вместе с носилками, и в отличие от удивленных и испуганных, даже ошарашенных глаз девчонок, старательно отводили свои в сторону.

Катарину я так и не увидел, даже не помню, куда она делась. Помню только, что останавливать и отмывать кровь мне помогала Августа, которая Норма. Она что-то говорила мне, непрерывно щебетала, рассказывала какую-то ерунду, а я ее не слышал. Но ее тон, монотонное бурчание, успокаивало, чего она в принципе и добивалась. И еще, она была единственным человеком в их паскудном заведении, которого я смог бы перенести рядом с собой. Она же и отвезла меня домой, поставив в этой долгой скверной истории большую жирную точку.

ЧАСТЬ IV. КАНДИДАТ

Единственная женщина не стерва хранится в Палате мер и весов во Франции. Причем на складе, как не соответствующая стандартам.

Роман Воронежский

Глава 8. Заговор

Крышка люка поехала вверх. Из-за нее тут же вырвались стоны и громкое сопение — звуки, не требующие двоякого осмысления. Заинтересованная, она вошла.

Хозяйка кабинета сидела на своем месте и расслабленно читала нечто, написанное на виртуальной планшетке, сверяя данные с показаниями большого рабочего визора, завихренного на столе. Ноги ее покоились на соседнем стуле, снятые сапоги стояли рядом. То есть, она не ждала посторонних и беседа будет приватной.

В противоположном конце кабинета, во всю стену, вихрился экран, показывающий довольно пикантную сцену, как раз и облагораживающую помещение эротическими звуками: мужичок лет пятидесяти нелатинской внешности с залысиной на макушке и довольно дряблым телом со спущенными штанами драл сидящую на столе черноволосую девочку-куколку латинос лет тридцати, одетую только в расстегнутую блузку. Девочка сладко постанывала, но это было натуральное, не постановочное постанывание, что вкупе с низким качеством плоского изображения все это свидетельствовало о скрытой съемке.

— О, Ласточка прилетела! — подняла голову хозяйка кабинета. — Проходи, садись.

Шутница. Катарина скривилась.

Ей не нравились подобные шутки, хотя к прозвищу она давно уже относилась спокойно. Если забыть о моменте, за который его дали, оно довольно красивое и… Приятное. По сравнению с некоторыми, даваемыми здесь, она счастливица. Но унижение, испытанное тогда, в детстве, живо до сих пор. Выражения «Ласточка прилетела» и «Ласточка улетела» для нее и сейчас звучат, будто ножом по сердцу. Чем некоторые стервы нагло пользуются.

— Все развлекаешь себя? — усмехнулась она, кивая на визор и следуя приглашению. — Да, тяжело, когда муж где-то летает по полгода, тяжело… — Она деланно-сочувствующе вздохнула.

Мишель никак не отреагировала на выпад, лишь отстраненно заметив:

— Ехидина. Зато у меня муж есть!

Эта перепалка могла продолжаться сколько угодно, обе они считали себя равными в достаточной степени, чтобы открыто говорить на личные темы, колоть друг друга и не обижаться, но Катарина понимала, что она здесь не за этим, а потому промолчала.

Мишель намек поняла, развернулась и принялась надевать сапоги.

— Поздравляю, моя милая! Ты своего таки добилась! Грамотно сработанно, не придерешься!

— Это была случайность, — возразила вошедшая, стараясь держать голос ровным. — Подстроить ту ситуацию с девочкой… Кем ты меня считаешь?

Хозяйка кабинета застегнула второй сапог и поднялась.

— Верю. Если бы ты подстроила то падение, я бы через час созвала совет и поставила вопрос о твоей ликвидации. Разумеется, ты не подстраивала его! Она сама упала, случайно! Но воспользовалась моментом ты умело, на все сто, этого не отнять…

Она кивнула, как бы признавая профессионализм конкурентки. Катарина посерела, внутри ее заколотило от злости, хотя внешне это выразилось слабо.

— Теперь спешу тебя обрадовать. Ты его профессионально отсюда вышвырнула — тебе его профессионально забирать назад. Делай что хочешь, придумывай что хочешь, но в ближайшие пару дней чтобы мальчишка стоял передо мной.

— Я не собираюсь больше заниматься им, — зло фыркнула вошедшая. — И вообще против того, чтобы брать его — неуравновешенного, безответственного, не подчиняющегося приказам. Без решения совета можешь забыть об этом, пальцем не шелохну.

Мишель назидательно покачала головой, как качают маленьким детям, выслушав их «не хочу кушать кашу».

— И все-таки, тебе придется. Причем без решения совета, по собственной воле.

Она вальяжно откинулась в кресле, закидывая ногу за ногу, достала из ящика стола сигареты с зажигалкой и неспешно прикурила. Катарина знала, Мишель гордилась своей зажигалкой. На ней стоял автограф самого Роберто Альенде, «Сумасшедшего Роберто», лучшего музыканта эпохи, когда все они были маленькими и глупыми, визжали до упаду на его концертах, а в комнатах над кроватями вешали четырехмерные постеры, где тот подмигивал и перебирал струны гитары.

Их группа тогда, ведомая непоседой Леей, незаконно проникла после концерта в его гримерку, за автографами. История почти криминальная, учитывая ранг Леи и способ проникновения. Сумасшедший Роберто не стал колотить понты, дал автограф всем, всей шестерке. К сожалению, у Красавицы ничего с собою не было, на чем можно расписаться, и он оставил подпись на собственной зажигалке, которую тут же ей подарил. А та на следующий день выгравировала эту подпись у ювелира. Это не золотая зажигалка, но половина Альфы отдаст за нее душу даже сейчас, спустя годы.

— Как ты думаешь, что это? — кивнула хозяйка кабинета на лысого со стонущей куколкой. Положение на экране изменилось: куколка слезла на пол, а лысенький активно тарабанил ее, пристроившись сзади. Глаза его закатывались от перманентного счастья — он был близок к развязке.

— Любительская съемка, — пожала плечами Катарина. — Судя по тому, что на ней неизвестные мне люди, а обстановка вокруг напоминает офис, ты опустилась до того, чтобы подглядывать за обывателями. Он, скорее всего, мелкий начальник, она — секретарша. Я всегда говорила, Мишель, это не доведет до добра! Может ты договоришься с Диего и он разрешит тебе снимать мальчиков в свое отсутствие?

Мишель нервно закрутила в руках крутую зажигалку, гоняя ее между пальцами, но волну злости подавила.

— Это директор школы имени генерала Хуареса. Бывший директор. Действительно, с секретаршей. Теперь уже тоже бывшей. Съемка сделана за сутки до происшествия, которое журналисты окрестили «школьным делом».

Катарина подобралась и превратилась в слух. Надо же, эта сучка ее удивила!

— Съемку вело ведомство Алисы. В пассивном режиме. То есть, грубо говоря, никак не вело. Потому, что иначе бы «школьного дела» не возникло. Там очень отчетливо в одном моменте видно, как этот человек уничтожает улики, заминая следы преступления тех, от кого получает деньги, подставляя Хуанито. А с другой камеры, если покопаться, можно увидеть, как деньги дает он сам. Офицеру департамента. Золотом. Интересное кино?

Катарина кивнула, более подробно вглядываясь в происходящее действо. Мужик задрал голову к потолку и тихо-тихо завыл, закатывая глаза. Все, апофеоз. Но девчонку при этом он до пика не довел. Слабак!

— Я копалась в деле Шимановского и случайно обнаружила ссылку на камеры. Меня заинтересовал этот момент: почему ДБ решило устанавливать камеры в школах? И почему к этому делу не подключена Бестия, если все-таки установили? Этим шагом ведь можно было решить множество проблем, не раздувая конфликт до планетарного масштаба, как сейчас.

Выяснилось, что камеры стоят только в одном проблемном заведении, и Аделия тут не при чем.

Молчание.

— Камеры были установлены через два дня после поступления Хуанито. Какие из этого выводы?

— Он представляет ценность? — задумалась Катарина, пытаясь анализировать ситуацию с нуля, отбросив впечатления, полученные от собственного расследования. — Чем?

— Не знаю. — Мишель пожала плечами, после чего сделала большой-большой затяг. — Алиса тоже не знает. Ей приказала следить за мальчишкой Лея, когда тот только родился. Не разъясняя, для чего и зачем. Она и следила. Камеры поставили на всякий случай — чтобы быть в курсе, что там творится. Показаний трех завербованных служащих школы посчитали недостаточными.

Если бы не многолетние тренировки, Катарина бы, как девочка, застыла с раскрытым ртом. Вот тебе и приплыли!

— Но у нее же есть свои выводы? У Алисы? Для чего он нужен? Чтобы она, да ничего не раскопала?..

Мишель стряхнула пепел с бычка.

— Раскопала, естественно. Но не достаточно для того, чтобы делать четкие выводы…

Пауза, глубокий затяг.

— Это началось давно, более двадцати лет назад. Лея загорелась вдруг каким-то важным генетическим экспериментом. Ты помнишь, что творилось тогда, в это время?

Катарина помнила. Хаос от смены правителя, смены команды. Депрессия Леи. Безвластие… Ничего хорошего!

— Вместо того, чтобы брать управление страной в свои руки, защищаться от знати и вникать в международную политику, Принцесска кинулась воплощать в жизнь какую-то свою улетную идею, ни с кем не посоветовавшись, не сказав, в чем она заключается, скинув на других важные государственные дела. Затем вроде как пришла в себя, начала вникать в управление, но идею не бросила.

Потратила она на нее в итоге больше двух лет и миллионы империалов, взорвала хорошо укрепленный военный бункер, уничтожила пару десятков исполнителей проекта… В то время, когда страна стояла на пороге краха!

— Верх безответственности, — потянула Катарина и сглотнула ком, понимая, что происходящий здесь разговор в любом случае будет иметь большие последствия.

— Этот эксперимент назвали лаконично, «Проект 021». И Хуанито — его результат.

Повисло долгое молчание. Мишель огорошила ее, втоптала в землю с собственным расследованием и собственными выводами, но она видела, что та не испытывала от этого удовольствия. Это Мутант-то?

— Это рассказала Алиса?

— Да. Ей надоело заниматься этим делом. Она сделала все, чтобы спихнуть мальчишку на меня. А теперь самое главное: эксперимент провалился. То, что хотела получить Лея, не достигнуто. У мальчишки нет ни одного качества, которые в него закладывали. Fiasco. Миллионы империалов и жизни людей потрачены впустую.

Молчание. Если Мишель хотела подчеркнуть паузой значимость своих слов, то у нее получилось бы и без нее — Катарина была ошеломлена.

— И что теперь? — вырвалось у нее.

— Не знаю. — Хозяйка кабинета покачала головой. — И никто не знает. Эксперименты часто не удаются, такое бывает. Но Алису напрягает то, что Лея не оставила эту затею. Она влюблена в проект до сих пор и не может успокоиться, принять факт, что он не удался.

— Надеется, что способности проснутся?

— Возможно.

— В нем нет ничего необычного, — покачала головой Ласточка-Катарина после раздумья. — Я проверила его со всех сторон, на все возможные тесты. Да, талантливый мальчик, далеко может пойти, но ничего феноменального.

— Вот, и Алиса так говорит. Но Лея упрямо стоит на своем.

— Бред!

— Согласна. Но нас с тобой об этом никто не спрашивает.

Обе сидящие в кабинете протяжно вздохнули. Это да.

— А теперь слушай продолжение истории. В начале марта кто-то начал копать под этот проект. Когда кодовое слово поиска всплыло в недрах системы оповещения, команданте Гарсия сорвалась с места, моментально, в течение двадцати минут, умыкнув кроме зондер-команды у меня из под носа четыре боевые группы. Причем, даже не уведомив меня об этом. Меня! Главу корпуса! Делай выводы, до какой степени Лея уверена в проекте.

Катарина почувствовала, что спина покрылась влагой. Вся эта история попахивала большими… Нет, БОЛЬШИМИ неприятностями! Все прекрасно знают, кто такая Гарсия, и что произошло в свое время с Сиреной. А главное, почему.

— Варшава. Эти дела связаны.

— Выяснилось, что да. Как бы дико это ни звучало. Елена устранила криминального авторитета по кличке «Мексиканец», того самого, у которого мы не раз покупали важные сведения, это он стоял за поиском, а затем ввела в городе чрезвычайное положение для поимки одного единственного человека, бывшего зека. Проредившего в итоге нам двенадцатое звено и скрывшегося.

У Катарины руки непроизвольно сжались в кулаки. Трое. Три девчонки. Гибель девчонок — всегда трагедия, а пасть так по-дурацки… От руки урки…

Такие потери не забываются и не прощаются. Никогда. Но проблема в том, что девчонки не отомщены до сих пор, и это вызывает недоумение у тех, за кого они отвечают, кто заглядывает им в рот, считая самыми крутыми на свете. Молодежь теряет уверенность, а это плохо. И теперь выясняется, что тюфяк-романтик Шимановский имеет отношение к теми убийствам? Пусть и косвенное?

Да, пожалуй, совет офицеров теперь не соберешь. То, что звучит здесь, в этом кабинете, не должен знать больше ни один человек. Но что Мутант хочет лично от нее, рассказывая этот триллер?

— Вижу, понимаешь, — Мишель потянулась за второй сигаретой. — В принципе, это не так уж и важно, какие у него способности. Главное, что Лея до сих пор интересуется им и не сбрасывает со счетов.

— Но при чем тут мы? — выдавила Катарина, откидываясь на спинку стула и пытаясь расслабиться, чтобы легче понять, что происходит. — Из-за этого его надо простить и вернуть? Что он интересен Лее?

— Ты недооцениваешь Лею, моя дорогая. Если у нее план на мальчишку, это значит, что она будет тащить его вверх. Сама говоришь, талантливый, пригодится. Но если он будет под нашем контролем…

Дальше можно было не продолжать. Фи, как все пошло и банально! Всемогущая Красавица опускается до такого?

Хозяйка кабинета следила за ее мимикой и довольно улыбнулась, словно ждала именно эту реакцию

— Это еще не все.

— Что еще? — Катарина снова напряглась. Это в стиле Мишель, организовывать шутки, не вываливая все интересное разом.

— Я вела раскопки в двух направлениях. Первое — Алиса. Меня насторожило, что его досье находится в ее личном шкафу. Причем только в бумажном виде. То есть там, куда нет допуска никому, кроме Леи, и без исключений.

А второе… Ты помнишь, когда он пришел, на нем был надет координатор ведения боя?

Катарина кивнула.

— Да, старая модель. Пущен в свободную продажу.

— Не пущен, — Мишель усмехнулась и затрясла белой копной. — Только юрлицам. Фирмам с лицензией.

— Это не принципиально. Он мог находиться на голове частного лица. А проверить, откуда тот у него, дело техотдела. Не так?

— Так. И они проверили. — Мишель сделала паузу. — Их результат ввел меня в новый ступор, вместе с данными о досье.

Пауза.

— Он оказался нашим.

Прошло несколько секунд, прежде чем Катарина поняла смысл этих слов.

— Подкидка?

— Нет, подкидок никаких на тот момент не совершалось, проверила сразу по архивной документации. Сама понимаешь, не в игрушки играем, ни один координатор с нашими позывными не может пройти мимо журнала учета, даже если мне о нем не сообщат. Так вот, его не брали ни Алиса, ни Нимфа, ни Сирена. И как я поняла, все грешат его появлением друг на друга.

Пауза.

— Он закреплен за «девяткой». Был.

— Но они же…

— Да, его таскала Бэль, потому, что потеряла на пьянке собственный, со встроенным сигналом нулевой тревоги. Кстати, его недавно нашли, но это так, отступление. Ты помнишь, что произошло с Бэль три недели назад, аккурат в субботу, когда мы готовились к «выступлению» Фрейи на митинге оппозиции?

Катарина помнила.

— Она потерялась.

— Она не потерялась, она сбежала.

Вновь пауза.

— Хуанито? — Катарина чуть не вскочила, как ошпаренная. — Это был он?

Ее начальница лаконично кивнула.

Рука непроизвольно потянулась к лежащей на столе пачке и тоже вытащила сигарету. Катарина не курила уже давно, бросила, и терпеть не могла ментол, но сейчас все это уступало желанию получить дозу никотина.

— Продолжай.

— Я всегда говорила, Сережа должен заниматься только своим сектором работ. В вопросы безопасности ему лучше не лезть. Изабелла много часов гуляла одна, с неизвестным мальчиком, а он даже не потрудился прочитать отчет относительно личности этого мальчика. — Мишель обреченно вздохнула, затем активировала режим перчатки и зло схлопнула показывающий пустой кабинет визор. — Если разбирается в своем секторе — пусть и занимается им. ТОЛЬКО им! Он же прикрыл «девятке» задницу, отмазал от меня, и теперь это выходит всем боком.

— Но если бы этим все кончилось! — вновь воскликнула она. — Он тут же допустил новую ошибку, привлек к охране нулевого объекта стороннюю организацию — людей Алисы!

— Он не имеет права вмешиваться в наши дела. Почему Совет ему это позволяет? — выпустила в потолок струю дыма Катарина, чувствуя, как тело вынужденно расслабляется. — Он не один из нас, и даже не женщина, а такое чувство, что он как минимум член Совета. Всегда хотела спросить об этом, что за договор у него с нами? С ВАМИ?.. — поправилась она.

Мишель засмеялась, и смех этот был похож на карканье.

— Да нет у нас никакого договора. Просто… Просто Лее плевать на мнение Совета офицеров, с Марсианского Олимпа! — воскликнула она с жаром. — В некоторых вопросах, конечно, далеко не во всех, но что касается больной темы, она тверда до безумия.

Ей нужны люди, Катарина, ты знаешь, это не секрет. Такие, которым она могла бы доверять, безоговорочно и во всем. И Сережа — один из них. Вы забываете главное, корпус создан ОБСЛУЖИВАТЬ ИНТЕРЕСЫ ее величества, это основная его функция, и если офицеры посмеют взбрыкнуть, не выполнить своего предназначения… — Она красноречиво провела рукой по горлу. — Это будет последнее поколение Совета офицеров.

Пауза.

— А значит, Сережа будет поступать как нужно ему, а мы с тобой наблюдать и тихонько возмущаться на своей «кухне». Кстати, у тех ребят имелся достаточный опыт для такой работы, и они выполнили ее на все сто, придраться тем более не к чему. А вот и наш мальчик, смотри.

Экран завихрился, и Катарина отчетливо увидела своего бывшего подопечного, в костюме и при галстуке, идущего под ручку с черноволосой девушкой, в которой не без труда опознала ее младшее высочество. Кадры менялись, один за другим. Мишель показывала эту парочку с разных сторон, разных ракурсов, как бы обозначая, что у этих двоих все в порядке. Вот они беседуют, вот перекусывают, мило щебеча. Вот идут по коридорам и рассматривают какие-то экспонаты, с жаром что-то обсуждая. И на каждом из кадров по движениям, по взглядам друг на друга даже невооруженным глазом было видно, что они друг другу не безразличны.

Изображение схлопнулось.

— Это Королевская галерея. Записи внутренних камер наблюдения, изъятые дворцовой стражей из-за приезда туда Фрейи. Лежали практически в открытом доступе. Теперь, конечно же, не лежат. Ты понимаешь, что это означает?

— Что именно? Что ты изъяла информацию у Сирены и не собираешься возвращать? — усмехнулась Катарина.

— Не прикидывайся дурой. Что один юноша, постучавшийся к нам на порог и которого ты вышвырнула, пользуясь не совсем честными приемами, гуляет с принцессой крови, второй в списке наследования престола.

Катарина не понимала. Подумала, сделала новый глубокий затяг, но так ничего и не придумала.

— Это означает государственный переворот, — закончила Мишель. — В перспективе. И мне хотелось бы знать, на сторону какой силы ты в случае чего встанешь.

* * *

— Вот представь себе такую картину: с Леей что-то случается. Что будет со страной?

Мишель встала и заходила по кабинету, нервно смоля сигарету.

— К власти придут Феррейра. — Катарина безразлично пожала плечами, это не было секретом. — Больше некому.

— Потому, что больше никто не стоит за Фрейей?

— Да.

— А теперь представь, что в стране появляется новая политическая сила, с которой должны считаться даже Феррейра.

— Противовес?

— Да.

— Как ты себе его представляешь?

— Мишель усмехнулась.

— Ты знаешь, что Фрейя будет не самой умной правительницей. Она старательная, но не до такой степени, чтобы держать всё в руках.

Катарина молчала. Это преамбула, которую знают все.

— …Но у нее есть беспрецедентно ценное качество — она не любит, когда на нее давят. Любая сила, сковывающая свободу выбора и подавляющая ее, безжалостно преследуется.

— И как это может повлиять на твои планы? — Катарина все еще не понимала.

— Изабелла. Сейчас она — растение. Но если она начнет говорить умные вещи… Фрейя прислушается. Они дружны и понимают друг друга, для королевской семьи это редкость.

Катарину не впечатлило.

— Я думала, ты собираешься… Ну, немного отодвинуть Фрейю в сторону.

Мишель согласно кивнула.

— Это резервный вариант, на крайний случай. Не забывай, ее будут поддерживать Феррейра, и устранить ее без крови… Крайне проблематично!

— А с кровью? — Катарина выдавила победную улыбку и уставилась на Мишель. Та взгляд не выдержала, отвернулась.

— Я же говорю, это крайний вариант. Самый крайний. Когда не останется выбора. — Затем недовольно вскинулась:

— Это на что ты меня проверяешь?

— Я? Проверяю? — Катарина округлила глаза в притворном ужасе. — Слушай, ты для чего меня позвала? Может хватит воду в ступе толочь, заговорщица хренова? Или говори, зачем я нужна, или закончим эту тему!

Хозяйка кабинета села, обреченно прикрыла глаза и отвалилась на спинку кресла.

— Ты знаешь, у меня трое детей. Может тебе не понять этого, но я… Не хочу, чтобы они жили в стране… В плохой стране, слабой. Мне небезразлична Венера, что бы ты обо мне не думала.

— Я и не думала…

— Вот и хорошо. Но тут второй момент, я не могу сделать плохо ее детям. Даже, если от этого будет зависеть судьба моих. Точно также не представляю, что она сделает плохо моим…

Она не врала и не юлила. Она действительно не могла этого сделать. Но Катарина чувствовала, что это не вся правда. Вся — это то, что она пойдет на такой шаг, если будет жизненно необходимо.

— И ты предлагаешь создать систему противовесов, манипулируя членами королевской семьи?

— Немного не так. Я хочу создать политбюро.

— ???

— Ты знаешь, что такое политбюро?

И сама же продолжила:

— Это система, где человек не решает ничего в одиночку.

Возьми для примера систему, управляющую страной сейчас?

Лея, грозная и страшная, выполняет роль пугала — у нее достаточно сил и характера, чтобы внушить окружающим, что у нее все под контролем и ее надо бояться. И пока этот прием работает. Хотя мы с тобой прекрасно знаем, что одна она не продержится у власти и недели.

Сережа — ответственен за экономическую составляющую. Если бы не плясал под дудку одной белобрысой дряни, цены бы ему не было! — в сердцах воскликнула она.

Алиса — силовой блок. На самом деле страной рулит она, все незримые ниточки планеты сходятся к ней, только это позволяет Сереже делать то, что он делает. Без Лисы его сожрут в два счета.

— Но и без него она — никто, потому, что разбирается только в своем секторе, — усмехнулась Катарина.

— Понимаешь! — уважительно кивнула Мишель. — Я же отвечаю за то, чтобы у аристократов не возникло мысли всю эту систему разрушить… Эээээ… Силовым способом. А буде таковые смельчаки обнаружатся, для их устранения существует команданте Гарсия. Идиллия! — воскликнула она.

— Идиллия… — печально повторила Катарина, потянув это слово. — И вся эта идиллия может нарушиться с внеплановой смертью пугала, то есть страшилки. То есть, носителя королевской власти.

Мишель красноречиво молчала.

— Итак, ты сводишь Хуанито с Изабеллой. Кстати, откуда уверенность, что все будет гладко?

— Оперативная информация. От волшебника страны Оз. Она втрескалась в него по уши, на первое время этого достаточно. А дальше в силу вступят технологии психологического манипулирования, которые, если верить твоим тестам, Хуанито осилит. Твои тесты ведь не врут?

Катарина отрицательно покачала головой. В тестах она была уверена.

— В конце концов, главное, не с кем она спит, а кто заставляет делать ее нужные вещи. Это должен быть единственный мужчина в ее жизни. Не так. Главный мужчина! Она должна быть уверена в этом! И меняя своих любовников, все равно останется рядом с ним и будет слушаться его.

Он же пройдет специальную подготовку и будет готов на роль такого мужчины. А там, где он не сможет что-то сделать из-за отсутствия опыта… Там будем мы с тобой, поможем…

— И ты опустишься до такого? До такой грязи? — скривилась Катарина.

— А что в этой такой грязи плохого? — усмехнулась хозяйка кабинета.

Действительно, что плохого? Нашла где вспоминать о морали!

— Фрей никогда не позволит диктовать Феррейра свои условия. Проблема в том, что больше слушать ей некого. Но если у нее будет противовес в лице подкованной нужным образом Изабеллы… За которой будет стоять Хуанито… Наш Хуанито…

— Человек, за спиной которого вся мощь корпуса, — поняла Катарина.

— Они не смогут не считаться с этим, — кивнула Мишель. — При условии, что он будет один из нас.

— Пройдет Полигон… — вновь потянула ее гостья. — И все ниточки нового политбюро будут сходиться не на Золотом дворце, как сейчас, а на маленьком здании с бело-розовыми колоннами…

— Рада, что ты меня понимаешь, — улыбнулась хозяйка кабинета.

— А если система противовеса не сработает, Бэль может совершенно случайно оказаться из второй в списке наследования…

Мишель промолчала. Хотя, могла одернуть. И Катарина осознала, насколько это серьезно и как она рискует.

Самое большое беспокойство вызывал факт того, что Мишель все это делает в момент, когда Лея жива, здорова, и нет никаких предпосылок к тому, чтобы было иначе. Следовательно…

…Нет, она отогнала от себя эту мысль. Мутант — шавка, сторожевая шавка. Она лежит в ногах своей хозяйки, без дела не лает, но любого недруга цапнет так, что мало не покажется. Она никогда не предаст Лею. Тогда что? Сама Лея?

Голова пошла кругом. Слишком много информации, чтобы вот так, сходу, делать выводы.

— А ты не боишься, что Лея тебя за такие приготовления того… Ей и меньшего достаточно, чтобы сгноить человека. И побег в Парамарибо на сей раз не спасет?

Ее собеседница отрицательно покачала головой.

— Монархи приходят и уходят. Корпус был и будет. Всегда. Если мы не оплошаем. А мы не должны.

— Сирена оплошала. Не боишься пойти по ее пути?

— Сирена получила за другое, я не собираюсь уводить у Леи мужиков…

— Ой, ну не смеши мои мокасины! — Катарина заливисто рассмеялась. — Вот только не надо рассказывать ту трогательную историю любви, дружбы и предательства, которую рассказывают нашим молоденьким девочкам! Они может и купятся, но я-то из старшего поколения, кое-что помню, и два плюс три сложить могу. Или думаешь, мы не помним, какие оргии вы тогда устраивали, всем взводом? Сколько в ваших групповухах человек участвовало? По десять? Больше? Не из этого ли дерьма тебя вытащил Диего, увезя в свое Парамарибо, к черту на кулички?

Хозяйка кабинета насупилась, и… Опустила глаза.

— Они трахались много лет, и вместе с Леей, и сами, — заводилась Катарина. Эта тема считалась не табу, но не стоящей того, чтобы о ней говорить вслух. Имидж монарха… — Он ночевал у нее постоянно, только Лее плевать было на это! Взвод — семья, некоторые воспринимают эту фразу слишком буквально! Она доверяла им обоим, этого для нее было достаточно, да и сама она как то не особо стеснялась в выборе живых игрушек на ночь…

Мишель молчала., что дало Катарине зеленый свет на выпуск давно копившегося пара.

— Они трахались, и трахались бы еще, всем было плевать на их чувства, пока они преданы и ничего не замышляют против Леи. Но вот незадача: замыслили! В момент, когда один фактически возглавил планету, а вторая сделала всё, чтобы у первого это получилось!

Это Сирена подмяла под себя Венеру. Пока Лея танцевала по постелям с разными мальчиками, в себя приходила. Это она устроила те показные покушения на семьи Сантана и Ортега. Намекнула им, дескать, она — из беспредельщиков, ей плевать, кто стоит на пути, если этот человек мешает. Это она назначала и смещала людей по собственной воле, и вся планета, боялась ее. Что, не так было? А потом ее начала бояться и очнувшаяся Лея…

Катарина сделала многозначительную паузу. Мишель вздохнула, и как ни в чем не бывало улыбнулась.

— Все сказала?

Кивок.

— Да, это так. Все так и было. Но именно тогда, заметь, с падения Сирены с Олимпа, началась эпоха политбюро, эпоха противовесов. И эта система благополучно работает, хотя Лея уделяет внимания государственным делам… Не намного больше!

Мишель потянулась к пачке, но, видно, вспомнив, сколько выкурила за сегодня, одернула руку.

— Я рискну. Сирена перегнула палку, она, действительно, могла отстранить Лею от дел. Вместе с Сережей. Я — не смогу. И главное, о чем ты пытаешься умолчать: я не замышляю против нее самой!

— Для нее это не отговорка. То, что ты спасла когда-то ей жизнь… Когда речь идет о власти над планетой, перестают быть весомыми даже такие аргументы.

Мишель согласно кивнула.

— Повторюсь, я рискну. Вопрос в том, со мной ли ты.

Теперь вздохнула Катарина, и точно так же откинулась назад, смотря невидящим взглядом в потолок.

М-да, имея в руках ключи к наследникам престола можно совсем иначе разговаривать с теми, кому они наследуют. Зная, что после смерти этих людей страной будет управлять система, запитанная на тебя… Это искушение!

Но Мишель не врет, она не хочет устранять Лею. Не будет этого делать без веских причин. Но появись веские причины…

…Нет, тогда она будет не одинока в своем стремлении. Это совсем иная тема с иными персонажами и последствиями.

То есть, дело все-таки в самой Лее. С нею действительно что-то не так. Что?

Мишель боится потерять власть с ее смертью. Боится серьезно, иначе бы не набросилась сходу на парня с улицы, задумывая нестандартную головокружительную комбинацию, уверенности в успехе которой нет никакой. Эх, Лея-Лея! Знать бы, что с тобой не так!

Корпус, каковы его перспективы? Идти во власть после смерти Леи? Стать преторианской гвардией? Осуществить мечту многих поколений стерв, сидевших на месте Мишель? Да, Феррейра — опасная семья, но Мишель права, при грамотном противовесе их можно поставить на место и занять свою нишу. Фрей не из тех, кто позволяет с собой не считаться, и перспектива тянуть за ниточки на самом деле не такая нереальная. Ну, и крайний случай, это то, о чем она старается не говорить, потому, что это крайний случай.

Заманчиво. А главное, не так уж и нереально. Молодец, Мишель, голова! Хоть и стерва.

Все упирается в одного единственного человека. Хуанито. Комбинация возможна, только если он потянет свою роль. Если согласится на нее. Если они правильно его обучат и правильно мотивируют, найдут ключик. Много «если», но главное…

…Если он вернется к ним, вернется добровольно, сам, без принуждения.

«Сволочи! Сволочи вы! Нелюди! Не могут люди так, не должны…!» — промелькнуло перед глазами его озверевшее лицо. Он и сам зверь, только не догадывается об этом. Впрочем, делу это нисколько не мешает.

Еще она удивилась простоте решения. А ведь кто-нибудь другой, обладающий информацией, может додуматься до того же самого! Некая неизвестная, но могущественная сила. И тогда… Что будет тогда? При условии, что у этой силы нет моральных комплексов по поводу отстрела лиц королевской крови?

— Я с тобой, — подняла она голову.

— Что так? — усмехнулась Мишель.

— Чтоб я, да пропустила такое приключение?

Глава 9. Точка зрения

«Вот это я олень!»

С такой мыслью трудно просыпаться. Слабо сказано — с такой мыслью жить не хочется, не то, что просыпаться!

Сколько раз я повторял про себя идиому про монастырь и устав, сколько держал себя, глядя на рукоприкладство и иные некрасивые вещи, творящиеся там, понимая, что корпусу больше ста лет, что не я это придумал и «это» будет существовать независимо от того, нравится оно мне, или нет? Что некоторые вещи нам изменить не дано? Но все равно не удержался.

Да, я сорвался. И что, той девочке от этого стало легче? Она скажет мне «спасибо»?

Наверное, скажет. Личное. За проявленную заботу. Но на ее обучении и службе это никак не отразится, и если ее не спишут (а ее вряд ли спишут), процесс ее балансирования на грани продолжится, словно ничего не произошло.

Она будет обучаться дальше. Ее взвод будет обучаться дальше. Катарина, как и остальные тренеры, будут заниматься тем же самым — тренировать и воспитывать новобранцев по тем же программам, используя те же звериные методы. А ты, Хуанито, как говорят русские, пойдешь… Далеко. Потому, что ты — именно олень, не могущий думать и держать себя в руках.

О, да, ты прекрасный аналитик! Сидеть, часами рассуждать о высоких материях, рассортировывая происходящее по полочкам, строить планы завоевания этого мира, или хотя бы как не получить в морду после школы — это ты мастер! Да только на деле, дружок, ни один твой высокоумный план не сработал! Ни один высокоинтеллектуальный кропотливый анализ не подтвердился! Тебя обводят вокруг пальца все, кому не лень, вьют веревки, а если у тебя что-то получается, то только от дикого, невероятного стечения обстоятельств!

Таких, как встреча с Бэль…

От воспоминания об этой девушке мне стало плохо. Захотелось вскочить и засветить кому-нибудь в физиономию. Или побиться головой о стену. Я поднялся, и тяжело дыша, побрел в ванную, чуть не снеся плечом дверной косяк. Нужно привести себя в порядок, и совсем не внешне.

Ледяной душ освежил, но это и все его достижения — большего для меня он сделать не мог. Зато поток негативных мыслей под холодной водой не только не прекратился, а наоборот, упорядочился, став отчетливее, сильнее, и теперь бил без промаха, прямо в незащищенную никакими аргументами психику.

Да, меня разводят, обводят вокруг пальца, как какого-то болванчика. А я, вместо того, чтобы набраться ума, показываю всем, какой я принципиальный и пытаюсь что-то доказать.

«Хуанито, в этом мире ты НИКОМУ НИЧЕГО не докажешь,  — вякнул внутренний голос, подливая масла в огонь моих самобичеваний. — Этот мир прекрасно обходится без тебя и твоих принципов. Когда ты это уже наконец поймешь, и будешь расти, карабкаться вверх, а не оказываться в вонючей яме безысходности раз за разом, после каждого поражения?»

Я не знал, что ему ответить.

Мама ждала на кухне с горячим завтраком на столе. Молча кивнула на стул напротив.

— Рассказывай.

Я сел и сразу принялся за еду. Вкусно! Сколько уже не завтракал дома? С этими долбаными тренировками даже вкуса еды не замечал: или был не в состоянии что-то замечать, или запихивался поскорее, на ходу. Теперь, наконец, восполню этот пробел. Хоть какие-то плюсы от вчерашнего происшествия!

От этой мысли я улыбнулся и спокойно, будто говорил о биржевых сводках, выдавил:

— Меня выгнали.

Мама же отреагировала бурно, отложив вилку в сторону.

— То есть, как выгнали?

Я безразлично пожал плечами.

— Ослушался приказа. Бросился к девочке, которая упала с высоты, когда никто не бежал ей на помощь. Типа, так задумано, чтобы никто не помогал. Своя заморочка. А я, негодяй, схватил аптечку и помчался.

Мать отрицательно покачала головой.

— Не факт.

— Что не факт?

— Что выгнали. Тебе об этом сказали?

— Нет.

— Пока не скажут — не факт.

Я усмехнулся.

— Это по их меркам преступление — ослушаться приказа. Факт!

— Это — ерунда, — парировала она. — И ты не один из них, чтобы относиться к тебе, согласно принятым внутри их заведения критериям. Вот увидишь, они с тобой свяжутся.

Мама имела непрошибаемый вид. Она настолько была уверена в своих словах, что я…

А что, собственно я?

Меня бросило в жар. Потому, что во мне эта мысль вызвала приступ надежды. Надежды, о существовании которой я не догадывался, потому что похоронил идею корпуса вместе с ударами Катарины.

— Я не хочу туда возвращаться! — закричал я, но кричал, конечно, на себя, а не на маму. — Хватит! Сыт по горло этими властными сучками!

Мама меланхолично пожала плечами, дескать, ты еще убедишься в моей правоте, и вернулась к процессу поглощения пищи.

— Ты ведь думаешь, что я вернусь, да? — не выдержал я ее показного безразличия. Она кивнула. — Почему?

— А куда тебе идти? Ты сам загнал себя в угол. И со школой, и со своей Бэль. Так нельзя, сынок! Надо всегда оставлять себе свободу для маневра!

Ты взорвал все мосты, отрекся от прежней жизни в поисках апгрейда. И теперь вернешься туда, потому, что больше никуда идти не захочешь. Они позвонят тебе, можешь не сомневаться. И сообщат, что «простили», что тот эпизод не подпадает под их устав.

Мой желудок свело от ее пламенной речи. Ибо все в ней было сказано правильно.

— Ты ведь хочешь туда, как бы себе сейчас не врал. Ты уже все для себя решил, еще тогда, две недели назад, когда тебя привезли первый раз, побитого, но довольного. А теперь всего лишь пытаешься смириться с этим, убедить себя, что имеешь выбор, что можешь отказаться. Так?

Я вздохнул и опустил голову.

— Ты уже там, с головой. Я больше скажу, ты никогда таким не был, как эти дни: собранным, целеустремленным, жизнерадостным. Ни когда учился в старой школе, ни когда в новой. У тебя все эти дни глаза были… Горели они у тебя! Ты возвращался усталый и избитый, но ты был счастлив, сынок! Как тогда, во время соревнований, когда проходил в следующий круг. Или, как когда готовился к свиданию с той девушкой, аристократкой. Это трудно описать, но я — мать, я видела все это со стороны, и мне соврать у тебя не получится.

«Да я и не пытаюсь!» — хотел сказать я, но лишь глубоко и задумчиво вздохнул.

— Это неизбежно, ты вернешься. Когда они позовут.

Опешивший от такой тирады, я хрипло выдавил:

— Не позовут.

Но сам уже не был уверен в этом.

Мама мило, по взрослому, усмехнулась.

— Позовут.

— Почему ты так думаешь?

— Скажи, сколько лет этой… Как ее… Донье Тьерри?

— Мишель? Ну, за сорок. Точнее не скажу.

— Правильно! — она кивнула. — Ей не двадцать, и не тридцать. На такие должности ставят только опытных людей. Знаешь, почему?

Я отрицательно покачал головой.

— Потому, что они могут думать независимо, не отвлекаясь на порывы, свойственные юношеству. Ты ошибся, бывает. Все ошибаются. И старшие прекрасно об этом осведомлены. Старшие руководствуются не эмоциями, а целесообразностью, совокупностью разных факторов, и она примет верное решение, которое не примет, например, эта майор. Она заберет тебя, попомни мои слова!

Я хотел вставить, что майор не намного младше, но сравнил их и вдруг понял, что дело не в возрасте. Мишель именно «донья», сеньора, авторитетная женщина. Катарина же — молодящаяся дамочка, считающая, что тридцать пять — это чуть больше двадцати. Да, Мишель может так сделать. В отличие от Катарины.

— А есть еще и Лея, ее величество, не забывай об этом! — повысила мама голос. — Ее тоже может заинтересовать этот проект, когда она вернется. Для того она и нужна, носительница верховной власти — исправлять то, что пропустили мимо себя подчиненные. И тогда они все равно с тобой свяжутся, не может быть иначе.

— Они не всегда были взрослыми и мудрыми, — попытался усмехнуться я, приводя последний аргумент. — Когда-то они были молодыми и глупыми, причем уже сидели на этих же самых должностях.

Мама пожала плечами.

— Когда они были молодыми и глупыми, старшие и мудрые находились рядом с ними, в тени, давая советы и подсказывая, что и как надо делать. Просто теперь поколения сменились, и настал их черед быть мудрыми. Ничего не меняется в жизни, сынок. Пройдет тысяча лет, но старшие всегда будут рядом с младшими там, где те не справятся сами. Это закон жизни, ничто не в силах его изменить.

А тебе советую подумать над своим поведением. Тебе тоже когда-то придется стать старшим и мудрым: чему ты научишь идущих следом?

* * *

Как все сложно! Не думал, что мама может копнуть так глубоко. Точнее, не думал, что мама может копнуть так глубоко под корпус, разложив его по полочкам, с точки зрения обычных человеческих страстей. И мне все больше и больше кажется, что она права. И в том, что я хочу туда. И в том, что уже давно смирился, просто искал отмазки. И в том…

Господи, да она во всем права! Во всем во всем! Она лишь не учитывает маленькую деталь: я не могу… Не не хочу , а именно не могу туда вернуться. Я хлопнул дверью, и если вернусь, это будет означать, что я…

Мысль сбилась. Потому, что итог ее нравился мне не сильно.

«Эй, Хуанито, договаривай! Что же ты замолчал на полуслове? Потому, что я — твердолобый баран, которому западло включить реверсивную передачу»

«А если и так? Что теперь?» — возразил я сам себе.

«Ничего, баран. Ходи и понтуйся, какой ты крутой. „Человек сло-оова!“» — внутренний голос противно захихикал.

— Не пойду сегодня в школу. Надо прийти в себя, — промямлил я, вяло цепляя на вилку макаронину.

— Я уже поняла, — кивнула мама, встала и убрала свою тарелку в посудомойку. — Приходи. Думай. А я пошла на работу.

— Ты ж вроде сегодня выходная? — не понял я.

— Заказ. На дому. Да, кстати, тебе вчера снова звонила та девочка, которая высокая. Спрашивала, все ли у тебя в порядке и куда ты делся.

Мама, говоря это, стояла ко мне спиной, выставляя на посудомойке режим, но я почувствовал, как она ехидно улыбается, и покраснел.

— Ты ей нравишься, — заключила она.

Они что, сговорились?

— Давай не будем обсуждать эту тему? — вспылил я. Мама развернулась и пожала плечами.

— Хорошо, не будем. Но другая девочка, которая, как ты говоришь, с белыми волосами, не звонила. Пока, я убегаю!

Я чмокнул ее в щеку и она, действительно, убежала, оставив меня в глубоком смятении.

Да, мама у меня тот еще кадр! Надо же, так уколоть, и как-то походя, мимоходом. И не придерешься — сказала чистую правду.

Следующая мысль заставила задуматься: она не хочет, чтобы я встречался с Бэль?

Да, не хочет. Чтобы понять это не надо быть семи пядей во лбу. Ей не нравится мысль, что у меня будут какие-то отношения с аристократкой. Эмма не из бедной семьи, но она — средний класс, а Бэль — высший. Почему?

Итак, мама против того, чтобы я ввязывался в какие-либо дела с высшим классом, при этом четко указывая, что уровень Долорес — приемлемый. Значит ли это, что я сын аристократа, а она не хочет, чтобы я допускал какие-то ошибки, подобные той, что допустила в молодости она сама?

Возможно. Да, она не знает Бэль, не знает ее семью, но она мудрая, и сталкивалась с аристократией. Если моя версия верна, конечно же. А сейчас пытается таким вот ненавязчивым образом уберечь меня. Об этом стоит задуматься.

…Mierda! Она это специально сделала! Точно, знала как отреагирую и потому произнесла это вслух! И теперь я не могу нажать «Entrada»! Самую простую иконку, запускающую самый простой поисковик!

Я откинулся на спинку кресла и вымученно вздохнул. Ай да мама! Ай да… Мудрая женщина!

Планшетка, оставленная Эммой, с перечнем представителей знати, имеющих белые волосы, свернулась в капсулу, которую я бросил в ящик стола. Надпись «princesa Isabella» на экране сияла еще несколько мгновений, затем я нервно смахнул ее рукой, обнулив данные ввода. Mierda! Mierda! Mierda! Как все достало!

Встал, заходил по комнате. Люблю ли я Бэль? Да, люблю. Любая мысль о ней приводила к непонятной боли, которую не описать, не передать словами. Мне хотелось выть, хотелось рвать и метать, пробить кулаками стену, и только осознание, что все это бесполезно, удерживало от глупых поступков. Я не люблю ее. Я ею болею!

Мне становилось не по себе, когда вспоминал ее волосы, вкус ее губ. Ее эротическое шоу в воде. Да, она не девочка, далеко не девочка, ее нравы… Мягко говоря раскованны, но где на этой планете найдешь паиньку? Потому, хоть меня и мучают уколы ревности при воспоминаниях о происшедшем на том озере, но в целом это задевает мало. Главное — понять, что будет дальше, нужен ли я этой девушке, или не нужен? Любит она меня, или не любит?

Эти дни, пока шли тренировки, Бэль как то ушла на второй план. Я думал о ней, эти мысли всегда были при мне, просто… Что бы я ни делал, я будто понимал, что это действие — ступенька, шаг к ней. Меня-сильного, способного защитить ото всех невзгод, она полюбит, непременно полюбит! И простит. А что теперь?

Может она оказаться принцессой? Учитывая, что ее охраняли мужчины? На девочек я насмотрелся за две недели, примерно представляю, как это должно выглядеть, но ее охраняли не девочки!

Может. Все равно может. Но изменит ли ее статус что-нибудь, окажись он реальностью?

Нет, не изменит, — ответил я сам себе. Главное не кто она, а как относится ко мне. Но найти ее и спросить об этом… Страшно!

Ей двадцать один. Родители не могут наказать ее, заперев дома, не давая выйти на улицу. В шестнадцать — возможно, в восемнадцать — маловероятно, но в двадцать один такую боевую девчонку родительский запрет не удержит. Значит, она не хочет меня искать. А это значит, я для нее — игрушка, с которой было интересно, но которую можно забыть за ненадобностью. Она — аристократка, а для аристократов простые люди — сор.

Поэтому я боюсь, поэтому рука стерла имя из поисковика. Мне страшно, что найдя ее, спросив, получу честный ответ.

…Нет, я, конечно, тот еще кабальеро, сижу и жду, пока прекрасная сеньорита сама меня найдет. Позорище! Но с другой стороны, не уверен, что мозолиться ей на глазах — хорошее решение. Лучше никогда не встречаться и не видеться, чем уйти, как побитая собака, услышав: «Хуанито? А, да, вспомнила тебя! Было дело, гуляли. И что тебе нужно?»

Такого я не переживу.

* * *

Маленькая Гавана. Когда-то здесь жили кубинцы, переселенцы с острова Свободы, но было это очень, очень давно.

Империя никогда не была однородной, в ней всегда имелись противоречия населяющих этносов. Кроме оси противостояния испаноязычных провинций с португалоязычной Бразилией, там всегда присутствовало недовольство малых народов, не получивших прав полного имперского подданства, например гаитян, ямайцев и жителей экзотического северо-востока континента. Про противостояние и борьбу за независимость африканских владений помолчу, на то они и владения, чтобы не иметь прав метрополии. Но кроме этого и внутри как Бразилии, так и испаноговорящих провинций всегда существовали свои трения. Жители Рондонии или Сеары, например, терпеть не могут представителей Мату-Гроссу или Сан-Паулу, а чилиец и уругваец с удовольствием будут болеть за команду с далекого Севера, даже из Бразилии, если она будет играть против аргентинского «Эстудиантеса».

Первые поселения на Венере полностью отражали пестрый национальный состав колонистов: венесуэльцы кучковались с венесуэльцами, перуанцы с перуанцами, а бразильцы — с бразильцами (последние, впрочем, забывали о внутренних распрях, в отличие от остальных). А кубинцы селились только рядом с кубинцами, чужаки в их первых поселениях не приветствовались.

Так прошло столетие. Колонии росли, ширились, и небольшие поселки строителей и горняков полуподземного типа ушли в прошлое, уступив более рентабельным огромным куполам. Нации были вынуждены перебираться в них, живя друг с другом в тесном соседстве, бок о бок, постепенно смешиваясь и забывая старые дрязги. Конечно, для этого потребовалось еще сто лет, но на что бизнес только не пойдет ради прибылей — даже на насильственную ассимиляцию людей.

Единая нация, «венериане», сформировалась совсем недавно, чуть больше ста лет назад. Формирование ее было ускорено многими факторами, не только строительством больших куполов, не стоит вспоминать здесь их все. «Кубинцами», «венесуэльцами» и «эквадорцами» стали называть свежих переселенцев, только-только прилетевших со старушки Земли, в пику более-менее единой нации аборигенов, но названия районов и кварталов остались прежние.

Как я уже говорил, Альфу заложила еще Алисия Мануэла, будучи всего лишь генерал-губернатором: заложила, как собственную резиденцию, город со столичными функциями, какого до той поры на планете не существовало. Потому город сильно пострадал в войну за независимость, был буквально стерт с лица земли — столицу имперцы бомбили остервенело, вымещая бомбежками злость за поражения пехоты на поверхности. Но люди, населявшие город, выжили. И так называемая «кубинская» диаспора, жители одного из уничтоженных районов, настояла на восстановлении собственного маленького квартала в новой, построенной заново Альфе.

Город отстроили, улучшили, расширили. Прошли годы, Альфа выросла, земля подорожала, Гавана постепенно превратилась из окраинного района для небогатых людей в самый центр города, и о том, чтобы тут жили какие-то «кубинцы» больше не могло быть и речи. Так или иначе, населявшие квартал люди рассеялись по более дешевым районам, а этот превратился в туристическую жемчужину.

Венера — это не только бордели. Это еще и казино, и парки, и экзотические аттракционы, и различные направления экстремального туризма, альпинизм, парапланеризм и многое другое. А еще это столица гонок Солнечной системы, от легальных сверхскоростных магнитных до полулегальных, вроде «Las carreras de Delta». Веласкесы притащили на планету все, на чем можно заработать, особенно то, что запрещено на старушке Земле или в каких-то отдельных ее частях. Туристических жемчужин несколько, они тянутся друг за другом цепочкой, единой ниткой из нескольких куполов, каждый из которых имеет свою направленность, от полуизвращенского Красного квартала, столицы туризма сексуального, до интеллектуально-делового «Puente de barco», «Лодочного моста» — места тусовки состоятельных людей, прилетевших потратить большие деньги. Все эти купола пронизывает насквозь большая многокилометровая аллея, самая длинная улица Солнечной системы, от которой расходятся аллеи поменьше, боковые и параллельные, купольного значения. Здесь весело, свежо, растут настоящие деревья, и несмотря на огромное количество туристов, даже местные приходят сюда отдохнуть. Эти аллеи, естественно, кишат разнообразными торговыми точками, на которых можно купить любую сувенирную продукцию или редкость со всей Системы, не считая банального быстрого питания и уличных ресторанов любой кухни мира.

Гавана — первая, исходная жемчужина, ворота туристической зоны, оканчивающейся далеко-далеко Красным кварталом. Пестрота ее поражает воображение, здесь можно увидеть представителей любой нации, любого цвета кожи и разреза глаз. И если есть на планете где-нибудь место, где можно забыться, отвлечься, пустив мысли в другое русло, то только здесь.

Я бродил по аллеям уже несколько часов, утопая в фоновом режиме в том, до чего до сих пор не дошли руки — в музыке, скачанной накануне первого похода в обитель амазонок. Направление, названное лаконично: «Скала». Классная вещь! У этой музыки есть особенность, которую я до сей поры встречал нечасто — она способна влиять на настроение, изменять его, успокаивать слушающего. Может, наоборот, бодрить, но я выбирал треки спокойные, под которые хорошо взгрустнуть или задуматься о смысле жизни. Пока больше всего понравилась группа с мерзким названием «Скорпионы». Но несмотря отталкивающее название, содержание их творчества оказалось лирическим, романтическим, хотя и спокойными их баллады вроде как не назовешь. Как раз такие, какие нужны под мое настроение.

Я решил сорваться в город, чтобы не сойти дома с ума в одиночку. И, кажется, не прогадал — мало того, что настроение изменилось, так еще и начала проходить, депрессия, которая навалилась на меня в связи событиями последних недель.

Как так получилось — не знаю. Всегда считал себя крепким, сильным, а тут… Раскис! И отчего бы, спрашивается? Подумаешь, повоевал немного в школе, немножко отхватил по морде, немножко пендаля от администрации получил. Ну, увидел королеву, потрепавшую за щечку. События выдающиеся, но не экстраординарные. Ну, погулял с девочкой мечты, потанцевал и потерял ее, хотя последнее высказывание спорно. А потом вообще долго-долго занимался нудными физическими упражнениями… Но нет, с катушек съехал.

Действительно, я не железный. Все вместе в сумме по психике двинуло. И с этим пора завязывать — надо приходить в норму, прекращать заниматься самоуничижением и начинать думать, что делать дальше. Ведь жизнь не окончена, Бэль не потеряна, и даже из этого гребанного корпуса со мной могут в любой момент связаться — официально-то мне не объявляли, что я не подхожу, а под возникшую паузу потом можно будет подвести все, что угодно.

Хочу ли я возвращаться? Не знаю. Честно, не знаю. Не могу понять. Слишком противоречивые одолевают чувства. Катарину ненавижу, да, но она далеко не самая главная в этом заведении. «Я с ними, но я там ничего не решаю» — ее слова. А есть еще ее величество, и мама права, ее непременно заинтересует этот проект.

Бэль…

С нею тоже надо определиться, с моим к ней отношением. Хочу я ее найти, или все-таки боюсь. На самом деле это гораздо более сложное решение, чем проблемы в школе, в корпусе и прочие вместе взятые. Там я смел и бесстрашен, там я могу выйти против превосходящего противника, уверенный в себе и своих силах, но когда дело касается нее, у меня будто колени подкашиваются. Я просто боюсь принимать решение — как искать ее, так и выбросить из сердца.

— Синьоль! Синьоль! Купи! Коёсо, да!

Я обернулся. «Лицо узкоглазой национальности» неопределенного возраста (они все неопределенного возраста после пятнадцати и до пятидесяти) ходило вокруг лотка с сувенирами и нудно приставало к каждому прохожему, чтобы у него что-нибудь взяли, хотя бы из желания поскорее от его занудства избавиться. Китайский маркетинг, тудыть его…

— Ты вначале испанский выучи! — наехал я на узкоглазого, приглушая музыку в берушах.

Он меня не понял. Вообще. Посмотрел тупым взглядом мимо, ни один мускул на лице не дрогнул, и тут же продолжил:

— Нидояга! Исклюзиф! Коёсо купи! Пятьтисят ипелиал!

И указал мне на футболку с портретом Фиделя Кастро.

— Евоюсия! Исклюзиф!

Я обреченно вздохнул. Что с него взять? Как с таким разговаривать? И как их вообще в страну пускают, без знания языка?

— Евоюсия! Сьвобода! Купи! Нидояга!

Да, слово «купи» — единственное в их лексиконе, что они знают по-испански, сходя с трапа лайнера.

— Свобода? Ты это мне рассказываешь? — усмехнулся я, указывая на футболку.

Он меня вновь не понял.

— Пийтисят импелиал. Нидолага! За свабода низарка!

— Не жалко… — поправил я и вымученно вздохнул. — Двадцать.

Последнюю фразу он понял. И я бы удивился, будь иначе.

— Нон твасать! Пийтисят! — Узкоглазый замотал головой и показал оттопыренную пятерню.

Я точно знал, что в другом месте такая стоит не больше десяти. Пять концов чистой прибыли только за то, что здесь — Гавана, столько тут переплачивают земляне. Я, конечно, не землянин, но вот футболку купить отчего-то захотелось: как символ некой абстрактной свободы, которую я обрел за последние дни, финальной точкой которой стал вчерашний вечер. Но ехать за нею в другое место, где дешевле — муторно, потому решил поторговаться.

— Давдцать пять! — Я показал ему два пальца, затем пять. — Или я пошел!

И задвигал теми же пальцами, будто это человеческие ноги, указывая другой рукой в противоположный конец аллеи.

— Нон посол. Посол плоха! Нинада ходить! Солок.

— Тридцать!

— Солок!

— Я такую в другом месте куплю за десять! Тридцать, и по рукам!

— По юкам? Трисать пять, и по юкам!

Я был неумолим. Гость с Дальнего Востока долго жался, но в итоге согласился.

— Трисать. Коросо! По лукам. — И когда я расплатился, тут же протянул мне другую фигню.

— Ета купи!

Почему фигню? Потому, что путнего у них ничего не бывает, так, хлам, поставить на комод в память о поездке на другую планету или прилепить на магнит на кухонную панель.

Эта же вещь меня заинтересовала. Это оказались большие шарики, которые нужно катать в ладони.

— Двасать импелиал!

Я взял шары у него из рук. Каменные. Как раз по размеру руки. Я слышал о таких, их надо вертеть в руке так, чтобы они не соприкасались, это влияет на какую-то там энергетику, а заодно расслабляет, успокаивает. Как раз то, что мне сейчас необходимо. Я кивнул.

— Десять.

— Питнасить! — расплылся в улыбке узкоглазый.

Но не только музыка помогла мне расслабиться и прийти в себя. Я ведь не просто так поехал именно сюда, подышать воздухом можно и в Центральном парке. Я приехал сюда смотреть на людей, изучать, анализировать. И я смотрел.

Людей здесь много: сотни, тысячи, самых разных национальностей, полов и возрастов. И каждый из них — собственный мир, неповторимый, непохожий на все остальные. У каждого есть радости, проблемы, свое горе и свое счастье. Я смотрел на их лица, пытался понять, о чем они думают, что чувствуют, сравнить с собой. Ты не поймешь себя, свое горе и свои проблемы, пока не осознаешь их глубину, а как можно осознать глубину, если не с чем сравнивать?

«Все познается в сравнении». Тот кто это сказал, был очень мудрый человек. Например, вот семейная пара из Юго-Восточной Азии, сеньор и сеньора лет пятидесяти. Важные, одеты хорошо, респектабельно. Они смотрят на окружающий мир стеклянными глазами, как бывает, когда тебе не интересно, но посмотреть нужно для галочки. Потому, что так положено: кто посмотрел «это» — тот молодец, а кто нет — неудачник. «Эйфелева башня» — одна штука. «Золотая пагода» — одна штука. «Иисус Корковадосский» — одна штука, водопад Игуасу — одна штука. Я могу посмеиваться с них про себя, но таких, как они — миллионы. У подобных людей особый настрой, особый мир, и он имеет такое же право на существование, как и мой и любой другой.

Идут они под ручку, улыбаются, но при этом не разговаривают друг с другом. Они не любят друг друга, но зато уважают. Вообще, в Азии мало где практикуются браки по любви, выдавать замуж по договоренности — обычное дело, но договоренность не гарантирует автоматическое уважение, и в этом они молодцы. Хотя, скорее дело в другом. «Жена — одна штука, муж — одна штука…» Уважение в семье для таких людей — показатель респектабельности, и как бы они не относились друг к другу, их семья будет крепкой, потому, что так положено. Иначе они не будут считаться состоятельными и важными, а это дискомфорт. А какие люди любят дискомфорт?

Традиции, не всегда они плохие, не всегда хорошие, но они рулят, особенно на Востоке. Мы можем не понимать таких людей, но пытаться это сделать обязаны.

А вот иная картина. Парень с девушкой, наверняка молодожены. Эти любят друг друга, видно издалека, по глазам, хотя стоят и кричат друг на друга на всю аллею, оживленно жестикулируя. Горячие латинские корни! Эти договорятся, общий язык найдут, но им плевать на респектабельность, когда дело касается взаимоотношений. Будут ли они счастливы, как та пара? Вряд ли. Но с другой стороны, кто сказал, что критерии счастья унифицированы? Может быть сейчас, доказывая что-то друг другу на пол-улицы, оскорбляя друг друга, они и находятся в состоянии счастья? А в разлуке, в самых тепличных респектабельных условиях, будут чувствовать себя обманутыми и ущербными, лишенного смысла жизни?

Все в мире относительно, даже счастье. Все зависит от точек зрения, а последние могут быть самыми разными. Это главная мысль, которую подарила мне сегодня Гавана. Пожалуй, стоит вернуться и вновь окунуться в жизненный процесс, и попытаться найти свою точку зрения. Точку зрения на себя самого.

Я сделал звук погромче и, катая в руке купленные шары, направился в сторону метрополитена. Группа с мерзким названием убаюкивала и подтверждала, что понял я сегодня всё верно.

White dove

Fly with the wind

Take our hope under your wings

 For the world to know

That hope will not die

Where the children cry

Глава 10. Финальный аргумент

— Шевелимся, девочки, шевелимся! Подтягиваемся! Шагом марш! Стой, раз-два! Нале-во, раз-два!

«Сержант» прошелся перед строем с довольной тупой рожей. Как я понял, у сержантов только такая и должна быть — довольная и очень тупая, без проблесков интеллекта. Хотя на самом деле он мужик не глупый, но только за пределами спортивного зала.

— Значит так, девочки! — рявкнул он, дойдя до середины строя. — Сегодня вы сдаете один из контрольных тестов, которые будут у вас в конце семестра! И та из вас, неженок, кто не сдаст сейчас, будет иметь представление, насколько она неженка и над чем работать оставшиеся три месяца! А три месяца это мало, поверьте моему авторитетному заявлению!

А если кто-то из вас, вислоухих жирафов… Ромеро, я говорю что-то несерьезное? Упор лежа! Пятьдесят отжиманий, счет вслух, пошел!

— …Я говорю, если вдруг случится что-то невероятное, Солнце потухнет, Венера сойдет с орбиты, а кто-то из вас, жопорожих гамадрилов, сегодня все же сдаст его, то в конце полугодия будет сдавать не пять, а всего лишь четыре теста! И поверьте, это очень большая скидка! Вопросы? Нет вопросов? Замечательно!

«Сержант» на самом деле сержант. Он, как и «Командор», ветеран Северо-Африканской войны. К слову, это последняя крупномасштабная война, которую вело королевство, но и она больше велась силами флота, да базирующимися на авианосцах атмосферными бомбардировщиками. Пехота лишь проводила зачистку на поверхности, выкуривая из превращенных в руины укрытий остатки «краснобородых».

Но как и на любой войне, там тоже были потери. Дон Ривейро выжил, хоть его ранение оказалось несовместимо с дальнейшей службой; «Сержант» же службу продолжил, причем в подразделении, куда берут только самых-самых, для выполнения крайне щекотливых заданий, к которым вооруженные силы королевства вроде как непричастны.

Там служат звери, профи, асы своего дела, не знаю, как еще их обозвать. Опытные парни. И рискуют они гораздо больше, нежели регулярная армия, оставаясь безликими и безвестными. Потому в благодарность, после отставки, государство очень тщательно занимается вопросом их трудоустройства, и трудоустраивает всех, сто процентов, на достаточно хлебные должности. Например, тренерами в элитные частные школы. И директора этих школ не смеют даже пикнуть, дескать, не нужны нам такие, мы сами себе сотрудников подберем. Королевские вооруженные силы — это не гражданский ДО, реакция на подобный финт последует быстрая и крайне жесткая. Отбор лицензии может показаться раем для таких камикадзе, у чинов императорской гвардии, которые занимаются подобными проблемами, весьма богатая фантазия, а королева всегда стоит на стороне тех, кто ей верно служил и служит.

Потому «Сержант» чувствует себя в школе уверенно, а с его «девочками», «жирафами вислоухими» или «бегемотами геморройными» не могут ничего поделать даже родители учащихся здесь чад — влиятельные люди.

— Сегодня, девочки, вы будете сдавать полосу препятствий! Шимановский, я что-то не так сказал?

Я закашлялся. Настолько громко и эффектно, что тренер не мог не обратить на это внимание, сделав тупое выражение еще и злым.

— Что-то не так, Шимановский? Вопросы?

— Да, сеньор тренер! — бодро вскинулся я. — Почему сегодня и почему именно полоса препятствий? — Я смог наконец взять я себя в руки. Совпадение! Просто совпадение! Ну, не может быть иначе!

«Сержант» какое-то время еще рассматривал меня сквозь прищуренные веки, но не найдя с моей стороны проявления неуважения, соизволил ответить, обращаясь ко всем:

— Полоса препятствий, девочки, это один из самых важных тестов! На ней учащийся должен проявить физические качества, недоступные вам, разнеженным лососям! Такие, как быстрота, ловкость, скорость, выносливость и их сочетание! И те из вас, голозадых мартышек, кто не пройдет полосу, тот не сдаст тесты и на какой-либо из этих параметров в отдельности, можете поверить моему богатому опыту. А это повод серьезно задуматься и принять меры, пока еще есть время. Повторю для самых тупых: тот, кто не сдаст два из пяти итоговых тестов, может навсегда попрощаться с обучением на следующем курсе. Заключение, что вы — геморройные имбицилы, для меня — не отмазка!

Сержант не кривил душой. Тот, кто не сдает базовые физические тесты, в которые входят подтягивания, бег, прыжки и полоса препятствий, без справки о неудовлетворительном состоянии здоровья, к занятиям на следующий семестр не допускается. Это тоже часть планетарной оборонной стратегии, а с этим на Венере строго. И если в муниципальных школах с подобными вещами не так жестко, то в частных все гораздо серьезнее.

…Правда, купить такую справку для большинства здесь присутствующих не проблема, но это совсем другая тема разговора.

— Еще вопросы есть? — «Сержант» повернулся ко мне. Я привычно подобрался:

— Никак нет, сеньор тренер!

Все-таки совпадение. И такое бывает.

Моя выправка и тон ответа ему понравились.

— Вольно!

Я расслабился. Вояка, что возьмешь…

Говорят, «Сержант» служил на Марсе, участвовал в гражданской войне «добровольцем» в составе четвертой интернациональной бригады. Отряд «Длань Венеры», тот самый, что три месяца в одиночку защищал огромный Белгород от превосходящих более чем в сто раз по численности сил противника. Ккрутой чувак! А значит, держаться с ним нужно соответствующе.

— Десять минут на разминку, затем вызываю по алфавитному списку. Разойдись!

Я принялся спокойно разминаться. После ада, устроенного мне в подземельях здания с розовыми колоннами, теперешняя нагрузка казалась чем-то детским, не стоящим внимания. В принципе, я и раньше не особо напрягался, занятия в одной из лучших школ единоборств планеты давали свое, но теперь за получасовую разминку я даже не запыхался. И если честно, было немного не по себе — тело хотело экстрима, хотело уйти в боевой транс, но позволить это на глазах у всех я ему не мог.

Получается, боевой транс, это как наркотик? М- да! И это не хорошая новость.

Адреналин, все дело в нем. Ведь неспроста же сильные духом люди подсаживаются на экстремальные виды спорта — прыжки с гор, полеты над пропастью, гонки на сверхскоростях; они чувствуют то же, что и я сейчас, потребность в дозе гормона надпочечников.

«То есть, друг мой, ты стал наркоманом. Поздравляю!»

«Не злорадствуй!» — одернул я сам себя. — «Было бы чему радоваться.»

«Так я и говорю, нечему, сеньор наркоман Шимановский…»

Десять минут пролетели быстро. Первый в списке, парень из сто первой группы, подошел к стартовой линии. Я стал рядом и скептически осматривал как старт, так и саму полосу. После «дорожек смерти» она казалась мне детской игровой площадкой. Мало того, что все на виду, можно издалека составить план, как и что проходить и где как группироваться, так и сложностью она не блистала. Никаких скрытых снарядов, движущихся, обламывающихся, падающих, раскаленных, неустойчивых частей, никаких ям и высот выше двух метров… Скукота! А главное, все это требовалось проходить без доспеха, да еще и (немыслимое дело) без оружия!

После старта первого сдающего, когда система слежения взяла его на заметку и тренера можно было отвлечь, я подошел ближе и честно спросил:

— Сеньор тренер, это ведь пробный тест?

Тот молча кивнул.

— А в учебном плане он проходится с оружием, или без?

Дело в том, что итоговые тесты все проходятся с оружием, точнее его муляжом. По-взрослому. Но это не итоговое занятие.

«Сержант» криво усмехнулся, но так и не повернул головы.

— Ты его вначале налегке пройди, Шимановский, без оружия, а потом посмотрим.

Все ясно, обычная проверка на вшивость.

— А если я сейчас пройду его с оружием?

Мой собеседник наконец соизволил обернуться и бросить на мою персону оценивающий недоуменный взгляд.

— Напрашиваешься на неприятности?

— Так точно! — вытянулся я.

Он вздохнул и улыбнулся. Ядовитой такой ухмылочкой.

— Хорошо, беги с оружием. Вложишься в две минуты — ставлю полугодовой зачет автоматом. Не вложишься — остаешься сегодня после занятия драить спортзал.

Я внутри возликовал. Адреналин, наконец, нашел лазейку, чтобы начать выделяться и кипятить кровь.

— А почему такой несправедливый расклад? — борзел я, но это уже вошло в привычку. — Ведь если не вложусь без оружия в две с половиной — спокойно уйду?

— Чтоб вопросов глупых не задавал! — отрезал «Сержант» и отвернулся к приближающемуся к финишу пареньку. Линия финиша не была линией старта, как в известном мне месте, но находились они рядом.

— Давай, давай, ягодица жабья, нажми! Вот, еще, еще! Всё, две тридцать три! Три секунды в минус, не вложился. Пересдача!

Паренек, без сил упавший навзничь, кивнул и попытался отползти в сторону. Спорить с «Сержантом» бесполезно, все мы хорошо знаем это. Не первый год учимся.

Ох и скотина же этот «Сержант»! «Останешься после занятия драить зал!..» Меня зацепили эти его слова, его взгляд и тон. Он говорил так, будто никто и никогда не сделает этого не то, что за две, а то и за три минуты! Будто это выше человеческих сил. Но спорить и что-то доказывать ЕМУ я не собирался, это нужно мне, мне самому. Доказать самому себе, что школьная полоса — игрушки, что я пройду ее и именно с оружием — хорошая цель для поднятия собственной самооценки. Для начала…

Физкультура, или «Военная подготовка (практика)» , проходит у нас раз в неделю, но сразу у всего потока, у трех групп. Для этого выделяется ни много ни мало три пары подряд. Девочки занимаются отдельно, у них два своих тренера, но рядом, на соседней половине спортивного зала. Зал этот по размеру сравним с футбольным полем, потому можно сказать, что они сами по себе, мы — сами, хотя тесты сдаем вместе. У нас свои два тренера, и дисциплина в зале поистине воинская: ни о каких шашнях с девочками, своеволии и всяких делах, какими мы занимались на занятиях в муниципальной школе, тут нет речи. Любое нарушение правил карается вплоть до исключения, особенно, что касается вопроса с девочками.

Я зашел в тренерскую. Второй тренер, «Гора», как прозвали его за мускулатуру наши предшественники, пил чай, самозабвенно читая нечто с развернутой планшетки. Подойдя ближе, я рассмотрел, что — новости футбола.

— Сеньор тренер, разрешите обратиться? — вновь вытянулся я.

Тот недовольно свернул планшетку в капсулу и демонстративно пригубил чай.

— Ну?

— Мне нужен игломет.

— А плазмомет тебе не нужен? — хмыкнул он. — Или корабельный деструктор?

Я отрицательно покачал головой.

— Он нужен для прохождения полосы препятствий. Хочу попробовать себя с оружием.

«Гора» отставил чашку, во взгляде его появилось недоумение.

— А зачем?

Хороший вопрос. Я пожал плечами.

— Испытать себя.

Какое-то время он приглядывался, затем сам себе кивнул, встал и поманил за собой.

— Пошли. А что «Сержант?»

— Сказал, если не сдам, останусь спортзал драить.

«Гора» рассмеялся.

— И ты все равно решил бежать с оружием?

Я вновь пожал плечами.

— Зря. «Сержант» слово держит.

Да, конечно, в их глазах читалось, что я — выскочка, ради дешевого понта напрашивающийся на большие неприятности. Понимаю. Но мне плевать на их мнение, это нужно, чтобы понять, чего я достиг за эти две недели и могу ли этим гордиться.

Он открыл дверь арсенала, как официально гордо называлась комнатенка, в которой хранилась никому не нужная рухлядь, лет пятьдесят как списанная из армии. Годна она была разве на то, чтоб кидаться ею во врага, когда тот подойдет на неприлично близкое расстояние. Понял я это только после того, как впервые надел настоящий боевой легкий доспех последней модели.

— Держи.

«Гора» протянул мне какую-то штуку, затрудняюсь определить, какую, очень уж древнюю. Зато небольшую и легкую, пистолет-пулемет. Решил пожалеть меня и подыграть?

— Мне нужно «Жало», — безапелляционно отрезал я.

— А «Кайман» не нужен?

Я вспомнил массивные «Кайманы», виденные только у охраны при входе. М-да, тяжелая штука, с такой не побегаешь!

— Нет, «Кайман» не надо. Да у вас их нету! А вот «Жало» будет в самый раз.

«Гора» молча подошел к дальней стойке и принес требуемое. Это не было «Жалом», лишь древняя пародия, пардон, прототип его. Очень старое оружие! Хотя, ходят слухи, что под сотым метром в хранилищах полно таких на случай войны, несколько десятков миллионов — королевство наштамповало их полвека назад столько, что хватит не одному поколению. Случись вторжение, скорее всего именно такими и будет воевать ополчение.

Я привычно вздернул затвор, вскрыл коробку рабочей части, проверил батарейку и магазин. Рабочая часть, естественно, была залита свинцом, батарейка отсутствовала, как и гранулы для игл в магазине. Вернул все на место, взвесил. Да, тежеловата. Но с батарейкой и боекомплектом была бы еще тяжелее. Ладно, сойдет, перевес не фатальный, а трасса — не полоса смерти.

— Древняя очень. И тяжелая, хоть и без боевой части, — пожаловался я внимательно наблюдающему за моими манипуляциями тренеру.

Тот выглядел донельзя довольным, скалился, и скалился не зло — понравилось профессиональное отношение к оружию, пусть и к муляжу.

— Тебе не угодишь!

— О, а вот и Шимановский! А теперь, девочки, смотрим, как проходят полосы препятствий настоящие мужчины!

Голос «Сержанта» так и лучился ехидством. Я бежал последний, передо мной все уже дорожку прошли. Или трассу, как называл я ее про себя по привычке. Ах ты ж сволочь, решил шоу устроить, зарвавшегося выскочку на место поставить?

Но в душе мне было смешно. Я не испытывал по поводу «Сержанта» никаких эмоций. Просто где-то в глубине немного задело, но мне с ним детей не крестить. А время он мне, действительно, оставил маленькое — две минуты против двух с половиной для остальных. Придется напрячься, выложиться по полной.

…Ради чего, собственно, я все это и затеял.

Впрочем, у меня возникло стойкое чувство, что по другому я больше и не смогу — только по полной..

— Готов? Еще не поздно отказаться… — оскалился «Сержант».

Ага, конечно, не поздно. Особенно если учесть, что на меня пялятся сразу три группы, включая девчонок, сдающих следом за нами, и пялятся ехидно, ожидая бесплатной развлекаловки.

Я отрицательно покачал головой и подошел к стартовой линии, опускаясь на колено и вспоминая, как бежали первые три человека, из тех, за кем я следил. Грузно, бежали, тяжело, с напрягом. Сеньоры де ла Фуэнте на них нет, та бы их быстро бегать научила! Или Нормы с ее сверхэффективными новаторскими методиками. Но ничего сложного на трассе нет. Вроде.

— Раз. Два. Пошел! — махнул рукой «Сержант». И я сорвался.

Ощущение транса накатило привычно и в то же время непривычно. По телу разлилась приятная прохлада, я почувствовал, что сейчас, в данный момент, всемогущ. Голова отключилась, предоставив телу самому решать, что и как делать. Главной и единственной на тот момент моей мыслью было то, что мешков и иных сюрпризов нет, можно выжать из тела всё, на что оно способно, даже то, чего никогда не выжимал в корпусе.

Первая преграда. Стена. Буквально перелетел ее, словно не бежал, а парил на крыльях. Лесенка. Барьер. Началось!

Через барьер, не мудрствуя, перепрыгнул, делая сальто — так экономится целых полсекунды. Вышел из него через кувырок, перекат под другой барьер. Снова прыжок, преграда сверху, и перекат. Прыжок-перекат, прыжок-перекат — и они называют это препятствиями? А вот и яма. Ничего сложного, глубина — метр, ширина… Детский сад. Перепрыгнул на одном дыхании. У всех яма вызывала затруднения, кое-кто даже шмякнулся в нее, но я играю по другим правилам. Не расслабляться!

Лабиринт. Прыг-скок, прыг-скок, влево-вправо! Здесь главное не потерять кураж, скорость. Винтовка над головой, балансировка непривычная, но и я не в скафандре без гидравлики.

Затем было что-то еще, что — не помню, но я так и не напрягся. Винтовка не мешала, перекочовывая то за спину, то на бок, то в руки. Проблемы начались только после того, как тело в кувырке пересекло финишную черту и приняло привычную стойку — встало на колено, винтовка в руке дулом вперед и вверх — положение, из которого удобно быстро начать стрельбу вокруг. Целеуказатель…

А нет целеуказателя!

Мне понадобилось много, нереально много времени, чтобы прийти в себя, выйти из транса. Я не ожидал такого, слишком легко все прошло, слишком быстро закончилось. Лишь помню, что передо мной в десятке метров маячили женские мордашки, наши девчонки, которые испуганно отпрянули, увидев мои глаза.

Глаза, они выдают. Закрыть их!

«Все, Шимановский, все! Это не корпус, где все издеваются друг над другом, проверяя на прочность! Это обычная средняя школа! Здесь живут совсем по иным законам! Успокойся! Да, ты теперь наркоман, но здесь держи себя в руках. Вдох-выдох, вдох-выдох!..»

Помогло, дыхание выровнялось, мир обрел краски и звуки. Я почувствовал, что рядом кто-то опустился и открыл глаза. «Сержант».

— Неправильно оружие держишь. — В голосе ни капли насмешки, наоборот, сочувствие и уважение. И желание поддержать. — Смотри, надо вот так.

Он сместил мою ладонь чуть в сторону и ниже, отодвигая винтовку вправо и изменяя угол наклона.

— Если начнут стрелять справа, ты не сможешь быстро ответить, тебе надо будет перекатываться. А в бою секунда — это слишком много.

Он еще раз показал, теперь уже как падать вправо из моего положения. Действительно, так быстрее.

— Вообще-то этому сразу учат, в первый месяц, — с иронией заметил он.

— Еще не успели, — вздохнул я. — Только начали.

— Значит, все впереди, — утвердил он. — Кто?

На этот вопрос ответить я уже не мог.

…А впрочем, почему не мог? Ведь никакими секретными сведениями я не располагаю, компрометирующими материалами не владею, расписок не давал? Нет. Ну, находился на засекреченной от обывателей территории, и что? А не пошли бы они все?

— Дворцовая стража, — изменил я легенду в последний момент, на голой интуиции. — Я ей понравился тогда. Захотела взять в личную охрану. Только никому не говорите.

— Обижаешь! — расплылся тренер в довольной улыбке. Судя по всему, я подтвердил его собственные мысли. — А чего тогда в школу заявился?

— Выходной. Вынужденный… — вздохнул и опустил голову я.

— Понятно. — По его глазам было видно, что он понимает гораздо больше, чем мне хотелось бы ему сказать. Следующие слова подтвердили это.

— Не дрейфь, Шимановский! Возьмут! — он совсем по панибратски потрепал меня по плечу. — Я б тебя к себе во взвод взял, а там не дураки.

Да, интересные они, эти выходцы из спецподразделений.

— А вы где служили? — решил не зацикливаться я на этом — спалили — ну и спалили. А о месте службы наших тренеров в школе ходят легенды.

— Оранжевые береты, улыбнулся он. — «Черные ягуары», слышал?

Я кивнул. «Рыжие береты» — элита армейского спецназа. Именное подразделение — элита элит, для работы в самых трудных условиях. Не удивительно, что каких-то что сто тысяч марсиан не могли взять город, защищаемый аж несколькими тысячами таких ребят. Такие парни стоят один сотни, а если воюют на своей территории и по своим правилам…

— У тебя минута сорок восемь, — продолжил тренер, обрывая установившеюся паузу. — Как и обещал, зачет тебе автоматом. Вот только зря ты раскрылся, разговоры могут пойти. — Он неоднозначно покачал головой.

Я тяжело вздохнул.

— Теперь поздно переигрывать.

— Это да… — потянул он. — Ладно, сделаю все, что смогу, пошли.

И громко, на весь зал заорал:

— Группы сто два, сто три и сто четыре — становись! Встали, обезьяны безрогие, быстро, быстро…

Я поднялся, и привычно прижимая к боку залитую свинцом винтовку, пошел на свое место согласно алфавитному списку.

Да, гордиться есть чем. Но дальнейший план действий так и остался под вопросом.

* * *

— Садись.

Люк двери рядом поднялся неожиданно, в прозвучавшем изнутри машины голосе почувствовалась сталь и привычка повелевать. Я отшатнулся.

У впередистоящей машины люк также поднялся, и из него вылезло два человека атлетической наружности с затемненными козырьками над левым глазом. Черные дорогие костюмы и галстуки в сочетании с короткими стрижками, мощными шеями, неслабым объемом бицепсов и равнодушными физиономиями вышедших говорили о славном их боевом прошлом и еще более славном настоящем.

Телохранители? Наемники? Бывшие ветераны уж точно! Одним словом — бойцы.

Бойцы загородили мне дорогу, всем своим видом показывая, что лучше последовать приглашению. Я отступил еще на шаг и обернулся: улица была заполнена людьми, спешащими взад-вперед, в том числе учащимися моей школы. Украсть меня среди такого количества народа? Они что, с ума сошли?

— Вам ничего не угрожает и не будет угрожать, сеньор Шимановский, — продолжил голос изнутри, не меняя бесстрастной тональности. — С вами просто хотят поговорить.

— Кто? — попытался взять я себя в руки.

— Этот человек не хотел бы афишировать свое имя на улице, полной систем слежения, но вы, несомненно, знаете его.

«И даже учитесь в школе с его сыном» — хотел добавить я, но промолчал. Вместо этого проговорил про себя обращение таинственного незнакомца: «Сеньор Шимановский…» А что, звучит!

— Если бы нам было нужно доставить вас любой ценой, мы бы не спрашивали вашего согласия, сеньор Шимановский. Садитесь!

Железный аргумент, им говоривший добил меня. Действительно, украсть меня, или грохнуть люди ЭТОГО человека, если это и правда он, в чем я почти не сомневался, могут с легкостью, не светясь на примыкающей к школе, а потому усиленно охраняемой улице. Это все-таки приглашение, но приглашение безальтернативное, знак добрых намерений. Отказаться я не могу.

Я вздохнул, и, давя волнение, полез внутрь.

Люк закрылся, машина медленно тронулась и неспешно покатилась в сторону выезда на магистраль. Я поднял глаза: передо мной сидел такой же накаченный тип, как и те двое, в таком же типовом форменном пиджаке, но немного постарше — лет сорока пяти — пятидесяти. От него за километр несло привычкой всеми командовать, отдавать указания. «Начальник охраны» — обозвал я его про себя. Левая рука босса.

— Вы не удивлены, сеньор Шимановский, — сделал он вывод, внимательно осмотрев меня сквозь призму прищуренных век. На его левом глазу также вихрился электромагнитный козырек, но полностью прозрачный.

— Я отчего-то был уверен, что рано или поздно нечто подобное произойдет. Должно было произойти. Удивлен лишь временем и местом.

— Почему вы считаете, что «нечто подобное» должно было произойти? — зацепился он за фразу и улыбнулся. Я улыбнулся в ответ.

— Мы слишком много пересекались с сыном вашего начальника, и наши пересечения носили… Нездоровый характер. Я думал, дону Виктору будет интересно пообщаться с тем, кто чуть не утопил его сына в школьном фонтане.

— По-вашему, дон Виктор должен бросать все дела и ехать разговаривать с каждым, кто одолеет его сына в молодежной драке?

— Ну, может и не с каждым, — пожал я плечами. — Но с тем, к кому приехала королева — да.

Сидящий напротив рассмеялся.

— Уточнение. Не к кому , а из-за кого .

— Большая разница?

— Принципиальная.

— И тем не менее, на мой взгляд это достаточное основание, чтобы встретиться со мной лично. Точнее, сделать так, чтобы с ним встретился я.

Мой собеседник иронично скривился — мои аргументы звучали для него наивно и несерьезно.

— У вас слишком высокая самооценка, молодой человек. Вы забываете, что вы — всего лишь заурядный юноша, каких миллионы. Да, у вас есть некие таланты, есть смелость, достаточная, чтобы бросить вызов сыну столь известного человека, как сеньор Кампос. Известного своей жестокостью, обращаю внимание, и беспринципностью. Да, при некотором стечении обстоятельств вы смогли обратить на себя внимание власть предержащих. Но поверьте, дону Виктору проще и интереснее разговаривать с ними, с власть предержащими и их представителями, а не угрожать или предупреждать о чем-то сопливого мальчишку.

«Сопливого мальчишку». Звучит обидно, но, пожалуй, он прав. Во всем, кроме одного. Ранение и унижение его драгоценного отпрыска некой сеньорой де ла Фуэнте, известной на всю планету гонщицей. Ради выяснения деталей ЭТОГО события можно было бы и организовать мою доставку в удобную ему точку. Просто это событие произошло несколько позже, потому выпадает из контекста разговора. Но именно благодаря ему я сейчас еду в неизвестном (для себя) направлении на… Допрос?

Пусть будет «разговор». С одним из самых влиятельных криминальных боссов столицы. Что мало отличается от допроса.

— Но все же, вернусь к заданному вопросу. Вы так и не ответили, сеньор Шимановский, почему не удивлены, и более того, не боитесь сеньора Кампоса. При том, что являетесь косвенным соучастником нападения на его сына, которое окончилось, замечу, его ранением. На мой взгляд, такие вещи гораздо серьезнее визита всех королев Солнечной системы вместе взятых.

Я улыбнулся.

— Все просто, сеньор. Взаимоотношения сеньора Кампоса-старшего и сеньоры де ла Фуэнте — это только их взаимоотношения. Я не участвовал в том инциденте. Более того, именно Бенито устроил ей «коробочку» и напал первым, она лишь защищалась. Так что здесь я чист перед доном Виктором, ему не за что мстить мне.

Возможно, Бенито считает иначе, и с удовольствием всадит мне заточку в спину, но согласитесь, это уже другая история.

«Начальник охраны» удовлетворенно кивнул — я его убедил. Действительно, «по понятиям» не прав Бенито, и этот вопрос, по словам Катарины, решился на следующий же день. А я…

Я — свидетель, не более. Которого можно вежливо допросить, но не стоит трогать. Потому, что от этого шага дона Виктора предостерегла императорская гвардия. Пускай мои отношения с корпусом не заладились, но должен пройти как минимум год непрерывной слежки за мной, чтобы «забыть» о предостережении настолько могущественной организации. По моим непрофессиональным оценкам, конечно же.

Дальше мы ехали молча. Я воспользовался моментом и ушел в себя, вспоминая прошедшие два дня, анализируя и пытаясь выработать стратегию предстоящего разговора. Действительно, я подозревал, что он состоится. Не с дурачком-Бенито, а с его влиятельным папашей. Я сильно достал его, ведь любой неспециалист способен определить по записи, что именно я хотел сделать с Бенито в фонтане, а попытка убийства сына мафиози… Это серьезно.

И история с Катариной — та еще песня. Да, его предупредили не трогать меня, но он и не трогает. Его люди вежливо попросили сесть в машину, абсолютно добровольно! Нет? А докажи, что не добровольно.

В общем, я не был удивлен. Но очень сильно волновался. Не каждый день тебя везут для разговора с крупным мафиози. Чем такая беседа может закончиться — не имел ни малейшего понятия, но вряд ли меня просто угостят чаем и зададут пару вопросов. Что-то все равно случится.

Что?

Вчера я гулял весь день и весь вечер. После Маленькой Гаваны съездил в Центральный парк, долго бродил по нему, сходил на то самое место, где впервые встретил Бэль. Посидел там на краю плиты, повздыхал и пошел обратно. Чего хотел добиться этим походом? Встретить ее там вновь? Не знаю. Может быть, где-то глубоко в душе. Замучила ностальгия? Нет, наверное. Ностальгия мучает тогда, когда ты все для себя решил, и от этого что-то потерял. Я же боюсь принимать решение, а значит, не могу ничего потерять по определению.

Да, я трус, я слабак, знаю. Но ничего не могу с собой поделать. Лучше забыть ее сейчас, не зная, ни кто она, ни что потерял или мог иметь, чем знать всё и страдать от этого. Пусть во мне останется образ чистой душой немного наивной девочки, которой понравился простой парень с улицы, и ради которого она была готова пойти на многое, чем проверенная информация об Изабелле такой-то, известной всему высшему свету неадекватной шлюхе, переступающей через людей, как через мусор.

Да, я трус. Но пока не определюсь с точкой зрения на самого себя, я не приму решения относительно нее. И еще, слова матери о том, что она до сих пор не нашла меня, после всего, что произошло между нами в субботу, хотя могла это сделать двадцать раз, не выходили из головы, создавая дополнительный дисбаланс в душе.

И вот сегодня я решил идти в школу. На самом деле это мудрое решение, если я решил вернуться к нормальной жизни и идти по проторенному пути. Тому, о котором говорил дону Алехандро. «Учеба — диплом — университет — отработка гранта — карьера» — теперь меня должно заботить только это и именно в таком порядке. Корпус, девочки-ангелочки в обтягивающем трико, кровожадные инструкторы, боевые иглометы на разминке и в столовой, сеньора Тьерри, одна из самых доверенных людей королевы, Норма со своими кулаками, методиками и душещипательными историями, «черненькая» и девчонки из охраны ее высочества…

Это все должно остаться в прошлом. Это все не для меня.

Я почувствовал, как из груди вырвался тяжелый вздох.

…А между прочим, охраняя Веласкесов, я мог бы поближе познакомиться с ее высочеством! Понравилась она мне, симпатичная. И непохожая на других деток высшей аристократии. Есть в ней что-то жесткое, иначе бы не лебезил перед ней так «сын Аполлона», но есть и что-то простое, доброе. А что там получится дальше… Чем черт не шутит?

Или Сильвия? Имея статус вассала королевы можно общаться с нею на равных, а не как выскочка, сын проститутки из оккупированного сектора, с аристократкой. И там тоже чем черт не шутит, как всё может закончиться: девчонка она боевая, веселая…

…Или Бэль, девочка-без-имени. С нею тоже можно было бы общаться на равных.

Я вновь вздохнул и с силой вышвырнул эти мысли из головы. История не любит сослагательного наклонения. Я отказался, и не хочу возвращаться в корпус, какие бы перспективы мне там ни сулили. Это главный итог, главная мысль, выстраданная длинным и сложным вчерашним днем, что бы ни говорила мама и какие бы аргументы не приводила. Просто надо смириться с этим, выдержать ломку и жить дальше. А для начала пройти сквозь неизбежное — разговор с Виктором Кампосом, от которого будет зависеть, как именно произойдет это «дальше».

* * *

Фешенебельная окраина. Здесь стоят не дома — дворцы. Политики, актеры, музыканты, известные врачи и адвокаты, крупные бизнесмены и мелкие аристократы — вот коренные обитатели этого района. И еще мафиози.

Я не знал до этого, где живут Кампосы, и вообще был здесь впервые. Но мне тут не понравилось.

Первое общее впечатление — я попал в зону замороженных боевых действий. Охрана, охрана, еще раз охрана; вооруженные люди в форме, гвардия, боевые дроиды; на каждом шагу здесь виднелись люди и роботы, которые кого-то или что-то охраняли, или просто патрулировали район. Все дома как один были огорожены высокими заборами, почти все ворота снабжены строением, которое можно назвать караулкой, но которое выдержит прямое попадание среднекалиберного снаряда. И сами ворота, выполненные из сверхпрочных металлоорганических сплавов, могли выдержать таран «Либертадора».

Мы заехали именно в такие ворота — толстые черные и прочные, оказавшись в длинном темном шлюзе. Створка за нами встала на место, и только через пять секунд кромешной темноты открылась передняя створка. Я сохранял спокойствие, хотя делать это удавалось с каждой минутой все труднее и труднее. Затем въехали в нечто, что можно назвать внутренним двором. Тут я с удивлением обнаружил, что забор — это не забор, а целая крепостная стена. Такую не пробьешь выстрелом из деструктора, только артиллерией. Они что, воевать тут собрались? С кем же? С властями или с конкурентами?

Вдоль стены, словно стражник из фильмов про средневековье, прохаживался охранник в черно-желтой униформе частного охранного агентства. Дать ему в руки алебарду, одеть в полудоспех — и можно историческую картину снимать. Даже взгляд у него был соответствующий — цепкий, но профессионально безразличный. Больше охраны я не увидел, но не сомневаюсь, тут таких парней много.

Огляделся по сторонам. Вокруг нас, от забора до дома, обступая стоянку для машин, простирался зеленый сад из настоящих живых деревьев. Яблони, акации, березы, различные пальмы — настоящий дендрарий. Интересно, это дон — ценитель, или до него было высажено? А вообще, классно здесь!

— Пойдем.

Мой спутник поманил меня, я двинулся следом. Двое бойцов из первой машины остались на месте с самым скучающим видом. Я оглядел их более внимательно. Да, с такими лучше не связываться.

— Красиво? — обернулся вдруг «начальник охраны», указывая на очередной шедевр ботанического искусства — тропические деревья, названия которых не помню, образовали нечто с переплетающимися стволами. При этом оба дерева цвели, источая резкий непривычный для человека из под купола аромат.

— Да. — Глупо было бы отрицать очевидное.

— Хочешь сам так жить? В таком же доме с садом?

Я не понял, к чему он спрашивал, и на всякий случай неопределенно пожал плечами.

— А кто бы не хотел?

Дальше шли молча, он больше не задавал глупых вопросов.

Мы обогнули дом и вышли к большой аккуратно подстриженной искусственной лужайке. Место это предназначалось для уединенного ото всего света отдыха хозяина и его личных гостей. В центре ее, среди невысокого кустарника, располагалось небольшое озерцо, в котором плавало два лебедя — белый и черный, рядом с которым стояла круглая беседка со ступеньками, спускающимися к воде.

Я остановился, разинув рот, разглядывая величественных птиц. Да, хорошо жить не запретишь! Тем более на наворованные деньги.

От последней мысли пришел в себя. Потрусил головой, моргнул, выдохнул и увидел довольно скалящуюся рожу сопровождающего, от которой сделалось неприятно.

…Ну вот, опять наврал. И что меня все время тянет неправду говорить? Вы, не подумайте, дон Виктор — не вор, наоборот, чистейшей души человек! Он ничего не ворует, никого не грабит, ни с кого ничего не вымогает! Это делают воры, бандиты и убийцы, которых в Альфе великое множество. Просто эти самые бандиты и воры добровольно отдают ему часть от того, что украли и награбили. Подчеркну, добровольно , и с легким сердцем. Потому, что те, кто отдает с тяжелым, долго не живут. «Начальник охраны» и двое сопровождающих меня бойцов — не урки, не бандюганы, не тупое бычье. Это — наемники, профессионалы, бойцы высокого уровня, выполняющие ответственную работу и соответственно за нее получающие. Ветераны, воевавшие в горячих точках Солнечной системы, маленькая, но эффективная армия, по типу тех, что имеют влиятельные аристократические роды. Так что не надо наговаривать на бедного человека, он всего лишь не дает распоясаться криминальным элементам нескольких районов, держит их в узде, а я тут хулу развожу! Кстати, а вот и он сам.

Нет, я его представлял не таким.

Начать с того, что он был ниже меня на голову. Щуплым его не назовешь, подтянутый, накаченный, бицепсы просвечиваются сквозь рукава белоснежной рубашки, но вот ростом он не вышел. Вторая деталь, бросившаяся в глаза — седина. Он был абсолютно сед, хотя на вид я не дал бы ему больше пятидесяти. Волосы, довольно густые, зачесаны налево с пробором, глаза… А вот в его больших голубых глазах я увидел лишь усталость, и больше ничего.

Итак, этот седой низенький полукровка с усталыми глазами и волевым лицом видавшего многое человека, одетый в безукоризненную белую рубашку и такие же безукоризненные черные брюки, и есть тот самый монстр, которого боится половина Альфы, от имени которого трепещут бандюки и бизнесмены? Хоть это было очевидно, я про себя скептически хмыкнул. Сюрприз!

Монстр стоял в паре десятков метров от меня на ступеньках беседки и самозабвенно кидал лебедям хлебные кусочки, отламывая их от большого батона, который держал в руке. Просто мурашки по коже от жути! Но не стоит расслабляться, как говорится, глаза обманывают больше других.

Мы приблизились, вошли в беседку. Дон Виктор с видимой неохотой оторвался от своего занятия и поднялся к нам, оглядывая меня внимательным изучающим взглядом. Кажется, увиденное ему понравилось, он удовлетворенно кивнул и обратился к моему спутнику:

— Спасибо, можешь идти.

«Начальник охраны» вежливо, но не раболепно, кивнул в ответ, почти по-военному развернулся и направился в сторону дома. Было видно, что он очень старался не чеканить шаг, идти солидно, вразвалочку «по-граждански», но у него плохо получалось. Что ж, некоторые вещи остаются с нами до конца жизни.

— Хуанито, правильно? — вновь вцепился в меня глазами дон Виктор.

Мне стало не по себе. Съежившись, я кивнул, привычно выдавив:

— Так точно.

— Присаживайся.

Он указал рукой на скамью, я последовал приглашению. Сам он неспешно вытащил золотой портсигар, вынул из него большую коричневую сигару и сел напротив, закинув ногу за ногу.

— Куришь?

Я отрицательно покачал головой.

— Кубинские. Самые лучшие!

Он поднес сигару к носу и, прикрыв глаза, вдохнул табачный аромат. Поскольку я в этом деле не разбирался, а табак вообще не любил, то непроизвольно скривился. И что они все находят в курении? Спасибо, здесь хоть удушающего запаха ментола не будет, какой стоял в кабинете Мишель.

Через минуту, отрезав кончик и смачно подкурив, дон Виктор выдохнул в мою сторону одуряющую по своей крепости струю дыма. Я чуть не закашлялся, утерпел чудом.

— Молодец, что не куришь, — заявил он. — Значит, у тебя все еще впереди.

Я промолчал. Его раунд — пусть говорит, что считает нужным.

— Да-да, не думай, курение — это не просто так! Курение — зло, все мы понимаем это, как и то, сколько оно забирает здоровья. Но бывает так, что твои нервы взвинчены настолько, что успокоить их может только одна она. — Он вытянул дымящую сигару перед собой. — Мы курим не от хорошей жизни. И если ты пока не куришь — значит, ты счастлив. Пока счастлив.

Интересная концепция! Этот человек вот так сходу меня удивил. А ведь и правда, Мишель мало того, что сама боевик, так еще и решает судьбы других бойцов, каждый день кого-то посылает на смерть. Как тут не закурить?

И сеньор Кампос. Кто сказал, что у него не нервная работа? Плюньте тому в лицо!

— Ты знаешь, зачем я тебя пригласил? — перешел к теме мой собеседник, посчитав интродукцию законченной. Я кивнул.

— Из-за сына. Из-за его сложностей во взаимоотношениях с некой Катариной де ла Фуэнте.

Виктор Кампос удовлетворенно покачал головой.

— Соображаешь. А почему не из-за фонтана?

— Потому, что я слишком мелкая сошка для этого. Вам не интересно заниматься мной из-за какой-то молодежной драки. Встревать с тяжелой артиллерией в каждую разборку юного сына — не предел мечтаний для родителя, — постарался я как можно короче сформулировать сказанное в машине «начальником охраны».

Дон Виктор снова кивнул.

— Именно. Не предел мечтаний. Школьная драка — это всего лишь школьная драка, все мы прошли через подобное. И то, что это — частная школа со своими порядками меня совершенно не волнует.

Затяг.

— А вот про инцидент с этой гонщицей… Как ты говоришь, Катариной…?

— Де ла Фуэнте.

— Да, именно. Расскажи об этом поподробнее.

Он прекрасно знал, как ее зовут и кто она такая. Просто выпендривался.

Я, не торопясь, принялся излагать произошедшее тогда. Старался говорить обстоятельно, убедительно, с деталями. Естественно, умалчивая о том, что видел результат ее воздействия на Бенито.

— Почему она это сделала? — спросил он после паузы, когда я закончил.

Я растерялся.

— Простите?

— Я говорю, как ты думаешь, почему она это сделала? Для чего ей это?

Меня вдруг посетило видение déjà vu. Вспомнилась Мишель, задающая очень похожие вопросы.

Это — проверка. В смысле, наш разговор. Вот только на что?

— Бенито сам устроил ей «коробочку». По сути она всего лишь защищалась.

— Я знаю. Но у нее была сотня способов избежать конфликта. С ее авторитетом, статусом и умениями. Мой сын не полез бы в драку, если бы она задавила его авторитетом. Но она четко подвела его именно к этому, к конфликту. Для чего?

Я вновь пожал плечами и решил говорить так, как думаю, пусть это кому-то и не понравится. В конце концов, моя физиономия еще помнила отпечатки ударов Бенито, а привычка никого не бояться после занятий в бело-розовом здании еще не выветрилась.

— Возможно, ей было скучно. И она решила доказать некой семейке, взявшей с ее точки зрения на себя слишком много, что они — не правы. Что на любой прием найдется другой прием, ставящий противника в еще более жалкое положение, чем тот до этого ставил своего противника.

Лицо дона Кампоса налилось кровью, но он сдержался, сохранив подобие бесстрастности.

— Продолжай.

Я довольно оскалился. Кажется, появилась возможность немножко отыграться за былое, переведя стрелки на другого человека. Упустить такую возможность я не мог.

— Как-то раз некий бездарный сын уважаемого отца решил, что он — всемогущий. — В определенном пределе, конечно, но в этом пределе считал, что ему можно все. Поучительная история вышла! И отец не спешил развеивать этот миф, не объяснял сыну, что тот неправ.

Глаза дона Кампоса сузились в две щелочки, которые пронзали меня насквозь, будто рентгеновские лучи. Но иной реакции не последовало. В этот момент я понял, что ему просто нравится моя наглость. Он любит смелых, безрассудно смелых, поэтому данный финт сходит и сойдет мне с рук. Если, конечно, не перегну палку, мера должна быть во всем.

— И когда на горизонте появился некто, не признавший его авторитета, он расстроился и решил похоронить обидчика. Закопать и смешать с дерьмом, — продолжил я. — И похоронил.

Не сам, конечно, у самого кишка тонка, но для чего людям нужны отцы?

С подачи папочки, благодаря его влиянию, обидчика исключили и унизили, сделав это даже вопреки тому вопиющему факту, что дело получило широкую огласку в сетях. Настолько папа был уверен в своих силах, видать… — я показно усмехнулся.

Дон Виктор не реагировал на мои слова, все его внимание было сосредоточено на том, как тлеет кончик сигары. Я же чувствовал, что иду по самому лезвию: один шаг влево, одно проявление неуважения — и я труп. Меня не спасет ничего, даже личное заступничество ее величества. Власти таких людей не стоит недооценивать.

Но была и другая сторона медали — я нападал. Да, рисковал, но нападал, а не защищался. А такие люди уважают только силу; стоит мне уйти в оборону, и он сольет меня в канализацию с любыми аргументами. Пока же у меня имелись шансы выйти сухим из воды, имелись, несмотря ни на что. Вот только не сорваться бы и не соскользнуть в пропасть!

— И вот она. Еще молодая, и сорока нет, но уже достаточно опытная и имеющая вес в определенных кругах. Да, она могла уйти, избежать конфликта, но зачем? Ведь можно покуражиться, поставить кого-то на место и наблюдать со стороны за его злостью и беспомощностью. А видеть беспомощность противника это так здорово, так… Дон Виктор, ну кому я об этом рассказываю?

Он иронично скривил губы. По ним пробежало нечто наподобие улыбки.

— Понимаю.

— И она делает это, — продолжил я. — Унижает сынка до такой степени, что узнай об этом его друзья, с авторитетом в их глазах можно будет смело попрощаться. Но это еще не самое страшное. Самое — это то, что всемогущий доселе папочка оказывается бессилен против нее. Он не может грохнуть эту сучку открыто — ее знает вся планета, и не может скрыто, не афишируясь — за ней стоит такая организация, которая отыщет его после этого где угодно, даже за орбитой Эриды.[1]

Я сделал небольшую паузу, для эффекта.

— Она ангел, сеньор Кампос. Вассал королевы. Завершила свой контракт и живет для себя, в свое удовольствие. И если вы уберете ее «случайно», подстроив какую-нибудь пакость, ну я не знаю, в машину бомбу там подсунув, эксперты корпуса узнают об этом. А затем начнется вендетта.

И тогда вас не спасет ни собственная армия, ни высокие заборы, ни пластика со сменой документов. Ваши люди разбегутся сразу же, узнав, кому вы перешли дорогу, а насчет документов…

Они найдут вас, сеньор Кампос. И вы это прекрасно знаете.

Воцарилось молчание. Дон Виктор никак не отреагировал на слова о том, что Катарина — королевский телохранитель, по его лицу не пробежала ни одна морщинка, из чего я сделал вывод, что он знал об этом. Видно, не такой это большой секрет, как пыталась показать мне Катюша.

— Время кидать камни — время собирать камни, — для чего-то процитировал я старика Экклезиаста. Как завершающий штрих своего раунда.

Сеньор Кампос затушил остаток сигары в стоящей посреди небольшого журнального столика пепельнице и вымученно улыбнулся.

— Да, ты прав. И у нее получилось. Она выиграла, я признаю это. Пошли.

Он встал и очень быстрым шагом направился в сторону дома, не оглядываясь. Я вздохнул и пошел следом, чуть не срываясь на бег. Все, теперь его ход.

* * *

Мы вошли в кабинет. Рабочий кабинет мафиози. Я с интересом огляделся.

Большие окна, выходящие, естественно, в сад. Большой «директорский» стол с горой каких-то бумаг, папок и большим стационарным визором. Стены и потолок уютного бело-голубого цвета, располагающего к работе и сосредоточению. Обстановка достаточно спартанская, ничего лишнего, никакой роскоши. Вдоль стен мягкие кожаные кресла и диван. На выполненном в минималистском стиле шкафу металлический кубок с надписью «Стрелковый клуб „Чингиз-хан“, 2418» . А вот коллекция огнестрельного оружия, которую я мысленно почему-то ожидал здесь увидеть, на стенах не висела.

— Присаживайся.

Я сел. Напротив, за дальний конец стола.

— Почему ты рассказал, что она — ангел? — спросил дон Кампос, буравя меня глазами. — Это ведь секретная информация.

— Я не расписывался за нее, — хмыкнул я, вспоминая перекошенное от злости лицо Катюши. — А еще она… Мы немного повздорили на прощание. И это «повздорили» включало в себя обильное рукоприкладство. С ее стороны, естественно. А мне такое обращение не нравится.

Дон Виктор расхохотался.

— И таким образом, раскрывая ее секреты, ты ей мстишь?

Я пожал плечами.

— Отчасти.

— А говоря о ссоре мне, не боишься, что я прикажу убить тебя? Ведь теперь ты лишился ее защиты!

Я отрицательно покачал головой.

— Она умная тетка. И наверняка проверит, и не раз, как выполняется ваша договоренность. Ведь если вы проигнорируете ее… просьбу, получится, что вы ни во что не ставите как минимум императорскую гвардию. И как максимум — корпус телохранителей. А это потеря авторитета, такое не прощают. — Я усмехнулся. — Нет, вы не тронете меня, сеньор Кампос. Хотя я считаю, что дело не во мне, я — повод, чтобы насолить ей. Всего лишь. Вам плевать на меня лично, даже несмотря на наши непростые отношения с вашим сыном. Не так ли?

Он молча вздохнул и потянулся к портсигару за очередным никотиновым допингом. Я же безуспешно пытался прочесть в его движениях хоть что-нибудь.

Да, я сказал о том, что Катарина — ангел, и не жалею об этом. Это она устроила ту заварушку, и теперь только ее авторитет удерживает дона Виктора от расправы надо мной. Я — свидетель унижения его сына, одно это — смертный приговор. Потому чем выше я ее сейчас вознесу, тем больше шансов у меня выжить. Даже если эта стерва мною не заинтересуется, я просто обязан блефовать, прикрываясь ее именем. Я наглый, да. Разговариваю с мафиози, как с одногрупниками в школе. Но я умный наглый. Так что пусть Катарина меня извинит — тем более, действительно, лицо еще не зажило от ее кулаков.

Сеньор Кампос прикурил и вновь выпустил струю дыма. Естественно, в мою сторону.

— Допустим ты прав. Во всем, начиная с моего вмешательства в ваш конфликт с Бенито и твоего отчисления, и заканчивая тем, что она будет интересоваться тобой. Хотя бы ради собственного авторитета. Но ты-то умный мальчик, ты, надеюсь, понимаешь, что тебя это не спасет? Я злопамятный, а главное, у меня есть скверное качество, которое бесит моих врагов — я умею ждать. Год, два, пять, десять — я выжду и все равно ударю. Если буду жив, конечно, но на то воля богов.

Я кивнул.

— Разумеется, понимаю.

— И все равно идешь на риск, разговаривая со мной таким тоном и угрожая?

Я демонстративно вздохнул.

— Сеньор Кампос, вы грамотный человек и прекрасно понимаете мое положение. И то, что мне не осталось ничего другого. Да, непочтительно, да, с элементом угроз… Но что я могу сделать еще? Встать на колени и попросить прощения? Лучше пристрелите, это будет честнее и проще — меньше заморочитесь!

Он улыбнулся. Я продолжил:

— Я не могу сделать ничего иного, кроме как наехать на вас чужим авторитетом и ждать чуда. Это мой единственный аргумент, первый и последний, как я могу его не использовать?

— Финальный. Я бы сказал, финальный аргумент. Ну, допустим это так. Но тогда какого чуда ты ждешь? Что может произойти такого, чтобы я не тронул тебя после того, как ты в лицо заявил мне о моем бессилии?

Я вымученно улыбнулся.

— Ну, например, что я вам понравлюсь. Что вы любите смелых. Не знаю, на все воля богов, но почему бы и нет?

Дон Виктор рассмеялся. Хохотал долго и заливисто, почти до слез.

— Да, чего-то подобного я и ожидал! — выдавил он, когда немного успокоился. Затем встал и медленно прошелся по кабинету, остановившись возле окна, рассматривая цветочный натюрморт — живой ковер, посаженный перед домом.

— Я ждал именно этого, что ты выкинешь нечто нелогичное, но достаточно убедительное, чтобы выйти сухим из воды. Потому и приказал привезти тебя. Из интереса.

Он сделал паузу, крепко затянувшись.

— На самом деле ты мне не нужен. Да, я в гневе и готов прикончить твою… Хм, теперь уже бывшую любовницу. Но ты сам не стоишь моих усилий. Она — да. Ты — нет.

— Не любите уничтожать слабых? Получаете удовольствие только от победы над сильными? — не мог не поддеть я.

Дон Виктор согласно кивнул.

— Наверное, да. Если слабые не угрожают. Но ты не угрожаешь.

Бенито… Насчет него ты не прав, я объясняю ему, что так вести себя нельзя, что это неправильно. Но время упущено, он не слушает меня, не верит. Я проморгал его, как отец, много лет назад. Был слишком занят делами, и он вырос, сложив о мире искаженное мнение. А теперь воспитывать его поздно.

…Таким образом получается, что Бенито в вашем споре не прав, а ты — всего лишь человек, поставивший его на место. А раз так — то это сложности Бенито. Пускай в следующий раз думает, а потом уже делает. Да, я покрываю его, это мой сын, но это не значит, что я одобряю его действия.

— И даже готовы простить, что я чуть не утопил его?

Сеньор Кампос усмехнулся.

— Я уже говорил, на все воля Древних. Ты не мог убить его, они бы не дали тебе это сделать. А хотеть… Мы многого в жизни хотим, да только мало что из этого получаем.

Он обернулся и посмотрел мне в глаза.

— Да, я не держу на тебя зла. Ни на что из произошедшего. Но все равно решил поговорить с тобой. Как ты думаешь, почему?

На этот вопрос у меня не нашлось даже версии ответа.

— Мне нужен наследник. Не так, наследник у меня есть — это мой сын. Мне нужен преемник . Человек, который возглавит мое дело после меня.

И я хочу предложить им стать тебе.

Глава 11. Между львом и крокодилом

Сентябрь 2447, Форталеза, префектура Сеара, ЮАИ

— А мы ведем свой репортаж из курортной зоны Форталезы, где сегодня в летней резиденции венерианского королевского дома должны состояться долгожданные переговоры между его величеством императором Себастьяном Вторым и королевой Леей. Напомним, проведение переговоров трижды откладывалось, и теперь, когда спорные вопросы, наконец, согласованы…

На картинке виднелся кортеж из десятка машин, медленно едущих по оцепленной войсками дороге в гору, в направлении земной резиденции венерианских монархов. Половина машин принадлежали императорской службе дворцовой охраны — тяжелые броневики «Грандезы», местный аналог венерианских «Либертадоров». Очень, очень, надо сказать, плохой аналог. Но лучших у империи нет.

Четыре из них ехали полукругом вокруг центральной, самой роскошной машины, «Звезды Аполлона», имеющей истинно королевские размеры. Настолько королевские, что даже гиганты «Грандезы» не могли полностью прикрыть ее корпусом. И в отличие от пародий на «Либертадоры», этой машиной империя гордилась. Такие выпускались штучно, только для монархов и президентов, то есть руководителей государств. Да еще глав богатейших кланов планеты, но для этих уже в упрощенной комплектации.

«Звезда Аполлона» — монстр, динозавр, которого невозможно поджарить переносной ракетой или ручным деструктором, слишком большой запас прочности. Говорят, она выдержит взрыв фугаса под днищем, и находящиеся внутри выживут, но человек, смотрящий на экран визора, не хотел бы проверять такое на себе. Машина обладала если не идеальной, то почти идеальной защитой, именно этим объясняется огромная ее популярность среди очень богатых людей, как и невероятная стоимость.

Кортеж из броневиков, охраняющих украшенный императорским лазорево-зелено-золотым штандартом суперброневик, неспешно двигался вдоль оцепленной солдатами магистрали. Вокруг нее на всем протяжении стояли люди, что-то приветственно кричащие и машущие флагами. Человек знал, что некоторые из «махальщиков» — агенты службы имперской безопасности, в задачу которых входит оживление скучной церемонии, создание видимости изъявления верноподданнических чувств со стороны черни, а также скрытый контроль за возможными провокациями. Но его приятно удивило, что таких было не много в общей массе: большинство приветствующих кортеж зевак все же являлись аборигенами, вышедшими поприветствовать своего императора, и, если представится возможность (ну, а вдруг) поглазеть на него вживую. Не каждый же день его императорское величество посещает эту курортную цитадель![2]

Простой народ любит своего императора. Любит и считает защитником, как бы не поливали его грязью представители недовольных верховной властью «семей». В столичном Каракасе это не так заметно, там народ избалован обилием церемоний, привык к высокой концентрации сильных мира сего на квадратный километр. То же можно сказать и не о столичных, но невероятно громадных деловых полисах, наподобие Мехико и Сан-Паулу. Но простая провинция всегда была и останется индикатором народной любви.

Кое-где в толпе виднелись горячие оранжево-золотые и оранжево-голубые цвета Венеры, резко контрастировавшие со спокойным лазорево-золотым флагом империи, но это было неудивительно — туристы с Золотой планеты всегда составляли львиную долю отдыхающих на атлантическом побережье, если не самую большую, то самую богатую. И им тоже хотелось поучаствовать в процессе, так сказать поддержать «свою» сторону в грядущем действе. Этому факту человек тоже улыбнулся, его удовлетворяло такое положение вещей: имперцы круглый год летают на Венеру, чтоб получить свои радости, венериане круглый год летают в империю за своими. Позагорать, искупаться, подышать свежим естественным воздухом — что еще надо людям из под купола? И еще вопрос, какое из государств получает от этого большую выгоду!

Да, многим венериане не нравятся — неправильные они, заносчивые, развратные. И очень себя любят, непозволительно много для подданных чьей-либо короны. Но большинство населения прибрежной зоны империи относится к ним спокойно, ведь те никого не заставляют жить по собственным законам, варятся в собственном котле, собственном мирке и платят за это хорошие деньги. «Не трогайте нас, и мы не будем трогать вас, покушаться на ваши устои». Простая философия, и большинство аборигенов империи находят ее приемлемой, потому, что прибыльной. Местами, особенно в глухих префектурах, для них все же приходится выделять особые курортные зоны и тщательно охранять оные, но за золотые центаво страна готова идти на такие жертвы. Здесь же, в исторически раскованной Бразилии, с инопланетянами вообще никогда не было никаких проблем.

Да, в стране до сих пор слышны крики о том, что «Венера — наша колония», и «Мы обязаны вернуть ее, показав этим зажравшимся мятежникам, кто в доме хозяин». Но кричать и делать — разные вещи, и большинство населения, даже свято убежденного, что это так, для осуществления подобной затеи не ударит пальцем о палец. Война — зло, и люди понимают сей факт, пусть даже на инстинктивном уровне. За три десятка лет здесь выросло поколение, не видевшее ужасы и разруху гражданской войны, не представляющих, что это такое, но старшие еще помнят о ней и готовы остудить молодую горячую кровь. И это правильно.

Потому, что война — зло.

Он знал, откуда дует ветер. Семьи, аристократические роды. Семьи хотят денег и власти, и им плевать на все остальное, включая жизни простых людей и благополучие государства. Прискорбно, но в империи богатенькие сволочи имеют власть даже большую, чем венерианские собратья, страну спасает лишь то, что их здесь гораздо больше и все они имеют глубокие корни, чем всячески кичатся.

Как известно, тот, кто считает себя знатнее оппонента, никогда не пойдет на союз с ним. В смысле, равный союз. А на неравный… Дураков нет! Родовитость — фактор, которого лишена молодая Венера, лишь она спасает империю от хаоса. Семьи банально не могут договориться друг с другом, не могут выставить единого кандидата на высшую руководящую должность, не могут выработать единой программы жизни после захвата власти. Все хотят, но все боятся, что «друзья» прокатят их после победы, ведь сами они с удовольствием сделают то же самое. И пользуясь этим, стравливая семьи, можно добиться поистине колоссальных результатов.

Человек вздохнул. Войны не будет. По крайней мере, пока он у власти. Но что случится потом?

Те, кто хочет реванша, конечно, по-своему правы. Империя сильнее Венеры, гораздо сильнее. Как и любого другого государства в Солнечной системе. И если захочет, может умыть вольное космическое королевство кровью. Но в таком случае, откуда возьмутся все те золотые империалы, которые наполняют казну прибрежных префектур, от четверти до половины общего дохода? Откуда возьмутся империалы в общеимперской казне, если обрубить связи с самым главным на сегодняшний день торговым партнером? Да, империя выживет, она слишком большая, чтобы сдуться из-за этого, но оставшиеся золотые ручейки будут как вода в песок утекать из казны на бессмысленные военные расходы, на строительство огромных дорогих кораблей, которым будет суждено погибнуть едва ли не в первом же сражении, на вербовку и обучения мяса. Именно мяса, поскольку тот еще вопрос, сколько процентов от него доживет до конца войны.

Но даже в случае победы, из каких источников платить людям, не участвующим в «великом деле реванша»? Врачам, учителям, государственным служащим, пенсионерам? Это миллионы человек, их нельзя всех одномоментно вышвырнуть на улицу! А где взять деньги, чтобы платить полицейским, усмиряющим народные бунты, то есть бунты тех же врачей, учителей, простых рабочих или студентов? А что начнется после того, как на планету один за другим начнут опускаться грузовозы, под завязку набитые гробами? А ведь победив, Венеру нужно будет сначала восстановить, отстроить, только потом она начнет давать те сверхприбыли, о которых так мечтают семьи!

Но главное во всем это то, что не факт, что война окончится победой. Их предшественники восемь десятков лет назад тоже считали войну на мятежной планете легкой прогулкой для десанта. Это было время, когда юное королевство только-только оправилось после восстания и не смело даже думать об экспансии, в отличие от Владычицы Южных Морей, собравшей в кулак все свои легионы и построившей беспрецедентный по мощи и размерам флот. Тогда Империя была гораздо сильнее, чем сейчас, мощнее, блистательней…

…А закончилось все крупнейшим в мировой истории поражением и последовавшей за этим полувековой гражданской войной. Как божественной карой за самоуверенность.

Человек с сожалением вздохнул. Многие люди в стране разделяют его мнение, но, к сожалению, далеко не все. И очень многие из этих «не всех» смотрят на семьи, вроде Феррейра, Сантана и Ортега, с завистью, пуская слюни, грезя о подобных богатствах, и мало что может удержать их в стремлении получить желаемое.

Тем временем колонна въехала в ворота Летнего дворца. Летним он назывался официально и не так давно, во время, когда в нем жил отец, тот носил простое название «Поместье Веласкесов», и таким остался в разговорном обиходе аборигенов. Но «Летний дворец венерианской короны»… Гораздо звучнее!

Этот дворец когда-то его мать подарила отцу, известному полководцу, в качестве благодарности за то, что тот посадил ее на трон. Точнее, вернул трон ей, законной наследнице династии Давила, победив претендентов-узурпаторов, поддерживаемых «преступными семьями».

На самом деле после реставрации матери страной управлял отец, мать играла лишь декоративную функцию, и когда он попросил понравившееся ему «Поместье», у нее даже мысли не было отказать. Как, впрочем, и возможности.

Но после смерти отца случилось непоправимое: «Поместье» по завещанию отошло не ему, Себастьяну, законному сыну от законной жены и наследнику, а юридически незаконнорожденной дочери, но являющейся при этом венерианской наследной принцессой. Его «любимой» сестренке Лее…

Смотрящий за церемонией мужчина откинул голову назад и прикрыл глаза. Он старался не разжигать в себе давнюю семейную ненависть, старался быть выше этого, но у него не всегда получалось. И это неправильно, недостойно его высокого статуса.

Донья Катарина, мать Леи, пусть земля ей будет пухом, воспользовалась этим, и тут же, с согласия его матери, искренне переживающей горе, отторгла дворец у Империи, придав ему статус венерианской территории, какой имеют посольства и консульства. С тех пор венерианские Веласкесы рассматривают его как штаб-квартиру, место отдыха при визите на Землю. Стервы, венерианские стервы, что с них возьмешь!..

Кортеж остановился перед ступеньками, покрытыми красной ковровой дорожкой. Вдоль всей лестницы была выставлена почетная стража, но уже из парней в идеально черных доспехах — лазорево-золотые цвета солдат империи на этой земле преимущества не имели. Люки броневиков поднялись, и в сопровождении телохранителей из «Звезды Аполлона» вылез человек среднего роста немного костлявой наружности, волосы которого обильно покрывала седина. Человек улыбался, держался уверенно, как и подобает истинному императору. Одет он был в роскошный камзол зелено-голубого цвета, под цвет штандарта, покрытый золотой вышивкой из настоящего золота — когда речь идет о престиже нации в ход идет только самое лучшее. Смотрящий знал, сколько весит такое одеяние, и про себя усмехнулся: вышедший из машины держался молодцом.

Далее настала протокольная часть встречи: съемка, рукопожатия, приветствия, салют — этот этап был ему не интересен, самое важное осталось позади, и он без сожаления смахнул изображение рукой. Все хорошо, все идет по плану, а это замечательная новость.

— Приехали, ваше величество! — раздался голос в берушах.

— Вот и отлично, — вымученно выдавил он.

Он не любил отправлять людей на смерть, так уж воспитала его пацифистка-мать. Даже когда понимал, что это необходимо. Но иногда приходится делать это, ставить на свое место двойников, зная, что скорее всего до следующего утра те не доживут. Как и отправленная с ними охрана.

Машина остановилась. Люк справа от него бесшумно поднялся, впуская внутрь звуки улицы и уличные же запахи. Человек сморщился — пахнуло помойкой. Бесстрастные охранники протянули ему руки, по-протокольному предлагая помощь.

Вышел. Огляделся. Вздохнул полной грудью. М-да, так и есть, помойка.

— Это точно Форталеза? — хмыкнул он.

— Да, ваше величество, — тут же материализовался бледный, чувствующий недовольство личный секретарь. — К юго-западу от города.

Вид вокруг впечатлял. Это была… Нет, не сельская местность, но очень похожее на нее место. Небогатая городская окраина, покрытая низкими одно и двухэтажными домиками. Дороги здесь представляли собой голую вытоптанную землю, покрытую густым слоем пыли — бетонопластиком тут и не пахло. Вокруг бегали дети, грязные и немытые, играя в догонялки, а заодно глазея большими любопытными глазами на дорогие бронированные машины и вооруженных людей. Впрочем, интерес их не зашкаливал, из чего человек сделал два вывода. 1), они банально не могут оценить даже приблизительную стоимость машин, и 2), люди с оружием среди бела дня в колонне из нескольких броневиков тут не редкость. Последний факт насторожил.

Перед домиками кое-где сушилось белье, мимо по улице ходили женщины, что-то переносящие в тюках и корзинах, невдалеке трое оголенных по пояс мужчин орудовали лопатами, то ли вырывая яму, то ли что-то закапывая, а метрах в пятидесяти справа лежала большая куча мусора, высыпающегося из переполненных контейнеров. Эта куча и давала так поразивший его парфюмный аромат.

— Что это вообще такое? — презрительно фыркнул мужчина. — Она назначила встречу в трущобах?

— Это не совсем трущобы, ваше величество… — промямлил секретарь. — Это… Скажем, их предместье. Настоящие трущобы дальше. — Он указал рукой по направлению вдоль улицы.

Мужчине только и осталось, что грязно про себя выругаться. От Леи он ожидал подобного, но не до такой же степени!

— Вы точно уверены, что здесь безопасно? — наморщил он лоб, обращаясь к стоящему слева начальнику охраны.

— Так точно, ваше величество, — отрапортовал тот, также с интересом оглядываясь вокруг. — Район оцеплен, внутри несколько сотен бойцов в штатском, с нами три десятка вашей личной охраны в полном боевом снаряжении. Даже муха не пролетит!

— Ладно, ведите, — император обреченно покачал головой. Опасался он далеко не мух.

Женщина сидела за столиком кафе, наполовину находящегося на улице, наполовину скрытого в недрах серого обветшалого здания. На ней было надето роскошное черное вечернее платье, под цвет роскошных волос, но вот изысков в косметике он не заметил. Правильно, перед кем ей тут штукатуриться? Перед «любимым» братцем? Платье — показатель достоинства, величия, вещь протокольная, с ним ничего не поделаешь, но ее воля — в простых бы брюках и футболке заявилась.

Женщина сидела, аристократично держа осанку, уже этим выделяясь из окружающего плебейского интерьера и неспешно потягивала стоящий на столике кофе. Кроме нее, естественно, за столиками никого не было. Она сидела как раз на границе уличной и закрытой части кафе и с любопытством рассматривала пейзаж пролетарского района, игнорируя появление его свиты.

Перед входом стояло несколько человек в таких же идеально-черных доспехах, какие можно было видеть на ступеньках дворца в прямой трансляции, с тяжелыми штурмовыми иглометами в руках. От них издалека веяло жутью, холодной и равнодушной к смерти, которой разит только от инопланетных солдат — венериан и марсиан. Во второй линии, внутри кафе, виднелись женские фигурки в белых латах но с более легким вооружением. От них веяло жутью не меньшей, даром что женщины. Всего количество бойцов не превышало десятка, но человек вдруг понял, что если дражайшая сестрица решит отправить его к праотцам, три десятка его личной охраны ничего не смогут с этим поделать. Коленки предательски задрожали.

Он с усилием выбросил эти мысли из головы. Брррр! Надо же, нашел о чем думать?! Она не посмеет сделать это, даже если захочет! Даже если они будут злейшими врагами! Потому, что потеряет от такого шага куда больше, чем приобретет. А они и не враги.

Да, все так. Но тем не менее, проходя мимо бесстрастных девочек с кондором на груди, он почувствовал неуверенность. А для императора это неприемлемо.

Женщина его волнений, впрочем, не заметила. Отставила кофе и мило улыбнулась.

— Приветствую тебя, царственная сестра! — склонил он голову в вежливом поклоне и поцеловал протянутые кончики пальцев. — Хочу сказать тебе огромное спасибо, что здесь хотя бы не воняет.

Лея усмехнулась.

— Прости, мне самой тут не по душе. Но генератор случайных чисел есть генератор случайных чисел, не я это место выбирала. Зато никто, ни одна сволочь, не догадается, где мы. А когда узнает — будет поздно.

— Это единственный довод, из-за которого я согласился на подобную авантюру, милая Лея, — вновь кивнул император Владычицы Южных Морей Себастьян Второй и присел за столик. — Кстати, ты видела, все прошло без происшествий.

— Мои люди предотвратили два покушения менее чем за месяц, я не могла рисковать. — Она невинно пожала плечами. Мужчина не мог не согласиться.

— Заказ! — поднял он руку вверх.

Естественно, за стойкой никого не было, но он не сомневался, что люди Леи, кому положено, его прекрасно слышат.

Действительно, на трясущихся ногах из подсобного помещения выскочил бледный грузный официант с розовыми щеками, покрытый липким слоем пота.

— Кофе мне! — бегло бросил мужчина. Официант кивнул, чуть не потеряв при этом сознания, и испуганно помчался назад.

— Говорят, Изабелла с тобой?

Ее величество королева Золотой планеты кивнула.

— Да. У девочки личная трагедия и Сережа посчитал за лучшее отправить ее на Землю: развеяться, полежать на пляже, отдохнуть…

— То-то смотрю она хорошо развеивается. Не выходя за пределы дворца!

— После тех бомб я не хочу рисковать, Себастьян. — Женщина равнодушно пожала плечами. — Пока пусть побудет со мной, потом отвезу ее домой.

— А как же личная трагедия? Слышал, в этой трагедии кое-кто причинил ей… Некоторые физические неудобства…

Мужчина ехидно оскалился. Женщина же вновь пожала плечами, еще более безразлично, но было заметно, что ее задело.

— Приедет — разберется. Все мы были молоды и совершали глупости. Или скажешь, было не так?

Она сверкнула глазами и вернула оскал. Один-один. Мужчина прекрасно знал, что уж кто, но Лея знает о его детских и юношеских проделках столько, сколько не знает ни один человек в Солнечной системе. Как и о неудачах. Но он уколол ее, уколол осознанием, что его разведка работает лучше, пускай и в таких мелочах. Для их вечной дуэли это важно.

В этот момент показался красный как рак официант. Не успев выйти в главный зал, он споткнулся, и опрокидывая поднос, грохнулся о землю. Через секунду следом выскочила фигура в белом и от греха за шиворот утащила его обратно.

— У тебя очень неаккуратные подданные! — не преминула воспользоваться случаем, чтобы не уколоть Лея. — На Венере такого никогда не случилось бы. Распустил ты их!

— Как тут не споткнуться, если в твоем заведении в глухом районе отдаленной провинции сидят два величайших монарха современности? — попробовал отшутиться Себастьян. — Тут заикой стать можно, не то, что споткнуться!

Лея задумчиво покачала головой.

— И все-таки, это вторично. Профессионализм должен быть на первом месте, пусть и с дрожащими коленями.

Она ядовито улыбнулась, про себя проговорив: «Сам такой!» на его мысленное «Стерва!».

Из подсобки вышла другая фигура в белом, женщина лет тридцати с винтовкой за плечом и подносом в руке. С галантностью, которую Себастьян не ждал от боевика ее уровня, она опустила поднос перед ним на столик и выставила чашку ароматного дымящегося кофе. Затем величественно склонила голову и удалилась. Император лишь проводил взглядом ее плотно облегаемую доспехами фигуру.

— Скажи, и почему у меня не получилось создать ничего даже близко похожего на твой корпус? Сколько ни пытался?

Лея в очередной раз пожала плечами.

— Чтобы создать такое нужно либо самому быть сильной женщиной, как Аделлина Великая, либо таким же бабником, как Антонио Второй. Ты не подходишь ни под первую, ни под вторую категорию. Но скорее всего, это к счастью.

Монархи скупо засмеялись.

— Ладно, Себастьян, предлагаю перейти сразу к делу. Не то у меня настроение после этих бомб, чтобы шпильками обмениваться. Ты как?

Мужчина, как бы открещиваясь, поднял руки вверх.

— Я — за.

— И каков ваш ответ?

Вздох.

— Сожалею, милая сестра, но империя не станет помогать вам. Впрочем, помогать вашим врагам не станет тоже, но базы в Африке и в Парамарибо использовать для боевых операций против третьих стран парламент вам запретит. Извини. — Он с показным огорчением пожал плечами.

— И ради этого ты жался больше двух недель? Чтобы выдавить короткое «извини»? — в голосе королевы послышались чисто женские гневные нотки, предтече большого скандала. Которые собеседник проигнорировал, продолжая улыбаться с легкой ехидцей.

— Что делать, сестра, я не могу рисковать. Я должен был выслушать все стороны, мнения всех заинтересованных лиц и экспертов. Многим эта война будет выгодна, но тех, кому не выгодна, больше.

Лея сделала большой глоток, допивая свой кофе и отставляя чашку.

— Себастьян, давай начистоту. Как брат сестре. Не прячась за семьи, мне известен расклад в них и он в мою пользу. Почему ты решил ударить в спину?

Ее собеседник молчал.

— Нет, не думай, я прекрасно знаю эту причину. Мне просто интересно, сможешь ли ты сказать мне ее в лицо, не прикрываясь политесом.

— А зачем тебе это, сестра, если ты сама прекрасно все понимаешь?

— Считай меня сентиментальной. Я знаю причину, ты знаешь причину, решение принято и твои слова ни на что не повлияют. Интересно же, хватит ли тебе смелости? Трус ты, или нет?

Себастьян хрипло засмеялся.

— Милая Лея, признаюсь, я немного поражен. И что же ты хочешь от меня услышать эдакого страшного?

— Ну… — она картинно задумалась. — Например, признание того, что вы, вся ваша ветвь династии, трусы и подлецы.

Пауза.

— Вы ведь неудачники, и ты, и твоя мать. Да, я понимаю, дипломатия, благо государства, все такое… Но все это — ваше прикрытие, повод. Причина же проста: вы неудачники.

Копить обиду тридцать лет, тридцать лет улыбаться и держать приветливую мину, и все только ради того, чтобы дождаться подходящего момента и отомстить за чужие обиды давно умерших людей? Только слабаки способны на такое!

— Все сказала? — Себастьян через силу выдавил улыбку. Он ждал этого разговора, ждал этих аргументов, но услышав их, растерялся.

— Нет. — Лея почувствовала, что ее заносит, что эмоциональное начало берет верх, и приложила все силы, чтобы задавить в себе этот порыв. Получилось не очень, зло брало своё.

— По-твоему, я могу столько лет помнить давние семейные обиды, столько лет копить их и ждать? — возмутился Себастьян, тоже почувствовав эмоциональную волну изнутри. — Я что, псих?

— Обида обиде рознь, братишка. Ты можешь простить чернила, которые я налила тебе в туфли перед твоим представлением при дворе, или девочку, что заказала для тебя, а потом выложила в сетях, что она с тобой вытворяла. Но унижения, полученные в детстве, забыть нельзя.

Я никого не оправдываю: да, это плохо, это неправильно, то, что вам пришлось пережить при венерианском дворе. Я и моя мать не ангелы, скорее наоборот. Но вопрос стоит в том, что ты не можешь не отомстить, и в этом твоя слабость. В этом проявляется, что ты — неудачник.

Моя мать всегда была лучше твоей. «Анна Мария Давила, последний член прямой ветви великого рода, почти столетие стоявшего во главе Империи…» Звучит? Звучит! Но на деле она была замухрыжкой, которую пинали все, кому не лень, сначала на Земле, потом на Венере, и пинали безответно, хотя у нее имелись возможности дать сдачи. Отец любил мою мать, любил всегда, с самой первой встречи. Да, они не всегда ладили, точнее вообще не ладили, но моя мать — донья. Твоя — забитая трусиха.

Лея распаляла себя, заводила. Заключительный акт семейной войны — эта беседа не повлияет на переговоры, но важна она не меньше.

Себастьян сидел, сжав от ярости кулаки. Он знал, что когда-нибудь этот разговор состоится и «милая сестренка» вывалит ему в лицо эти аргументы. Знал и готовился, много лет. И теперь, когда настало время и это случилось, вдруг понял, что никогда не был готов.

Но он держался, держался из последних сил. Потому, что он — император.

— Ей и корону-то вернула МОЯ мать! — чуть не закричала королева. — Если бы не ее решение и поддержка, отец никогда бы не рискнул высадиться в огромной чужой стране с маленькой армией, имея цель захватить в ней власть, кто бы из магнатов его ни пригласил! Это на венерианских штыках донна Давила взошла на престол, и благодаря им же ее империя не распалась в первые несколько лет правления! Она была обязана Венере всем: жизнью, троном, защитой! И даже ты, как ни странно, венерианин, поскольку сын венерианина! Ты носишь фамилию «Веласкес», дорогой братец, и это — показатель!

И после всего того, что Золотая планета для вас сделала, вы упорно, год за годом, лелеяли свои обиды, тщательно храня их и сберегая! И дождались, ударили, нашли время! Тогда, когда враги сильны, а Венере как никогда нужна поддержка и помощь! И пусть твоя мать мертва, как и моя, но ты, дорогой Себастьян, ее истинный сын!

Ты не Веласкес! Ты — Давила! Потому, что ты — трус!

Мужчина долго, очень долго приходил в себя. Он должен сделать это, должен победить себя, свой страх. Свою фобию, боязнь Венеры и своей долбаной сестренки, которую ненавидит столько, сколько себя помнит. И он победит, потому, что он — повелитель миллиардов людей, которые не могут и не хотят мириться с диктатом маленькой планеты над огромной страной. Он обязан сделать это. А для начала должен сохранить ясность рассудка, не сорваться.

Да, это было, все перечисленное. И его мать, действительно, была не самой сильной и не самой смелой женщиной, всю свою жизнь завися от мужчин. Сначала от своего дяди, до замужества, пока была имперской принцессой, потом от отца, принца Венеры дальней боковой ветви, который никогда ее не любил, а после его гибели уже от него, от сына, ибо она на самом деле оказалась неспособна править страной, оставшись в одиночестве.

Но он не может мстить, не может отвечать на обиды, как бы эта дрянь его не провоцировала. Потому, что это неправда, он не неудачник.

Его решение по сути да, предательство, удар в спину, после тридцати лет союза. Но это не месть, и тем более, не месть за маму. И он обязан доказать это сидящей перед ним паршивке. Но если сейчас сорвется, если перейдет на крик и позволит старым страхам и ненависти взять верх, он никогда не докажет обратного. И это будет ее победа, решающая и окончательная, победа Веласкесов борьбе с Давила.

— Ты не права, дорогая сестра, — улыбнулся он, почувствовав, что, наконец, отпустило. Действительно, отпустило — при слове «дорогая» его впервые внутренне не стошнило. — Не права, это не обида. Наши матери простили друг другу всё. Это случилось после убийства отца, им стало нечего делить. Мы с тобой? Да, нас так воспитали, вечными противниками, вечными соперниками. Но я не ненавижу тебя, милая Лея. Это спорт, кто лучше, но не желание наказать за былое.

Вы останетесь одни не потому, что кто-то когда-то кого-то обидел, а потому, что Империя выросла, возмужала, встала на ноги. И ей больше не нужна ничья опека.

Мне жаль, Лей, но это так.

Лея вымученно вздохнула. Ее улыбка померкла, да в ней больше и не было особого смысла. Она проиграла, по всем фронтам. Как битву дипломатическую, так и гораздо более важную, личную, битву всей своей жизни.

* * *

Несколько долгих секунд я не мог понять, что он сказал.

— Что-что, простите?..

Виктор Кампос, криминальный хефе, дон, хозяин почти четверти преступного мира огромной Альфы, покровительственно улыбнулся.

— Я говорю, мне нужен преемник. Долго думал над этим вопросом и решил предложить им стать тебе.

Не буду описывать траекторию моей челюсти, но в итоге она оказалась гораздо ближе к земле.

— Но я…

Я сидел и блымал глазами. Я был точно уверен, что это шутка, розыгрыш, иного быть не могло, но лицо моего собеседника выражало убийственную серьезность.

— Я знаю. — Он усмехнулся. — В это трудно поверить, особенно после ваших… Разногласий с Бенито. Но понимаешь, хефе — не просто авторитет теневого мира. Он не бандит, не вор, не камаррадо с окраины, он — дон. А дон — совершенно иной уровень с иными требованиями. Не важно, кем ты был ранее, важно, что ты потянешь. А ты потянешь.

Я потихоньку приходил в себя. Разум возвращался, как и осознание, что все, сказанное сеньором Кампосом — правда. К слову, сам он так и стоял у окна, смоля свою вонючую сигару, внимательно оценивал меня: мое лицо, жесты, мимику — как отреагирую на подобную новость. Да, это проверка, весь наш предшествующий разговор. И, к сожалению, я ее прошел.

— Что ты знаешь о криминальном мире?

Вопрос завел в тупик.

— Если честно — мало что, — признался я.

— Рассказывай, что знаешь.

— Ну… Город разделен на кварталы, сферы влияния. Каждый квартал курирует определенная банда, эскадрон. Эта банда «охраняет» тех, кто работает на ее территории — бизнесменов, магазины, торговые точки. Это низшее звено. Следующий уровень — авторитеты, команданте. Они курируют банды, решают спорные вопросы, все такое. И самая верхушка — доны. Их всего несколько и они определяют стратегические задачи, курируя команданте. Вот, собственно, и всё…

Дон Виктор, дон как в прямом, так и в переносном значении слова, задумался, на губах его играла довольная улыбка. Да, наивное рассуждение, стереотипное, позабавило его, но ключ здесь слово «стереотипное» — мало кто из обывателей может рассказать больше.

— В чем-то ты прав, — согласился он. — Но уровней не три, больше. Гораздо больше! Сотни! Что такое «мафия» по определению?

— Это преступное сообщество, пустившее корни во власть, — сам же ответил он. «Власть», Хуанито. Вот ключевое слово, а никак не слово «криминал». У банды нет власти, нет своих людей «где надо», а если и есть, то это мелочь. Бандитов ловят, сажают, расстреливают — потому что они бандиты. Членов мафиозной семьи посадить или расстрелять почти невозможно.

Потому, что государство не может расстреливать само себя, а члены семей и есть государство. У семьи свои люди во всех кругах, сами ее представители как правило крупные должностные лица.

— Мы везде, Хуанито, — подвел он итог. — Мы — раковая опухоль общества. Звучит гнусно, но, к сожалению, общество не может обойтись без раковых опухолей. Такова его природа, никто и ничто не может этого изменить. Причем любое общество, вне зависимости от времени, эпохи, государственного строя или технического уровня.

Это в наших генах, генах любого социума. Мы бессмертны, мой мальчик.

Я вымученно кивнул. К сожалению, он прав.

— Да, ДБ борется с нами, и даже одерживает небольшие победы, но это то же самое, что срубить голову гидре — на ее месте вырастет новая. Мафия — не бандиты, и не те, кто держит им «крышу». Мафия — это власть, третья после королевы и кланов. И как бы ты к ней не относился, это так.

Дон Виктор меня огорошил. Не то, чтобы я не знал этого, или не догадывался, но как-то так прямо…

— Теперь об уровнях, — продолжил он. — Да, территориальные сферы влияния есть — мелкие дворовые банды, эскадроны, которые «крышуют» районы. Их курируют банды покрупнее, бандеры, а тем не дают спуску доны. Но есть, например, наркоторговля. Это свой, особый уровень, даже бандеры в нем лишь низшее звено. Есть проституция: этот уровень еще более разнообразен, огромен и совершенно не похож на любой другой. В нем тысячи собственных нюансов, и территориальное деление почти не играет роли.

Есть рабство. Да-да, не делай такие глаза, и оно есть. Всё есть. Есть особые клубы, для избранных, в которых богатые люди могут получить удовольствие… Скажем, не подпадающее под стандарт. С девочкой лет восьми — десяти, например. Или мальчиком.

От последней фразы меня передернуло, я через силу подавил в себе тошнотворный приступ, но дон Виктор его будто не заметил.

— А еще есть связи с общественностью, с различными организациями, фондами, и это свои, независимые уровни.

Есть важные люди в силовых структурах, префекты, губернаторы, депутаты, политики, от решений которых зависят те или иные вопросы, связанные с бизнесом семьи. Всех этих людей надо правильно мотивировать, и это тоже отдельный сегмент, из которого состоит мафия.

Есть банки, есть промышленные предприятия, подконтрольные семьям, есть экономисты, просчитывающие те или иные проекты, не отличающиеся законностью, и есть юристы, решающие, как «обелить» их. И иные специалисты, которых никак не причислишь к бандитам, но которые часть мафии, ее отдельный уровень.

А во главе всего этого стоит дон, Хуанито. Хефе, вождь, лидер. Только он решает, что и как должно быть, координирует стратегические задачи и назначает для их исполнения грамотных преданных людей.

Дон — это король, мой мальчик. А король не может быть бандитом.

Именно поэтому я хочу, чтобы им стал ты. Грамотный. Умный. Смелый. Уверенный. Везучий. Наглый. Дерзкий.

— А Бенито? — перебил я.

— Бенито? — Виктор Кампос рассмеялся, но как-то натянуто. — Бенито не справится. К сожалению. Он слишком горяч для дона. Хефе должен всегда держать голову холодной, а Бенито излишне импульсивен, а значит слаб. После моего ухода он долго не проживет, слабым в нашем мире не место, а я люблю сына и не хочу его смерти. Я понятно объяснил?

Я кивнул. Бенито жалко. Меня не жалко.

Стоп! Не туда меня понесло. При чем тут жалость? Он предлагает, предлагает добровольно, и если я соглашусь, это будет мое решение. И моя ответственность.

— Хефе выбирает себе преемника, это традиция, — продолжил дон. — Как глава семьи, глава клана. Но традиции выдвигать на это место родных сыновей нет, и это правильно. Подобные случаи имели место быть, но они не принесли никому счастья. Теперь можешь спрашивать.

— Я не знаю, о чем спрашивать, — честно признался я. — Всё как-то… Слишком неожиданно. Никогда не думал что подойду в качестве приемника главы мафии. Не понимаю, почему именно я, ведь я никак не связан с вашим миром, ничего не знаю о нем и…

— У мафии нет главы, — покачал головой дон. — Есть независимые друг от друга семьи. Кто-то более влиятелен, кто-то менее, но в основном мир поделен между ними уже давно и никто не заходит на территорию других. Обычно, подчеркну.

И поэтому хорошо, что ты не связан с нами — тебя не сковывают традиции, сложившиеся за века, ты посмотришь на наш мир свежими глазами новичка и увидишь слабые места, невидимые тем, кто воспитывался в нашей среде. По которым затем ударишь, чтобы сокрушить врагов.

Мне вновь сделалось не по себе. Все уже просчитано на долгие годы вперед.

— А еще у тебя есть принципы, — улыбнулся дон. — И не делай такие глаза, принципы хефе нужны не меньше, чем мозги. Например, он должен понимать, нужен ли ему беспредел на своей земле. Нужен, Хуанито?

Этот человек нравился мне все больше и больше. Они с Бенито — небо и земля. Напрасно я так грешил на дона Виктора, сынок явно не в него.

— Возьмем для примера проституцию и торговлю малолетними. Они существуют, это так, как и множество других мерзких вещей. Но суть в том, что этот бизнес будет существовать столько, сколько будет существовать потребность в нем, спрос, то есть пока есть извращенцы и есть людское бесправие. Ни ты, ни я, ни королева — никто не сможет запретить его, от запретов он лишь глубже уйдет «под воду», примет крайне непотребные формы. Но вот контролировать его, какой вид и какой размах этот бизнес приобретет, если его не запрещать, дон может.

Что лучше, иметь на своей территории маленький чистенький публичный дом, в котором отмытые отогретые и накормленные девочки, умиравшие в трущобах Ханоя, Сайгона или Бангкока ублажают несколько десятков очень богатых, а потому не заинтересованных в огласке и расширении бизнеса клиентов? Или сеть грязных вонючих борделей, в которых сотни и тысячи украденных, купленных у работорговцев малолеток будут отдаваться любому желающему, у которого есть деньги, чтобы вечером получить свою дозу «приза» — изысканного наркотика? Мне, лично, импонирует первый вариант.

Такие вещи решает хефе, Хуанито. И только он может силой, жестокой, но эффективной, покарать людей, нарушающих его слово и организующих бизнес так, как ему не нравится. Ни ДБ, ни гвардия, ни сами боги — никто не сделает большего.

Это вторая причина, почему Бенито лучше не становиться на мое место. Он не знает предела, не видит нормы. Он превратит этот город в грязное болото. А я патриот Хуан. Мне не безразлично, что станет с Альфой в будущем. Наверное, дико звучит из моих уст, но это так.

Дон Кампос глубоко и нервно вздохнул. Да, он разочарован сыном. Но слишком его любит, чтобы не баловать и строго наказывать за проступки. Однако сейчас, когда зашел вопрос о «престолонаследии», он прагматичный глава мафиозной семьи, а не любящий отец. И это правильно.

Он меня огорошил, признаюсь. Вот так, в лоб, говорить вещи, от которых холодеет спина и мороз марширует по коже…

Но ведь правильно говорит! Да, этот бизнес будет существовать, как и любое незаконное, но прибыльное дело. И дону, настоящему хозяину вверенных ему «уровней», нужны эти долбаные принципы. Чтобы не скатиться в пропасть, не стать… Исчадием ада, демоном во плоти.

Виктор Кампос не хочет становиться таким, более того, он не хочет, чтобы таким стал тот, кто останется после него. И эти принципы, действительно, у меня есть.

— А еще у тебя имеется важнейшее на мой взгляд качество, — продолжил он. — Чутье. Ты знаешь, кому что сказать и как из той или иной скользкой ситуации выкрутиться. Это дар, поверь мне, дар богов, не каждому в этой жизни он дан. — И глядя на мое скептически скривленное лицо, добавил:

— Сколько раз за последние пару месяцев ты выходил сухим из опасных ситуаций?

Я хрипло прокашлялся.

— Я считаю, что большая часть моих… Выходов сухим — везение, сеньор. Банальное везение. Я не причастен к ним.

— Везение, друг мой, это тоже дар богов, — нравоучительно поднял палец дон Виктор. — Опасный дар, расслабляющий, к нему нужно относиться крайне осторожно, но тем не менее ценный, незаменимый! И ты только что признался, что он у тебя есть.

Везение и чутье — гремучая смесь, мальчик мой. Из тебя получится хороший сукин сын хефе!

Железная логика. Еще один гвоздь в крышку гроба моих контраргументов.

Я не хотел становиться преемником мафиози, не хотел становиться доном. Но это было интуитивное чувство, неосознанное, если так понятнее — неаргументированное. А этот человек бил именно логикой, аргументами, как тараном, круша в пыль все мои моральные барьеры.

Я буду сомневаться, теперь буду. Думать, взвешивать, оценивать — делать то, чего он добивался беседой. Вряд ли он ждет моего решения прямо сейчас, а значит, своей цели сегодня достиг.

— А как же ваш сын? Бенито? Вы не думали о том, что я… Его… Между нами ведь было много такого, за что я, имея власть, могу…

Это заявление вызвало у дона Кампоса приступ смеха.

— Юноша-юноша, какой же ты еще молодой и наивный!

Он покачал головой и выпустил жирную струю дыма от которой я чуть не задохнулся.

— Поверь жизненному опыту старого вора: будучи одним из крупных боссов, столкнувшись с вещами поистине великими и грандиозными, ты забудешь о детских обидах. Нет, помнить их ты будешь, само собой, но вот эмоции от воспоминаний исчезнут. Что тебе какой-то школьный враг, если от тебя будут зависеть жизни тысяч людей, если не десятков тысяч? Через твои руки будут проходить миллиарды, под твоим началом будет стоять целая армия не обремененных моралью людей, и рядом со всем этим какая-то школьная драка? Детская забава!

Я вновь поежился. К сожалению, дон опять прав.

— Ты не тронешь его, но не только поэтому, продолжил он. — Дело в том, что я стану твоим наставником, духовным отцом. А он — мой сын, а значит, в определенной степени твой брат. Когда я исчезну, ты дашь ему спокойно жить на оставленные мною средства, дашь вести свое дело, если таковое у него будет, как дал бы родному брату, и не позволишь никому мстить ему за мои грехи.

Это важно, Хуанито, это традиция. Я введу тебя в свою семью, ты станешь ее членом, а убить члена собственной семьи…

Он деловито покачал головой. Я его понял.

* * *

— Можете рассказать поподробнее, как это будет происходить? — вздохнул я, чувствуя, что желание встать и уйти, не слушая это дурацкое предложение, практически полностью испарилось. И хорошо это или плохо пока не знал.

— Торгуешься? — усмехнулся дон.

— Вникаю.

— Это правильно. Знаешь что, давай я лучше тебе расскажу свою историю, чтобы ты имел представление. Не хочу кормить обещаниями, которые боги могут не дать нам осуществить, а мой пример — это то, что реально произошло и чего не изменить.

Дон Виктор улыбнулся, что-то вспоминая.

— Много-много лет назад на перекрестье улиц Боевой Славы и Рафаэля Идальго работал один юный карманник. Это был везучий сукин сын, и своим везением он компенсировал ошибки и недочеты в работе, которые допускал благодаря юности. Но однажды везение сыграло с ним злую шутку: он украл бумажник у пожилого хорошо одетого сеньора не удосужившись посмотреть на того повнимательнее или попытаться прислушаться к интуиции, как должен делать любой настоящий уважающий себя вор. Поначалу все шло замечательно: украл, сбросил пластик, «поднималы» тут же его оприходовали, считали номера, сообщили куда надо. Но были в кошельке еще вещи: несколько золотых пластинок, визитки и голография молодой девушки.

Пластинки, разумеется, перекочевали воришке в карман, визитки он выбросил не читая, а голограмму оставил себе — на память. Чем понравилась ему та девушка — позже сказать он не смог даже сам себе, но факт, он это сделал.

Обчищенным им сеньором оказался сам Альфаро Белый Волк, команданте, держатель многих районов, включая тот, в котором он работал.

Воришку нашли через два часа, как и «поднимал», и «снимал». Но если «поднималы» и «снималы» открестились — не знали, чей пластик, то воришка этого сделать не смог.

Его распяли над столом, под которым зажгли парафиновую свечу, и на специальных механизмах медленно опускали вверх-вниз. И сквозь приступы боли, сквозь вонь от собственного горелого мяса мальчишка видел, как Белый Волк с умиленной улыбкой гладит вихри и локоны вынутого из его кармана изображения.

Это оказалась даже большей пыткой, чем пытка физической болью. В тот момент воришка осознал, что легкомыслие — смертный грех для вора.

Да, то была его дочь, Хуанито, дочь команданте. Мальчишку спасло то, что он положил ее изображение в карман. Его били тогда, сильно били, пытали, но сентиментальный старик сжалился над человеком, которому запало в душу его любимое сокровище…

Дон Кампос сделал паузу, расплывшись в улыбке.

— Я не любил ее, если хочешь спросить об этом. И она не понравилась мне с первого взгляда. То был простой и бессмысленный порыв юности — положить изображение красивой девушки в карман на счастье. Но после всё это стало не важным. Старик приказал мне на ней жениться, и когда я исполнил требуемое, взялся за меня всерьез, как за сына, обучая всему, что знал. А знал он немало.

Молчание

— Мафия — это люди, Хуан, в первую очередь люди. Есть хорошие, есть плохие; есть преданные, есть не очень; есть шакалы, есть львы; есть умные, а есть «бычье» и «мясо». Есть «камаррадос», сражающиеся на твоей стороне закона, а есть «красные» — те, кто тебя ловит или должен ловить и расстреливать. И разобравшись в этой науке, кто есть кто, научившись понимать людей, ты становишься на самую высокую ступеньку лестницы общества. Из доступных, конечно.

Старик Альфаро взял меня в семью, сделал ее членом. Затем долго и упорно, много лет, вбивал мне в голову науку управлять людьми, посвящал в дела, в их тонкости. А когда посчитал, что я готов, представил меня авторитетным людям, другим донам, на утверждение. На тот момент он сам стал доном, так как оказался единственным достаточно авторитетным команданте, кандидатура которого устраивала всех. Так я стал преемником хефе.

— Это обязательно? — спросил я. — Представление и все такое?

— Разумеется. Это важный шаг. Мафия — не монархия, в ней нет короны. Кто-то из донов сильнее, кто-то слабее, у каждого разное влияние и занимается каждый своим, но они — равные, они — высшее общество. И если общество не принимает тебя в свои ряды…

— А такое может быть?

— Разумеется. Конечно, запретить они не могут, но как правило, люди, которых это общество не приняло, не получают уважение и поддержку «снизу». А без авторитета, будь хоть семи пядей во лбу, ты долго не протянешь. Всегда найдется другой команданте, более достойный и сильный, желающий сесть на твое место.

Но доны видят людей, без этого им нельзя, я уже сказал. И достойных обычно в свой круг принимают.

Ну ничего себе закончики! Я непроизвольно сглотнул. Волчья стая, натуральная, со сложной многоуровневой системой подчинения. Готовая порвать на части любого, даже своего, если он не нравится большинству.

— А потом? После принятия в круг?

— Потом наставник постепенно сдает дела и уходит. На отдых. Исчезает. И то, куда он отправится — тайна. Его же преемник должен сделать всё, чтобы эта тайна так и осталась тайной, ибо очень многие пытаются отомстить за то, что тот сделал, будучи на вершине пирамиды. Дети заботятся об отцах, это нормально.

— А Альфаро Белый Волк, он тоже ушел?

— Естественно. Для того он и искал себе преемника. И не спрашивай меня, что с ним стало потом, скажу только, что я опекал до самой его смерти.

— То есть, вы тоже собираетесь уйти, — сделал я главный вывод этого разговора.

Сеньор Кампос задумался, делая долгий затяг.

— Я устал, Хуанито. Я достиг всего, чего мог достичь, а скучная рутина повседневности… Напрягает меня. Ты даже не представляешь, как.

Это произойдет не сейчас, для этого потребуется несколько лет, но это случится. Я так решил.

Я принимаю тебя в свою семью. У меня нет дочери, но это и не обязательный шаг, достаточно моего слова. Я предлагаю тебе стать моим сыном и преемником.

Он обошел стол, подойдя ко мне, и протянул руку.

* * *

— Сеньор, можно я подумаю? Я не могу принять решение так сразу.

Прежде, чем пожать руку я долго, с полминуты, смотрел на нее, чувствуя, как исходит от стоящего передо мной человека чувство удовлетворения. Он знал, что пожму, ждал, не спешил. Он играл мною, как специалист, видящий собеседника насквозь, непроизвольно заставляя делать вещи, которые требуются. Белый Волк научил его разбираться в людях. И теперь честь перенять знания дона Альфаро удостоилась мне.

— Но все же, объясните, почему из тысяч людей именно я? Человек, которого вы не знаете и к которому у вас должна быть… Ну, антипатия что ли?

Он сел и затушил остаток сигары.

— Я уже сказал, что хочу уйти. И что разбираюсь в людях. Может я не специалист-психолог, для меня важнее то, что чувствую к человеку, как его оценивает моя интуиция, но делаю выводы я на основе нее. Никаких заумных тестов, они лишь отражения того, что настоящий специалист должен знать на подсознательном уровне. Понимаешь?

Я кивнул, вспоминая тестирования в корпусе. Там голая наука, слово «интуиция» в тех стенах расценится, как преступление.

— И вот однажды я услышал о тебе.

Разумеется, это была беглая негативная информация. Кто-то дал моему сыну в морду на второй же день обучения в школе. Как я мог отнестись хорошо к такому человеку? Я ведь отец, в первую очередь!

Я озадачил своих людей. Выяснилось удивительное, что ты никто и за тобой никто не стоит. Какая-то мутная история имеется, что-то в семье у вас не чисто, насчет твоего отца, но это не то, что может защитить тебя, перейди ты мне дорогу.

Он сделал многозначительную паузу. Я понял его: все время обучения за мной наблюдали, и жизнь моя висела на волоске. Что ж, я подозревал нечто подобное.

— Но ты не переходил. Защищался, зная, что победить не можешь, но не ставя меня в положение, когда я не могу не вмешаться.

Это заинтересовало. Человек, обладающий смелостью, способный бросить вызов превосходящему противнику — редкость в наши дни. Я имею в виду не идиотов, бросающихся на амбразуры ради идеи, а именно рассудительных людей.

— Но я себя чувствую скорее идиотом, — хмыкнул я.

Дон Виктор согласно кивнул.

— Отчасти это так. Любой, кто идет против системы и устоев — идиот. Но все дело в том, что миром правят идиоты!

Он усмехнулся, довольный последней фразой.

— И ты, и я, и небезызвестный тебе дон Козлов — все мы идиоты, какими бы разными ни были. Мы подстраиваем мир под себя, и если получается, становимся в нем королями. Мы, кто может рисковать, кто отстаивает свое право на мнение и действие.

Львиная доля идиотов гибнет, не без этого. Те, у кого нет тормозов, кто слишком прямолинеен или кому просто не повезло, но некоторые достигают своего кресла и своего трона. И мне показалось, что ты сможешь стать одним из нас.

— Что у меня есть тормоза?

— Тормоза. Принципы. Воля. Ум. Вот собственно и все, что надо, чтобы править миром. Остальное, знания и выдержка, дело наживное.

— An nescis, mi fili, quantilla prudentia mundus regatur?..[3] — процитировал я.

Дон Виктор согласно кивнул, из чего я сделал вывод, что он знает латынь или конкретно этот афоризм, что подняло его в моих глазах. Непростой мужик!

— Я приказал Бенито не трогать тебя, не устраивать ничего, серьезнее мордобоя, и внимательно следил за развитием событий. И мне понравился их итог: несмотря на все свои ошибки, ты выстоял.

— А последний эпизод? После которого приехала королева?

Сеньор Кампос с сожалением вздохнул.

— Я не вездесущ, что делать. И не могу следить за вами с Бенито круглые сутки. Он сын, а дети редко бывают послушными. Но он не убил бы тебя, если ты об этом, мой запрет в любом случае в силе и нерушим.

— Не убил бы. Просто сделал инвалидом! — ядовито выдавил я, но дона Виктора смутить этим было невозможно.

— Я бы дал денег на любую восстановительную операцию, даже самую дорогую. Столько денег, сколько потребуется. Врачи могут творить чудеса, если эти чудеса правильно оплачивать. А если что-то восстановить было бы нельзя… На все воля богов! — Он равнодушно пожал плечами.

Цинизм, холодный цинизм. И здоровый расчет. Да, Хуанито, все так, но чего ты хотел от хефе? Это криминал, жестокий мир, здесь нет места состраданию. Приглянулся, нужен, есть планы — отдам любые деньги, но, реализую их. Получу то, что хочу, ничего личного. Не получилось, кого-то в процессе убили или сделали растением? Судьба, так тому и быть!

Мир первобытной дикости во всей своей наготе, мир волчьей стаи, коварной и несокрушимой, вечной, как само общество. Думай, Хуанито, хорошо думай, прежде чем принять решение!

— Я удовлетворил твое любопытство?

Я кивнул.

— Почти. А что насчет… Катарины? Эпизода с нею? Не будет ли Бенито вставлять палки в колеса? Такое не забывается!

— Слово хефе — закон. Он понимает это. И нарушив мое слово… В общем, он понимает это и забудет о Хуане Шимановском, учащемся сто второй группы школы имени генерала Хуареса. Для него будет существовать лишь Хуан, преемник дона Кампоса, а позже дон Хуан, хефе, хозяин четверти города. Если не больше, но «больше» будет зависеть от тебя, мой мальчик.

Он задумался.

— А вообще, мне в голову пришла интересная идея: у тебя ведь нет отца?

Это был не вопрос, а констатация. Я покраснел и непроизвольно сжал кулаки.

— Да не пыхти, мне плевать на твое происхождение. Моя мать тоже была шлюхой, а еще алкоголичкой. Официально у тебя отца нет, как и любых документов, где он упоминается. Так?

Я кивнул, остывая. Он прав, только не в их мире. Это не семья Бэль и вообще не аристократия. Здесь это не важно.

— Да, сеньор, это так.

— Я могу усыновить тебя. Официально. Как родного сына. И никто не посмеет отрицать твои права, как Хуана Кампоса, родного сына и наследника Виктора Кампоса.

— Но вы не станете мне от этого родным отцом! И любой тест на ДНК…

— А кому он нужен? — Хефе рассмеялся. Я замолчал на полуслове. — По закону будешь сын, остальное лирика, которой интересуются лишь плаксивые женщины, читающие любовные романы и смотрящие мыльные сериалы. Ну так как?

Мне стало жутко: кажется, игра зашла слишком далеко. Настолько, что это больше не игра. Одно мое слово — и я стану сыном и наследником… Господи!..

Тут меня накрыла ударная волна адреналина. Ощущение, что происходящее нереально, что это какая-то шутка, фарс высших сил, несмотря на авторитет и ранг собеседника, все еще оставалось. Растекалось тонкой пленкой на границе сознания и не пускало жуткую реальность внутрь. До этого момента.

Теперь же, после последнего заявления, пленка прорвалась, и я впал в состояние, которое врачи называют словом «паника». Меня затрясло, зубы звонко застучали чечетку, накатила тошнота. Спас дон Виктор, прочевший мое состояние по лицу. Он быстро подошел к бару, спрятанному в сером шкафу, плеснул в стакан какую-то гадость коричневого цвета и протянул мне, лаконично скомандовав:

— Пей!

Ослушаться командного тона я не посмел и тремя глотками осушил протянутую бурду до дна. Скривился.

Крепко. Горько. Противно. Закашлялся, давя в себе рвотный позыв. Ого!

Я превратился в огнедышащего дракона, рот и пищевод которого оказались объяты тошнотворным пламенем. Пришлось приложить все силы, чтобы подавить его.

— Полегчало? — спросил дон Виктор пару минут спустя.

Кивнул. Да, полегчало. Вкус во рту и ощущения в горле не исчезли, меня все еще дергало от них, но притупились. Приступ паники закончился, лишний адреналин из крови ушел, вместо него навалилась апатия.

— Спасибо!

— Не за что. Это коньяк, хороший коньяк. Мне он всегда помогает.

На его столе запел звонок — приятная мелодичная музыка. Сеньор Кампос взял со стола обруч навигатора, надел, опустил вниз вихрь козырька, и сев на место, включил на браслете переключатель связи. На козырьке отзеркалилось изображение человека в форме и уличный пейзаж. Звука я не слышал, только отрывистые реплики дона Виктора.

— Розовая? Та самая? Одна? Просто стоит? Ничего не предпринимать, пусть стоит. Я сказал, пусть стоит, она нам не мешает!

И отключившись, обратился ко мне:

— Кажется, за тобой пожаловала твоя подружка. Ты оказался прав, она держит свое слово.

Я сразу понял, о ком речь. «Розовая». Этим все сказано.

С одной стороны это обрадовало, теперь не нужно блефовать. У меня есть «крыша», самая настоящая, и эта крыша защитит, несмотря на то, что я красиво хлопнул дверью. Но с другой стороны, я не хотел ее видеть, не хотел общаться, разговаривать. Эта гребаная сучка вызывала у меня резкую неприязнь, и осознание, что с нею придется-таки пообщаться сегодня, не вдохновляло.

Но это ничто рядом с возможностью жить дальше, несравнимо, поэтому я постарался задавить эту неприязнь.

— Вот и хорошо, не надо возвращать тебя назад — она тебя и подбросит, — то ли пошутил, то ли серьезно сказал дон Кампос, картинно облегченно вздыхая. Он получил большое удовольствие от моей мимики, пока я думал о Катарине. По его же лицу не пробежало даже намека на тень, он не боялся и не ненавидел ее, или же слишком хорошо владел эмоциями.

— Какие у тебя еще вопросы?

Может коньяк хорошо подействовал, может ощущение защищенности, но я вдруг обнаглел:

— А вы не думали, делая предложение, что я откажусь, чтобы служить другой стороне? Что мы встретимся когда-нибудь, но не как учитель и ученик, а как полицейский и подозреваемый?

Дон Виктор расхохотался. Я его рассмешил, причем так сильно его не смешили давно.

— М-да, хороший вопрос. И он гораздо интереснее, чем кажется!

Он встал и в молчании заходил по кабинету.

— Знаешь, Хуан, а ты и правда не так прост. Ты рассчитывал сделать это через нее, да? Получить протекцию?

Я молчал, отвечать не требовалось.

— Да, она ангел, действительный офицер корпуса. Она может помочь. Вот только вопрос: кому ты будешь служить?

Я, не делая паузы, с жаром ответил:

— Королеве!

И вызвал новый приступ смеха.

— Юноша-юноша! Тогда ответь, кому служу я?

Не видя других вариантов, я в лоб, как думал, ответил:

— Своей «семье». Своей организации. Ячейке криминального мира. И себе, разумеется.

— А кому служит моя ячейка? — улыбнулся он, и окатил меня ледяным взглядом, от которого мне стало нехорошо.

«Стоп, стоп, Хуанито! Не спеши! Это вопрос не простой, с подковыркой! Подумай, не разочаровывай сам себя!»

Я послушался внутреннего голоса и откинулся в кресле, после чего вымученно вздохнул. Кому служит мафия? Бррр! Хороший вопрос!

Дон Виктор не торопил, подошел к окну и достал новую сигару. При том, что запах первой еще не выветрился. Кажется, отныне я буду смертельно ненавидеть курильщиков.

Кому служит мафия… Да никому она не служит, сама себе!

Но это слишком простой ответ. Он на поверхности, а значит сам он — поверхностный.

Подойдем к вопросу с обратной стороны. Кто управляет страной и кто страной правит. Ответы на них различаются, потому, что правят страной Веласкесы, а управляют кланы. А мафия?

А мафия — третий игрок. Игрок особый, играющий по своим собственным теневым правилам.

В чем сила королевской династии? Ее поддерживает народ, армия и спецслужбы. Это достаточно много, чтобы влиять на политику в стране, но мало, чтобы всех в ней задавить.

В чем слабость Веласкесов? Они не могут играть нечестно. Да, у них есть корпус телохранителей, ангелы, имеющие иммунитет и право вендетты, но что-то не слышно каждый день по информационным каналом, что они мстят тому или иному неугодному власти клану, хотя такую провокацию, убийство одной из них, подстроить достаточно легко.

В чем сила кланов?

В деньгах. У кланов их немерено. Они могут купить всё в этой стране и в общем давно сделали это. Правительство, сенат, разные комиссии — все под ними. Не считая купленных «доверенных людей» во всех эшелонах власти и тех же спецслужбах. А еще есть костяк армии, высший офицерский состав. Он состоит из потомственной аристократии, которая силой может поддержать в случае переворота совсем не правящую династию.

Аристократия Венеры изначально и была служилой, многие роды получили титулы именно за командование в реальных боях, в сражениях. То, что офицеры и генералы уходили корнями в обеспеченные слои общества в те годы было второстепенно, перед внешней угрозой многие вещи были не важны. Это позже, когда большинство войн физических завершилось и на первый план вышли войны экономические, все изменилось. Но и сейчас, хоть доля аристократии в армейском командовании гораздо меньше, ее достаточно, чтобы организовать проблемы королевской власти.

А еще у кланов есть как легальные рычаги власти, так и нелегальные, теневые. В отличие от правящей династии они могут позволить себе незаконную аферу на грани фола, народ не растерзает их за это, не разнесет в клочья. Как и сенат и прочие структуры.

В чем слабость кланов?

В том, что их много. На данный момент все они объединены в группировки с тремя самыми авторитетными и богатыми семьями во главе, но каждая из группировок костьми ляжет, но не даст другой править планетой. Слабые Веласкесы устраивают всех именно слабостью, у них недостаточно сил, чтобы диктовать условия.

Таким образом, любой клан, любая политическая группировка хоть и может действовать на обоих фронтах, как теневом, так и легальном, ограничена аналогичным противодействием других кланов на этих же фронтах. В этом и состоит суть политической борьбы на планете. Но какое место в этой схеме занимает сеньор Кампос сотоварищи?

М-да, вот это задачка! А ведь рядом лежит, на поверхности, только задумайся! Но нет, почему-то не задумывался, не случалось.

Мафия. Теневая власть, которую «белые» Веласкесы могут использовать против всемогущих кланов на теневом фронте, компенсируя изначальную свою в нем ущербность. Простое решение и потому гениальное. Ай да я!

Дон Виктор следил за моим лицом и усмехнулся.

— Понял?

— Почти. Но как же закон? Вы же по одну сторону, они…

— А ее нет, другой стороны! Нет закона! Это сказка, миф для обывателей!

Закон есть для тех, кто ворует бочками и ящиками, кто убивает ножом или пистолетом. Тех же, кто ворует космолетами, а убивает росчерком пера, вся эта лабуда не касается. И не смотри такими глазами, не мы это придумали. Рассказать, что как есть и как работает?

Я кивнул.

— Конечно, сеньор!

— Мир устроен просто. В самом его низу уличные банды, эскадроны и бригады. Это падальщики, санитары общества. На самом деле их никто не контролирует, это миф, они просто есть, как просто есть волки в лесу.

— А как же бандеры? Они же держат их под контролем!

Усмешка.

— Я же говорю, это миф. Эскадроны всегда были сами по себе. Есть этнические эскадроны — «венесуэльцы», «бразильцы» или «перуанцы». Есть национальные — ваши русские бригады, например. Что-то разошлись они, даже здесь, в «имперском» секторе! Забывают, кого бояться нужно! Или марсиане — эти вообще отмороженные. Или вьетнамцы. Есть исламские банды, есть последователи религии Священного Круга — но эти в основном в местах скопления товарищей с Востока и большой роли не играют. Но все эскадроны — независимы.

Бандеры… Сложно объяснить. Эскадронам нужно покровительство, бандерам нужно спокойствие, чувство контроля над ситуацией. Они добиваются этого, взаимно помогая друг другу. Если, например, команданте не устраивает капитан эскадрона, несговорчивый слишком, беспредельщик, такого капитана могут убрать. Но это не значит, что новый капитан будет стелиться под команданте. Наоборот, может начаться война, и только вмешательство дона спасет город от крупного кровопролития.

Но у бандер есть деньги, есть влияние, они контролируют многие процессы «сверху», которые эскадроны видят «снизу». Они повязаны, потому вынуждены работать вместе.

…А у уличных банд есть бойцы, беспрекословно подчиняющиеся лидеру, своему капитану. Дальше продолжать?

Я отрицательно покачал головой.

— Деньги и мясо. Бандеры и эскадроны. Вместе они сила.

— Именно. И эта сила запитана друг на друга, не может существовать по отдельности, и никакой клан не сможет нарушить их вассально-сеньорские отношения.

— Почему? — не понял я.

— У каждой бандеры свой профиль, достаточно узкий. Ювелирка, наркота, проституция, нелегальные перевозки. Это десятилетиями отлаженная система, никакая другая структура, даже имея бездонные финансовые резервы кланов, не выдавит бандеру из среды обитания. Можно убить команданте, главу структуры, но я уже говорил тебе про гидру. Как гвардия и ДБ бессильны сделать что-либо мафии, так и кланы. А есть еще доны с неограниченными ресурсами и резервами, и поверь, любой дон найдет чем ответить любому клану, даже такому именитому, как Сантана или Феррейра. Мы сила, мальчик, сила сама по себе. Кланы знают об этом и не спешат с нами ссориться. Как и Веласкесы. Или ты думаешь, почему я на свободе?

Я закашлялся.

— Простите, сеньор?

— Тетушка Алиса, ДБ. У нее уникальные технические возможности, как и административные. Как думаешь, реши она прикрыть меня на пару десятков лет, сколько времени у департамента займет нарыть на меня несколько тонн интригующей информации?

— Ну…

— Немного! — сам же ответил дон Кампос, подняв указательный палец вверх. — Сейчас в ДБ чистка, летит много голов, я лишился многих хороших… Назовем их агентами. Также арестовывают и казнят многих моих собственных людей, причем за мелочи, ерунду, на которую в иное время не обращают внимания. А я сижу здесь, пью коньяк, курю сигары, будто меня это не касается. Почему?

— У вас договор, — понял я.

— Нет. — Собеседник покачал головой. — Договора нет. Он есть, но он негласный. Хефе неприкосновенны, пока не замышляют против верховной власти. А я не замышляю.

— А чистка? А ваши люди?

— Это работа ДБ, я не могу судить их за то, что они делают свою работу и казнят тех, кто делает что-то против закона. Я же тоже делаю свою! Еще коньяк?

Дон Виктор вновь почувствовал, что мне плохо. Проницательная скотина!

Да, скотина, лицемерная скотина. Мне очень, ОЧЕНЬ хотелось оскорблять его. Внутри меня пылала буря, которую я не мог остановить. Я. Верный подданный, не нарушавший законов. И он. Преступник, на котором печать негде ставить. И он — бОльшая опора власти, более верноподданный для королевы, чем я и мне подобные!

У него руки в крови по локоть, если не больше. Пусть это кровь таких же, как он, преступников, нарушивших преступные же законы, но это кровь. И он неприкасаем для власти потому, что та может положиться на него в случае переворота. Mierda!

Что такое тайная власть? Что такое сотня мастеров плаща и кинжала? Это много, очень много.

Для сравнения возьмем обычную армию, батальон или полк. Солдаты бегут, стреляют, в лоб штурмуют укрепления, крушат противника. Молодцы! Но ночью приходит армия тайная и устраняет командиров батальона. Тихо, быстро и чтобы никто не заметил. Днем солдаты сильны, их дух высок, но ночью, после такого, лежа в постели, они будут трястись от страха за свою жизнь, а значит не так уж высок будет их дух днем.

Конечно, я утрирую, все не совсем так, но общую идею обозначил. Дон Кампос, в случае переворота, не полезет с бойцами на баррикады. Но натравит на повстанцев эскадроны, которые устроят в городских условиях первоклассную партизанскую войну, в которой завязнут тысячи бойцов без надежды победить, а затем начнет уничтожать лидеров мятежа, одного за другим, до кого дотянется.

Да, самых главных ему будет не достать, но не всех же будут охранять одинаково хорошо, кого-то его люди убрать смогут. А кого-то перекупить или запугать, чтобы добраться до следующей жертвы. И в стане врага поселится червь, которого почти невозможно вывести, который будет точить его, нанося больший вред, чем истребители и танки правительственных войск.

Имя этому червю — страх.

Но убийства лидеров — это еще не все. Доны — не команданте, не главари узкоспециализированных банд. У них в руках наверняка найдется много чего, чем можно ударить, сзади, исподтишка, чтобы «помочь» неправедной стороне. И корона, скорее всего, негласно им в контроле над этими вещами помогает. Веласкесы ведь далеко не дураки, а это значит…

Голова закружилась от перегрузки.

— Да, если вам не сложно, налейте.

Дон Виктор протянул мне уже налитые полстакана, которые я также залпом выпил.

— Такие вещи надо пить не спеша, растягивая удовольствие! — порицательно покачал он головой.

— Пока не умею, не получается. Слишком крепкий. — Я, извиняясь, скривился, пытаясь провалиться под землю от вкуса во рту.

— Ай-яй-яй, а еще русский! — он незло рассмеялся. — А пить не умеешь!

Я решил воздержаться и не развивать национальную тему.

— Ну что решил, согласен на мое предложение?

Я замотал головой.

— Простите, мне нужно время. Дайте подумать.

— Хорошо, думай. Вот визитка, как надумаешь — звони.

Он протянул мне пластиковую карточку без изысков с обычным выбитым номером и украшенными завитушками буквами. С карточкой Сильвии не сравнить.

— Только не затягивай. Два, три дня, неделя — и дай ответ. Даже если он будет отрицательным.

— Хорошо, сеньор. — Я покорно кивнул. Что ж, придется звонить в любом случае, и это мне не нравилось.

Итак, у меня неделя. Всего неделя. Чтобы все обдумать и принять решение, из-за которого не буду себя корить всю оставшуюся жизнь.

— Я вызвал охрану, они проводят тебя к твоей де ла Фуэнте.

— До свидания, сеньор. — Я встал и вежливо склонил голову. Сидящий передо мной человек легко усмехнулся, одними уголками губ, и в глазах его вновь проступила усталость, которую я видел, когда вошел в беседку.

Уже выходя вместе с одним из охранников в черно-желтой униформе, я обернулся и спросил, на лету поймав мысль:

— Сеньор Кампос, простите, можно еще вопрос?

— Да? — тот поднял голову от стола, на котором уже лежала завихренная планшетка.

— Вы выяснили, кто мой отец?

Виктор Кампос недоуменно склонил голову набок.

— Ну, вы раскопали обо мне все, что только можно. Там случайно не было информации о том, кто он?

Лицо криминального хефе расплылось в улыбке.

— Понимаю. Нет, не было. Да, есть темная история счета, на который твоей матери поступают деньги, но я не стал ее копать. Мне это не интересно.

— Но хоть примерно можете предположить, это какой-то аристократ?

Он пожал плечами.

— Скорее всего. Какой-то богатый сукин сын. Достаточно богатый, чтобы организовать многоуровневую защиту счета. Очень хорошую, мои люди сходу не смогли взломать ее, а потом я отозвал их, чтобы не получить лишние неприятности. У меня нет в планах ссориться с серьезными людьми из-за вопросов твоего отцовства.

— То есть, вы не станете выяснить, кто высылает деньги, — срезюмировал я.

— Я — нет. Но если тебе это нужно — разберись во всем сам. Встань на ноги, получи опыт и силы, и разберись.

«Что ж, правильно, зачем ему лишние проблемы из-за сына шлюхи, который еще неизвестно, примет ли его предложение? А если и примет, он все равно не сделает этого, из воспитательных побуждений. Да, Шимановский, на этом фронте облом!

Но это наименьшая из проблем. Так, боковой квест. Сейчас перед тобой, друг мой, лежат иные, более глобальные и более важные задачи. Успехов тебе в их решении!»

На выходе из здания я встретил входящего внутрь Бенито. У меня не было ни сил ни эмоций, чтобы как-то отреагировать на него, потому с кирпичной рожей прошел мимо. Физиономия же Толстого удлинилась, он во все глаза смотрел на меня, как на привидение, а после вышел на улицу и провожал глазами аж до внутреннего шлюза ограды.

Мне было плевать на него. Он — прошлое. Как оказалось, четко спланированное неким мудрым доном в собственных целях, в котором я был марионеткой. Впрочем, как и Бенито.

Теперь внутри шлюза горел свет. Люк внутренней створки опустился, внешняя же представляла собой отъезжающую в сторону дверь. Дверь отъехала, выровняв давление в камере, охранник легонько вытолкнул меня наружу, после чего дверь встала на место, теперь уже за моей спиной.

Передо мной стояла розовая «Эсперанса» во всей своей красе, боковой люк ее напротив места водителя зиял провалом. Меня вновь приглашали, и я вновь не мог отказаться.

* * *

Люк бесшумно поехал вниз, отрезая меня от внешнего мира. Послышалось шипение системы герметизации.

Катарина была одета по гражданке, в кремовую блузку с декольте и зеленую бархатистую юбку почти до колена. Со вкусом, но скромненько, если вспомнить некоторые ее наряды из прошлых наших поездок. Лицо же было доведено до идеала, будто поработал профессиональный визажист: короче, я оторвал ее от важного интимного мероприятия, и вряд ли она этому обстоятельству рада. И то, что зачинателем действа был не я, а громилы сеньора Кампоса, ее, как всякую женщину, вряд ли волнует.

Если по честному, в глубине души я был даже рад такому развитию событий, злорадное существо внутри меня ликовало. Это существо помнило ее крики и удары там, на зеленой линии пятой дорожки, и вряд ли в ближайшее время забудет. Но к сожалению существа, управляло мной не оно, а трезвый, несмотря на выпитый коньяк, здравомыслящий человек, и этот человек считал, что нужно наладить испорченные отношения.

— Привет, — буркнул этот человек, не вкладывая в приветствие никаких эмоций.

В ответ получил равнодушное молчание. Она даже не взглянула в мою сторону, рассматривая дорогу впереди. Это мы что, гордые или обидчивые? Или ставим наглеца в моем лице на место?

Фиг тебе, детка! Не выйдет! Не хотела бы — не приехала! А раз приехала — будешь делать работу до конца, что хочешь передо мной тут ломай!

— Если скажу, что рад тебя видеть — я совру, — спокойно сказал я, найдя, как сформулировать то, что в данный момент испытывал. — Но если скажу, что не рад — тоже совру. И что мне говорить?

— Пристегнись, — лаконично бросила она и завела двигатель.

— Что?

— Пристегнись, говорю!

Мотор взревел. Я пристегнулся, и через секунду машина сорвалась с места, вдавливая меня в спинку сидения. Ого!

Мы ехали быстро, очень быстро, игнорируя пост гвардии и телодвижения гвардейцев перед шлюзом выезда из купола. А на магнитке, когда туда спустились и перестроились в крайний левый, спидометр «Эсперансы» зашкалил за пятисотенную отметку. Кажется, Катарина в ударе.

Я всегда считал, что люблю быстро ездить, люблю гонки, но как оказалось, это не так. Когда мы остановились минут через десять, я буквально вывалился наружу, хватая ртом воздух и давя в себе тошноту. Удержался, обед на траву не вывалил. Вдох-выдох, вдох-выдох…

Отпустило. Но тошнота ушла не совсем, как и дрожание рук, а цветом лица в этот момент я, наверное, мог поспорить с зеленеющим перед лицом газоном.

Кстати о газонах. Вправо и влево от нас тянулся самый настоящий газон с самой настоящей живой травой. Чуть дальше влево виднелась круглая парковочная площадка, вокруг которой компактно раскинулись цветники с белыми и темно-синими цветами, составляющими вместе узорный рисунок. Красиво! Парковочная зона примыкала к дороге, по которой мы и приехали, которая упиралась в шлюз в большой бетонной стене в полусотне метров перед нами.

При следующем акцентировании внимания я увидел перед шлюзом двух лениво вышагивающих стражей в черных доспехах с «кайманами» на плечах и двух людей в тканевой форме неопределенно-зеленого цвета с петличками и шевронами императорской гвардии, неспешно и важно идущих к нам.

— Проверьте его, — бросила им Катарина с пренебрежением крупного начальника к мелкому клерку или даже посыльному. Такого тона от нее не ожидал, сотрудники императорской гвардии ассоциировались у меня как таинственные и страшные бойцы невидимого фронта государства, которых все должны бояться и под заинтересованно-равнодушным взглядом которых мелко дрожать.

ИГэшники же молча склонили головы в знак согласия, один из них кивнул мне — пошли. Я поднялся с четверенек и направился следом, перебарывая оставшиеся в желудке спазмы. Лихо она раскомандовалась!

Один из гвардейцев шел чуть спереди, другой чуть сзади от меня, типа конвоя, и я чувствовал себя мягко говоря неуютно. Да, у меня не было причин для паники, не было поводов «быковать», неподчиняться, я доверял Катарине и не ждал подвоха, но при этом остро чувствовал, что если попробую повести себя неадекватно, меня тут же скрутят. Скрутят, но приказ сеньоры майора выполнят.

Шлюзовая створка открылась, мы вошли в темное помещение, освещенное лишь дежурным светом. Внутри было еще более неуютно, чем в машине — откуда-то взялось давящее чувство, будто что-то хотело расплющить меня по полу и стенам. Вновь открылась створка, на сей раз небольшая и сбоку, наподобие комнаты проверки в Восточных воротах. Понятно, тут то же самое, меня будут проверять на жучки. А почему сюда, а не туда? Дворец большой, эти ворота ближе?

Я вошел. Люк сзади беззвучно встал на место. Ощущение глухой давящей массы стало невыносимым. И когда я чуть не зашелся в приступе клаустрофобии, наконец загорелся яркий свет.

Моему взору открылось небольшое помещение с голыми металлическими стенами, стоящий в углу стол, заставленный с электронными приборами непонятного назначения, пульт контроля, наподобие игровых сетевых станций с эффектом полного погружения, а также кресло, похожее на те, что стоят в кабинетах у врачей-стоматологов, только снабженное ремнями и захватами. Жуткое кресло стояло в центре комнаты, за ним виднелся столик поменьше и на нем лежали самого отвратного вида медицинские инструменты, среди которых я узнал скальпели, зажимы и ножницы.

— Садись, указал рукой на кресло направляющий.

Мне стало плохо. Тошнота в животе сменилась другой, более сильной, волна страха подкатила к горлу, и я почувствовал, как кровь бьет в виски.

— Не бойся, это не для тебя, — усмехнулся второй ИГэшник, что шел сзади, проследив за моим взглядом. Первый же прошел к станции и лег в нее, надев шлем и закутавшись в коконе виртуальной реальности.

— А для кого? — стуча зубами выдавил я. Шансов выбраться отсюда у меня нет, но без боя я не сдамся… Если что.

— Первый раз у нас? Не бойся, это только на вид страшно. — Второй гвардеец рассмеялся. — Ничего с тобой не случится, проверим на жучки и все.

— А это? — я указал на инструменты.

— А это, брат… Где только жучки не прячутся!

Мой собеседник был расслаблен, а перед тем, как броситься на кого-то так не расслабляются. Или когда ждут нападения сами. Меня воспринимали, как «своего», человека, связанного с дворцовой охраной и не ждали подвоха. Возможно, он слишком хорошо владел собой, все-таки работник спецслужбы, но своей интуиции я доверял, а та говорила, что бояться мне нечего.

Сел. Гвардеец тут же нацепил на меня множество проводов и датчиков, на одежду, лоб, запястья, щиколотки — везде, куда достал. Даже в волосы какую-то ерунду вставил. Никаких ощущений не последовало, как и комментариев. Его напарник сзади задвигал руками, что-то делая в виртуале, затем произнес несколько непонятных слов, которые я не запомнил, после чего скомандовал:

— Выключи браслет.

Я повиновался.

— И навигатор.

— Еще активная электроника с собой есть? — спросил второй.

— Нет, — раздалось сзади.

Во как? Классно!

Навигатор, старый, не подарок Бэль, красовался на мне последние два дня больше для галочки — я почти не пользовался им. За две недели как-то отвык, полагаясь на глаза и уши, а не козырьки с виртуалом, зеркала и камеры. Прибор пыхтел на мне в режиме ожидания, и не включенный, и не выключенный, и догадываясь, что работники платы и отвертки сейчас сделают, я потянулся к дуге и перекрутил колесико в сторону полного выключения.

— Теперь все, можно.

Это не мне, это напарнику.

Свет над нами мигнул. Больше я ничего не почувствовал.

— Все, больше ничего нет, — раздался голос сзади.

— Свободен! — обрадовал рядом стоящий.

Он быстро снял с меня все провода и приборы, через какую-то минуту я уже встал.

— Что, и всё? Больше ничего не надо?

— Да, гуляй. Ты чист, как младенец. Пока чист… — Он снова рассмеялся.

— А это было… Это электромагнитная пушка была?

— Да. Скверная штука, правда? В радиусе ста метров всю электронику выжигает начисто! Вот только беда, жучки не все ей поддаются. Но твои поддались, не дрейфь!

— Да я не дрейфлю!..

Меня пробил озноб. Жучки. Сколько их на мне? Чьи они? Ну, или чьи они были?

Те, которых сожгли сейчас — однозначно подарок людей сеньора Кампоса. Когда на меня успели их нацепить — даже не представляю, может сейчас, может и раньше. Но есть еще и «дворцовые», или «ангельские». Те, благодаря которым Катарина примчалась буквально через двадцать минут после того, как меня доставили в дом Виктора Кампоса. И что скверно, вряд ли эти ребята уничтожили последние, все ж свое, родное, почти на одну контору работают…

Второй чекист открыл входную створку и вывел меня вначале в шлюзовую камеру, затем наружу. Катарина стояла в ожидающей позе, скрестив руки на груди и облокотив зад о передний капот машины. Увидев меня, она пальцем кивнула за спину, на открытый люк салона. Я понятливо последовал приказу. Следом вышел первый чекист и протянул ей листок бумаги. Та внимательно пробежала его глазами, после чего расписалась. Через несколько секунд моя мучительница уже сидела рядом, закрывая люк со своей стороны и пристегиваясь.

— Два. Всего два. И те скорее всего поставлены для проформы — несерьезные какие-то.

— Они видели тебя и не захотели рисковать, подставляться. Они знают, кто ты такая, — выложил я оперативную информацию. — Что ты — действительный офицер корпуса, а никакая не гонщица с прикрытием.

— Возможно, — неопределенно покачала она головой. — Но все равно нужно быть предельно аккуратными. Поехали, герой!

* * *

— Почему герой?

Машина ехала не спеша, по поверхности, не сбегая в подземку. Местами встречались небольшие заторы, пробки, которые мы старались объехать. Но как я понял, спешить нам больше некуда, потому Катарина и не пыталась. Она все время молчала, всю дорогу, и я не выдержал первый.

— А как тебя еще назвать? — зло усмехнулась она. — Разве не герой? Все девчонки два дня только о тебе и говорят! «Он то, он сё, он такой, сякой разэдакий!». Как вирус какой-то! «Пятнашка» тебя вообще уже заочно приняла, даже набралась наглости подойти к Мишель и попросить, чтобы зачислили тебя именно в их звено, когда зачислят! Наглые стервы!

— «Пятнашка»? — я хотел спросить: «А это возможно, что меня зачислят?», но в последний момент передумал. Несолидно. Сама скажет.

— Пятнадцатое звено. Те, кто давал позавчера перед тобой показательные выступления. А та девочка, что упала, чуть ли не замуж за тебя собралась! Лежит в лазарете и такое про тебя треплет, уши вянут! Ты у нас чуть ли не ангел небесный!

Катарина ехидно захихикала. Мне весело не было.

— И как она там?

— Нормально. Два перелома, как я и говорила, ничего сложного. Заживет, как на собаке.

— Ты не говорила. Я не слышал.

— Может быть. Но это не значит, что ситуация не была под контролем.

Молчание. Ну, вот он, момент истины, разнос за содеянное. Я внутренне напрягся, готовясь.

Точно, угадал.

— Нас там было трое, команданте добрая душа! — начала орать она, выпуская пар. — Три человека, два тренера и я, прошедшие огонь и воду! Мы разбираемся в травмах не хуже хирургов и травматологов! Я участвовала почти в сотне боевых операций, в прямом смысле боевых, как и они! И там убивали, и мы, и нас, и мои напарницы получали ранения! И мы перевязывали их, и кости по кусочкам складывали!

— Где ж это вы так повоевали, в мирное-то время? — съязвил я, хотя чувствовал, что не прав. Но молчать, когда на меня орут…

— Да куда нас только не кидали… — Катарина сбавила обороты. — И на Марс, и на Луну отправляли. Да и на Венере подонков хватает. Форму ДБшную на нас цепляют, и в бой! Как простые солдаты. Или армейскую. Кстати, армейская форма мне больше нравится, сидит лучше.

Пауза.

— Но не об этом речь. Медицина у нас отдельный курс, на несколько лет. Один из самых главных, важнее, чем владение некоторыми видами оружия. Причем как теория, так и практика — по больницам на два месяца всех распихивают, по госпиталям, чтобы зачеты как все получали, как медработники. Мы, ветераны, вообще можем работать фельдшерами и хирургами в отдаленных провинциях, где нет или мало настоящих врачей. И будем неплохими врачами и фельдшерами!

Она вновь распаляла сама себя, постепенно повышая голос, я же тихонько наматывал на ус обрывки фраз, понимая, что почти ничего не знал про корпус. Все оказывается гораздо сложнее, чем казалось раньше. Боевые операции, медицина на уровне медработников…

— У нас всё время всё находилось под контролем, каждая мелочь! Ты только разевал рот от неожиданности, что она споткнулась, а мы втроем уже сосчитали, сколько раз она перевернулась и сколько ударилась в падении, определили степень повреждений! Ее жизнь была вне опасности! Ей ничего не угрожало, сердобольный мой друг! Два болезненных, но пустячных перелома, только и всего! Потерпела бы!

И тут твой поступок…

— Такие крутые, блин! — я грязно выругался по-русски. — А что ж тогда ничего не сделали, раз все видели и определили? Вы же понимали, что бежать дальше она не сможет, чего ж сидели и ждали? «Время не вышло, время не вышло…» Спокойненько, без напрягов, поднялись, пошли, вынесли, помогли. Делов-то!

— Да проверяли мы! Тебя проверяли! — заорала она в ответ. Так громко и резко, что я инстинктивно втянул голову в плечи. — Тебя и пятнадцатый взвод, у кого какие нервы! Ей ничего не угрожало, полежала бы, отдохнула, а вот посмотреть на вашу реакцию очень даже стоило!

— Посмотрели? — ехидно оскалился я. — И как?

— У тебя выдержка ни к черту, — вымученно вздохнула она. — Надо заняться ею. Отдельно. И с ними нужно еще работать. Почти хорошо, но в бой посылать их пока рано.

— А в чем прикол? Ради чего это всё? Ладно, я — гражданский, но они обученные и преданные девочки, за что их так, «проверять»?

— Дурак ты, Хуанито, вот и весь сказ, — подвела итог Катарина. — Ты куда пришел? В оранжерею, цветочки поливать? Или в корпус королевских телохранителей?

А что делают телохранители? Что обязаны делать, в идеале?

Правильно, умирать!

А как мы научим их умирать, отдавать жизнь вместо кого-то, если будем трястись над каждой их царапиной?

Они — мясо, их жизнь ничего не стоит, и они должны осознать это в полной мере, Хуан. Они должны, обязаны рисковать, и ни в коем случае не дорожить жизнью! Или ты думаешь это просто так, что набор идет только из приютских сирот? Думаешь, мало обычных девчонок пытается попасть к нам на отборы? Да сколько угодно! Завал полнейший! Документы подделывают и приходят, типа сироты, пороги службы вербовки обивают!

Но нет, нет и еще раз нет, только сироты, и лучше с криминальным прошлым. Воровки, бродяжки, дети алкоголиков, побирушки. У нас хватит сил сломать их и вырастить новый стержень, огромные конкурсы позволяют отсеять почти всех, кто не подойдет, и оставить достаточное количество. На это уходит несколько лет, но это отработанная методика и мы можем себе ее позволить. Зато бывшие бродяжки знают, что они — никто, пыль, мусор, и хорошего в жизни, кроме корпуса, у них ничего не будет. Они должны презирать жизнь, презирать ее ценность, только тогда мы будем уверены, что они станут под пули, закрыв собой нулевой объект. Только так, Хуан. Комнатные цветочки не смогут принять это, они знают такие вещи, как «ценность жизни», «естественные права человека», «права гражданина» и прочую лабуду. Их можно сломать морально, заставить выполнять приказы, заставить думать по требуемому шаблону, но их нельзя заставить забыть, что жизнь ценна сама по себе.

И тут ты со своей аптечкой и жалостью…

Какое-то время ехали молча. Да, о таком положении вещей я не думал. Как все жестоко!

— Но зачем так сложно? Ведь на гражданке работают сотни телохранителей, и они без вашей костоломной подготовки становятся под пули, когда надо.

— Мы лучшие, Хуан. И если мы выпускаем бойца, мы уверены, что это — боец. Такой, который нужен нам, а не олигархам на гражданке.

Мы не просто бойцы, пойми, мы ангелы-хранители, хранящие Корону. Всемогущие, безгрешные, не делающие ошибок и не думающие о себе. Вот это и пытался вложить в идею корпуса Антонио Второй, создавая себе игрушку, только ради нее и создал нас. А не ради смазливых девочек в коротких юбчонках, которые должны были бы с оружием в руках везде ходить вокруг него.

Вздох.

— Ну, и ради них тоже, частично. Приятно ведь молоденьких девочек вокруг себя таскать? Но согласись, потрахать их император мог и так, из-за одних понтов не стоит организовывать подобную структуру. Очень капризную, сложную и невероятно дорогую.

Тут я был с нею согласен.

— Понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь!

Она в сердцах махнула на меня рукой. Еще несколько кварталов проехали молча.

— Вы за мной следили?

Она кивнула.

— После инцидента с Бенито я настояла на том, чтобы ты был взят под особый контроль. Мишель поддержала без вопросов. И тебя поставили в список охраняемых объектов.

— Это как?

— Как-как! Как объект, которого мы охраняем, как еще! — вновь воскликнула она, намекая на мою непроходимую тупость. Я скрипнул зубами. — Мы же не только Лею охраняем и ее детей. У нас в списке объектов больше тридцати человек. К некоторым, вроде членов королевской семьи, прямой ветви, приставлены группы, некоторыми занимается только дворцовая стража, а мы лишь сверяемся, некоторых пасут безопасники Алисы. Но в случае чего реагируем мы, и постоянно с этими структурами синхронизируемся.

Так и тебя поставили на мониторинг, «снабдив» несколькими жучками. Не пытайся, не найдешь, — усмехнулась она, видя, как я начал себя ощупывать и чесать.

— Спасибо! — я недовольно хмыкнул. — И на что ориентированы жучки? Координаты? Прослушка? Видеообзор?

— Всё.

Я закашлялся.

— То есть как «всё»?

— Ты тупой, не знаешь, как это «всё»?

Я непроизвольно сжал кулаки

— Вообще-то знаю! И что, вы следили, как я ем, купаюсь, в туалет хожу?

— Нет, мы следили за твоими координатами, периодически проверяя аудио и видеовыходы, на всякий случай. И когда твои координаты начали удаляться от школы в сторону дома одного из ключевых криминальных авторитетов планеты, и видео, и аудио были включены.

Да, можешь не спрашивать, я слышала всё, что сказал тебе Виктор Кампос.

* * *

— И как тебе то, что он сказал?

Она равнодушно пожала плечами.

— Он слишком романтизировал преступный мир. Поверь, в нем нет ничего такого, за что стоило бы к нему тянуться. Это мир грязи, подлости и жестокости. И еще, попадая туда, уйти назад невозможно.

Да, там крутятся большие деньги, можно быстро подняться, но выйти из «семьи» и из бизнеса невозможно. Это до конца жизни. И маловероятно, что жизнь окончится в постели от старости.

Я непроизвольно сглотнул подступивший ком. Я думал о том же самом, но все еще находился под впечатлением от обаяния этого человека, Виктора Кампоса, довольно харизматичного сукиного сына (тьфу, прицепилось), поэтому не мог рассуждать здраво. Теперь же слова Катарины вылились, как отрезвляющий душ.

— Но в одном он прав, — продолжила она. — «Семья» — это власть, и власть серьезная. Естественным путем ты так высоко не взлетишь, и если не боишься обагрить руки чужой кровью, а совесть — чужим страданием, можешь смело принимать предложение.

Я усмехнулся.

— Я почему-то ждал от тебя чего-то подобного, именно этих слов.

— Это не слова, это факты, мой дорогой. К нам ты не вернешься, ты для этого слишком красиво хлопнул дверью, но жить по-старому, являясь отбивной для кого-то, как в прямом, так и в переносном значении слова, не захочешь. Это шанс для тебя, малыш! Хороший шанс! В жизни такие выпадают редко!

— То есть ты все-таки думаешь, что я приму его предложение? — усмехнулся я.

Она пожала плечами.

— Мне все равно. Я защищаю тебя от него, пока тебе угрожает опасность. Потому, что во многом она угрожает из-за моих плохо обдуманных поступков. Это позиция корпуса — мы не бросаем своих. До всего остального мне нет дела.

— Не бросаете? — заметил я, вкладывая в голос всю возможную желчь. Она усмехнулась и кивнула.

— Да. Мы можем прессовать своих, в воспитательных и любых других целях. Мы наказываем за проступки, очень строго, невероятно строго. Но все это внутри, не вынося сор за порог бело-розового здания. В большом же мире своих мы не бросаем и вытаскиваем из любой передряги. Это тоже один из столпов, на которых держится корпус телохранителей. И пока он стоит, незыблемо и нерушимо, у нас будут конкурсы по двести-триста человек на место.

Я задумался, откинувшись на спинку. Да, все не так просто.

Какие у меня есть факты?

С одной стороны бесчеловечное отношение, унижение, неуставщина, жуткий прессинг. Но с другой — защита своих. «Мы накажем за проступок, но сделаем это мы сами». Что-то в таком духе. И то, что я еду с ней в машине — подтверждение этого лозунга. Меня не бросят.

Я все еще могу вернуться?

Не знаю. Она оговорилась, что за меня просили. То есть, если бы такой возможности не существовало в принципе, они бы не просили. Значит, существует. Но…

Дальше я подумать не успел, она словно прочла мысли:

— Хорошо, давай перейдем к официальной части. Я хотела оставить это на вечер, заехать к тебе, но раз такие события…

Я подобрался.

— Сегодня утром мы, наконец, собрали совет офицеров по поводу твоей проблемы. В малом составе, кого нашли, но его решения законны. Пятью голосами против двух ты признан невиновным.

— Невиновным в чем? — я чуть не рассмеялся, поскольку вины за собой как-то не ощущал.

— В невыполнении приказа. Тебе приказали сидеть и не вмешиваться, ты его нарушил. Там было еще и про технику безопасности, про доспех и его отсутствие, но это признали фактором, не стоящим внимания.

Я, признаться, немного обалдел от такой наглости.

— А можно поинтересоваться, почему? Вы, приказы, устав, жесткач такой, и вдруг — невиновен… Кого другого бы вы за такое расстреляли!

Она согласилась

— Да, кого другого из своих, принятых и принявших присягу. Но ты не один из нас, ты даже не «мелочь», не новобранец, и не обязан подчиняться приказам, идущим в разрез со своей совестью. К тому же, ты не бросил оружие, а это очень важный фактор.

Пауза.

— Короче, ты имеешь полное право явиться для прохождения последнего, итогового теста, по результатам которого после приезда Леи будет принято решение о твоем зачислении. Это окончательно и обсуждению не подлежит.

— То есть… — я даже не знал, что на это сказать. — Я могу…

— Один единственный тест, — перебила она. — Сложный, с риском выйти из него вперед ногами, но по-другому у нас не принято. Пройдешь — зачислен. Не пройдешь — adios. Вот и всё.

— А что за тест? — я начал приходить в себя.

— Скажем так, тебе надо будет пройти полосу, но сложность ее будет заключаться не в препятствиях, а в том, что некоторые плохие парни будут пытаться тебя убить. Естественно, не живые, но тебе от этого будет не легче. Большего сказать не имею права.

— Понятно.

На самом деле понятно ничего не было. Но какие вопросы задавать — я не знал. Неожиданный поворот!

И еще я поразился, как права оказалась мама. Они позвонили-таки! Ну, не совсем позвонили, но если бы не дон Виктор, то связались бы со мной вечером. Сказав, что «простили»…

De puta madre!!!

— Конечно, я понимаю, что мои слова для тебя ничто не значат, — продолжила вдруг Катарина со слащавой ухмылкой наевшейся сметаны кошки. — Так, отдушина, дескать, «я был прав и идите вы все». Но это моя работа — сообщить. Я ее делаю и потом отчитаюсь. Я рада, что ты не придешь, честно! Тебе у нас не место! Мир?

Я кивнул, ошеломленный новым поворотом сюжета.

— Мир…

— Тогда вот моя визитка. Если все же надумаешь. Не смотри так, это тоже работа — отдать визитку. Если надумаешь явиться на тест — звони.

Она протянула свою карточку. «Служба вербовки», — лаконично значилось на ней. И никаких украшений или изысков.

— Скажешь оператору, чтобы соединили с Ласточкой.

— Ласточка — это ты? — усмехнулся я. Прикольный ник!

Она кивнула.

— Только не спрашивай, почему. Просто Ласточка. Позывной.

— Понятно.

— Ну, вот и твой район. — Она кивнула на дорогу впереди. Мы как раз проехали шлюз нашего купола. — Где тебя высадить, чтобы не светиться?

Не светиться! Скажет тоже! После двух недель, за которые она подбирала и высаживала меня почти возле дома?

— Возле космонавтов высади, — хмыкнул я. — Прогуляюсь, в себя приду.

— Это правильно! — поддержала она.

Да, мне очень нужно посидеть и поразмышлять. Или хотя бы просто прийти в себя. А возле памятников космопроходцам отчего-то лучше думается — наверное, все плохие и глупые мысли в космос улетают, а здравые прилетают.

— Возле Гагарина, — уточнил я.

— Хорошо.

Через несколько минут мы подъехали к ансамблю и встали через дорогу. Я уже поднял люк, когда решил спросить:

— Катарина, а ты выяснила, кто мой отец?

— Что?

Она недоуменно обернулась, но почти сразу поняла, в чем дело.

— Нет. Я тоже уперлась в таинственный счет и включила заднюю.

— У тебя не было возможностей и административных ресурсов его взломать?

Она пожала плечами.

— Были. И есть. Но зачем? Что это даст?

Хороший вопрос.

— Тебе это ничего не дало за восемнадцать лет. От этого знания ни тепло, ни холодно. Зачем тогда ворошить прошлое?

— Ради строки в личном деле в графе «отец» в досье одного из самых секретных подразделений, — усмехнулся я.

Моя усмешка поддержана не была.

— Нам что, на каждую из новобранцев организовывать такую графу? Так у нас она заполняться у единиц будет! Все, пока, Хуан, тебе пора. Нам не интересно прошлое прибывших, как и прошлое их семей. Мы сами — большая семья, и это гораздо важнее.

Да, и тут облом.

— А если я стану одним из вас, пройду Полигон и все такое, это можно будет выяснить?

Она рассмеялось.

— Мальчик, поверь, ради того, чтобы узнать, как зовут подонка, участвовавшего в твоем появлении на свет, не стоит идти к нам. Корпус создан немного для другого.

Мне не осталось ничего иного, кроме как вздохнуть и полезть наружу. На полпути я вновь обернулся:

— Значит, считаешь, для меня это будет неплохим выбором? Принять предложение хефе?

— Решай сам. — Она покачала головой. — Любое мое слово — давление. Что-то еще?

— Да. — Я многозначительно посмотрел на пачку сигарет, которые она в этот момент достала из бардачка. — Почему люди курят эту дрянь?

Катарина серьезно задумалась.

— Ну, она помогает нервам успокоиться. Собирает мозги в кучу. Хочешь попробовать?

И протянула пачку мне. Я неуверенной рукой взял ее.

— И зажигалку держи. — Красивая резная серебрянная зажигалка последовала за пачкой. — Зажигалку с возвратом, это подарок.

Уже закрывая люк, я уточнил:

— Значит, еще увидимся, раз с возвратом?

Она неопределенно пожала плечами.

— Кто знает? Планета круглая!..

* * *

От первой затяжки я закашлялся, разодрало горло и легкие. Вонь табачного дыма душила, выворачивала наизнанку. Противная штука! Вторая и третья затяжки пошли также плохо. Но потом стало легче.

Действительно, расслабляет. Напряжение, державшее меня в клещах целый день, начало отступать. Я закрыл глаза и отвалился на спинку лавочки, чувствуя себя предателем самого себя, зажимающим в пальцах тлеющее нечто, на которое не мог смотреть еще утром.

Итак, корпус. Таинственный и загадочный. И крайне жестокий. Но не оставляющий при этом своих в беде. Игрушка для императора, создавшего его, но кто он для меня? Цель? Средство? Послать его к чертям и больше не связываться?

Катарина кое-что не договорила, да и не могла договорить. То, что я мог не выполнять приказы и не бросил оружие — это отговорки, поводы вернуть меня. Например, если бы я бросился на помощь без «Жала», с одной аптечкой, об этом аргументе бы просто не вспомнили. Им нужны мои способности, и ради них они разобьются в лепешку. Не мальчик Хуанито, пришедший к ним две недели назад, над которым можно поиздеваться и поэкспериментировать, а супермен Иван Шимановский, выдавший на тестах такое, что не под силу никому.

Я отдаю себе отчет, подобное невозможно. Если бы самолично не прошел все эти испытания и контрольные полосы, рассмеялся бы, скажи мне кто обратное. А значит, я становлюсь вдвойне, втройне, вдесятерне полезным и ценным!

Я — мод с неизвестными способностями. И как правильно предупредила Норма, способности — это оружие. Которое можно использовать.

Теперь Виктор Кампос. Его мотивы неясны, невероятно, что такой человек мог предложить то, что предложил, мелкой сошке вроде меня. Согласен, интуиция, умение разбираться в людях — это у него есть, но неужели нельзя найти человека из своей среды? Того, кто «в теме»? Не верю!

Но предложение прозвучало, и прозвучало серьезно. Такие люди просто не умеют шутить. А значит, если я сейчас позвоню ему и дам ответ, меня тут же возьмет в оборот мафия. Третья власть. Там я тоже буду оружием, но с гораздо большей степенью свободы действий. Правда, плата за это — специфика бизнеса «семьи», но я знаю об этом, а значит все честно.

Я сделал глубокий затяг и вновь закашлялся. На лицо навернулись слезы. Ничего, привыкну — другие же привыкают! Главное не злоупотреблять и не втянуться.

Лев и крокодил. Благородный жестокий лев корпуса и коварный, нападающий исподтишка, не менее жестокий крокодил мафии. Оба они не подарки, не идеалы мечтаний, но кого-то из них выбрать необходимо.

Потому, что в одном Катарина права на триста тысяч процентов: я не хочу возвращаться к жизни, в которой меня и мою девушку может прибить, поиздевавшись, случайно проезжающая мимо банда гопоты, и в которой мелкий чиновник или менеджер даст отворот, в результате которого рухнет многие годы выстраиваемая карьера, только потому, что я — никто.

Как там в разговоре с доном Алехандро: «до конца дороги доходят единицы, но эти единицы и правят миром. Молодые душой. Готовые рискнуть и броситься в омут». Виктор Кампос охарактеризовал их, как «идиоты», и он тоже в чем-то прав. Мы идиоты. Молодые идиоты.

Я поднял рукав и вызвал в меню музыкальный плейер, после чего поставил всю скачанную музыку на случайный выбор. С облегчением вздохнул, выбросил в стоящую рядом урну догоревшую сигарету, и отдаваясь на волю зазвучавшему бешеному ритму мелодии, скрежещущей, словно металл, двинулся дальше. Чтобы принимать такие решения, нужно расслабиться, а у меня это начало получаться.

Baptised with a perfect name

The doubting one by heart

Alone without himself

War between him and the day

Need someone to blame

In the end, little he can do alone

— запела какая-то женщина с приятным звонким голосом. Такой песни и такой музыки я еще не слышал. Хотя, и не слушал еще ничего толком! Скачал тысячи часов, а руки дошли только до нескольких треков! Надо же, жесткач, рев гитар, скрежет, звук, словно в кузнице работают, и среди этого шума вытягивающий вверх, к звездам, ее ангельский голосок, не к ночи будь помянуты эти долбаные ангелы.

Я улыбнулся. Пожалуй, жизнь не такая уж и скверная штука! Главное не потеряться в ней, а я не собираюсь этого делать.

Я шел мимо памятников космонавтам прошлого и чувствовал, что черная полоса в моей жизни подошла к концу. Корпус, мафия, ее величество — все это лирика, все это вторично. Главное не то, какую дорогу выберешь в жизни, главное — остаться при этом человеком. И поющая в какой-то степени была со мной согласна.

You believe but what you see

You receive but what you give

Caress the one, the never-fading

Rain in your heart — the tears of snow-white sorrow

Caress the one, the hiding amaranth

In a land of the daybreak [4]

* * *

Победитель — Князю

Предложение сделано. Мальчишке дано неделю на раздумье. Шансы, что он согласится, оцениваю как ниже среднего. Настоятельно рекомендую принять дополнительные меры психологического воздействия с вашей стороны с целью склонить его к согласию.

В связи с повышенным интересом спецслужб, возможности устранить его в случае дачи отрицательного ответа не имею, прошу дальнейших указаний.

Князь — Победителю

Приказ об устранении при даче отрицательного ответа отменяю. Ждите инструкций.

Красавице. Срочность: «Молния». Гриф: «Секретно».

Используя внедренного агента «Девочка» и иные средства прошу организовать довод до объекта «Папенькин сынок» сведений о содержании разговора объектов «Ангелок» и «Папочка». Прошу также оказать на «Папенькиного сынка» психологическое давление с целью вызова у него крайне негативной реакции в отношении «Ангелка» и желания отомстить. Ласточка.

Лисе. Срочность: «Молния». Гриф: «Секретно».

Имеются сведения о намерении устранения объекта «Ангелок» со стороны объекта «Папенькин сынок».

Прошу взять «Папенькиного сынка» под полный контроль, и в случае подтверждения намерений, организовать его изоляцию. Ласточка. Копию сообщения переслать абоненту Красавица.

Ласточке. Срочность: «Молния» Гриф: «Секретно»

Это опасно. Ты уверена, что нужно именно так? Красавица.

Красавице. Срочность: «Молния» Гриф: «Секретно»

Второго шанса может не быть. Беру операцию под свой контроль. Прошу освободить на время ее проведения от повседневных обязанностей.

Глава 12. Вопросы и ответы

Сентябрь 2447, Форталеза, летняя резиденция венерианского королевского дома

Город превзошел все ее самые смелые ожидания, поразив буйством красок, переливом огней и пестротой людской массы. Небоскребы делового центра, действительно, царапали небо, уходя за облака, это оказалась не метафора. Она еще не привыкла к виду самих облаков, а тут такие грандиозные иглы! Из них, несмотря на большую погрешность, можно достать до дворца, и это скверно. Единственной преградой для снайперов является голографическая защита, но голограммы никогда не давали стопроцентной защищенности, потому лучшим средством выживания, как и в стародавние времена, здесь был принцип «с юго-восточной стороны не высовываться». В королевском дворце! Филипп Веласкес выбрал не самое лучшее место для резиденции.

Лана никогда ранее не была на Земле, потому так поразила ее местная архитектура. Марс и Венеру она знала, бывала на Луне и на Меркурии, но Земля… Это оказалось нечто непередаваемое, ее просто не с чем сравнить!

Да, каждая планета по-своему уникальна, хотя, казалось бы, что уникального может быть в колониальном городе? Однако Марс удивлял всех своей воздушностью, невесомостью, ощущением парения над мирозданием. Сила тяжести в одну третью «жэ» — скверная штука, дающая обманчивое ощущение легкости, но именно она рулит архитектурой планеты. Марсианские купола тонкие, на первый взгляд непрочные, особенно после сравнения с гигантскими венерианскими зиккуратами. Они даже не врыты в землю на десятки метров, обычные наземные постройки! Весьма неплохо взрывающиеся, кстати, постройки!

На Венере же все подчинено обратному закону: давящая тяжесть, прочность, монументальность. Венерианские колоссы — сверхпрочные громадины, способные устоять после ядерного удара или орбитальной бомбардировки. Особым их отличием, так бесившим ее первое время, является полное отсутствие любых прозрачных поверхностей, «окон», так любимых марсианами. Лицезреть вечно облачное небо Венеры, как и пейзажи гор и равнин, можно только снаружи.

Луну и Меркурий сравнивать с ними нет смысла. Постоянное проживание в условиях низкой гравитации невозможно, человек способен существовать там лишь непродолжительное время. Это рабочие лошадки, куда люди прилетают зашибить деньгу и улететь, там все разумно и функционально, лишено любой красоты. На Луне, Меркурии и в Дальних Мирах располагаются не города, а базы, пусть и с численностью населения на некоторых до сотни тысяч человек.

И вот, наконец, долгожданный земной город. Терра, Родина человечества. Она мечтала увидеть ее еще до того, как попала в партизанский отряд, а в отряде ее желания разбередил Ким, доброволец, из Владивостока, что в земной России. Своими рассказами он привил ей тягу к голубой планете, поселил в душе неистребимое желание увидеть ее своими глазами. Особенно города, гигантские многоярусные полисы вроде Владивостока, в которых есть все и где можно прожить годы, не зная, что находится в двух шагах от тебя. Огромные здания, тянущиеся на километры ввысь, многочисленные уровни мостовых, перечерченные подуровнями метро и монорельсов, висячие аллеи, сады, парки, фонтаны, в которых плещутся золотые рыбки, велосипедные дорожки, магазины, площадки воздушного такси…

Итак, Земной город спустя много лет предстал перед нею во всей своей красе. Да, это был не описываемый со священным трепетом Владивосток, уютный чистый полис российского Дальнего Востока, это оказалась грязная и пыльная имперская Форталеза, но она кардинально изменила мнение обо всех земных городах.

Как и город ее боевого товарища, Форталеза располагалась на берегу моря и состояла из нескольких уровней, связанных воедино паутиной монорельсов, а от огней ее деловых, торговых и развлекательных центров рябило в глазах. Шум, издаваемый десятками миллионов людей, слышался даже здесь, в нескольких километрах от городской черты. И это далеко не самый людный город империи!

Здесь живет более полусотни миллионов человек. Высящийся до самых облаков многоуровневый полис вмещает около тридцати, остальные ютятся вокруг в лачугах-развалюхах местных фавел, по сравнению с которыми Северный Боливарес — цитадель аристократии. Нищета и грязь, грязь и нищета на десятки километров вокруг, живой копошащийся муравейник, от которого разит злостью, ненавистью, презрением и отчаянием. Свет витрин и огни респектабельных уровней — это красиво, но город в целом…

Да, Лана была разочарована. Ее мечта, одна из немногих, унесенных из кровавого месива детства, разбилась. Вряд ли Владивосток лучше: может быть чище, да, Россия — богатая страна — но не лучше. Товарищ Ким обманул ее рассказами о доме. Обманул их всех, наивных и доверчивых марсиан, сражающихся за собственный дом, расположенный в условиях, в которых невозможно выжить без скафандра и баллона кислорода за спиной, но который куда уютнее далекой чуждой Земли.

Кто-то может возразить: «А как же Альфа? Огромный колониальный город на Венере, также вмещающий в себя пятьдесят миллионов человек?» Но Альфа — исключение. Это столица огромной империи, молодой и сильной, от мозга костей колониальной. Это купольный город, раскинувшийся на невероятной площади, и это единственный подобный город. Да, он вмещает в себя пятьдесят миллионов, но Мехико или Сан-Паулу, Шанхай или Дели — сто, сто пятьдесят, двести миллионов! Двести миллионов грязи и нищеты — сколько это? Разве это может быть красиво или правильно?

Она не знала ответа. Да и не хотела отвечать на него. Ведь дом — это дом, для каждого свой, какой бы он ни был. Дом не выбирают.

Колонии малолюдны, но богаты и сильны. Державы Земли многолюдны, но нищи, имеют колоссальный избыток населения, который вынуждены кормить и который давно ни к чему не стремится. Таковы реалии, формирующие геополитику: державам жизненно необходимы космические ресурсы, чтобы ублажить собственное население и остаться в ранге держав, колониям так же жизненно необходимо держать эти ресурсы под контролем. Иначе их раздавят, завалив телами миллиардов представителей мяса из обитателей вот этих самых трущоб вокруг полисов. Что такое против них жалкие совокупные сто пятьдесят миллионов колонистов?

Только теперь, здесь, в Летнем дворце, Лана поняла важность встречи двух монархов, так ярко освещаемую и рекламируемую по всем информационным каналам. Венерианские Веласкесы пытаются договориться с имперскими о разделе влияния, о владениях, о военных контрактах и инвестициях, но на кону у каждой державы выживание. Сейчас Венера и Империя — союзники, но друзьями они никогда не были, а отношения всегда сопровождались некой показной прохладцой — вряд ли сейчас возникнет идиллия и взаимопонимание.

Сзади раздались тяжелые шаги приближающиеся человека, одетого в доспех, но достаточно легкие, чтобы понять, что это шаг женщины. «Мэри» — определила она по походке, не глядя на иконку визора, в фоновом режиме показывающую расположение бойцов ее взвода. Напарница.

Ее умение определять людей по звуку шагов ставило в тупик бывалых ветеранов. Да, многие могли это делать, но не с такой феноменальной точностью. Видеть человека второй-третий раз в жизни, мельком, и мочь понять, что это движется именно он, больше в корпусе не умел никто. Как она это делает — сама Лана ответить не могла, просто чувствовала, и всё. Эта ее особенность много раз помогала там, на Марсе, когда приходилось прятаться в ожидании цели, не имея возможности не то что высунуться из укрытия и осмотреться, а даже пошевелиться. Только звук мог помочь определить, где цель и что это именно она. Приходилось бить на этот звук, вслепую, с закрытыми глазами. И попадать. Иначе там было не выжить.

Она резко развернулась. Слишком резко, Мэри отшатнулась, уходя в защитную позицию.

— Бу! — передразнила ее Лана. — Страшно?

Та недовольно сморщилась, выходя из боевого режима, но предпочла не отвечать, перейдя сразу к делу:

— Она опять отказалась есть. Скоро свалится, сегодня пятый день. Может, поговоришь с ней?

Лана покачала головой.

— Я уже говорила. Она не слушает. Твердит свое, как заведенная.

— Если она обессилит и с нею что-нибудь случится, — Мэри красноречиво провела пальцем по горлу, — Лее будет плевать, что мы ни при чем.

Лана натужно рассмеялась.

— Слушай, тебе это еще не надоело? Ублажать эту дрянь? Может, так будет лучше? Сколько можно утирать ей сопли?!

Судя по лицу напарницы, та разделяла такую точку зрения, но не достаточно сильно.

— Надоело. Но если ничего не сделаем — нас расстреляют.

— Вряд ли. — Лана задумчиво хмыкнула. — В какое-нибудь дерьмо засунут — да, но расстреливать… Не для этого готовили.

— Только знаешь, я уже согласна на дерьмо, — добавила вдруг она. Накипело. — Лишь бы не видеть ехидную рожу этой белобрысой суки!

Мэри грустно вздохнула и принялась теребить предохранитель винтовки.

— Я тоже, но… Может все же попробуешь? Еще раз? Она слушает тебя, надо просто подобрать ключик. Я не хочу остаток жизни гнить в дерьме, и девчонки не хотят. Нас она игнорирует, мы не авторитет, если получится, то только у тебя. Как-то сменишь тактику, попугаешь?

— Как еще пугать?! — вспыхнула Лана, вспоминая прошлые свои баталии с «нулевым объектом» — Пуганная уже!

— Я не знаю… — Мэри опустила голову.

Из груди Ланы вырвался обреченный вздох.

— Хорошо, попробую. Но ничего не обещаю.

Мэри постояла на галерее еще с минуту, разглядывая сквозь линзу визора неправильные небоскребы города, затем, также обреченно вздохнув, удалилась.

Лана усмехнулась. «Не хотим гнить в дерьме» — ключевая для девчонок фраза. Они не понимают Изабеллу, даже не пытаются сделать это, потому та слушает только ее из всей восьмерки — они с ней хотя бы говорят на одном языке. С Бэль придется говорить, хотя бы ради этих семерых оглоедиц. Их трудно винить, они просто отвечают девчонке ее же монетой: презрение на презрение, оскорбление на оскорбление, а неуважение на неуважение. Бэль — трудная избалованная девчонка, «девятка» же — боевой взвод, а не сборище подростковых психологов. Но никакого прогресса так не добиться, а прогресс нужен.

Поправив ремень на плече, она развернулась и направилась по аллее в отведенный им и их подопечной Зеленый Дом — домик в парковой части поместья, в полукилометре от основного дворца. Туда их поселила Лея, зная характер дочери и исповедуя принцип: «Поменьше посторонних глаз и побольше защиты». Домик было легко контролировать, причем как тех, кто в него хочет войти, так и тех, кто выйти. Наверное, последний критерий был для ее величества решающим.

Что ей нравилось во дворце, так это обилие зелени. Зеленым здесь было всё, кроме мраморной облицовки дворца и вычурной лестницы с колоннами в старинном стиле. Все дорожки в парке и строения окаймляли полосы густого кустарника, за ними зеленели подстриженные газоны или стеной высились невысокие деревья. Глаз, не привыкший к такому в мешке колониального города, отдыхал и радовался. Но только глаз — на самом деле зелень эта была обманчива.

Вокруг внешнего периметра была высажена живая стена непроходимых зарослей вместо забора, под завязку напичканная электроникой. На территории собственно парка в кустарниках и зарослях тоже можно было встретить какую-нибудь защитную систему: генераторы голографического поля, контролеры движения, тепловые датчики и датчики всевозможных излучений, антишпионы и антирадары, поглотители, постановшики помех, станции управления нанороботами и дроидами, контроллеры системы определения «свой-чужой», и, конечно, миниатюрная система ПВО. Миниатюрная, потому, что на нескольких гектарах, занятых под дворец и парк, наладить полноценную систему ПВО невозможно, но сбить шлюпку, например, или вооруженный до зубов катер, дворец мог. Вокруг, до самого города, а с другой стороны на несколько километров в океан, простиралась бесполетная зона, и перехватить воздушное судно каких-нибудь отчаявшихся террористов у зенитчиков возможности были.

— Здравия желаю! — отдали ей честь двое проходящих мимо парней в легких черных доспехах — патруль — но сержантскими знаками различия. С показной ленцой, говорящей, «видали мы вас, начальниц-офицеров», но соблюдая необходимый по уставу минимум почтения. Не местные, прилетели с Леей. Откомандированные сюда стражи обычно быстро находят общий язык с откомандированными же девчонками. Различия быстро забываются и стираются, чему способствует и атмосфера, и климат, и солнце, и удаленность от начальства. Это там, на Венере, где полно условностей, между их службами есть напряг. Что делать, зависть — плохое чувство, особенно если подкреплено мужским шовинизмом!

Мысль вновь вернулась к предстоящему разговору. Она поступила бы на месте девчонок также, платила бы Изабелле той же монетой, наплевав, что та принцесса. Может даже устроила бы хорошую пакость, чтобы знала с кем связывается. Но она не на их месте. Она — комвзвода, самого грозного и одиозного, но и самого боеспособного. Она отвечает за всё и за всех, хочет этого или не хочет, и в первую очередь за состояние вверенного ей субъекта. Ей четко приказали: «Найди общий язык!», значит, язык искать придется. Вот только что еще можно придумать, когда все давно перепробовано?

«Девятку» всегда все боялись, и боялись заслуженно. Их взвод никогда не подчинялся общим правилам, наоборот, везде устанавливал свои. Например, к ним никто не прикоснулся пальцем, пока они считались бесправной «мелочью»[5], хотя их одногодки лётали по казармам под пинками более старших только так. А позже, когда Полигон остался за плечами, они поставили себя вровень с полноценными бойцами, «ангелами», со всеми их правами и привилегиями, и никто не пикнул слова против. Офицеры, посовещавшись, оставили все как есть, лишь ограничив их право свободного выхода в город, обязательного для всей «зелени».

Их призыв — часть эксперимента, набора взвода, состоящего не просто из сирот, а из убийц, перешедших границу закона и ни капельки в этом не раскаивающихся. Зачем корпусу это было нужно? Они не знают. Но одно знают точно: у каждой из них в жизни была своя дорога, разной сложности и с разными стартовыми условиями, но которая у всех окончилась одинаково — в венерианской тюрьме для смертников. До тех пор, пока добрые тетеньки со злыми глазами из службы вербовки не предложили сказочный неестественный контракт как альтернативу недалекому грядущему — своей кровью искупить вину перед королевой.

Маленькие девочки, за плечами которых хладнокровные убийства, в элитный боевой отряд ее величества? Это нечто! На момент призыва они были на века старше товарок из обычного потока, ведь уже могли то, чему остальным только предстояло учиться. Учиться долго и кропотливо, с тошнотой, дрожащими коленями, с молитвами и истерикой, с криками инструкторов до, и с депрессией и мертвыми глазами после. Их уже можно было посылать на задания, все, что требовалось от инструкторов — научить, как именно нужно убивать, да привить чувство абсолютной преданности.

Наверное, их все же не готовили на убой, как они тогда считали. Но резервный план ликвидации взвода в случае сбоя или неподчинения существовал — учитывая контингент. Этот план висел над «девяткой» все годы обучения, давил, держал в постоянном напряжении и страхе, заставлял трижды обдумывать слова и действия, а также следить друг за другом, чтобы не дать друг другу сорваться. Они в любой момент ждали прихода наказующих, и, наверное, поэтому выжили.

«Девятка» стала монолитной командой, не делающей ошибок и до последнего идущей к цели. Ведь за ошибку расплата была бы только одна — утилизация, как и за недостаточное рвение. Даже когда перед ними ставили откровенно невыполнимые задачи, они выкладывались до последнего, не дорожа жизнью, пока их условно не «убивали», и это не могло остаться незамеченным. И в итоге из пяти потоков хранителями стали именно они, доказав, что взвод номер девять — вполне адекватные бойцы без тараканов в голове.

Но это еще не вся правда. Не только страх двигал ими все эти годы. Да, страх — великая вещь, способен раскрыть в человеке такое, что больше не под силу ничему, но на одном страхе далеко не уедешь. Преданность, офицеры добились ее! Все они, все девочки взвода, подлежали казни по достижении восемнадцати лет без права помилования, каждая прекрасно осознавала это, сидя в тюрьме, и после такого получить прощение и шанс второй жизни? Это много.

Да, они боялись наказующих, но понимали, почему им не доверяют. Потому страх не перерос в ненависть. Им дали понять, что их примут в свой круг, в семью корпуса, если они докажут, что достойны. И они доказали. Вот только теперь все это может полететь в мрачный Тартар из-за глупостей маленькой вредной девчонки, нянчась с которой они, страшные и всемогущие, допустили столько глупых обидных просчетов!..

Лана вздохнула и вышла к одноэтажному домику зеленого цвета. Бросила взгляд на шестую иконку — все пять дежурящих синих точек были на месте, как и одна зеленая. Больше в доме никого не наблюдалось, даже слуг. Вот и славно!

Девчонки заблаговременно открыли дверь — молодцы, службу несут. Впрочем, иного от них она и не ждала, королевский дворец — не вольная Ямайка, где ей за всеми приходилось следить и раздавать пендали. Девчонки, ни разу не бывавшие на голубой планете, ни разу не видевшие море, песок, небо и не вдыхавшие свежий морской воздух, ошалели тогда от переполняющих эмоций. Ей стоило огромного труда привести их в чувство, тем более, что самой хотелось сойти с ума не меньше. Тогда спасли только воля и железная дисциплина. Здесь же, под боком у ее величества, все вернулось на круги своя, несмотря на точно такой же воздух, такое же жаркое солнце и виднеющуюся вдали полосу прибоя.

— Привет, — бегло бросила она, без стука зайдя в комнату к нулевому объекту, завалившись в кресло, закинув обутые в латные сапоги ноги одну на другую. Руки нервно теребили защелку к батарейке винтовки. Бэль сидела в противоположном конце комнаты, бледная, отощавшая, с желтоватым оттенком на лице и кругами под глазами, и делала вид, что всё игнорирует. Наконец, тяжело вздохнув, с усилием выдавила:

— Ну, привет!

«Как вы все меня достали!» — прочла Лана в ее голосе. «Мне и так плохо, а тут вы еще лезете со своими нотациями!»

Снайпер Второй Национально-Освободительной армии Марса внутри нее почувствовал злость. Лана редко чувствовала себя им: прошлое не сразу, не без проблем, но отпустило ее, ушло. Но сейчас она ощутила себя как тогда — злым волчонком с винтовкой в руке, готовым пристрелить любого, кто скажет слово против.

Ну, держись сучка! Хватит, нанянчились! Волчонок понял, как надо говорить с ней. И что по-другому говорить не получится.

— А что это мы такие грустные? А что это сидим, ничего не едим? — оскалилась вдруг она, добавляя в голос как можно больше ехидства. — А, поняла! Жалеем себя! Кто ж нас, бедную и разнесчастную, еще пожалеет?

— Издеваться пришла, да? — вспыхнула Бэль, сыпля из глаз недовольными искрами. — Можешь не утруждать себя, я все сказала. Ничего не буду есть, пока меня не отправят назад, на Венеру!

— Конечно, все должны нас жалеть! — продолжила Лана. — И любить. Обязательно любить! Просто потому, что мы есть на белом свете. Мы же такие хорошие и добрые девочки, как нас можно не любить?

— Заткнись! — лицо Бэль налилось яростью.

— И не подумаю! А знаешь, почему?

Пауза.

— Потому, что ты — разбалованная дрянь, которая ни во что не ставит других, но требует к себе повышенного внимания!

Бэль опешила от такого, затем усмехнулась:

— Ты за этим пришла? Сказать это?

— Да. — Лана почувствовала, что заводится. Что не есть хорошо. — Сегодня моя очередь говорить все, что хочется.

А хочется сказать, что ты — подлая сука, которая не ценит хорошего к себе отношения. Подставляет людей, в том числе близких. Ты наглая тварь, которая говорит в лицо одно, а на самом деле делает другое. И все потому, что твое императорское величество хочет привлечь к себе лишнее внимание, стать центром вселенной! Как же так, сама Бэль, и обычная девчонка? Этого не может быть!

Лана сделала паузу, набирая в легкие воздух.

— Мы устали от тебя и твоих понтов. С завтрашнего дня у тебя будут новые няньки. Мы от тебя отказываемся, я пришла за этим, сказать это тебе в лицо. Ты довольна?

Молчание. Бэль недоуменно пыталась переварить услышанное.

— Но вы не можете отказаться! У вас приказ!..

— А кто нас заставит его выполнять, если мы не захотим?

Челюсть девчонки отвисла, и не только у нее. Действительно, все рвутся стать хранителями, это заветная мечта любой девчонки в корпусе. До сего дня. А что, если, правда, случится наоборот? Как заставить человека делать то, чего он не хочет, тем более, когда дело касается безопасности лица королевской крови?

— Вас расстреляют, — неуверенно подала голос Бэль. — Вас же приставили ко мне, как… Как…

— Как нянек, вытирать тебе нос и подтирать задницу! — резко бросила Лана и кожей ощутила, как вспотели онемевшие от такого поворота девчонки, все, как одна, наблюдающие за сценой по шестому каналу.

Она расслабилась и улыбнулась, совладав, наконец, с эмоциями:

— Девочка, мы были лучшей боевой группой корпуса. Лучшей! И остались бы таковой, не будь рядом некой высокомерной дряни, которой наплевать на окружающих и на их чувства.

Ты — дерьмо, Бэль. Дерьмо с завышенной самооценкой. Я считала, что ты можешь измениться, повзрослеть, понять людей, или хотя бы осознать, что люди — это люди, а не игрушки и дроиды, обслуживающие тебя. Но ты не поняла, к сожалению. Ты и теперь сидишь, распустив нюни, и вновь требуешь повышенного внимания, хотя знаешь, что не права и за что тебя наказали. Но все ведь должно быть только по-твоему, и никак иначе! Так?

Бэль молчала.

— Не пускают назад, на Венеру? Подлые сволочи! Заперли на вилле или в поместье? Не дают выйти в город? Вдвойне! Выполняют преступный приказ папочки? Втройне!

— Бэль, мы — люди! И мы ничем тебе не обязаны! — выкрикнула вдруг она. Но глядя на бесстрастное лицо собеседницы, сбавила обороты. Некоторые вещи, чтобы давали эффект, нужно говорить только тихо, почти шепотом.

— Это здорово, что ты больше не увидишь своего Хуанито. — Лана хрипло рассмеялась. — Здорово для него. Потому, что он для тебя будет такой же игрушкой, как и все. Куколка в твоем кукольном домике. Я рада, счастлива за него, что он не увидит, какая ты дрянь.

Резануло. Бэль онемела от возмущения, не зная, как реагировать. Наконец, собралась и чуть не набросилась, сжимая кулаки от ярости:

— Не смей говорить так! Это не так! Он!.. Он!.. Он!..

— Что «он»? Ну что «он»? Что в нем такого, что избавит его от твоего презрительного отношения?

— Я люблю его, и…

— Что «и»?

Девчонка вскинула носик:

— И то! Я буду относиться к нему нормально, потому, что он, в отличие от некоторых, нормальный!

— Бэль-Бэль! Какая наивность! Ты действительно так полагаешь?

Она рассмеялась, иронией высвобождая всю накопившуюся негативную энергию.

— Ну, хорошо. Раз так, давай разложим все по полочкам. Я тебе докажу, что ты не права.

— Ну, давай, попробуем! — фыркнула та. Обстановка, раскалившаяся до пиковой точки, немного разрядилась. Голос и движения Изабеллы выражали иронию, но как-то неуверенно выражали. Впрочем, упрямства, чистого, голого, не подкрепленного никакими аргументами, ей было не занимать, и Лана прекрасно знала это.

— Скажи, у тебя нормальные родители? — начала она, чувствуя охотничий азарт.

— Они не… — Девчонка растерялась. — Они тут не при ч…

— Я спрашиваю, у тебя нормальные родители, или нет?! — повысила Лана голос.

Правильно, пусть только попробует сказать обратное!

— Может они не ладят, и в разводе, но они — нормальные и умные люди. Особенно отец, который тебя любит и балует. Что, не так?

— Так, — нехотя скривилась Бэль.

— То есть, у тебя нормальные родители и ты их любишь.

— Да.

— Но при этом постоянно делаешь им подлости! Чтобы позлить, побесить их! И вроде даже не мстишь — не за что. Почему ж так, Изабелла?

Молчание.

Лана назидательно покачала головой:

— Они уже устали тебя прикрывать, отмазывать, давить на прессу, чтобы слава о твоих проделках не ушла далеко. Но ты все равно раз за разом выкидываешь фокусы, от которых им раз за разом стыдно. Зачем ты это делаешь?

— Они…

— Да потому, что ты — центр вселенной! — вновь сорвалась на крик Лана. — А они не хотят этого признавать!

Пауза. Бэль втянула голову в плечи.

Лана чувствовала, как разит словами, будто выстрелами, и ей это нравилось. И как тогда, под марсианским Ярославлем, она получала кайф от того, что результат выстрелов непредсказуем.

— Знаешь, что самое смешное? — усмехнулась она. — В отличие от брата ты — вменяема. Эдуардо — балбес, которому охота порезвиться, поиграться с огнем и с девчонками, наплевав на всё вокруг. У него зашкаливают юношеские гормоны и отсутствует чувство меры — только и всего. В нем нет принципиальной деструктивной составляющей. Ты же прекрасно отдаешь отчет поступкам, осознаешь, что делаешь больно, но все равно делаешь.

— Это — родители! А то — Хуанито, — попробовала протестовать подопечная, но наткнулась на ледяной взгляд.

— У Хуанито было мало времени узнать тебя. Готова поставить три годовых жалованья, что его постигнет сия печальная участь — разочарование в тебе. И от этого не спасет даже самая сильная и крепкая на свете любовь.

Он убежит от тебя, — продолжила Лана, помолчав. — Сбежит. Да хоть к той же Сильвии! Почему нет? У нее тоже белые волосы, и в отличие от некоторых, она умеет ценить окружающих!

Бэль передернуло. Волчонок внутри Ланы довольно облизнулся — в яблочко!

— Ты разогнала вокруг себя всю охрану, всех, кого к тебе ни приставляли. Сколько групп открепили от тебя, как «психологически несовместимых»?

Молчание.

— А слуги? Ты можешь назвать мне слуг, которым нравится с тобой работать? При том, что во дворце сложились целые династии, поколения преданных семье Веласкес слуг!

А твои подруги Бэль? Да ведь с тобой дружат только потому, что ты — дочь королевы! Терпят, подыгрывают, зная, что их семьям это выгодно! Закадычные крышелетки, партнерши по безумствам, но внутри они плевать на тебя хотели!

— Это неправда! — вновь вспыхнула девчонка. — Все, обладающие высоким положением, не имеют преданных друзей! Это крест!

— Да? Убеди меня в обратном? — Лана картинно развела руками.

— У Фрейи тоже нет подруг.

— Правда? А та же Сильвия?

Девчонка снова втянула голову в плечи.

— У твоей сестры есть подруги. У твоей матери были и есть подруги, причем не только из корпуса. У твоей тети тоже есть близкие люди, и тоже не только из корпуса. Это лица королевской крови, куда выше! А у тебя таких — нет!

— Наконец, мы, — закончила она. — Девочки для битья. Нас приставили, как самых опытных, самых… Приспосабливаемых к любым условиям, что ли. И мы старались приспособиться к тебе, найти общий язык, шли на уступки. А что получили взамен? Как ты относилась к нам все это время?

— Вы сами виноваты! — вскинулась вдруг Бэль.

— Отчасти. — Лана согласно кивнула. — Где-то неправильно повели себя, где-то накосячила ты, где-то кто-то друг другу неправильно ответил… Только это все пристрелка, рабочие моменты. И они закончилось в кабинете у твоего отца.

Она опять перешла на крик:

— А на Ямайке что произошло, Изабелла? Какого хрена ты вытворяла там?! Мы ведь думали что все, мир, что поняли друг друга! Какого ты снова начала выделываться и делать пакости?

— У вас контур на управление вот этим! — заорала в ответ та, указывая на висящий на шее тоненький обруч «украшения». — И вот этим! — задрала она рукава, обнажая запястья, на которых красовались такие же тоненькие браслеты платинового цвета. — А еще вы меня домой не пускали… — добавила она, и по щекам ее потекли обиженные слезы.

Ямайка промчалась, как страшный сон, не только из-за общего расслабона девчонок, Бэль тоже устроила веселую жизнь. Да, на Венере, перед отлетом они вроде как поняли друг друга, помирились, долго болтали. Девчонки выслушали ее треволнения по поводу таинственного Хуанито, которого не смогла почему-то найти ни одна служба планеты, обещали помочь по возращении…

…Но на Земле ее как подменили. Или как бес вселился.

Во-первых, она напрочь отказалась вести какие бы то ни было дела. Все вопросы со слугами и охраной пришлось решать ей: кого-то заказать в дворцовой кадровой службе, кого-то выгнать, кому просто навешать люлей за нерасторопность. Управляющего, назначенного туда несколько месяцев назад, арестовать и даже выслать за ним шлюпку из Форталезы — эта сволочь решила, что виллу подарили ему, а не ее высочеству инфанте, и чудо, что он ничего не знал о спонтанно организованной его превосходительством инспекции.

Во-вторых, мотивируя свои действия протестом против ссылки на Землю, Бэль принялась делать гадости, от которых его превосходительству на Венере не жарко и не холодно, но от которых у них, девятого взвода, сильно разболелась голова. И болела каждый раз, когда она вытворяла что-то новое. Апофеозом стало ее «самоубийство», когда эта сучка чуть не утонула в бассейне у них на глазах (слава богу, не стала этого делать в океане, ограничилась бассейном, там бы они ее точно не спасли). Эдакая форма протеста «а-ля-Изабелла Веласкес». Специально начала захлебываться и идти ко дну, зная, что утонуть ей не дадут.

В общем, отдыха не получилось, несмотря ни на море, ни на солнце, ни на удаленность начальства. И новость, что под днищами сразу двух шлюпок королевского конвоя обнаружили бомбы, стала для них избавлением. Лея прислала за ними катер с охраной с приказом явиться перед ее грозны очи, а здесь за пределы дворца не выпускала. И, кстати, покинуть планету не разрешила, как подозревают они с девчонками, в воспитательных целях.

Здесь, рядом с матерью, Бэль присмирела, голодовка — это все, на что ее хватило. Впрочем, голодовка эта оказалась Лее до фонаря, она лишь нахмурила брови и приказала им проследить, чтобы с дочерью ничего не случилось. Суровая школа корпуса! Что под «ничего не случилось» понималось, догадаться не трудно, и они сие задание благополучно провалили. После переговоров она, конечно, за дочурку возьмется, той влетит по первое число, а заодно и им. Так может, отказ — не такое уж плохое решение?

— Бэль, мы ни разу его не использовали, — мертвым голосом выдавила Лана, качая головой. — И не собирались. Это — средство контроля твоего местонахождения.

— Тогда зачем ты включала его там, дома? — из глаз девчонки текли и текли обиженные слезы. — Вы могли это сделать в любой момент! Как я могу вам верить, если вы приставили к моему горлу нож? Даже хуже, чем нож!..

Она зарыдала. Лана сидела рядом и не знала, что ответить. Она растерялась. Снайпер-волчонок потерял цель, а для снайпера это равносильно поражению.

— А если бы ты сбежала? — попробовала она нащупать ее, определить, куда надо бить.

— Не сбежала бы. Я же обещала.

— А что стоит твое обещание? Сколько раз ты нас подводила?

Бэль лишь пожала плечами и уткнулась в диванную подушку.

Она плакала. Лана сидела напротив и пыталась понять, что творится в черепной коробке под этой белобрысой шевелюрой, но не могла. Комплексы? Протесты? Против чего? Что за мысли ее одолевают, к которым они так и не нашли ключа? Но ничего не получалось.

Когда она пришла в себя, Лана сняла с правой руки латную перчатку, разгерметизировала рукав и стащила с запястья электронный браслет.

— На, держи. Ты свободна.

Какое-то время Бэль недоверчиво смотрела на контур управления ее ошейником, затем быстро сграбастала его, нацепила на свою руку и намертво защелкнула. Лана поняла, что бой проигран, пора уходить. Она не смогла. Оставалось лишь последнее слово, последний выстрел, но вряд ли он возымеет успех. Стрельба в пустоту — это стрельба в пустоту.

— Ты понимаешь, что сама подвела к тому, что люди тебе не верят? — спросила она, стараясь говорить спокойно.

Девчонка кивнула.

— Ты останешься одна, Бэль. Одна-одинешенька, на всем свете. Даже брат с сестрой не понимают тебя, тебе это ни о чем не говорит?

Молчание.

— Завтра нас сменят. Может не завтра, но по прилету домой — точно. И наши дороги больше не пересекутся. Да, нас сошлют куда-нибудь на край света, но в тридцать пять лет в любом случае все закончится. Хорошей пенсией и перспективами. Ты понимаешь, о чем я?

Вновь кивок.

— А тебе придется жить дальше. В окружении людей, которые тебя не любят и презирают. Потому, что любящих, включая своего Хуанито, ты разгонишь дурным характером.

— Прощай, Бэль! — Лана встала, закинула винтовку за плечо и медленно пошла вон из комнаты. Оклика, как она надеялась, не последовало.

«Ну что ж, так даже лучше».

В гостиной ее встретили четыре обалдевшие лица напарниц. Она отключила шестой канал и виновато пожала плечами.

— Я попробовала, девочки. Вы видели.

И под гробовое молчание вышла наружу.

* * *

— А об этом нам поведает сеньор Шимановский!

Это были первые слова, которые я услышал на этой паре. Все остальное, от начала ее и до конца, промчалось мимо. Но если быть честным, то это вообще первая осознанная мною фраза за четыре дня, как я вернулся в школу.

— Да, сеньор? — я поднял голову, пытаясь сходу вникнуть в процесс и понять, что от меня требуется. Это был новый преподаватель, я даже не знал его имени, но своей уверенной рожей и холодным блеском глаз он мне не нравился.

— Я говорю, — ехидно улыбался мне мужчина лет сорока — сорока пяти с высоким лбом, острым отталкивающим подбородком и слегка узкими глазами энного поколения полукровки, — что этот вопрос нам осветит сеньор Шимановский. Так, кажется вас зовут? — сверился он с голограммой журнала. Я кивнул. — На правах человека, знающего всё, а потому позволяющего себе не слушать то, о чем говорят на лекции.

Вот скотина! Прежнему преподу было наплевать, слушают его, или нет. Но с другой стороны, действительно: пришел на занятие — учись, нет — дома сиди. Кто мешает мне приходить в себя, сидя дома? Никто!

По ходу дела, корпус оформил мне нечто вроде свободного посещения на период тестирования: меня не было две недели, но никаких справок и документов за этот период из учебной части не потребовали. Даже если вспомнить мою роль в скандале вокруг ухода старого директора и предположить, что новый боится меня трогать, это ничего не объясняет. Они могли не отчислить, но потребовать отчетность обязаны. То есть оная уже существует, да такая, что лучше, действительно, меня не трогать.

Иными словами, у меня есть индульгенция на посещение школы, и она мне в данный момент жизненно необходима. Пока не почувствую, что я в норме. Вот только не стоит злить преподов, тем более новых — мне им еще экзамены сдавать. И там корпус однозначно не поможет.

Меня не трогала не только администрация: все вообще в школе держались подальше. Толстый и его прихвостни обходили стороной, будто меня не существует, а «свои» ребята не доставали, видя, что я хожу загруженный. Хуана Карлоса, правда, пришлось мягко, но настойчиво послать, он вроде даже обиделся, но то не страшно. А для остальных я и в лучшие времена был представителем Сириуса или Альфы Центавра.

Проблемы возникли только с Эммой, отчего-то решившей, что раз я вернулся, она может на что-то рассчитывать. Но быстро разрешились, стоило мне люто на нее зыркнуть. Что она в моем взгляде такого узрела — не знаю, но шарахнулась, как ошпаренная.

То, что я изменился, я понял и без Эммы. Более злым стал, что ли, резким. Это где-то внутри меня, пружина, которая деформировалась слишком сильно, чтобы вернуться в исходное положение. За две недели ангелочки сделали то, что невозможно сотворить с человеком и за год — я стал старше. Не в плане возраста, а глобально. Старше и злее, а еще сильнее. Я чувствовал свои силы, чувствовал, что перестал быть маленьким бесправным мальчиком по имени Ваня, которого все бьют. Теперь я личность, которая пойдет до конца, и, решая свою проблему, не остановится ни перед чем. Я стал зверем, хищником, тигром; окружающие подсознательно чувствовали его во мне, потому вокруг и образовался вакуум. Но меня это устраивало.

Я — мод-берсерк с неизвестными, но жесткими характеристиками. Вполне вероятно, что кто-то из моих предков по таинственной мужской линии был искусственно выращен в генетической лаборатории, по заказу специальных служб планеты, как боец суперкласса для особых заданий. Отсюда мне досталась такая живучесть и приспособляемость к нагрузкам. Корпус лукавит, они должны были копать в этом направлении, другое дело, что мне о результатах расследования сообщать не намерены. И это их право, как самостоятельной специальной службы.

А еще, меня никогда не оставят в покое, до конца жизни. За мной будут наблюдать, приглядывать, чтобы ничего не учудил и не стал оружием в ненужных руках. Это прискорбно, но ничего не поделаешь — я засветился.

В самой школе происходили какие-то нервные движения: титуляры борзели, блатные теряли уверенность в себе, то и дело случались стычки и разборки. Но я понимал — все это ерунда. Титуляры в любом случае останутся титулярами, нищими плебеями, учащимися в долг за государственный счет, которых школа может легко вышвырнуть за плохое поведение или неуспеваемость, а за блатными всегда будут стоять деньги и авторитет родителей. Большой размах это движение не получит, так, мелкие позиционные бои, поставка на место слишком зарвавшихся с обеих сторон. Мне эта война уже не интересна; Селеста и ребята развлекаются — флаг им в руки. Я… Ну, как бы перешел на следующий уровень, более высокий, с другими задачами. Я вне игры, и это все тоже понимают.

Сеньору Кампосу-старшему я позвонил позавчера. В принципе, особо долго не думал, решение напрашивалось само, тормозил только из-за осознания важности момента. Но когда вечером как на духу рассказал все главному моему и самому мудрому советчику, она рассмеялась, и смеялась долго.

— Сынок, я не понимаю, что тут можно думать? По-моему, все и так понятно.

— Но такие предложения не делаются…

— Именно, не делаются! И не принимаются. Потому что не делаются. А если делаются, то потому… Додумай сам, почему!

Я додумал. Еще днем, в кабинете у хефе. Но неуверенность о