Book: Ангелы на каждый день



Ангелы на каждый день
Ангелы на каждый день

МИХАЛ ВИВЕГ

(Michal Viewegh)


АНГЕЛЫ НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ. Повесть


Перевод с чешского Нины Шульгиной

Вступление Александра Эстиса





Александр Эстис. Повседневные ангелы Вивега



Банален ангел. Банален и вопрос теодицеи, издревле присущий иудеохристианскому мировоззрению: история перипетий библейского верования — история Иова.

Но если Иов в своем истинно ветхозаветном негодовании все же непоколебимо веровал во всемогущего Бога и взывал к Заступнику на небесах, то ныне у чешского автора Михала Вивега даже ангел отчаивается перед лицом мирской, мировой несправедливости и подвергает сомнению не только всесилие и доброту Бога, но и его существование.

Три ангела, из чьих уст исходит рассказ — исполнители миссии, для ангела, как может показаться, весьма бесславной. Посланцы от Неведанного (а существует ли Он?) отправителя к неведающему получателю, "курьеры любви" (сами они сравнивают себя с сотрудниками DHL), они приносят — нет, стараются принести — толику тепла людям, которым вот-вот предстоит умереть. При этом меры, предпринимаемые ими, ограничены, ограничено время, ограничены их знания.

Ангелы старающиеся, ангелы отчаявшиеся, ангелы неуверенные. Чем же отличаются они от людей, от жителей Праги, к которым прилетают в описанный Вивегом день — 5 сентября 2006 года? От очерствелой, бесчувственной учительницы Марии — ее волнуют лишь вопросы филистерской морали радиопередач; от ее мужа, заурядного автоинструктора Карела, который, так и не услышав слов любви от жены, произносит эти слова машинам и ищет плотских удовольствий со своими ученицами (на рычаге "за пятьдесят два года у него всего три засечки", тогда как у коллеги Рихарда уже около двух десятков); от инженера Зденека, которого покинула сначала жена с детьми, потом вера, а вскоре и сама жизнь? Ничем. (Правда, отличаются эти ангелы — и в этом соль — как раз от единственной в исконном понимании "верующей" фигуры романа: безнадежно эзотерической матери Зденека — она верит в чудеса, они — нет.)

Ангелы Вивега, конечно, невидимы людям, они умеют останавливать время (хотя им „нельзя" и они боятся, что кто-то „заметит"), живут долго (видимо, не вечно, однако определенности нет и в этом), неподвластны сладострастию (трое опытных ангелов-мужчин все же заигрывают с ангелицей Илмут). Что ангельского в этих созданиях, если метафизические финты, вроде выше перечисленных, — эдакая замена классической окрыленности — единственное, в чем состоит их мнимое превосходство, в иерархии мироздания ставящее их над главной героиней Эстер, которая заботой об умирающем муже приблизилась к ангельскому естеству — или даже превзошла его? Не зря добрая часть глав романа названа ее именем — наряду с именами ангелов-повествователей. Взгляд овдовевшей Эстер — этого Вивегова Иова, — как и взгляд его ангелов, исполнен ласкового экзистенциального цинизма и эсхатологической осознанности.


АНГЕЛЫ НА КАЖДЫЙ ДЕНЬ. Повесть


Вторник, 5 сентября 2006 года


1. Иофанел


Скажу прямо: по большей части наши миссии кончаются провалом. Вчерашние переживания на северо-востоке Китая были вряд ли оправданными. Я уж не говорю о том, что в других местах этой безжалостной планеты миллионы людей умирают и вовсе без нас... Мы не можем быть вездесущими, твердит Гахамел. Подчас я пытаюсь понять, кто выбирает тех немногих счастливцев, которым в последние минуты жизни дано радоваться нашему расположению? Действительно ли Бог? Или комиссия при ООН? Ха-ха! Короче говоря, наши скромные ангельские благодеяния кажутся мне довольно случайными. В них нет никакой системы. Случайность — это способ, каким Бог анонимно творит чудеса, не устает повторять мне Гахамел. Он отвергает любые вопросы. Наша миссия, говорит он, не задавать вопросы, а давать сколько-нибудь утешительные ответы. Мы не более чем посланцы. Курьеры любви. Но разве существует утешительный ответ для тринадцатилетней девочки, умирающей от рака? Чу-Чанг. Головные боли. Она умирала одна — не знаю, можно ли так сказать, если она умирала в девятиместной больничной палате в Кашгаре. Родители, невзирая на все наши скромные попытки, не приехали. А принуждать их мы не в силах. Был бы мальчик — другое дело... Прежде чем сделать последний выдох, она еле слышно что-то говорила. Мы плохо ее понимали. Гахамел плакал.

Сегодня мы в Центральной Европе. Надеемся, что смена климата пойдет Гахамелу на пользу. Все эти смерти он воспринимает слишком близко к сердцу. Я сказал бы, что у него тяжелейшая форма идеализма. Хотя он много читает. Но то ли авторы этих романов не пишут о жизни правду, то ли Гахамел не очень их понимает.

— Итак, — сообщает он нам, — Карел. Инструктор автошколы.

И замолкает.

Мы сидим на ограде Нусельского[1] моста, и лучи восходящего солнца упираются нам прямо в лицо. Если бы водители проезжавших машин могли нас увидеть, карета “скорой помощи” мигом выехала бы к четырем самоубийцам. Я смотрю вниз: поворот железнодорожных путей, слуховые окна, задние дворики, спутниковые антенны, угловые мясные лавки с красными навесами над входом. Билборды с рекламой пива. Двадцать первый век мне не нравится. Плоские экраны и открытые балконы. Восемнадцатый век, например, представляется мне более стильным.

— Пятьдесят два года, — говорит Гахамел.

Илмут огорченно вздыхает. В сущности, это ее первая акция. Определенные пикантные стороны человеческого бытия нам, к сожалению, недоступны, но все равно мне кажется, что ее молодость и невинность дают мне возможность понять слово сладострастие. Эту мысль, разумеется, я не высказываю.

— Что ж, пятьдесят два в определенном смысле лучше, чем тринадцать, — роняю я.

Мою реплику Гахамел пропускает мимо ушей. Он делает мне замечание лишь тогда, когда мои кощунственные речи переходят допустимые рамки.

— Супруга Мария, учительница. Сын Филип, совладелец автосалона. Карел и Мария женаты уже двадцать семь лет, и потому нам ясно, в чем дело.

Нит-Гайяг и я утвердительно киваем. Илмут краснеет.

— Во всяком случае мы попробуем представить себе такое, — снисходительно улыбается Гахамел.

Видно, он опять на что-то решился — будто он уже миллион раз не терпел фиаско.

— Высший смысл теперешней жизни Карела составляют “шкода-1000 МБ”, “шкода-120”, “шкода-фаворит”, “шкода-фелисия” и “шкода-фабия”, — с каким-то озорством, глядя на Илмут, он перечисляет марки машин. — Новая модель “фабии” заявлена на будущий год, и Карел ожидает ее с таким напряжением, которое ему самому кажется ребячливым.

— Но он в ней, увы, уже не прокатится, — замечаю я.

— Ты циничен, как хирург из “МЭШ”[2], — вставляет Нит-Гайяг, в последнее время полюбивший телевидение.

Я не могу избавиться от мысли, что оба старых господина немного флиртуют с Илмут. Нит-Гайяг всего на полстолетия моложе Гахамела. Когда он шутит, его лицо остается серьезным, он лишь едва заметно сдвигает поседевшие брови.

— Почему мы должны быть здесь вчетвером из-за одного инструктора автошколы? — спрашиваю я.

— Ты слышал когда-нибудь о работе в команде? — вопросом на вопрос отвечает Гахамел. — Мы и есть команда.

— Монстрбригада.

Гахамел осаживает меня взглядом.

— И здесь еще пан Зденек, — подсказывает мне Нит-Гайяг.

Я не верю своим ушам.

— Я думал, что самоубийцы — не наш профиль.

Илмут испуганно моргает.

— Нет, наш, — возражает Гахамел. — Его мать...

— Ах, вот оно что, — усмехаюсь я. — Стало быть, совещание у нас должно происходить прямо на месте события? Мы все время должны собираться на мостах?

Иной раз я и сам себе бываю противен. Но ничего не могу с собой поделать. Я всем сыт по горло.

— Ты когда-нибудь слышал слово “конспирация”? — продолжает Нит-Гайяг, посматривая на Илмут. Вокруг глаз у него сотни морщинок.

— Конспирация нам особенно не поможет. А Карелу от нее и вовсе никакого толку. Вовремя и побольше узнать об этих людях — вот наша задача! Вовремя, — повторяет он, указывая рукой на цифровые часы в конце моста, — а не за полсуток до смерти!

Нит-Гайяг устремляет упорный взгляд на часы. Шум проезжающих машин внезапно замирает, и вся Нусельская долина погружается в тишину. Ясно: дед выставляется перед Илмут. Машины во всех шести рядах стоят неподвижно, даже их пассажиры не шевелятся. Илмут изумлена. В ее лице есть нечто, что заставляет даже такого циника, как я, верить в Бога.

— Прошу тебя, отпусти часы прежде, чем люди что-то заметят, — нетерпеливо просит Гахамел Нит-Гайяга.

Не успевает он договорить фразу, как машины снова свистят — лишь предшествующая тишина позволяет понять, какой дикий шум они производят.

— Поймите, шеф, я, разумеется, не сомневаюсь, что Он имеет свои доводы и так далее. И мне ясно, что помыслы Его непостижимы, — я лишь жалуюсь на условия нашей работы. При всем почтении: слышал ли Он когда-нибудь слово логистика?

Я осознаю, что кричу. Гахамел не отвечает, Илмут с подозрением глядит на нас.

— Дайте мне хотя бы месяц — и я покажу вам настоящие чудеса!

Гахамел молчит. Как всегда.

— Или хотя бы неделю, — вздыхаю я.

— Мы всего лишь посланцы. Не меньше, не больше, — повторяет мне Гахамел в тысячный раз.

— Сотрудники DHL[3] вовсе не жалуются, что на Рождество у них работы невпроворот, — поддерживает его Нит-Гайяг. — Они старательно доставляют все посылки без всяких отговорок.

— Раз уж мы завели речь о курьерах, — говорит Гахамел Нит-Гайягу, и в его усталых глазах загораются искорки, — посмотрите вон на того...

Мы все смотрим на молодого мотоциклиста.

— После обеда ты должен знать все, что знает он.

Стало быть, последним блюдом Карела будет пицца.



2. Эстер


Небо над Гавличковыми садами[4] — Эстер, разумеется, всегда употребляет прежнее название Грёбовка — почти безоблачное, утренний воздух довольно теплый, поэтому она завтракает на балконе. Ах, если бы надежда пряталась хотя бы в кроне деревьев, что на противоположном косогоре? — усмехается она. Положение серьезное, но отнюдь не безнадежное. Акцент надо делать на серьезности, а вовсе не на безнадежности. Подобными правилами полнится ее голова. Что можно еще ожидать от жизни? Вопрос поставлен некорректно. Не мы ждем от жизни, а жизнь еще чего-то ждет от нас! О’кей. Немного утреннего солнца во всяком случае не повредит ей, думает она. Квартира выходит на северо-восток, и вечером, когда она возвращается из больницы, терраса уже давно погружена в глубокий сон. Обозначение “терраса” — один из плодов восторженной эйфории, охватившей Томаша в период переселения, — Эстер с самого начала было ясно, что речь может идти всего лишь о большом балконе. Нескольким карликовым хвойным деревцам, которые они тогда купили в “OBI”, недостаток солнечного света не страшен, но ползучим розам и кустикам лаванды в керамических горшках здесь неуютно. Эти мелкие фиолетовые цветочки Эстер срывает слишком часто: задумчиво растирает их пальцами, а потом вдыхает их аромат. Иногда делает это неосознанно — вот отчего лаванда так поредела. Летом она завтракала в Томашевом темно-синем халате XXL размера, накинутом на ночную рубашку, но сейчас, в сентябре, одевается потеплее и еще заворачивается в шерстяной плед. Сегодня на ней оливково-зеленая юбка с большими карманами и темно-зеленый пуловер на пуговицах, под которым скрывается обтягивающая белая майка. У нее уйма времени, на работу идти не надо, и потому она приготовила яичницу.

Яичница удивительно вкусная — Эстер вспоминает, что это первые яйца после более чем полугодового перерыва. Она отхлебывает кофе и просматривает список дел, ради которых она взяла свободный день без сохранения содержания, отпуск, естественно, ей уже не светит. Поцарапанным кончиком языка она невольно касается сломанного зуба. Подобные дни, когда у нее скапливалось слишком много разных скучных обязанностей, она всегда называла потерянными, но, с тех пор как не стало Томаша, даже такие дни она принимает безропотно. Carpe diem. Лови мгновение. Какое еще поучение вытекает из ранней смерти близкого? Иногда Эстер представляет, что и она могла бы умереть. Умереть вместе с ним. Стало быть, прошедшие два месяца — щедрый подарок. Каждый новый день что-то вроде бонуса... С объективной точки зрения она должна признать, что вдовство (ужасное слово) в каком-то смысле даже обогащает. Овдоветь, все равно что путешествовать одному: в людской толпе ты затерян, и тогда все выглядит гораздо проще, даже забавнее, но, с другой стороны, одинокому путешественнику легче сосредоточиться, он может больше увидеть, его впечатления глубже... Именно такой она кажется себе теперь: одинокой путешественницей. Словно судьба решила предоставить ей хотя бы частичную компенсацию. Эстер разглядывает причудливый черно-белый узор каменной мостовой под балконом и металлические решетки сточных каналов, а потом берет газету, за которой двадцать минут назад через силу спустилась к почтовому ящику. “Новоиспеченный премьер сравнил себя с первым человеком, высадившимся на Луне”. “Пражский кардинал Милослав Влк осмеивает христианство”. “Ядовитый скат убил известного защитника животных”. “Документальный снимок ‘The falling man’[5] — мужчина, выпавший из World Trade Center[6]...” Прочесть что-либо, кроме одних заголовков, она не в состоянии. Единственное, что она ощущает, — это отторжение от всего окружающего. Безучастность. “Женщины в бурках снова учатся петь”. Эту коротенькую заметку она в виде исключения читает всю: в Афганистане при талибах петь было запрещено, а сейчас женщины учатся петь. “Макдоналдс думает о ежах”. Эстер вновь охватывает чувство, что весь мир сошел с ума. “Мотто дня от Вуди Аллена: Если вы хотите позабавить Господа Бога, познакомьте его со своими планами на будущее”. Это в самую точку. “Смертельных исходов заметно поубавилось”. Я бы этого не сказала, горько усмехается Эстер. “Каждому второму недостает спокойствия. Но чрезмерная тишина может причинять страдание”. И на это у нее свой взгляд. “Как обстоят дела в роддоме в Подоли[7], или Тринадцать детей ежедневно”. Эту статью она, разумеется, пропускает. “Предоставьте удалять зубы дантисту-роботу”. Эстер откладывает газету. Возле дома под балконом стоит пожилая дама с собакой на поводке-рулетке. Вдова? — тотчас приходит на ум Эстер. Иногда с Томашем они описывали друг другу своих пациентов и вместе смеялись над ними. Сейчас ее мысли о людях окрашены исключительно в мрачные тона. Сегодняшний поход к стоматологу будет ужасно мучителен для нее, полагает она, разглядывая список дел на сегодня. Не говоря о визите сестер из хосписа. Она вдруг начинает задыхаться. Жадно глотает воздух. Но, превозмогая себя, увы, оживает. И даже с удовольствием вспоминает о последней учебной поездке с инструктором.




3. Гахамел


Карела и Марию в половине седьмого утра будит красный электронный будильник. Мария, вздохнув раз-другой, с трудом садится на кровати. Она молча смотрит на трещины в ламинате, который они с Карелом по дешевке купили в “Баумаксе”. Ей кажется, что трещины увеличиваются, но Карел так не считает. К новому настилу, как и к большинству перемен в старой-престарой нусельской квартире, у Марии неоднозначное отношение: с одной стороны, перемены радуют ее, с другой — она понимает, что сияющая новизна паркета неприятно подчеркнет обветшалость всей обстановки. Она сует ноги в сандалии на пробковой подошве и, даже не взглянув на Карела, шаркает в ванную. По дороге она распахивает и второе окно (одно приоткрыто всю ночь). Илмут зачарованно наблюдает ритуал человеческого пробуждения. Я понимаю: она еще не потеряла способности изумляться.

Карелу становится холодно. В спальне по утрам бывает двенадцать градусов. Однажды он не поленился, встал и показал Марии комнатный термометр. Это уже не спальня, а настоящая зимовка, возмутился он. Но второе окно она все равно открывает... Захоти, он мог бы по-настоящему взбунтоваться (и не только против проветривания по утрам), но на подобные вещи он уже давно махнул рукой. Подчас ему кажется, что вместе с месячной зарплатой он отдает Марии и часть самого себя. С покорной, понимающей улыбкой он исполняет все ее желания и указания, которые представляются ему бессмысленными, исполняет со слабой надеждой, что их абсурдность наконец дойдет до нее. Швейк под пятой супружества, осеняет меня. Карел привычным движением натягивает на себя перину жены. Илмут смеется.


Карел думает об этой милашке. Он закрывает глаза, хотя знает, что уже не уснет — кроме того, уснуть ему мешает усиливающееся давление внизу живота. Но придется подождать, пока Мария освободит ванную. Господи, что она там делает? Карел смирился с тем, что время, которое женщины утром проводят в ванной, с возрастом увеличивается, но сорок минут, до которых докатилась его жена с начала прошлого учебного года, и впрямь необъяснимы. Пластическая операция лица и то не длится так долго. Он, конечно, всего лишь забавляет себя этими ехидными мыслями, на самом же деле старение жены огорчает и умиляет его.


— Знаешь, почему мы здесь? — спрашиваю я Илмут. — Потому что его сердце до сих пор не очерствело.


Карелу обычно достаточно пятнадцати минут в ванной — и он уже побрит и принял душ.

— Доброе утро.

— Ты принял душ, — констатирует Мария вместо приветствия.

Карел знает: сейчас она пойдет и проверит ванную. Двадцать пять лет назад ничего подобного не пришло бы ей в голову, но теперь она делает это автоматически. Что ж, все надо принимать так, как есть.

— И даже вытер после себя...

Он улыбается ей. Для него она подогревает сосиски, для себя — в оранжевую керамическую миску насыпает кукурузные хлопья и заливает их обезжиренным йогуртом. Еще одна заранее проигранная попытка диеты, думает Карел. Как и всегда по утрам, включен телевизор.

— Вечером сделаю испанские птички[8] — говорит Мария. — Филип заедет к нам ужинать.

Когда в последний раз был у них горячий ужин? — вспоминает Карел. Что ж, для чего-то хорошего и сыновья иной раз кстати.

— Он звонил. Вчера.

Карел кивает. Мария изображает равнодушие, но он-то может представить, какую радость доставил ей Филип своим звонком. Про себя он отдает сыну должное.

На столе, там, где долгие годы сидел Филип, лежит объемистая красная папка-скоросшиватель с домашними заданиями и целая стопка тетрадей; на вершине пирамиды — старая магнитофонная кассета. Карел Гинек Маха “Май”[9], читает Карел на поцарапанном футляре.

— Это я к тому, чтобы ты пришел вовремя.

— Приду.

— В пять.

Карел кивает. Мария вздыхает.

— Когда они познакомились, она думала, что Карел относится к тому типу мужчин, у которых слова на вес золота, — объясняю я Илмут. — Тогда это нравилось ей. Болтливых мужчин она считала женоподобными. Несколько таких субъектов она знала по школе. По педагогическому факультету. Карел говорил мало, но уж если скажет — как отрежет. Тогда его неразговорчивость не была для нее проблемой: если Карел молчал, говорила она, и потому ей казалось, что он умеет слушать женщин.

— Он не только не знает ни одного иностранного языка, — спустя годы аттестовала она мужа, — он и чешского-то не знает!

Ей кажется, что для некоторых понятий и чувств Карел просто не может найти слов. Лицо у него самое заурядное, фигура тоже не бог весть что, зато глаза удивительно красивые. Впрочем, для Карела это типично: в целом он почти образцовый середнячок. Но отдельными качествами, как в плохом, так и в хорошем смысле, он далеко выходит за рамки этой усредненности. Честолюбие у него, к примеру, на самом низком уровне, а вот сексуальные аппетиты, напротив, не в меру развиты. Карел почти немой, ленивый и всегда сексуально озабоченный, но в целом вполне достойный человек.

— Список на холодильнике, — сообщает она ему. — Главное, не забудь про телятину.


4. Нит-Гайяг


Зденек после развода снова живет у матери, в маленькой квартирке первого этажа на Мечиславовой улице. Откуда-то из темной вентиляционной шахты доносится воркование голубя; рама приоткрытого окна совсем трухлявая. Старая эмалированная ванна до того мала, что в ней можно только сидеть, да еще с согнутыми коленями. Дно ванны облезло, вокруг воронки просвечивает ржавый металл. Нищета обреченного на смерть обычно повышает мою работоспособность. Я спросил Гахамела, не кажется ли ему это левацким уклоном, но он ответил, что это естественно. Зденек сидит, согнувшись, на стульчаке, пижамные штаны спущены до колен, и с изумлением рассматривает пальцы ног. Эта завороженность мне знакома. Я знаю, что она означает. Во мне растет сочувствие и любовь, Из кухни, как и всегда по утрам, слышится материнская молитва.

— Боже праведный, помоги мне понять моего сына. Молю Тебя, окружи мое дитя любовью, наставь его уму-разуму.

Зденек с этим уже смирился. Материнское бормотание — один из неизбежных утренних звуков: все равно что свист чайника, шум мусорщиков или буханье дверей в доме. Сейчас он, оторвав взгляд от ног, исследует свои руки: напрягает бицепсы и мышцы на предплечье, затем оглядывает ладони. Линию жизни. Ему уже не придется стричь ногти, осеняет его. Даже удивительно, как одно-единственное принципиальное решение может изменить абсолютно все. Даже мельчайшие детали. Все вдруг выглядит совершенно иначе.

— Прошу тебя, поведи его к разумным поступкам, основанным на любви, а вовсе не на страхе или гневе.

Гнев добавила она сама, его нет в той ужасной книге. Зденек смотрел. Собственные руки поселяют в нем растерянность. Вопрос не стоит, да или нет вообще, а когда именно.

— Прошу Тебя и архангела Михаила, очистите моего сына от пут и запретов, которые мешают ему быть счастливым. Спасибо.

Зденек спускает воду.


Мать Зденека Ярмила — кухарка; стряпает в столовой начальной школы. Это пятидесятитрехлетняя блондинка с красивым лицом, замедленным обменом веществ и рядом хронических гинекологических заболеваний. Она выглядит моложе своих лет, ужасно чувствительна к любым химикатам, и у нее подчас звенит в ухе. На основании этих симптомов она считает себя земным ангелом. А уверилась она в том, когда прочитала книгу американского психотерапевта, доктора философии, Дорин Вирту[10], которая, как указано на суперобложке, сотрудничает с царствами ангелов, архангелов и фей.

— Познакомившись с книгами Дорин Вирту, она сразу почувствовала, что имя Ярмила не подходит ей, и выбрала для себя имя Келли, — рассказываю я чуть позже Гахамелу. — С того времени она чувствует себя гораздо свободнее. Живет новой жизнью. Сверх меры уже не объедается, ибо поняла, что если раньше защитой от враждебного окружения слепо служили ей слои жира, то нынче ее охраняют исключительно краски.

— Краски?

— Именно. Она воображает, что окружена непроницаемым световым покровом определенного цвета, играющим роль энергетического щита. Особенно ей по душе розовый цвет, распространяющий вибрацию любви на всех, с кем она разговаривает. Сквозь него проникают исключительно позитивные мысли и любовная энергия. А если и этого бывает недостаточно, ей обычно помогает молитва: Архангел Михаил, снизойди ко мне и разруби все путы, которые сковали мою энергию и жизнестойкость. И архангел Михаил мгновенно исполняет ее желание.

— О Боже, — вздыхает Гахамел.


Зденека мать называет Скоттом. Поначалу он долго сопротивлялся, но потом уступил. В этой квартире ему всегда жилось трудно, но вопреки весьма неблагоприятным стартовым условиям (так он всегда говорил) он сумел окончить высшую школу и выучить три языка: английский, немецкий и французский. Несколько лет работал менеджером по подбору кадров в одной крупной иностранной фирме, но после развода его оттуда выставили. Как он сам признает — по его же вине. Сейчас-то он хорошо понимает, что не каждому из ста пятнадцати сотрудников приятно ежедневно выслушивать его, пусть даже справедливые, попреки.

Теперь он работает водителем в фирме, которая продает по Интернету мелкую электронику. На приборной панели его старенького служебного пикапа — одна из материнских ангельских карт.

“Ангельские карты заряжены энергией Божьего света и любви, а также помогают получить ясные послания от Бога и ангелов”, — цитирую я Гахамелу. — Колода стоит триста восемьдесят крон.

Я показываю ему карту, которую Зденек возит с собой в машине: на карте изображен архангел Уриил в пышной, сборчатой ризе с двухметровыми, сверкающими белизной крыльями.

— Он похож на Мела Гибсона, — обращаю его внимание на сходство с моим любимым актером.

— Он похож на гуся, — говорит Гахамел.


“Ваши эмоции придут в норму, что позволит вам открыться большой любви. Они помогут вам излечить ваше сердце и разум от гнева и черствости”, — каждый день сообщает на приборной доске архангел Уриил Зденеку, то бишь Скотту.

— Ты не Скотт, а болван, — смеялся над Зденеком Филип, после того как украл у него детей и Лиду.

Лида тоже смеялась.

То немногое, что осталось у него в жизни, он решил посвятить мщению.

— Монте-Кристо из Нусле... — хмурится Гахамел.

Да, Зденек живет только мыслью о мщении. Регулярно тренируясь в фитнес-центре “Оазис”, он с особым тщанием разрабатывает мышцы рук, плеч и живота; ноги особенно не укрепляет, поскольку сильные ноги ему не понадобятся.

— О Боже! — стонет Гахамел.


5. Иофанел


Карел в ожидании зеленого света опять представляет себе, как его отсасывает эта милашка. К сожалению, у него нет никакого критерия для сравнения (ха-ха!), но, судя по тому, как часто возникают эти щекотливые картины в его воображении, они, должно быть, чрезвычайно соблазнительны... Я, разумеется, понимаю, что выражения типа отсосать и тому подобные могут показаться женщинам непристойными и отвратительными, — но хочу сразу заметить, что вина Карела в данном случае не очень велика. Это вроде травмы в молодости: за четыре года технического училища и, главное, за два года военной действительной службы он слышал столько куда более грубых слов, сколько большинство женщин не услышит за всю свою жизнь. В присутствии женщин такие слова Карел, разумеется, не употребляет, но совсем от них избавиться тоже не может — в том-то и вся заковыка. До сих пор эти слова вылетают у него изо рта с такой настойчивостью, что он едва успевает проглотить их: буфера, лохматка, кошелка, перепихнуться, припадать к кормушке... Причем такие слова связываются у Карела именно с этой милашкой, как про себя он называет Эстер. В рабочем дневнике, разумеется, записана ее фамилия, но он относится к ней уже иначе, чем к остальным ученикам. Она волнует его, поэтому думать о ней, как о пани Новаковой, ему столь же трудно, сколь и автоматически связывать ее с именем Эстер — не так давно они знакомы. Безличное обозначение эта милашка, кроме того, раскрепощает его сексуальные фантазии. (Мария явно сочла бы их извращением. Но, насколько я знаю, речь идет в общем о нормальной мужской мечте — ну можно ли о спаривающемся коте сказать, что он свинья? Подобный вид женского негодования меня всегда забавляет.) Однако весьма несущественная разница между Эстер и этой милашкой кажется Карелу принципиальной: первую, названную по имени, он начинает любить, тогда как в отношении второй не ощущает никакой ответственности. Уже одна мечта о том, что его сосет Эстер, отдает каким-то неуважением к ее дружескому доверию, в то время как эта милашка может сделать ему то же самое, но виноватым он себя не почувствует. Ха-ха!

— Прямо к следующему светофору, — наконец произносит Карел.

Он говорит это строго, но вполне заблаговременно. Мимо нас проносится новая модель “ауди”, серебряная Q7. Карел с любопытством оглядывает машину. Не пройдет и десяти часов, как он будет покойник.

— Прямо, — повторяет паренек за рулем и кивает в знак согласия.

Ложное смирение новичков — через год он будет нетерпеливо обгонять машины автошколы, возможно, еще и приглушенно ругаясь. Карел, конечно, понимает это и подобное мелкое вероломство прощает. Они кажутся ему неизбежными. Такова жизнь.

Я втискиваюсь на сиденье позади него, широко раздвинув колени, ибо иначе мне тут не уместиться. Надо спросить Гахамела, как совершались ангельские миссии во времена, когда обязательны были крылья... Оглядываюсь в салоне: приборная панель без украшений, с зеркала заднего вида ничего не свисает, в дверных карманах ни соринки, а уж о пустых жестянках из-под колы или смятой обертки от сандвича и говорить не приходится. Карел обожает порядок. Конечно, здесь нет кондиционера, так что его поседевшие виски чуть заметно покрылись потом. А паренек весь взмок. На светофоре красный свет. Карел думает о лохматке Эстер. Из-за его молчания в машине царит напряженная атмосфера, однако Карел давно понял, что, если он хочет сохранять хотя бы иллюзию превосходства и авторитета, надо молчать. И это относится не только к ученикам. Он слишком чуток, чтобы дать себе волю и разболтаться. Нет, лучше ни о чем не расспрашивать и, если можно, не отвечать. А главное, не смеяться. Добродушный смех всегда выдает его. Мы спускаемся по Будеёвицкой улице в район Нусле. Поездка близится к концу. На перекресток слева выезжает похоронная машина.

— “Бесспорен смерти миг, — порой цитирует нам Гахамел. — Но смерть и вашей жизни дарит утешенье. / Вы жизни скажете: коль я тебя утрачу — утрачу то, что лишь безумец хочет удержать”.

Инструкторы автошколы и Шекспир. Ха-ха! Карел убеждается, что похоронная машина дает им право преимущественного проезда, и его интерес, проявленный к этому пятиметровому напоминанию о человеческой бренности, на этом кончается. Смерть для Карела — не более чем давно решенная и скучная проблема. Вы можете поверить? Его родители еще живы, смерть дедушек и бабушек он не помнит — стало быть, что для него смерть? На похоронах он не был девять лет — с коллегой из автошколы, который погиб тогда от удара током, он не дружил. В Страшницком[11] крематории Карел состроил такую серьезную мину, что можно было лопнуть от смеха. Он нервничал, не знал, как выразить соболезнование вдове, боялся слишком расстроиться — вот и все, что он тогда чувствовал. Только полный идиот тянет к бассейну в саду провод с лампочкой, думает он про, себя (и я с ним, увы, вполне согласен). В рассуждениях Карела всякая смерть — результат какой-нибудь роковой ошибки: например, досадной неосведомленности, неправильного распорядка дня или превышения скорости. Подобных ошибок он не делает. Разумеется, он воспринимает смерть как естественное следствие неизлечимой болезни или старости, но эта смерть слишком далека от него, чтобы относиться к ней всерьез. Короче говоря, смерть его не касается. Он протягивает руку и включает радио, начинаются новости. Даже за девять часов до смерти он интересуется чешской политикой — вы можете смеяться над ним, но мы ему сочувствуем.


Ученик неумело паркуется у здания автошколы. Первая учебная поездка кончается. Еще две такие поездки, и Карел пойдет с коллегой обедать в ресторан “У Бансетов”. Он обожает классическую чешскую кухню: говяжий соус, испанские птички, гуляш, рулет с яйцом, свинину с капустой, копченую грудинку с картофельным пюре и тому подобное. Не пренебрегает он и поджаренной цветной капустой, куриным пловом или грибным ассорти. А вот итальянскую, китайскую или греческую кухню он на дух не переносит, и это в буквальном смысле: иногда ему достаточно нескольких капель оливкового масла, немного мексиканского соуса “сальсы” или щепотки какой-нибудь восточной приправы, чтобы потом всю ночь не вылезать из сортира. Отпуск в Турции или Тунисе представляется ему ночным кошмаром. Поэтому летом он всегда ездит только в Крконоше или на Шумаву. И так далее. Сейчас у него двадцатиминутный перерыв, и потому в мрачной конторе автошколы он робко просит у секретарши кофе.



— Еще вчера я подавала ему кофе, завтрашним утром воскликнет секретарша.

Она даже поплачет, она ведь любила Карела. А между тем завтрашний покойник идет в туалет и ополаскивает лицо и руки. Он думает о том, будет ли какой-нибудь толк в это Страшнице... Это меня просто смешит. Ложное волшебство случайного... Но доверие красивой врачихи его радует. Они поедут низом через Кубинскую площадь, а потом поднимутся по Мурманской в гору. Перекресток на Желивской вечно забит машинами, и на довольно крутом подъеме перед светофором она может разволноваться, деловито рассуждает Карел.


6. Гахамел


Мария держит кусочек мела, сильно вытянув руку, чтобы не испачкать юбку.

Мы сидим с Илмут среди запыленных гераней на подоконнике, и в спину нам упираются лучи утреннего солнца. Мне захотелось, чтобы Илмут увидела Марию во время урока. Я подумал было, что это поможет ей лучше понять Карела, — однако она пришла от Марии в восторг. Впрочем, я мог такое предвидеть. У большинства учеников Мария, как говорится, в фаворе. Они убеждают себя, что по-настоящему любят ее, но, по сути, просто боятся ее непреклонной решительности, и потому их подсознание из шкалы возможных чувств к ней расчетливо выбрало симпатию. Иной раз я ловлю себя на том, что, разговаривая сам с собой, выражаюсь столь же цинично, как Иофанел.

Мальчикам и девочкам, сидящим на партах под нами, лет по тринадцать. Столько же, сколько и той красивой китаянке, рядом с которой мы были вчера. Будущее рисуется им светлой, бесконечной дорогой — о смерти они и не помышляют. Тринадцать лет... “Когда в тени кустов ее я обнимал, могильный хлад уже постель ей расстилал”. Стихи, каких нынче никто не читает, не покидают меня. Строки из какого-нибудь стихотворения или романа я часто цитирую Иофанелу, которого люблю как сына. Мне больно, когда я представляю себе, как неотвратимо скоро увлечет его поток сомнений. “Верить в Бога с учетом того, какой мир он сотворил, было бы полным безбожием”. Джон Бэнвилл. Такие вещи, разумеется, Иофанелу я не цитирую.


В Илмут я влюбился буквально с первого взгляда, и она, сразу почувствовав мою сдержанную отцовскую любовь, возвращает мне ее теперь более явственно, без лукавства, с непосредственностью молодости. После нынешнего урока Илмут, конечно, будет избегать завтрашнюю вдову Марию, которую в первые два дня подменят коллеги. Но уже в пятницу Мария появится в школе в облаке одуряющего парфюма, чей основной ингредиент составят фатум и сконцентрированное несчастье. Молодой директор принудит себя обнять ее. И достаточно. Нам необязательно верить в Бога, но нельзя терять надежду.

— Откройте, ради Бога, окно! — просит Мария.

Она делает страдальческий вид, двумя пальцами левой руки оттягивает декольте платья и раз-другой встряхивает им. В восемнадцать лет она стеснялась признаться Карелу, что хочет в туалет. Кроме того, утверждала — и, как ей казалось, вполне искренне, — что любит Жака Превера. Тогда она была словно прутик, сейчас весит на девятнадцать килограммов больше. Дома на батарее центрального отопления сушит большие поношенные трусы. Илмут весело задерживает дыхание, и быстрая мальчишеская рука сквозь ее тело проникает к оконной задвижке. Мария вкладывает кассету в аппарат и ждет, пока класс утихнет.

“В лазурной глубине прозрачные туманы; / их чуть колеблет легкий ветерок; / и стая облаков вдали земных дорог / по горним небесам плывет в иные страны, / и бедный узник обратился к ним...”

Илмут благодарит меня взглядом. Она самая внимательная слушательница во всем классе. Я окидываю глазами отдельные парты, на красивых девушках мой невинный старческий взор задерживается на секунду дольше. Я мог бы легко призвать будущие картины их жизни — но зачем в лужу безнадежности добавлять еще ведра? Красивая девушка — ангел павший.

“Узник шею обнажил и груди белые, / пал на колени, отступил палач, ужасное мгновенье!”

Мальчики, конечно, смеются над словами груди белые. Илмут дрожит от ужаса.


7. Нит-Гайяг


Зденек все еще далек от мысли, что может отойти в мир иной уже сегодня, и потому в тесной темной прихожей торопливо прощается с матерью. Пани Ярмила вовсе ничего не предчувствует и, как обычно поутру, мило улыбается.

— Счастливо, Скотт, приготовлю рожки в томатном соусе, придешь?

Она гладит своего единственного сына по лицу, Зденек терпеливо хмурится. Кроме матери у него никого нет. Если не считать одержимости ангелами, у нее нет других пристрастий. А что еще могло бы ее порадовать, прикидываю я, но ничего не приходит мне в голову. Жизнь пани Ярмилы, точно слепая карта. Купить ей подарок ко дню рождения — для Зденека, верно, неразрешимая задача, стало быть, если не он, то кто же покупает ей эти ужасные ангельские колоды?

“Вы хранимы от любого зла. Самое худшее уже позади. Вы можете расслабиться и отбросить всякий страх”, — на сегодняшний день сообщает Ярмиле ангелица по имени Занна.

Бледное лицо, белые волосы и нематериальное прозрачное тело с абрисом сердца внутри грудной клетки. И крылья, а как же иначе?

О Боже!


В январе 1976 года Ярмила обнаружила, что беременна, но не сказала об этом отцу Зденека: боялась, что он бросит ее. Ему не было еще и двадцати. Высокий черноволосый официант отнесся к своему отцовству положительно и стал готовить свадьбу, однако невысказанные опасения не покидали Ярмилу. Будто не слыхала она тысячу историй о женихах, которые отказываются от своих обещаний за неделю, за день, а то и за час до свадьбы?

Она свободно вздохнула только после венчания. Была на четвертом месяце беременности и буквально лучилась счастьем и молодостью.

Отец Зденека бросил ее в тот же вечер — во время свадебного угощения.

В последний раз она увидела его на бракоразводном процессе семь месяцев спустя после свадьбы. На сына он ни разу так и не пришел поглядеть.

Все последующие тридцать лет жизни Ярмила была озабочена главным образом тем, что пыталась разгадать эту тайну.


— Сегодня заявок не очень много, пан инженер, — с улыбкой говорит Зденеку диспетчер.

Он хотел было сказать ей что-то, но в голову не приходит ничего подходящего, и он лишь кивает. Он должен вести себя нормально, рассуждает он. Если в последующие дни он сможет вести себя нормально, ему будет легче. Он спокойно все продумает, и все пойдет своим чередом. Если можно об этом так сказать.

— Вы что, не выспались?

Как ее зовут? — пытается вспомнить Зденек. Ева? Яна? Что-то вроде. Сколько ей? Сорок? Пятьдесят? Да не все ли равно? — заключает он, едва не рассмеявшись. Эта женщина, кажется, ждет от него ответа. A-а, как бы ее ни звали — один черт! Если бы жизнь была компьютерной игрой, он скорей всего убил бы ее сейчас, полагаю я. Цивилизация — лишь тонкое покрытие, можете мне поверить.

— Зубы, — бормочет Зденек и указывает на левую щеку.

Он даже не понимает, как это осенило его. Ему кажется, что кто-то ответил за него. Тем не менее диспетчер, похоже, удовлетворена ответом.

— Ну да, зубы могут замучить. Уж я-то знаю!

Она сует указательный палец в рот и ощупывает десну. Однако Зденек не верит, что у нее когда-нибудь и вправду болели зубы.

Мир — отвратное место, считает он. И я вполне согласен с ним.

Он пересчитывает вещи: два мобильника, DVD-проигрыватель, цифровой фотоаппарат и камера, полевой бинокль и навигатор “Sony”. Закрыв чемодан, он садится за руль пикапа и листает накладные. Оптимальный план пути таков: сначала вверх на Жижков, потом в Страшнице и, наконец, в Ржичаны. До обеда он еще успеет позаниматься гимнастикой. После обеда одним заходом охватит запад: Бржевнов, Коширже и Небушице. Он включает навигацию и набирает жижковский адрес.

Архангел Уриил и сегодня обещает ему, что его сердце освободится от гнева и ожесточения.


8. Эстер


Она ощущает себя обворованной. Несчастной.

Но понимает: будь у нее дети, было бы в сто раз хуже. Она, например, не могла бы наложить на себя руки, с усмешкой думает Эстер. С другой стороны, они заставили бы ее мобилизовать остатки жизненной энергии, чтобы хоть изредка готовить обед. Будь у нее дети, она не исхудала бы так. Будь у нее дети, она не отломила бы ползуба черствой трехдневной кунжутной булкой.

У коллеги по больнице она взяла телефон якобы несколько брюзгливой, но опытной пожилой дантистки.

Многие годы об ее зубах заботился Томаш, и ни в каких связях она, естественно, не нуждалась. Сейчас она откладывала свой визит к врачу почти две недели, но шатающийся обломок зуба все сильнее травмировал мягкую ткань (не будь она женой стоматолога, сказала бы просто — десну), и она, позвонив по данному телефону, договорилась о приеме. Если это не потворство жизни, то что же тогда? — думает Эстер. Самоубийцы к стоматологу не записываются. Она вдруг замирает. Ибо снова поймала себя на том, что постоянно оценивает свои поступки, словно кто-то наблюдает за ней. Она неверующая — так почему, черт возьми, она всю жизнь думает, что кто-то не спускает с нее глаз?


В переполненной приемной Эстер листает иллюстрированный журнал для женщин, но читать не может. Боли она не боится — просто испытывает страх перед теми невыносимо знакомыми вещами, которые навсегда будут связаны с Томашем. Она боится лампы над креслом. Боится тоненькой струйки воды в плевательнице. Боится того момента, когда с жужжанием опустится кресло и она вдруг окажется в полулежачем положении. Она заранее приходит в ужас от чужих глаз, близко придвинутых к ее лицу. Ее пугают чужие пальцы, которые проникнут к ней в рот.

— Входите, пани доктор!

Пани доктор — это я, в секунду соображает Эстер. Она встает под взглядами других пациентов и, пошатываясь, входит в кабинет.

— Добрый день.

Традиционные приветствия, последняя связь с миром живых, приходит мысль. Врач усаживает Эстер в кресло и кладет ладонь ей на предплечье.

— Ну, покажите мне ваш зубик. Откройте ротик. О Господи, только не падайте в обморок.

— Постараюсь.

— Вы едите хоть что-нибудь, милочка? Вы завтракали?

Пальцы докторши у нее во рту.

— Яичницу, — промычала Эстер.

— Ну хотя бы!

Врачиха несомненно знает, что Эстер недавно овдовела. И вовсе она не брюзга, напротив, ее поведение выражает такую чрезмерную старательность и добросердечие, что спустя минуту Эстер уже мечтает о смене декораций. Показное жизнелюбие, от которого в конце концов начинает знобить, думает она.

— Ну хотя бы! — повторяет врачиха и в шутку грозит ей пальцем.

Эстер знает, что эта деланая заботливость продлится у врачихи ровно столько, сколько продлится операция — и ни на минуту дольше. Но, может, Эстер несправедлива к ней? Может, у нее тоже кто-нибудь умер? В конце концов у каждого кто-нибудь умирает. Или умрет. Эстер пробует улыбнуться врачихе, но результат получился довольно плачевным. В памяти всплывают слова из недавно прочитанной книжки: скорбь как нездоровый недостаток самодисциплины. Восхищение вызывают только те близкие, которые так умеют скрывать свою скорбь, что никому и в голову не приходит, сколь велико их отчаяние. Ей надо больше стараться.

— Придется сточить обломок зуба. Не бойтесь, больно не будет. Я сделаю анестезию. Чуть уколю.

— Я не боюсь боли, — искренне отвечает Эстер.

— Не боитесь? Значит, вы исключение.

Сестра подает врачихе уже заготовленный шприц. Та, подняв брови, слегка покачивает головой.

— Итак, приступим, пани доктор!

Это звучит несколько вызывающе.


На третьем курсе медицинского факультета на Рождество под нижним седьмым зубом справа у нее образовался пузырек — цистогранулема, не поддающаяся никаким медицинским ухищрениям. Она ходила к Томашу каждую неделю. Прежде они не были знакомы. Несколько раз он старательно прочищал ей оба коренных канала и заполнял зуб дезинфекционной прокладкой, но маленькая шишечка в десне через несколько дней появлялась снова. Когда шишечка слишком набухала, Эстер прокалывала ее иголкой. Соседки по общежитию с отвращением отворачивались, а она только улыбалась.

В середине января Томаш, наконец, буравом Хедсрема проник к самому апексу. Ее всю пронзила острая режущая боль, но она овладела собой. Томаш чуть отступил. Эстер и по сей день помнит его слишком заинтересованный взгляд — речь шла о чем-то большем, чем престиж стоматолога. Да, она закрыла глаза, почувствовав острую боль.

— Пожалуй, победа скоро будет за нами, — сказал он удовлетворенно. — Очаг мы открыли, каналы заполним.

Когда бы она ни пришла, Томаш приветливо улыбался, но никакого флирта не допускал (он был на девять лет старше и эту возрастную разницу старался всячески подчеркнуть). Надо думать, что свищ наконец закроется, деловито заключил он. Эстер, напротив, надеялась, что свищ еще долго не затянется. Лишь в раннем детстве она боялась зубных врачей — а сейчас радовалась каждому визиту. Она просто дождаться не могла, когда Томаш снова наклонится к ней. Она скучала по его спокойному голосу. Скучала по его дыханию. Ее язык с радостью принимал прикосновения его пальцев. Своей подруге Иогане она полушутя говорила, что воспаление в десне может быть и психосоматическим проявлением любви. Но зуб все-таки пришлось удалить — Томаш напрасно обстоятельно объяснял ей причины. Эстер лишь весело поддакивала.

В назначенный день она сидела перед его кабинетом совершенно одна; удивительно, но в приемной не было других пациентов. Сестра, лет пятидесяти, полная, но стройная словачка, через четверть часа вызвала ее из другой двери. Эстер поняла, что удаление зуба будет происходить в операционной, но это нисколько ее не встревожило. По указанию сестры она разделась до трусиков. На ней не было бюстгальтера, но стыда она не испытывала, напротив, вся ситуация, как ни странно, возбуждала ее. Уж не мазохистка ли она: через несколько минут ее рот наполнится кровью, а она думает о сексе, весело усмехнулась Эстер. Она сунула руки в зеленый балахон, а сзади кто-то завязал ей тесемки. Сперва она решила, что это, должно быть, сестра, но в ту же секунду увидела ее перед собой. Обернулась — перед ней стоял Томаш. Впервые он был в операционном халате. Марлевая маска не скрывала румянца на его щеках. А лицо сестры выражало умиление женщины, смотрящей финал мексиканского телесериала. С Эстер никогда не приключалось ничего более романтического. Подобной любовной увертюры больше никогда в ее жизни не будет.

— Что можно ждать от брака, возникшего благодаря флюсу? — острил Томаш позже на свадьбе. — Уже в колыбели нашей любви был гнойник.

Она смеялась вместе с гостями. Разве скажешь об этом иначе? Самоирония и принижение чего-то высокого не что иное, как признание во лжи. Настоящую страсть нельзя свести к сюжету, приемлемому в обществе. Мог ли он сказать свадебным гостям, что тогда — как он позже признался ей — его возбуждали даже ее слюни? Они оба чутко угадывали, что большинство присутствующих на свадьбе ничего подобного не испытывали. Искренне рассказывать им о начале их любви было бы столь же бестактно, как хвастаться перед бедняками своим богатством.


9. Гахамел


На перемене в учительской Мария внимательно изучает расписание на стене: а не предстоит ли ей замещать кого-то на следующем уроке? Убедившись, что действительно свободна, она возвращается в кабинет, который делит еще с двумя коллегами; сейчас они на уроке, так что это большое помещение сорок пять минут исключительно в ее распоряжении. Весь антураж кабинета свидетельствует о страсти Марии к современным канцелярским товарам. (Она всегда испытывала к ним слабость, но при социализме могла лишь мечтать о них.) На книжных полках преобладают длинные ряды скоросшивателей как из светлого дикта, так и с цветным текстильным покрытием. На всех трех столах красуются выдвижные оранжевые регистраторы и одинаковые комплекты черных проволочных кубков, содержащих ручки, фломастеры, маркеры, металлические и пластмассовые скрепки, ножницы, разные скотчи и липкие этикетки. На стене висят две пробковые доски с цветными кнопками и металлическая белая таблица с перманентным фломастером, подвешенным на пестром шнурке.

Илмут восхищена, но меня эта картина озадачивает.

Утром Мария принесла из дома несколько газетных вырезок о Кареле Гавличеке Боровском[12], сейчас она вкладывает их в прозрачную файловую папку, которую тут же закрепляет кольцами в перекидном блокноте вместе с домашними заданиями. Она встает, усиливает звук радио, подходит к холодильнику, залепленному исписанными квадратиками в рефлексных, отражающих солнечные лучи красках, включает электрокофейник и, пока в нем закипает вода, делает, по своему обыкновению, несколько дел сразу: находит пакетик кофе, смотрит, не спустилась ли петля на чулке, проверяет, не отекли ли пальцы... Разумеется, она не перестает слушать радио. Модератор как раз напоминает слушателям, что сегодняшняя программа посвящена отапливаемым бэби-боксам, где несчастные матери могут анонимно оставлять своих новорожденных. Она повторяет номер, по которому слушатели могут позвонить и поделиться своими соображениями. За окнами кабинета “в лазурной глубине плывут прозрачные туманы”. Самые простые истины люди обнаруживают в последнюю очередь. Модератор объявляет песню группы АББА “I Believe in Angels”[13]. Мы с Илмут обмениваемся улыбками.

— В восемнадцать лет Мария еще не пила кофе, — говорю я. — И была довольно разбитная. И выглядела она, конечно, совершенно иначе. Постарайся представить ее: она была гораздо стройнее, носила мини-юбки. Может, ты не поверишь, но она чем-то походила на тебя, хоть и была не так красива, как ты.

Илмут изумляется.

— Четыре года она ездила в гимназию. С вокзала домой шла, бывало, прямо по рельсам. Раскинув руки, словно искусный канатоходец, она могла пройти, ни разу не оступившись, сотни метров. Карел любил наблюдать за ней, особенно когда она была в мини-юбке. Он специально ждал ее у переезда, чтобы видеть, как она приближается.

Мария задумчиво размешивает кофе. Потом решительно встает, приглушает радио и подтягивает к себе телефон. Она почему-то выглядит взволнованной.

— Поезда и автобусы она, естественно, ненавидела. Ей нравилось, что у Карела уже в девятнадцать лет было собственное авто.

Мария набирает номер радиостанции. На лице Илмут — вопрос.

— Кто к нам на этот раз дозвонился?

— Добрый день, я — ваша слушательница из Праги.

В голосе модератора появляется наигранная радость.

— A-а, добрый день! Это наша постоянная слушательница, пани Мария. Да, да, пани Мария, мы сегодня вместе с вами обсуждаем вопрос об организации так называемых бэби-боксов, где матери, попавшие в тяжелую жизненную ситуацию, могут спокойно оставить своего ребенка. Эти блоки, естественно, отапливаются и связаны сигнализацией с медицинскими работниками. Каково ваше мнение, пани Мария?

— Я думаю, что организация бэби-боксов — неправильный путь, — говорит Мария.

Нервозность так изменяет ее голос, что Карел, скорее всего, не узнал бы ее.

— Давая возможность молодым матерям легко избавиться от ребенка, — заикаясь, продолжает Мария, — мы тем самым легко освобождаем их от ответственности.

Она замечает, что два раза употребила слово “легко”. Модератор ждет, Мария молчит.

— Итак, Мария, мы благодарны за ваше мнение и желаем вам отличного дня. Кто дозвонился следующий?

Мария кладет трубку, расправляет юбку и садится.

Потрясенная Илмут молчит.

— Нельзя даже представить, что это одна и та же женщина. Правда?

Илмут кивает.


10. Иофанел


— “И озеро тайком грустило, / тенистый брег ему внимал, / и воды крýгом обнимал; / а в небе дальние светила / грядою голубой блуждали, / как слезы страсти и печали...” — декламирует Гахамел.

Мы сидим на одной из ржавых арок железнодорожного моста; грязь, ржавчина, голубиный помет и убогое граффити. Реку бороздят лебеди и утки, под Вышеградской скалой[14] разворачивается пароход с туристами. Черно-коричневая гладь уносит первые опавшие листья и, случается, белое перышко. К остановке “На Витони” подъезжает трамвай номер семь — по стечению обстоятельств тот самый трамвай, который сегодня убьет Карела.

Неподалеку отсюда, в родильном доме в Подоли, пятьдесят два года назад он родился. Его приветствовали чуть ли не как героя — ох уж эти преждевременные родственные восторги. Необоснованный оптимизм. Разве с таким восхищением ликовали бы они над маленьким Каей, если бы знали, что он кончит жизнь инструктором автошколы? Нынче ветрено, туристы на пароходе покинули палубу. Не хочется кощунствовать, но иногда мне кажется, что человеческая жизнь — плохо организованное познавательное путешествие. Речной поток разбивается о ледорез у опоры моста. Илмут размахивает руками в воздухе, вздымая электронный смог, и ловит текстовки, которые источают пылкую любовь, — она уверяет нас, что так заряжается позитивной энергией.

— Ты промываешь золото в сточной воде, — замечаю я.

— Сегодня их у меня очень много!

— Итак, что мы имеем? Что мы установили? — открывает Гахамел совещание.

— Точно в телевизионном детективе, — довольно сообщает Нит-Гайяг, поднимая посеребренные брови. — Вопрос поставлен так, словно мы команда детективов.

— Я же сказал: монстрбригада, — повторяю я свое старое определение.

— Он употребляет множественное число, чтобы дать понять, что он один из нас, — продолжает Нит-Гайяг, бросая взгляд на Илмут. — Тип ласкового шефа. Строгий, но ласковый.

Илмут улыбается.

— Можем начинать? — притворно сердится Гахамел.

— Но почему опять мост? — жалобно спрашиваю я. — Почему мы не можем хоть раз сойтись в каком-нибудь уютном кабачке? Как нормальные люди?

— Потому что мы не нормальные люди, — отвечает Гахамел спокойно. — Потому что в кабачке пришлось бы что-нибудь заказать.

— Подумаешь, что особенного! Закажем копровку[15]! Или жаркое по-зноемски[16]! Или испанские птички! Или шункофлеки[17]!

Разумеется, я лишь хвастаюсь богатством своего словарного багажа. Гахамел хорошо знает, что моя инфантильность вызвана моим бессилием; ему ясно, что я не сообщу ему добрых вестей, а в ответ на мой косвенный призыв декламирует без малейшей запинки:

— “Над темным кряжем ясный день / встает и будит майский дол, / в лесах, где сумрак не сошел, / царит предутренняя лень...” Повтори.

Я сдаюсь.

— Что значит копровка? — интересуется Илмут.

Будь я человеком, я бы давно без ума влюбился в нее.

— Одно из традиционных чешских блюд, — объясняет ей Нит-Гайяг.

Илмут, глядя на меня, стучит по лбу пальцем. Она растеряна, как ребенок, который старается привлечь к себе внимание. Она впервые сталкивается лицом к лицу с человеческой смертью, и безысходность ситуации, естественно, волнует ее. Я припоминаю, чтó впервые испытывал сам. Знаю, какие вопросы проносятся в ее голове. Какой во всем этом смысл? И есть ли смысл дарить умирающим людям маленькие радости? Разве можно что-то существенное изменить в этом ужасе? (Нет, но во всяком случае это лучше, чем ничего, ответил бы ей Гахамел. Каждое скромное благодеяние делает человеческую жизнь чуточку более сносной.) С нынешнего дня Илмут уже никогда не будет счастлива. С нынешнего дня она будет знать слишком много — как те голливудские звезды, которые с добрыми намерениями посещают голодающие африканские страны. Икра быстро начинает горкнуть. Ха-ха! Счастье предполагает неведение.

— Коль мы уж заговорили о еде, — обращается Гахамел к Нит-Гайягу, — сможем ли мы разносить пиццу?

— Вы — нет, а я — да. Итак, сударыня, прошу, у нас все с пылу с жару. Вот вам capricciosa, а вот quattro formaggi!

Я уже давно не видел старика в таком шаловливом настроении. Гахамел нарочито громко вздыхает. Я не могу избавиться от ощущения, что Нит-Гайяг невольно имитирует голос Марии, но помалкиваю. И терпение ангелов имеет свои границы. Впрочем, доказательство тому — неожиданно решительный голос Гахамела.

— Хорошо. Итак, вернемся к Марии: это будет очень трудно, но мы должны попытаться.

Дело заранее обречено на провал, рассуждаю я. Нит-Гайяг никак не проявляет своего отношения к словам Гахамела, но несомненно истолковывает их смысл правильно. И Гахамел знает, что мы понимаем, о чем идет речь, но ради Илмут сегодня, более чем когда-либо, попытается достичь невозможного.

По мосту проходит поезд, грохочут стальные пластины, и Гахамел вынужден повысить голос, Я смотрю на купол “Манеса”[18].

— Ее отношение к Карелу, по существу, держится только на привычке и доброй воле, но искорки старой любви в ее сердце все еще тлеют. Я кое-что вам прочту.

Он вынимает какую-то книгу, открывает ее и минуту борется с ветром.

— “До тех пор, пока вы помните, что кого-то любили, вы все еще влюблены. В бесследно угасшую любовь трудно поверить”.

Но особенно трудно поверить в то, что после всего виденного и пережитого Гахамел не перестает надеяться на счастливый исход. Если он, конечно, не притворяется, размышляю я. Ради того, чтобы не сломить в нас боевого духа.

— Воля Марии явно подточена усталостью и разочарованием. Она стареет и усиленно борется с собой, предаваясь бесплодным мечтаниям. Она не живет здесь и сейчас. А через несколько часов станет вдовой! Мы должны разбудить ее воспоминания о том времени, когда она любила его. Мы должны ей напомнить, что она когда-то любила его. Мы должны ей напомнить, что она все еще любит его!

Илмут восхищенно взвизгивает. Еще немного, и она захлопает в ладоши. По деревянному тротуару под нами проезжает молодая велосипедистка с ребенком в седлышке на раме.

— Она любит не Карела, а писчебумажные магазины, книги. Единственное, что теперь волнует ее, — это общение с радиостанцией... — замечаю я. — Разве вы сами это не видели?

— Она может его любить! — убежденно восклицает Гахамел.

— Она никогда не говорила ему этого, — замечаю я со знанием дела. — Ни теперь, ни... Фразу я люблю тебя, увы, она не произнесла ни разу в жизни.

Гахамел достает другой роман.

— “Ее раздражение против брака, нарастающее в последние годы, теперь стало ослабевать, — читает он мне. — Ее вдруг осенило, что они не так уж сильно отличаются друг от друга. По существу, он такой же, как и она”.

Гахамел многозначительно умолкает.

— Мария должна понять, каков Карел и почему он таков. Понять другого не трудно, трудно только хотеть его понять! Любовь придет вслед за пониманием!

Мы молчим. Мне как-то неловко. Надо бы что-то сказать. Под мостом проплывает одинокий байдарочник. Бог весть почему, но мне приходит на ум, что это метафора.

— Я сделаю все, что в моих силах, — обещает Нит-Гайяг.

— Я тоже, — объявляю я со всей серьезностью.

Гахамел это знает.

— Что нам известно о Кареле?

— Почти ничего. Сынок собирался прийти на ужин, но потом позвонил и сказал, что не придет. И потому Мария не будет делать испанские птички. На ужин — насколько мы знаем — будет пицца.

— Capricciosa и quattro formaggi, — уточнил Нит-Гайяг.

Он должен прийти, — качает головой Гахамел. — В любом случае он должен прийти на этот ужин. Иначе он будет мучиться всю жизнь!

— Я передам ему. Но это чье приказание?

Гахамел одним взмахом руки отвергает мою иронию.

— Ты пойдешь и купишь себе “ауди”, — повелительно говорит он мне.


11. Эстер


Ожидая у мотолской[19] клиники автобус, она все время ощупывает языком сточенный обломок зуба. Она в хорошем настроении — еще бы, одна неприятная задача на сегодня выполнена. А можно ли таким же конкретно ощутимым способом осознать потерю мужа? — посещает ее мысль. Да, с помощью мобильника, мгновенно она находит ответ. Только, на прошлой неделе Эстер решилась наконец стереть контактный телефон Томаша... Он, конечно, посмеялся бы над ней. Неисправимый рационалист. До самого конца он своенравно настаивал на своем.

— После смерти ничего нет, Эстер. Конец фильма.

Она опасалась, что он сам себя загоняет в ужасную ловушку. Ей трудно было понять, проявление ли это мужественности или ограниченности. И она вяло возражала ему:

— Разве ты не чувствуешь, что мы все, я и ты, частицы чего-то огромного, что неизмеримо превосходит нас?

— Да, мы все частицы огромной гнусности, называемой жизнью.

И так далее. Его устойчивые убеждения против ее неопределенных сомнений. На факультете она участвовала в подобных дебатах, но теперь этот опыт был ни к чему. Философствовать о смерти в присутствии умирающего она не могла. Автобус приближается к остановке, двери открываются. Эстер входит. То, что не поддавалось его определению, он игнорировал. Эстер пытается восстановить в памяти его ироничное лицо, но все время видит Томаша таким, какой он на той фотографии, что постоянно перед ее глазами (на книжной полке, разумеется, еще несколько альбомов с фотографиями, но пока она не нашла в себе сил открыть их). Она вспоминает его слова: папа римский, словно менеджер по продаже веры. Черносутанники... Богословы-недоучки... Не сотвори себе кумира из своей рациональности, наставляла она его. Жизнь не проблема, которую необходимо решить, а тайна, которую надо постичь путем собственного опыта. И снова Эстер размышляет над тем, преобладала ли в последние дни у Томаша выдержка или полная отрешенность. Он сумел принять смерть или просто отказался от жизни?

На остановке “Ангел” ей нужно пересесть на трамвай. Она стоит на переполненной людьми остановке, перед ее глазами витрины Макдоналдса и рекламы новых фильмов. Кино ей безразлично, но солнце, освещающее фасады противоположных домов, вызывает в ней радость. Она наблюдает эту суету жизни и неприметно улыбается. Счастье — это время, вспоминает она. Да, вот где собака зарыта. Подходит семерка. Эстер входит в трамвай, останавливается на задней площадке, смотрит в окно. Трамвай вскоре вырывается из объятий домов и въезжает на мост Палацкого. Эстер обводит взглядом пароходы на пристани, зелено-белый отель “Адмирал”, арки железнодорожного моста, Вышеград, тополя на берегу Смихова[20]. Ей кажется, что огромность этого простора снимает с нее тяжесть.

Повернувшись, она видит Жофин и Град[21]. На фоне голубого неба светится золотая корона Национального театра. Она ощущает, как пробуждается в ней жизнь, — и удивительно, она не чувствует себя виноватой.


Но по мере того как Эстер приближается к дому вдоль нусельской долины, ее снова начинает мучить всегдашний вопрос: сойти ли ей у вокзала во Вршовице и затем чуть вернуться назад (она ужасно не любит возвращаться) или выйти на предыдущей остановке — но тогда придется пройти под железнодорожным виадуком, где нестерпимо пахнет мочой. Она в сомнении. Трамвай проезжает театр “На Фидловачке”, минует перекресток и останавливается. Двери открываются. Эстер остается в вагоне. Приподнятое настроение, которое она испытывала на мосту, покидает ее. Ей кажется, что остальные пассажиры заметили ее колебания, она даже думает, что все знают, кто она по профессии. Как смешно, право! Эта внезапная мучительная нерешительность расстраивает ее. Она выходит у вршовицкого вокзала, злясь на самое себя. Ей досадно, что такие пустяки могут испортить ей настроение. Хотя она и минула виадук, одна мысль о едком запахе вызывает в ней неприятные воспоминания: в последние недели Томаш уже не мог сам дойти до туалета. Один из самых чудовищных моментов: этот почти двухметровый мужчина стал передвигаться десятисантиметровыми шажками. Потом и пяти сантиметровыми. Поначалу она поддерживала его. Теряя равновесие, он хватался за нее с такой слепой истерией, с какой утопающий, должно быть, цепляется за своего спасителя. Все тело было у нее в синяках, и главным образом руки и грудь. Он даже не сознавал, что его судорожные хватания причиняют ей боль, или это уже была та стадия, когда ощущения близких становятся нам безразличны? Эстер старалась отогнать эту мысль. Могла ли она смириться с тем, что ее собственный муж сознательно или, хуже того, умышленно, с детской зловредностью причиняет ей физическую боль?


Однажды утром он упал. Она не могла поднять его: он лежал в пижаме на их красивом ламинате экзотического дерева, она стояла перед ним на коленях, и оба ревели. В конце концов ей пришлось через балкон позвать на помощь соседку. Соседка, молодая русская женщина, действовала решительно, ловко, но, как только они из последних сил дотащили Томаша до постели и уложили его, она кинулась на шею Эстер и тоже расплакалась. Эстер даже утешала ее. С тех пор Томаш уже не вставал. Они стали пользоваться пластиковой уткой и бумажными подстилками.

Эстер переходит на противоположный тротуар и непривычно медленно, словно пытаясь обрести утраченное самообладание (у нее есть еще время, Иогана явится только через три четверти часа), идет мимо гимназии и заправочной станции к дому. Когда Томаш заправлялся, Эстер всегда оставалась в машине, но, как только он вешал шланг на место, она обычно выходила из машины и брала его под руку — ей нравилось вместе с ним идти расплачиваться у кассы (шутя, он жаловался, что из-за ее каприза он должен запирать машину). На ступенях, которые отделяют Эстер от застекленной входной двери, Томаш неожиданно оживает в ее памяти: он моет лобовое стекло автомобиля и улыбается ей.

Этот немилосердно реальный образ вобрал в себя самые даже мельчайшие детали: его небольшие усики, едва заметный шрам на лбу, катышки на черной шерстяной шапке, потертый рукав его лыжной куртки, грязная пена на окне и даже австрийская автомагистральная марка в углу стекла. Эстер ловит ртом воздух и сильно сжимает веки.


12. Иофанел


Карел закупает продукты в “Дельвите” на Будеёвицкой улице два раза в неделю, всегда утром, в перерывах между поездками, когда в магазине меньше народу. Паркуется он на одном и том же месте. И сегодня, как обычно, он держит в руке пресловутый перечень Марии: заглядывает в него, а потом на переполненной молочными продуктами полке отбирает нужные. Гахамел, Илмут и я возносимся над его тележкой, точно ангелы на барочной картине.

— Мы должны представить себе, что Сизиф счастлив, — по традиции предлагает нам Гахамел.

Карел, однако, счастливым не выглядит. Он укладывает в тележку четыре низкокалорийных йогурта, нарезку эдама, сыр “гермелин” и сметану light[22].

Ничего из этих продуктов он уже не попробует.


Список покупок написан Марией на белом листе формата А4 и вложен в файловую папку. На одной стороне листа компьютерным шрифтом Times New Roman набраны все продукты, когда-либо использованные Марией при готовке; оборотная сторона листа содержит не менее широкий ассортимент овощей, зелени, хозяйственных и аптечных товаров, причем точно в том порядке, в каком Карел проходит с тележкой соответствующие полки. Поэтому Марии уже не приходится два раза в неделю переписывать заказы — достаточно перед необходимым товаром несмываемым маркером поставить маленькую зеленую точку, которую перед следующей покупкой можно легко устранить смоченной в спирте тряпочкой.

Этого универсального перечня, как утверждает Мария, может хватить до самой смерти.

Женщины в магазине, заметившие оригинальный список Карела (а не заметить его трудно), единодушно находят Мариину идею потрясающей и даже гениальной.

Почти всякий раз кто-нибудь из них говорит ему об этом.


Но Карелу идея жены в каком-то смысле кажется ужасной.

Он .не отрицает, что это практично, но все равно он предпочел бы что-то менее заметное, пусть и не столь остроумное.

— В его сердце неудовольствие смешивается с любовью, — размышляет Гахамел.

Илмут идея Марии кажется прелестной. Она заявляет, что уважает мужчин, которые не дают своим женам таскать тяжелые сумки. Ее наивность подчас выводит меня из себя.

— Хотя Мария формально и благодарна Карелу, но в глубине души она презирает его, — объясняю я ей. — И удивляться тут нечему. Разве может импонировать жене муж, который делает покупки, рабски следуя напечатанному списку?

— А почему нет?

У меня ничем не оправданное желание помучить ее.

— Видишь ту девушку в желтой майке, Илмут? — спрашиваю я, указывая на красивую стройную девушку, выбирающую молочко для лица. — Через сорок лет она умрет в кондитерской в Лугачовицах от инсульта.

— Не выдумывай.

Илмут обращается к Гахамелу.

— Правда, он выдумывает? — улыбаясь, спрашивает она.

Гахамел гладит ее по волосам и печально качает головой.


13. Эстер


Иогана как всегда пунктуальна, звонок раздается минуту спустя после двенадцати. Эстер и на сей раз отдает должное точности подруги. Она внимательно запирает квартиру (в прошлом месяце дважды оставила ее открытой) и сбегает вниз по лестнице быстрее, чем обычно, поскольку в новом тренировочном костюме чувствует себя не очень-то ловко. Предпочитая собственную ванную общим раздевалкам и душевым, она, конечно, уже переоделась. Эстер пробегает мимо почтового ящика — в его круглых отверстиях светится что-то белое. Это ей или Томашу? — мелькает мысль. Естественно ему все еще приходит почта. Сейчас Эстер относится к этому спокойно, но еще месяц назад его имя на конверте заставляло ее плакать.


Иогана стоит спиной к подъезду, на плече — объемистая сумка, которая оптически уменьшает величину ее зада. На указательном пальце Иогана вертит ключи от машины, наблюдая при этом за девушками из ресепшн (они в одинаковых розовых платьях с глубоким вырезом), но, заслышав быстрые шаги Эстер, с улыбкой оборачивается и слишком восторженно оглядывает ее прилегающий трикотажный костюм. Эстер подставляет ей для поцелуя обе щеки. Иогана единственная из ее друзей, с кем сейчас она может общаться. Разумеется, друзья не виноваты. Ей просто не хочется показываться им в своем нынешнем, измененном, виде. Опыт с умирающим отдалил ее от них, не переживших, к счастью, ничего подобного. Она никому не хочет быть в тягость. Не хочет осложнять друзьям жизнь. Они хотят развлекаться, веселиться, и это абсолютно понятно. С какой стати они должны грустить? Она так же боится их смущенного внимания, как и их случайного невнимания. Одно время она даже думала завести какого-нибудь домашнего любимца — но кошек она сроду не переносит, собаку нельзя целый день держать взаперти, а всякие другие звери кажутся ей недостаточно умными. Когда она представила себе, как сидит в пустой квартире с попугайчиком на плече, то сразу поняла, что любой зверек только усилил бы ее теперешнюю тоску. Что же ей теперь делать?


Она провожает Иогану к женской раздевалке, а сама по портику над потемневшим бассейном (сейчас, в послеобеденное время, он совсем пуст) направляется в гимнастический Зал. Поздоровавшись с тренером, проходит между искусственными пальмами к четырем тренажерам в задней части обширного помещения. Когда Томаш в этом же доме двумя этажами выше умирал, она ходила сюда по несколько раз в неделю. И сегодня она может легко перенестись мыслью на два этажа выше и увидеть его лежащим в постели перед включенным телевизором... Тогда она еще могла на час-другой оставить Томаша в квартире одного — потом уже приходилось чередоваться со свекровью (свекор с его нарушенной психикой в роли помощника был совершенно бесполезен). Ее собственные родители с самого начала были против того, чтобы она взяла Томаша из больницы домой, так что просить у них помощи ей не хотелось — из принципа, из гордости. Практически они тогда перестали даже общаться. Каждый килограмм, который она потеряла, ухаживая за Томашем, был доказательством их правоты. Она не должна так губить себя. У нее есть право на жизнь. Она должна жить! И так далее... Они являли собой голос разума. Но она не могла поступить иначе. Она должна была взять его домой. Она не знала, кто возложил на нее эту задачу, но ни на миг не сомневалась в ней.


Появляется Иогана: в черной майке и леггинсах такого же цвета. Черный цвет стройнит, но чуда не делает, без всякого злорадства констатирует Эстер. Этот цвет она никогда не любила и со дня похорон ничего черного уже не надела. Ни на один день не захотела длить этот дурацкий обычай: ради чего приносить себя в жертву? Эстер выключает тренажер и, задыхаясь, спрыгивает с него.

— Диана фон Фюрстенберг, — говорит Иогана. — Надеюсь, тебе что-то говорит это имя?

— Нет.

— Модная модельерша. Кумир моды!

— Это от нее? — простодушно спрашивает Эстер, кивая на черные леггинсы Иоганы.

— Да ну тебя! Она одевает Уму Турман и Гвинет Пэлтроу! И еще Сару Джесику Паркер!

Эти имена Эстер знает, но они не вызывают в ней ровным счетом ничего — ни интереса, ни иронии. Тупая пустота, самая тяжкая болезнь всех тех, кто похоронил близкого. Она стоит рядом с Иоганой, и обе смотрятся в зеркало. Эстер начинает выполнять серию упражнений на растяжку. Иогана пробует подражать ей.

— Давай сфотографируем ее коллекцию. Знаешь, я кое-что придумала!

Эстер останавливается, рука застывает в воздухе.

— Подожди! — кричит Иогана. — Послушай хотя бы! Ты всегда можешь отказаться!

— Я заранее отказываюсь, — говорит Эстер.

— Только представь себе! Тема: молодые вдовы. Три рафинированных типа поведения. Никакого эмоционального надрыва, ничего такого. Сдержанность. Достоинство. Оформил бы это наш лучший график.

Эстер улыбается. Она любит Иогану, но сейчас вдруг понимает, что и с ней придется на время прекратить встречи.

— Говорю тебе — нет.

— Ну послушай: Либена Глинкова, ты и еще одна молодая вдова. Три женщины в трауре, но на пороге новой жизни и так далее... От каждой — по одному большому красивому фото и по три маленьких. На большом — предположим, вечернее длинное платье, короткое узкое платье, брючный комплект или бальное платье. Что-то в этом роде. Выбирай.

— Иогана, — Эстер поворачивается к подруге, — я была одной из трех эмансипированных женщин, которые думают, что жизнь начинается только после тридцати.

Иогана хочет что-то сказать, но Эстер обрывает ее.

— Благодаря тебе я была одной из трех женщин, которые тщетно пытались забеременеть. — Эстер делает паузу. — Но молодой вдовой я не буду, — качает она головой. — Не сердись.

— О’кей, — разочарованно говорит Иогана и неловко замахивается розовой губкой. — Я просто спросила...


14. Гахамел


Неистребимый запах школьных столовых.

— Что здесь едят? — морщит носик Илмут.

— Говядину с макаронами, которые называют колинками.

— Это блюдо как-то странно выглядит.

Ясно, что тема разговора просто надумана. На самом деле Илмут мучит что-то совсем другое.

— Согласен. Но кажется, обеим дамам это блюдо нравится.

Мария обедает с заместительницей директора.

— Пани заместительница уходит в отпуск в самом конце каникул, чтобы ее загар продержался как можно дольше, — объясняю я Илмут. — В нынешнем году она две недели была в Коста Брава, и ее кожа будет темно-оранжевой до самых Душичек[23].

Илмут вежливо улыбается. Обе дамы между тем решают вопрос, как определить остроту перца и, если он слишком жгуч, как его готовить.

— Карел обожает фаршированные перцы, — уточняю я.

Тем самым пытаюсь намекнуть Илмут, что Мария по-своему думает о Кареле, — но Илмут, очевидно, оставляет мой намек без внимания.

— И у Марии не будет никаких предчувствий? — Неожиданно вырывается у нее.

По возможности я принимаю более строгий вид.

— Предчувствий? Человеческие предчувствия — не что иное, как недоработка ангелов.

Илмут краснеет.

— У нас нет основания думать, что мы можем изменить ход событий. Скромная благосклонность к людям — вот максимум, на который мы способны, — подчеркиваю я. — Силы добра ограничены. И потому нам подобает смирение.

Илмут, как я и ожидал, отказывается смириться.

— Значит, мы ничего не предпримем? — отчаянно вскрикивает она. — Совсем ничего?

Ее активность одновременно и утомляет меня, и умиляет.

— Ты можешь спокойно ей все открыть, но пойми — это ничего не изменит. Ты только напугаешь ее. Она пойдет ополоснуть себя холодной водой, а после обеда в ближайшем книжном магазине купит брошюру о проблемах климактерия.

— Вы иногда рассуждаете, как Иофанел, — говорит Илмут разочарованно.

— Иофанел, к сожалению, иногда прав.

Илмут упрямо молчит. Мария встает с тарелкой в руке.

— Пойду за добавкой, — сообщает она заместительнице и отчасти ребятам за соседним столом. Заместительница в шутку шлепает ее по складкам на животе. Ребята смеются.

— Ярмила, будь добра, положи еще, — говорит Мария полной поварихе. — Как ты думаешь, я могу плюнуть на диету?

Ярмила сегодня не отвечает Марии, вид у нее огорченный. На полной шее на кожаном шнурке подвешен кусок хрусталя. Возможно, сейчас она окружена фиолетово-красным светом, который не пропускает ни одного вида дурной энергии и отпугивает все дурные существа, горестно думаю я. Менее чем через семь часов она потеряет единственного сына. Мария в ту же минуту потеряет мужа. Илмут думает о том же и впадает в отчаяние. Я понимаю ее.

Бог... так хочет? — спрашивает она надломленным голосом.

— Не знаю, что хочет Бог, Илмут.

Заглушить отчаяние подчас невозможно. Я беру ее руку в свои сморщенные ладони.

— Смириться с тем, что мы можем сделать лишь самую малость, — твоя первейшая задача.


15. Эстер


Иогана занимается гимнастикой не более тридцати минут; потом объявляет, что спешит в редакцию на совещание. Эстер делает вид, что верит ей. Она осторожно наклоняется к подруге, чтобы поцеловать ее на прощание, но вдруг ей в нос ударяет острый запах Иоганиного пота. Она задерживает дыхание, не понимая даже, почему ей вдруг стало так невыносимо — ведь еще два месяца назад она перестилала постель Томаша... В следующий раз она пойдет заниматься одна, твердо решает она, хотя и немного стыдится своего решения. Да, теперь она всегда будет одна, следом мелькает мысль.

Размер бумажных подстилок поначалу ошеломил ее. Она подумала было, что продавщицы в магазине медицинских товаров просто разыгрывают ее. В самом деле, это выглядело плохой шуткой. В последний год ощущение розыгрыша часто посещало ее.

— Все надо принимать так, как есть, — сказала она Томашу.

Тогда у него еще были силы чуть приподняться, для того чтобы она могла подстелить под него пеленку. Позднее она только переворачивала его; но, прежде чем она обрела необходимую сноровку, эта процедура всякий раз стоила ей огромного напряжения. Но она не жаловалась — даже самой себе. Наложила запрет на любые свои жалобы. Научилась утешаться настоящим, каждым новым днем, каждым мгновением жизни. А сегодня она опасается, что начинает забывать про это.


Покончив с упражнениями, Эстер еще раз идет на беговую дорожку. Два тренажера заняты — и ей воленс-ноленс приходится встать на тот, что радом с одним весьма странным типом. Они встречаются здесь слишком часто, так что неловко не поздороваться.

— Привет, Скотт.

— Bonjour[24].

К счастью, долгого разговора не предвидится. Эстер разбегается. Летом он так настойчиво убеждал ее, что она похожа на стюардессу "Air France”, пока наконец ей не пришлось сказать ему, что она врач. Но, несмотря на это, он продолжает говорить с ней по-французски. Эстер чувствует на себе его взгляд, однако не оборачивается. Она попеременно смотрит то на Грёбовку, то на железнодорожный виадук.

— Тебе не нужна цифровая камера? — задыхаясь, спрашивает Скотт. — Или фотоаппарат?

Эстер, улыбаясь, отрицательно качает головой. Усиливает скорость дорожки и делает вид, что следит за дисплеем тренажера.

— Quel est votre nom, s’il vous plait?[25]

Она старается не обращать на него внимания. Разве она не говорила ему, что ни слова не понимает по-французски?

— Я забыл твое имя.

— Эстер.

— Я не продаю. Я отдам тебе даром, Эстер.

Это уж слишком. Ей бы хотелось побегать еще пятнадцать минут, но, видимо, придется закончить.

— Я, правда, отдам их тебе. Даром, Эстер. Ты веришь в ангелов?

— Нет.

Эстер полагает, что из-за физического напряжения в его кровь поступают не эндорфины, а какие-то неведомые химикаты, действующие на мозг. Она дважды нажимает на кнопку “стоп”. Дорожка постепенно останавливается. Эстер вытирает лицо махровым полотенцем и, снова подняв глаза, видит, что за стеклянной дверью стоят две монахини и весело машут ей. Старшая из женщин держит в руке чемодан с инструментом. У Томаша такой же — был такой же, — мысленно поправляет себя Эстер. Монахинь она здесь не ждала.

— Вы из хосписа? — растерянно спрашивает Эстер через стекло.

Улыбаясь, они утвердительно кивают.


Горячий душ немного успокаивает ее. В безопасности своей ванной комнаты странные вопросы Скотта кажутся ей просто его чудачеством. С этим человеком явно что-то не то, решает она. Да еще и сестры милосердия приезжают, когда им вздумается, — на целый час раньше, чем было условлено. Младшая из них, конечно, на редкость красива. Мир — удивительное место. А как еще называют этих сестер? — раздумывает Эстер. Боромейками[26], что ли? К стыду своему никакой другой орден она сейчас не может припомнить. Знает только, что определенной категории монахинь (Эстер виновато усмехается) не дозволено покидать стены монастыря, не дозволено разговаривать с посторонними или что-то типа того. Интересно, правда ли, что монахини должны принимать душ в рубашке, чтобы нагота не вселяла в них греховные мысли? Да, она признает, что ее знания Библии, истории религии, церкви и прочая в самом деле постыдны. Она наклоняет головку душа и направляет поток воды на свое межножье. После гимнастики она всегда ощущает свое тело больше, чем обычно. Она снова может касаться его с вполне осознанным удовольствием. Это хороший признак. Хорошо бы после душа остаться в халате, но она, конечно, оденется. Из гостиной доносятся звуки дрели, а возможно, этот инструмент называется иначе, коль он одновременно служит и дрелью и отверткой.

Эстер выходит из ванной. Она чувствует себя превосходно и собирается спросить сестер, не выпьют ли они по чашечке кофе. Однако на пороге комнаты застывает. И слова не может вымолвить. Медицинская кровать, на которой три месяца умирал Томаш, превращена в груду досок, трубок и шурупов. У Эстер перехватывает дыхание. Старшая сестра поднимается, подходит ближе и явно хочет обнять ее.

— Не делайте этого, — глухо предупреждает Эстер, — я начну реветь...

— Вот и на здоровье!

Звучит это почти озорно. Монахиня раскрывает объятия. Эстер, поколебавшись, подчиняется и утыкается лицом в коричневую материю. По спине ее гладит большая ладонь — так сильно, словно это ладонь Томаша. Что-то внутри ее расслабляется — она разражается рыданиями. И не в силах сдержать себя.

— Так, так. Хорошо. Поплачьте, поплачьте.

Эстер навзрыд плачет, и ей не стыдно. Она знает, что эти женщины, как никто, понимают, что довелось пережить ей. В отличие от Иоганы они знают, что такое пролежни или опийные пластыри... Между ними чуть ли не сектантское братство. С рыданиями она рассказывает им, как Томаш, лежа на этой кровати, изводил ее из-за любой мелочи и в каком отчаянии она была.

Как он тщетно пытался управлять самим собой.

Как они напились за три дня до его смерти.

Как он однажды продиктовал ей завещание.

Как они обсуждали детали его похорон.

Как ее мучила совесть, когда он окончательно перестал есть и пить и только грыз кусочки льда.

Как в последние дни ее пугали судорожные движения его рук.

Как он умер.

Они слушают ее с сочувствием, но спустя некоторое время Эстер чувствует, что эта тема утомляет их. Она понимает, что сегодняшний день для них прежде всего поездка в Прагу — отсюда их почти девичье озорство. На полдня они избавились от смертельного хрипа страждущих — а сейчас снова должны выслушивать ее стенания. Она спохватывается и спрашивает:

— Я могу пригласить вас на обед?


16. Иофанел


Карел отвозит покупки домой, а потом пешком по Сезимовой улице проходит к ресторану “У Бансетов”, где его ждет коллега по имени Рихард (здание автошколы на один квартал дальше). Мне сдается, что Карел когда-то раньше слышал слово космополитический... Нам, еще вчера пребывавшим в Китае, а нынче вечером улетающим в Ливан, радиус деятельности Карела кажется довольно ограниченным, но мы не сетуем. Здесь зато все очень прозрачно, все как бы такое домашнее и всегда под рукой... Ха-ха! Я боготворю порядок на рабочем месте.

Карел отказывается ездить за границу. И жене и сыну уже многие годы твердит, что даже самая пустяковая перемена пищи оказывает на него смертельное действие. Но он явно преувеличивает. На самом деле, смертельное действие возымеет на него лишь трамвай номер семь. Счастливая семерка! Ха-ха! Возможно, мой юмор покажется вам безвкусным, но, пожалуйста, поймите, что я должен, подобно психиатру или воспитательнице в детском доме, быть сдержанным в своих чувствах. Но этого бедолагу я уже успел полюбить.


Рихард на целое поколение моложе Карела и, сверх того, недурен собой. За те семь лет, что он работает инструктором автошколы, на его рычаге переключения уже около двух десятков засечек — причем, по его выражению, он никогда не выжимает педаль. К чему лезть на рожон? Он занимает нейтральную позицию и преспокойно ждет: коли не идет само по себе, ну и не надо. Такие вещи требуют самодисциплины. Какой смысл прошибать лбом стену — все равно ее не прошибешь, а проблем не оберешься. Лезть на рожон, в основном, дело контрпродуктивное. Самое лучшее — все пустить на самотек. Как идет, так идет. Рихард отлично знает, что страх перед крутым спуском, нервозность при парковке или — идеальный случай! — утихающее возбуждение после заковыристой ситуации, которая лишь благодаря сдвоенным тормозам и Рихардовой находчивости не кончается катастрофой, часть работы проделывают за него. Потом стоит только бережно обнять и успокоить телку.

— Сделаешь один маленький шажок, которому всегда найдешь оправдание, — и телка буквально кидается тебе на шею!

Карел поддакивает. Он любит вести такие разговоры с Рихардом (ему мешает лишь то, что Рихард подчас забывается и говорит слишком громко), хотя, по сути, играет в них вторую скрипку. Он уже давно выложил Рихарду карты на стол, да и к чему вешать ему лапшу на уши: за пятьдесят два года у него всего три засечки. Или говоря по правде — даже две; что же касается третьего раза, он был излишне нервозен, дико мял его, сопел с деланым возбуждением, а результат был плачевный. От Рихарда он утаил это. В обоих предыдущих любовных заходах, которые — как сказал бы Рихард — состоялись при весьма благоприятных обстоятельствах (во всяком случае, дело обошлось без дождя), у Карела, напротив, была такая эрекция, что кожица на его баклажане напрягалась, точно кишочка на колбасе... И этим живет половина человечества! — думаю я. Счастье миллиардов людей зависит от количества крови в пещеристых тельцах! Ха-ха! Асексуальность порой — скучная штука, но, очевидно, и она имеет свои неоспоримые преимущества.

В обществе Рихарда Карел выражается только намеками, его фразы остаются недосказанными. Прямолинейность Рихарда смущает его, но, с другой стороны, он ценит, что Рихард умеет и помолчать, когда чувствует, что зашел слишком далеко.

— Какое авто, такой и мужик! — говорит Рихард с полным ртом. — Что скажешь, Карел?

Карел поддакивает — и это отнюдь не притворное согласие. Карел всегда считал авто неким входным билетом в мир взрослых мужчин. Разве когда-то с Марией он не проверил это на практике? Не будь у него авто, он точно не захомутал бы ее.

— Авто заложено в сексе, Карел.

— А то нет.

— Ты только вспомни, какие тачки мы выискивали по базарам в восемнадцать. Перво-наперво все искали крупного зверя.

Оба смеются. Карелу нравится, что Рихард говорит о далеком прошлом. Он не уверен, делает ли из него мужика маленькая красная “фелиция” (Рихард в прошлом году купил подержанный “мерседес”), так что, пожалуй, лучше чуть повернуть тему.

— Послушай, что я скажу тебе. Знаешь, о чем я мечтаю всю жизнь?

— Знаю, Карел, — отвечает Рихард, положив ему руку на плечо (таким жестом он подчас смягчает некоторую жестокость своих шуток). — Ты мечтаешь кого-нибудь трахнуть в четвертый раз!

— Нет. Я мечтаю о женщине, которая бы действительно нас понимала.

— Это я тоже.

Карел чувствует, что ему надо быть поконкретнее, чтобы Рихард сообразил, о чем речь.

— Знаешь, о чем я мечтаю? — смеется он, застигнутый врасплох собственной смелостью. — О женщине, которая бы после обеда спросила тебя: не хочешь ли, чтобы я тебе отсосала.

Рихард согласно поднимает палец.

— Ты понимаешь? — спрашивает Карел для верности. — Которая спросила бы об этом так же спокойно и деловито, как она спрашивает нас, хотим ли мы кофе...

Рихард кивает, хотя он явно чего-то недопонимает (но Карел не уточняет этого): ни одна женщина не только ни разу не задала ему такого вопроса — куда хуже, что ни одна не осуществила его мечту. Стало быть, правда о сексуальной жизни Карела звучит так: он ни разу в жизни не познал наслаждения орального секса. Пятьдесят два, а на счету у него две-три неудачные попытки типа: Парниша, и думать забудь об этом! Не знаю, право, с какой стати мне брать в рот твой мочепровод...

Не преуспел он и у Марии.

— Нет, такое дело совсем не по мне, запомни это раз и навсегда, — сказала она ему в свои девятнадцать с выражением воинствующей вегетарианки, которая с отвращением сообщает официанту, что не ест мяса... Ха-ха! Я оглядываюсь по сторонам, официантка разве что не спит у разливочной. Манипулировать со временем нам, конечно, запрещено, но, когда речь идет о какой-нибудь пикантности, Гахамел способен на секунду-другую закрыть глаза. Я позволяю себе чуть-чуть поторопить официантку.

И вот она уже стоит возле Карела.

— Господа, вам принести кофе? — спрашивает она спокойно и деловито.


17. Нит-Гайяг


На сей раз совещание происходит на Карловом мосту, на каменной ограде под скульптурой святого Иоанна Крестителя. Немцы, итальянцы, японцы и американцы прошивают нас цифровыми камерами, чтобы заснять Градчаны... Я вспоминаю послеобеденное home-video Зденека, и эта суета сильно удручает меня, но Гахамелу такое вавилонское столпотворение, видимо, по душе. Он почти на исходе сил, но не перестает улыбаться. В этом отношении мы с ним расходимся: я стараюсь хорошо выполнить свою профессиональную работу, а он действительно любит человечество. Он чувствует его печали — нечто подобное свыше моих сил. Когда-то давно, еще не зная языков мира, я питал определенные иллюзии относительно человеческой мудрости, врожденной доброты и так далее, но как только я стал понимать, что говорят люди, все как рукой сняло. Это как с музыкой: большинство песенок мне нравится до тех пор, пока я не переведу текст. И с людьми то же самое: когда они смеются, танцуют или спят, я гляжу на них с любовью, но как только они заговорят, любви как не бывало. Без осуждения, с пониманием смотреть на людской муравейник — таков мой максимум в отличие от Гахамела.

— Уметь вдохновляться даже при виде американских туристов — это уже не просто искусство, — подтруниваю я над ним. — Это чудо. Все равно, что ходить по воде как посуху.

Гахамел обнимает меня. Я подмигиваю Илмут.

— Такое же чудо, как находить любовь в эсэмэсках, которыми перебрасываются подростки.

Илмут показывает мне язык.

— Ты устал, — тихо говорю я Гахамелу. — Тебе бы отдохнуть.

— Ты несомненно прав. Психологи рекомендуют каждые пять лет менять место работы. А я уже девять столетий несу сверхсрочную службу.

Я глажу его по щеке.

— Как Зденек? — спрашивает он меня чуть погодя. — Расскажи.

— Утренние посылки он доставил вовремя.

— А послеобеденные — нет?

— Подожди, все по порядку. Обедал он в школьной столовой. Как мы знаем, это была его последняя встреча с матерью, так что я растягивал ее, как мог. Он был уже немного не в себе, но вел себя вполне деликатно. Когда он уходил, она поцеловала его.

Илмут радостно хлопает в ладоши.

— Отлично, — хвалит меня Гахамел.

— Потом он поехал домой.

— Домой?

— Да. Какое-то время раскладывал ангельские карты, этот проверенный провидческий инструмент, заряженный энергией Божьего света и любви.

Гахамел вздыхает.

— Ну, ничего, — говорю я. — Потом он открыл коробку с видеокамерой и стал снимать квартиру: кухню, спальню, туалет... В конце концов поставил камеру на стол и снял себя.

— Видеозапись на прощание, объясняет Гахамел Илмут. — Современная форма. Все более и более популярная.

— Предусмотрительная литания оскорбленного: он три года строил дом для Лиды и детей, жертвуя буквально всем...

Гахамел молчит.

— Ничто не раскрывает характер человека так, как подготовка к самоубийству.

— В самом деле, ради этого дома он пожертвовал всем.

— Да. В конечном счете и своей семьей.

Надо держаться в деловых рамках. Илмут подозрительно смотрит на нас.

— Сейчас он поедет отдать кассету.

— Проследи за этим. Самое главное, займись Ярмилой.

Мы оба знаем, что наш разговор прежде всего предназначен для Илмут. Самоубийцы все-таки не наш профиль.

— Побудь с ней подольше, — просит меня Гахамел.


18. Эстер


Молодая китаянка в ресторане “Хуанхэ”, что напротив вршовицкого вокзала, приносит Эстер вторую рюмку белого вина. Она выпивает. В самом деле, ей стало легче, когда она выплакалась. Эстер чувствует себя — она ищет самое точное выражение — очищенной. Вдохновленной. Она, конечно, вполне допускает, что это может быть действие вина. Сейчас она способна говорить о чем угодно, не стыдясь и не рыдая. Когда пожилая монахиня уходит в туалет, Эстер заговорщицки наклоняется ко второй:

— Почему такая красивая девушка, как вы, решает уйти в монастырь?

— Возможно, потому, что ее постигло большое разочарование.

Молодая женщина бросает взгляд на закрытую дверь туалета и тоже наклоняется к Эстер. Полоска белой материи на лбу подчеркивает ее загар. У нее кожа лучше, чем у меня, подмечает Эстер.

— И потому, что даже монастырь казался ей лучше самоубийства.

Обе разражаются смехом, точно две студентки. Слово самоубийство ничуть не шокирует Эстер. Ей сдается, что смерть Томаша подняла ее на какой-то высший уровень бытия, в котором даже страшные истины жизни можно воспринимать достаточно спокойно, без всякой истерии.


Как врач, она уже неоднократно сталкивалась с умирающими, но с умирающим Томашем весь предыдущий опыт ничего не значил. Смерть Томаша ошеломила ее. Смерть — это слово нельзя было даже выговорить. Разумеется, она не могла не осознавать, что Томаш умирает, но произнести Ты умираешь было свыше ее сил. Они лгали друг другу в лицо, и оба это знали.

Но именно Томаш покончил с тем, что терпеть дольше было немыслимо. Она почувствовала, что он намерен сделать этот шаг. Его взгляд выразил все. Вздохнув, он сказал:

— Нам надо...

Теплый день в начале мая. Тогда он еще ходил без посторонней помощи: ужасно исхудавший, с пожелтелым лицом, с отекшим животом. Он стоял в ванной комнате и, держась обеими руками за край раковины, рассматривал себя в зеркале. Эстер слышала, как он, глотая воздух, пытается овладеть своим голосом. Она хотела, чтобы он сказал это, — хотя все еще не была к этому готова. Томаш повернулся к ней. Чтобы не встретиться с ним взглядом, она панически обняла его. Он взял ее лицо в ладони и, мягко запрокинув ей голову, заглянул прямо в глаза.

— Я умру?

— Обними меня. Прошу тебя!

— Я умру?

Он с нетерпением ждал, когда Эстер сможет произнести слово. Ее рыдания, это непрямое признание, не удовлетворили его.

— Да.

Слово выпало... Они смотрели друг на друга в болезненном изумлении. Тишина в ванной вдруг стала другой. Зеркало, раковина, его бритва, туалетная вода, полотенца — все стало другим.

Он сказал, что хочет побыть один, и закрылся в комнате. Она слышала, как он рыдает в подушку. Натыкаясь на мебель, она ходила взад-вперед по квартире. Не прошло и часа, когда он позвал ее.

— Ну что, выпьем за это?

Он послал ее купить шампанского. Он раз-другой пригубил, а большую часть бутылки выпила она. Потом она легла рядом с ним, и они вместе предались воспоминаниям. Пытались перечислить все проведенные вместе отпуска. Называли все те необычные места, где они любили друг друга: поезд, паром, автомойка, Стромовка[27], детская площадка в Езерке[28]... Они рассказывали друг другу, где они выпивали и где потом их рвало. Они то смеялись, то плакали.


Пожилая монахиня возвращается.

— Я вам расскажу кое-что, — со вздохом говорит Эстер. — Примерно за месяц до смерти мужа в книжном магазине я наг ткнулась на книжку далай-ламы. Она называется "Советы, как умирать и начать лучшую жизнь”.

Сестры знают эту книжку.

— Она разочаровала меня, — продолжает Эстер без всяких околичностей.

Эстер уверена, что она, как свежеиспеченная вдова, имеет право на неординарные взгляды. Она похожа на маленькую девочку, которая расшибла до крови коленку и теперь рассчитывает на то, что ей будет дозволено все. По мере того как она пытается сформулировать свое неприятие буддийского подхода к умиранию, осознает, что ее гости исповедуют конкурирующую веру.

— Я сейчас похожа на женщину, которая жалуется парикмахерше на соседний салон... — добавляет она, переводя взгляд на красную бахрому, окаймляющую фонарики в окне. Ее все еще не покидает веселое настроение.

— Нет, что вы! Мы слушаем.

— Я вот что скажу: я действительно не питаю никаких иллюзий касательно постоянства вещей и теперь, как никогда раньше, осознаю их недолговечность. Мне также ясно, что в момент смерти богатство и прочее ни черта не значит, но, когда я читаю, что, быть может, также бренны наши самые близкие, ну хотя бы жена или муж, мне хочется эту книгу тотчас выкинуть из окна вместе с Его Святейшеством далай-ламой!

Сестры вежливо улыбаются.

— Вот так. Прошу извинения, — говорит Эстер.

Она чувствует, что вино здорово ударило ей в голову, сестры тоже это видят. Сейчас она занимает оборонительную позицию, но, взглянув на большой меч над входной дверью, решает перейти в наступление.

— Впрочем, я так и не смогла поверить в вашего Бога, — тут же продолжает Эстер. — Жаль. Вероятно, у меня отсутствует дар веры.

Она всегда опасалась вступать в разговоры о Боге, но сейчас убеждается, что ей ни капли не стыдно. Интересно, почему?

— Смерть Томаша, разумеется, все эти вопросы усугубила. Какой во всем этом смысл? — спрашивала я себя постоянно. Неужто он родился лишь для того, чтобы недолгое время сверлить людям зубы и потом умереть? И почему этот ваш Бог дал ему дорасти до размера XXL? Чтобы в сорок лет осталась от него кучка пепла?

Сестры молчат.

— Я, конечно, не хочу богохульствовать или как-то провоцировать вас, но, возможно, вы согласитесь со мной, что Он, — Эстер позволяет себе ткнуть пальцем вверх, — обращен к людям не лучшей стороной. Его могущество весьма сомнительно.

Она смеется, но одновременно приходит в ужас, оттого что слишком перегнула палку.

— Мы тоже иной раз сомневаемся в своей вере, — смиренно проговорила молодая монахиня. — Вы, напротив, с таким же успехом могли бы усомниться в своем неверии.

— Приходила ли вам когда-нибудь мысль, почему вы взяли Томаша из больницы домой? — улыбаясь, спрашивает пожилая монахиня.

— Интуитивно правильное решение. Другое — просто не принималось в расчет.

— Вы так думаете? Или почему вы пригласили нас на обед?

— Дружеский жест, — качает головой Эстер. — Моя добрая воля. Симпатия. Ни больше ни меньше.

— Ну хорошо. Вы не верите в Бога. Однако вы ведете себя так, будто Он существует.

Молодая монахиня указательным пальцем касается левой груди Эстер и подмигивает пожилой монахине.

— Ежели храм у нее здесь, она и в воскресенье может оставаться дома, не так ли?


19. Нит-Гайяг


Положа руку на сердце: добрые дела лишь в исключительных случаях приносят мне удовлетворение — по большей части, прямо скажем, далеко неполное. Гахамелу и того хватает, но мне порой недостает эдакого опасного огня деяний, порожденных настоящей страстью... Адреналин, которого маловато в нашей пустяковой ангельской милости, я, конечно, ежедневно восполняю человеческим сумасбродством. Конкретный пример: Зденек только что влез на дерево и в бинокль, который по Интернету уже успел заказать пенсионер из Небушиц[29], наблюдает за своим собственным домом и садом. Если бы его увидела Лидина подруга по имени Камила, которая тогда в Испании была свидетельницей их знакомства, то испытала бы чувство большого удовлетворения. Разве она не говорила Лиде, что это законченный псих, хотя и знает пять языков? Какой мужик отправляется в отпуск вдвоем с мамочкой?


Им обеим было под тридцать, обе работали продавщицами в одном парфюмерном магазине (хотя и представлялись косметичками), и у обеих не было мужика. Растущую нервозность они то скрывали, то признавали — в зависимости от степени опьянения и смелости называть вещи своими именами. Короче говоря: уже неловко было опускать джинсы ниже талии или носить слишком глубокие декольте — но чем смелее они одевались, тем плачевнее оказывались ситуации, в которые они попадали. Каждая последующая безрезультатно проведенная ночь лишь подтверждала неоспоримость прописной истины о биологических часах, тикающих вхолостую. Каждое утро, когда они, еще под хмельком, входили в гостиничный ресторан и видели эти влюбленные пары и семьи с целым выводком детей, то испытывали некое облегченное подобие той паники, которая когда-то овладела пассажирами “Титаника”: во что бы то ни стало они должны сесть в лодку.

— Зденек, надо же! — повторяла Камила. — Уже одно это имечко! Разве могут быть нормальные отношения с каким-то Зденеком?

Лиде, конечно, нравилось внимательное отношение Зденека к матери, которую он невесть почему называя Келли. (“Келли из Нусле!" — смеялась над подругой Камила.) К тому же Лида узнала, что он говорит на французском, английском и немецком, и решила попробовать переспать с ним. Ах уж эти человеческие побуждения! Лучше даже не представлять себе, на что могла бы отважиться эта молодая дама, встретившись с кем-то, кто говорит на всех языках мира...

Камила предупреждала Лиду: так и знай, в постели это будет полный абзац! Ан нет! Пусть на Лидин вкус Зденек и вел себя слишком нежно и как-то уж очень лирично, но она утверждала, что сумеет наставить его уму-разуму.

— Тогда почему же он до сих пор не женился? — возражала Камила.

— Почему ты до сих пор не женился? — спросила Лида Зденека два дня спустя.

— Потому что я к любой потенциальной жене предъявлял чересчур высокие требования.

— Какие, например?

— Ну, скажем, такие: в новом доме — видишь ли, я строю новый дом — с нами будет жить моя мама. А ведь редкая девушка захочет по доброй воле поселиться со свекровью, которая ко всему еще верит в ангелов.


Этому бедному парню надо отдать должное: он был порядочным. В отличие от своего отца он всегда вел честную игру — и надеялся, что люди это оценят.

Но они использовали это только в угоду себе.

И его вера в людей пошатнулась.

Сейчас он ежится в кроне тополя и смотрит в бинокль на свою жену — до сих пор они не разведены. Лида сидит в белом пластиковом кресле На террасе и готовит грибы для мариновки На ней старая фланелевая рубашка. Значит, на дворе сентябрь. Ибо времена года решительным образом влияют на Лидино отношение к жизни. Осенью и зимой она становится исключительно семейственной дамой: шьет занавески, листает каталог “ИКЕИ”, закручивает банки. Пьет почти только чай и рано ложится спать. По весне, с приходом тепла, она оживает. Расцветает, точно цветок. Носит облегающие платья на бретельках, пьет вино и коктейли и возвращается домой лишь под утро.

Тогда, в Испании, они также пришли на рассвете. Она понравилась ему сразу, потому что выглядела, как ангелица Ванесса на материнских картах: черные как смоль волосы, выразительные брови, пухлые губы и высокие, крепкие бедра. Бригита на другой ангельской карте, на той, что в Испании вытащила ему из колоды обеспокоенная мамаша, призывала его к осторожности: Прежде чем сделаете следующий шаг, основательно продумайте ситуацию. Да, послушайся он Бригиту и маму, все было бы по-другому. Но он не послушался. На террасе появляются двое детишек с большими грибами в руках. Окуляры нового бинокля увлажняются слезами Зденека. Мелодрама. Плитку выкладывал он сам лично. Под конец стройки у них оставалось денег в обрез, и ему пришлось выбрать более дешевую плитку, чем он поначалу предполагал. В сырую погоду плитка становится скользкой, хотя ее поверхность — судя по инструкции — подвергается специальной обработке. Да, окружающий мир подводит и обманывает Зденека. Он утратил иллюзии, но, к сожалению, так и не сумел сделать полезных выводов. Сегодня вечером он наконец избавится от своего эго, но эту процедуру он не переживет. С водой выплеснет и ребенка.


“Мою постельку стерегут / четыре ангела вокруг / Матфей, Лука, Марк, Иоанн / а надо всеми Нами Он / благослови, Господь, мой сон...”

Детская молитва, которую его дети читали перед сном.

Двойняшки, недостроенный дом и совместная жизнь со свекровью, которая с помощью кусочка хрусталя что ни вечер призывала ангелов, — это для Лиды оказалось слишком сложной комбинацией. Упади строительная скоба на голову маленького Якуба осенью, а не в июне, — возможно, ничего бы и не Случилось. Не проезжай в этот момент на своем “ауди” Филип, она бы не влюбилась. Случай — это способ, которым Бог анонимно совершает свои непростительные зловредности. Все это могло преспокойно произойти с точностью до наоборот: в Испании она встретилась бы с Филипом, которого потом покинула бы ради Зденека... Однако так не случилось — случилось обратное. Черноволосая головка малыша кровоточит, крик, плач, Филип тормозит, погружает всех в машину и отвозит в ближайшую “Скорую помощь” на Пацовской улице, где мальчику зашивают рану. Кроме маленького шрамика, не останется никаких следов. Но Зденека эта железная скоба убивает намертво.

Филип берет у Лиды номер телефона, чтобы справиться о состоянии Якуба. Его заботливость очаровывает Лиду; еще в тот же день они встречаются на спортплощадке в Фелиманке. Месяцем позже Лида подает на развод и просит Зденека вместе с матерью выехать из дому.

Зденек сегодня умрет, ибо не знает прощения.

Умей он прощать — остался бы жить.


20. Гахамел


Когда Мария вскоре после полудня выходит из школьного здания, небо над Нусельским стадионом почти безоблачное. Теплый воздух еще напоминает о каникулах. Два шестиклассника, стоя перед школой, слишком громко приветствуют свою классную руководительницу — они в одних майках, куртки обвязаны вокруг пояса. Мария со вздохом, глубина которого отнюдь не соответствует ни затраченному физическому усилию, ни ее сегодняшнему в общем-то хорошему настроению, направляется в ближайшую аптеку за мазью для ухода за пятками и травяной настойкой против бессонницы, которую посоветовала ей замдиректора. На обратной дороге в табачной лавке она покупает свежий номер журнала “Story” и садится с ним на свое любимое место в парке перед ратушей; крона декоративной яблони бросает на скамейку довольно густую тень.

— В молодости она занималась легкой атлетикой, к тому же отлично бегала на коньках, — рассказываю я Илмут. — В гимназии писала заметки в школьный журнал. Когда в 1975 году она шла во главе шеренги выпускников школы в мини-юбке по Бенешову, ей казалось, что этот маленький город лежит у ее ног.

Через полчаса Мария встает и идет домой. Она переодевается, просматривает покупки Карела и начинает стряпать испанские птички: готовит бульон, открывает бутылку белого вина, чтобы подлить немного в бульон, нарезает свежую петрушку. И, конечно, при этом слушает радио.

— Могла ли она в двадцать лет представить себе, что будет так жить? — спрашивает меня Илмут.

Она сидит на вытяжном шкафу и болтает ногами.

— Вряд ли. При желании Мария могла бы кое-что почерпнуть из жизни своей матери — но будущее было слишком далеко, чтобы, задумываясь над ним, морщить свой гладкий лобик. Чтобы интересоваться им всерьез. Как и большинство двадцатилетних, она не верила, что когда-нибудь у нее будут проблемы со сном или будет трескаться кожа на пятках.

Илмут хмурится.

— В молодости мало кто думает, что жизнь всего лишь прощание с жизнью. Простейшие истины мы всегда открываем последними.

— Эти истины и меня касаются?

Я киваю. Мария натирает куски мяса горчицей.

— А какие истины мне предстоит открыть? — озорно спрашивает меня Илмут.

Мы улыбаемся друг другу. “Мечтаний сладких ложь исчерпана до дна...”[30]

— Про эти истины нельзя просто услышать. Боюсь, что и ангелы должны их пережить.

Мария посыпает мясо солью, приперчивает его и откладывает в сторону; в металлическую миску с мясным фаршем ловко разбивает яйцо и добавляет петрушку.

— Куда все исчезло? — восклицает Илмут. — Где ее надежды, ее решительность? Где вся ее энергия?

— Постепенно разрядилась, как батарейка.

— Куда исчезла ее любовь?

— Любовная лодка разбилась о быт, написал Маяковский в прощальном письме.

Я думаю о Кареле и Зденеке.

— Мария не верит в ангелов, правда?

— Нет, но это не так важно.

— А что важно?

— Неочерствелое сердце.

— А у нее такое?

— Не знаю, Илмут. Возможно, она разочарована.

— В Кареле?

— Вообще в жизни. Она разочарована. Четверть века заботилась о сыне — и вдруг появляется замужняя дама с двумя детьми и разлучает ее с ним.

— Мне ее жалко.

— Мне тоже, Илмут.

Мария вытирает руки о фартук. Пение по радио прекращается.

— Сегодня мы обсуждаем весьма деликатные темы, — игриво вещает модератор. — Мы спрашиваем, нравятся ли чешским женщинам мужчины с зачесом и нравятся ли мужчинам выбритые женщины?

Мария подходит к телефону, Набирает номер, но не может дозвониться.

— Я скажу так: я не педофил! — сообщает слушатель Ладя.

— Идиоты, — говорит Мария и с отвращением бросает

трубку.


21. Эстер


Ровно в три часа она подъезжает к маленькой стоянке у здания автошколы. Карел выходит из конторы, застенчиво передаёт ей ключи от машины и просит ее две минуты подождать: у него еще кое-какие дела.

— Хорошо, — говорит Эстер.

Сегодня они в десятый — и в последний — раз едут вместе. Эстер с удивлением чувствует, что будет скучать по этому милому коренастому пятидесятилетнему человеку. Сказать об этом Иогане она не решается. Выпитое вино еще даст о себе знать, но она надеется, что машину автошколы полицейские не остановят или, по крайней мере, не заставят ее дохнуть в трубку. Карел возвращается.

— Наши занятия завершаются поездкой за урной, — усмехается Эстер. — Вам еще не случалось такое переживать?

— Нет. Но это неважно.

Этот инструктор прежде всего привлек ее своей застенчивой уверенностью. Он робок, но спокоен и вежлив. Она знала, что он никогда не произнесет ни одной из тех непристойных фраз, которые доводилось в автошколе слышать Иогане. “Ну, тетя, вы так дергаете этим рычагом, точно взбиваете кнедлики!” И тому подобное. Карел по большей части молчит, но тишина в машине доброжелательная. Она это чувствует. Если он и заговорит, то в основном о машинах, о движении в Праге или об изжоге — он знает, что она врач. Черный юмор, конечно, ему недоступен.

— Мы могли бы послезавтра забрать мужа в Страшнице? — спросила она его в конце прошлой поездки.

— Само собой.

— Мужа в урне, если точнее.

Он покраснел, как школьник. Не знал, что и сказать.

— Простите, я не хотела смущать вас.

— Я не думал, что вы...

В растерянности он умолк.

— Ну что вы, — засмеялась она, — относитесь к этому проще.

Вот так всегда, подумала Эстер: самый близкий из семьи покойного в конечном счете утешает того, кто вообще его не знал.

В Вршовицах по ее просьбе они еще тренируются в парковке. Здешние улицы Эстер всегда путает: Новгородская, Украинская, Минская... Они проезжают мимо матери с ребенком-олигофреном, цыганочки лет двенадцати с сигаретой во рту и растрепанной старухи в криво застегнутом болоньевом плаще. Запыленные, неумело оформленные витрины пустых, хотя и открытых, магазинчиков. Жизнь — удивительное дело, думает Эстер.

В начале августа, когда, не переставая, шел дождь, она несколько раз одиноко проходила здесь. Июль, напротив, стоял жаркий и солнечный. Первое лето молодой вдовы — надо ли что добавлять к этому? В квартире нельзя было дышать, а поехать в бассейн не хватало сил — она не выносила веселого гомона, откровенных мужских взглядов. Однажды попробовала, но по прошествии двадцати минут уехала домой.

Самыми невыносимыми были — и есть — выходные. Застывшая тишина во всем доме... Пустота оседает на мебель, словно незримая пыль. Время едва тянется. Куда лучше дежурство в больнице. Друзья и коллеги звонят ей и зовут за город, на дачи, но все приглашения она отвергает. Неужто они не понимают, что спустя несколько недель после кремации Томаша она не может смотреть, как жарят мясо на шампурах? В пятницу стоянка перед домом постепенно пустеет, здесь, как правило, остается одно до невозможности запыленное, на вид заброшенное “вольво” Томаша. Как-то в воскресное утро она в домашних шлепанцах спустилась во двор, нерешительно открыла эту угловатую машину и села за руль. Почувствовала себя маленькой, потерянной. Она даже не дотягивалась до педалей. Ей казалось просто невероятным, что она может водить это громоздкое авто. Под лобовым стеклом лежал выцветший стояночный билет. Эстер осторожно взяла его: 12 января 16.20. Она положила билет обратно. В дверном ящичке она нашла синие дворники для окон. Время застыло. Она отважилась посмотреть в зеркало заднего обзора. Что страшит ее? Она боится увидеть там его глаза? Ей представилось, что машина — живое создание, с подозрением следящее за каждым ее движением. Медленно открыв бардачок, она обнаружила начатую пачку жвачек “Орбит” и с плачем бросилась назад — в пустую квартиру.


Эстер проезжает Кубинскую площадь и, подчиняясь тихому, едва уловимому указанию Карела, по левой стороне поднимается в гору.

— Как называется эта улица? — спрашивает она. — Я всегда путаю улицы во Вршовице.

— Мурманская.

Стоянка с правой стороны по ходу машины, так что ей не приходится сворачивать влево. Она осторожно встраивается между запаркованными машинами, давая при этом право преимущественного проезда пожилой чете в трауре.

— Позвольте мне одну рюмку?

— Не могу. Вы забыли о ручном тормозе.

Эстер быстро подтягивает к себе рычаг. Оба выходят.

— Послушайте, — говорит Эстер, — мой муж весил центнер, сейчас мне отдадут не более кило — это все, что от него осталось. А вы отказываете мне в одной рюмке? Я считала вас гуманистом.

Карел смущенно смеется. Пожалуй, он уже привыкает к ее острым шуточкам.

— Ну, хорошо. Одну — можно.

— Слава Богу.

На зеленый свет они пересекают Чернокостелецкую улицу и заходят в маленький бар на первом этаже одной из новостроек. Эстер заказывает Jim Beam и минеральную воду. Карел — фернет.

— За что люди пьют здесь? В баре напротив крематория? — спрашивает Эстер официантку.

— За здоровье, — улыбается девушка.

— Я так и предполагала.

На долгое время воцаряется тишина.

— Вы хороший, — наконец говорит Эстер.

Карел молчит.

— Правда, вы хороший.

— Я удивляюсь вам, как вы справляетесь со всем этим, — замечает Карел. — Как вам удается быть веселой...

Веселая вдова, это какой-то коктейль, что ли? — снова спрашивает Эстер официантку.

Девушка недоуменно пожимает плечами. Эстер поворачивается к Карелу.

— Мне кажется, это коктейль — а может, я спутала с плавленым сыром.

Карел растерян, шутка до него не доходит.

— Вы давно женаты?

— Двадцать семь лет.

— Скажите мне откровенно: это больше дало вам или отняло у вас?

Кто еще может задавать такие вопросы, если не вдовы? — думает Эстер.

— Не знаю.

— Не знаете? Человек должен это знать.

Карел в нерешительности.

— Иной раз мне кажется, — наконец отвечает он, — что мы обокрали друг друга. Что от нас обоих осталась только половина.

— Ну что ж, отлично! — восклицает Эстер. — Ровно так я себя и чувствую! Половинкой!


Нужная канцелярия слева от входа. Эстер инстинктивно отводит взгляд от вечного огня и провожающих у траурного зала. Несколько ступеней вверх и налево. Все оказалось неожиданно просто. К счастью, в канцелярии нет посторонних. Она молча протягивает служащей бумагу. Надо ли что-то добавлять к этому? Пожалуй, служащая понимает всю тяжесть данной минуты: она тактична, говорит тихо, ее движения достойно замедленные. Эстер корит себя, что подчас несправедлива к людям. Почему подсознательно она ожидала встретить веселую дуреху, которая ко всему еще красит ногти? Карел смущенно стоит в стороне, кроме приветствия — ни единого слова. Служащая уходит куда-то и неожиданно быстро приносит урну: это белая шестигранная коробка с красно-желтым логотипом Пражской похоронной службы. Кроме коробки, Эстер получает и черную пластиковую сумку.

— До свиданья, — произносит она.

До свидания? — ударяет в голову мысль. Они выходят, молодой человек, спешащий в туалет, уступает Эстер дорогу.

— Он знает, что у меня в сумке, — говорит Эстер Карелу, вглядываясь в проходящих мимо. — Все знают. Все равно, что утренняя моча.

— Может, мне это взять? — спрашивает Карел.

Эстер отрицательно качает головой. Это, мысленно повторяет она. Это.

Перейдя улицу, они снова на стоянке. Карел отпирает “фелицию” и раскрывает чемодан. Эстер нерешительно кладет сумку внутрь.

— Ему бы не понравилось, что вы сидите впереди, а он едет в чемодане...

Она старается острить, но ощущает уже знакомое удушье. Оно становится невыносимым. Эстер знает, что за ним последует, но сопротивляться этому бесполезно.

— Ничего, если я...

Договорить она уже не в силах. Она порывисто прижимается к Карелу, чтобы он не видел судороги, исказившей ее лицо.

На спине она чувствует его несмелую руку.


22. Иофанел


Как и всякий шеф, Гахамел настороженно оглядывает по дороге витрины, но, к счастью, и он понимает, что к автосалону “Ауди” нельзя подъехать на “фаворите”.

— К храму капитализма я не могу подъехать в передвижном памятнике социализма, — предупредил я его.

В глазах, видевших все на свете, вспыхнули искорки.

— Пусть силы добра и ограничены, но на последнюю модель “мерседеса” у нас еще найдется, — сказал он гордо.


Серебряный “мерседес” R-класса я паркую так, чтобы Филип видел, как я выхожу из него. Я бы никогда не поверил, что кожаные полуботинки могут быть на такой удобной подошве. Надо признать, что этот новоявленный материализм весьма освежает наши представления. Нас вечно пугают павшими ангелами — но в мягких мокасинах и новом костюме от Хуго Босса этот образ, думаю, теряет свою устрашающую силу... Ха-ха! Филип даже встает из-за стола и идет ко мне навстречу. Не хочу кощунствовать, но и платежеспособность содержит в себе немалую долю божественной привлекательности.

— Добрый день, — говорит он и кивает на “мерседес”. — Что может наш Ауди-салон сделать для того, чтобы вы изменили своей привязанности?

Я не знаток психологии клиента, но мне кажется, что он подходит к делу правильно.

— Подвезти меня, — отвечаю ему, умышленно используя нечеткий выговор.

Он смеется, хотя и знает, что этот каламбур я скачал с одного билборда (некогда придумывать что-то более привлекательное). Филип разводит руками — мол, все блестящие модели у него за спиной.

— Выбирайте.

Не могу не признать, что небрежность в одежде ему к лицу.

— Q7. Разумеется.

— Лучше не выберешь. Жалеть не будете.

— Это не для меня. Для отца.

Он одобрительно кивает.

— Снимаю перед вами шляпу!

— Да, примерный сын, — соглашаюсь я, пожимая плечами.

— Уход на пенсию? Круглая дата?

— Нет, — качаю я головой. — Прилив сентиментальности.


— У вас здорово получается, — хвалит меня Филип во время нашей пробной поездки. — Вы автогонщик?

Я польщен, ибо, говоря по правде, отношусь скорее к категории горе-водителей.

— Я много путешествую по миру.

— А чем вы занимаетесь, позвольте спросить?

Я поворачиваюсь к нему:

— Доставляю разные... ценности.

Я доволен своим ответом: в определенном смысле я не лгу, а легкий налет таинственности помешает ему задавать дальнейшие вопросы.

— Понятно.

— Уже год, как отец на пенсии, — предоставляю я ему свободное поле для нашей беседы. — Хочется немножко скрасить ему жизнь. Мы всегда жили с ним душа в душу — с мамой было иначе.

Как выражаются в ресторане “У Бансетов”, вешать лапшу ему на уши больше нельзя. Опасно слишком нагнетать обстановку. Сделав безучастный вид, я выжидаю, чем обернется наш разговор, — пусть идет, как идет. Филип проводит пальцем по светлой коже подлокотника.

— А я всегда был ближе к матери, — говорит он. — Отец для меня — покойник.

Жестокость этого приговора на время ошеломляет меня. У него звонит мобильник, и я слышу Лидин взволнованный голос: Зденек на дереве и шарит биноклем по всему дому! В почтовый ящик сунул нам какой-то сверток!

Судьбы переплетаются. Впервые я осознаю, что Зденек — хотя это и не в его планах — убьет отца своего соперника. Ха-ха! Типичная проблема маленьких стран: все знают друг друга. В Китае такого бы не случилось.

— Я еду домой, — сообщает Филип Лиде. — Запритесь на ключ. Буду у вас минут через сорок.

Филип просит меня свернуть на первом же повороте. Он звонит матери и извиняется, что сегодня не сможет прийти. Обещает обязательно заехать завтра.

— Проблемы? — спрашиваю я спокойно.

Он утвердительно кивает.

— С бывшим мужем моей приятельницы. Он самый настоящий псих.

Филип так взволнован, что теряет профессиональную дистанцию с клиентом. До нашего возвращения в автосалон он успевает рассказать мне свою историю: еще до того, как прошлым летом влюбился в Лиду, женщину тридцати одного года, встречался с девятнадцатилетней девушкой. Ее молодость вдруг стала для него физически невыносимой. Он обнаружил, что терпеть не может ее одежду, ее мобильник, ее золотую зажигалку... Ее бюстгальтеры на поролоне.

— Я тоже не выношу бюстгальтеры на поролоне, — импровизирую я. — Это не иначе, как обманчивая реклама. Преступное сочетание поролона и убогости.

Я немного переигрываю, но Филип смеется.

Возненавидел он, дескать, и ее любимые питейные местечки. Ее коктейли. Он уже не мог смотреть, как она с соломинкой в напомаженных губах склоняется к высокому разукрашенному бокалу. Короче, от его влюбленности не осталось и следа. Когда он сказал ей об этом, она стала обзывать его подонком и дрянью, но это только облегчило разрыв... Слушать подобные истории утомительно и увлекательно одновременно. Людские страсти словно лесной пожар: то пламя полыхает здесь, то через минуту — совсем в другом месте. Ха-ха! Тем не менее огонь, судя по всему, самый настоящий.


Все первое лето их знакомства Лида ходила в одних бермудах и майках; от кормления их вырезы совершенно вытянулись, так что ее груди были всегда у Филипа перед глазами. Несколько раз он даже попробовал материнского молока. В самом деле, скрытые в мужчинах биологические часы проснулись и в нем. Он захотел быть отцом: водить двойняшек играть в песочнице, угощать мороженым и катать, пристегнув к сиденьям, в своей машине. А еще приятнее вынимать их из машины: вот он осторожно, чтобы не поцарапать малышек, расстегивает ремень и, нежно подхватив их под мышки, вынимает из машины. При этом прижимает к себе и вдыхает аромат их головок, которые в то же время заботливо прикрывает рукой. А потом ставит их на землю и следит за их первыми неуверенными шажками...

Уже сейчас он представляет себе, как будет забирать их из детского сада, водить в школу и разные кружки.

— Якуб, Аничка, за вами папка пришел.


23. Нит-Гайяг


Я поджидаю пани Ярмилу в ее любимом кресле, лицом к двери. Как сказал апостол Павел: “Да будут двери вашего дома всегда открыты пришлецам, ибо многие из них могут быть ангелы...” Слышу ключ в замке, Ярмила входит. Я кажусь себе детективным персонажем из фильма, который на прошлой неделе шел по RTL[31]. Или единственным зрителем реалити-шоу. Название сегодняшней части — Материнское сердце... Ярмила переобувается, надевает сандалии на пробковой подошве и идет в кухню, где видит открытую коробку от цифровой камеры и бинокль, но особого внимания этим предметам не уделяет. Куда больше интересует ее, пообедал ли Зденек: она осматривает грязные тарелки и остатки пищи. Заглядывает и в мусорную корзину. Вид у нее озабоченный. Она становится напротив меня, снимает юбку, бросает ее мне на колени и начинает расстегивать кофту. Человеческую плоть я представляю себе, как сибирская лиса тропики, но, несмотря на это, понимаю, что в данную минуту разделяю мечту всех вуайеров, которым нравятся зрелые полные женщины. Ярмила поправляет задранную комбинацию и идет в гостиную. При виде раскинутых карт ее лицо проясняется; собрав их, она возвращается в кухню. Берет горсть сушеного шалфея, высыпает его в керамическую пепельницу и поджигает; затем всю колоду карт она четыре раза медленно проносит над дымом, чтобы очистить их от посторонних рук. Я слежу за ее действиями с живым интересом. Наша работа утомительная и в общем отупляющая, но все же не рутинная. В Средневековье обряд сожжения трав не удивил бы меня, однако десятью веками позже это весьма любопытное зрелище. Ярмила садится на тахту и разворачивает карты веером, который потом прижимает к сердцу.

— Всевышний, сделай так, чтобы каждое толкование, которое я открою в этих картах, ниспослало великую благодать мне и всем остальным. Прошу Тебя, помоги мне ясно услышать, увидеть и прочувствовать все вести, которые Ты хочешь через это толкование сообщить мне, — шепчет она. — Благодарствую, аминь.


Для тех, кто размышляет, человеческая жизнь — комедия; для тех, кто чувствует, — это трагедия, подчас говорит Гахамел. Я представляю себе Ярмилу на тридцать лет моложе, в белом свадебном платье. Я представляю себе похищенную невесту в прокуренном карлинском[32] трактире: взгляды завсегдатаев, смех, звон рюмок.

Проходит час.

Два часа.

Жениха нет как нет. Ее неуместно белое платье привлекает к себе внимание, вызывая смех и сочувствие.

Три часа.

Похитители, вдрызг пьяные, засыпают или в растерянности расходятся. Она остается одна. В глубине души она знает, что отец Зденека уже не придет, и все-таки, невзирая на это, продолжает молча сидеть в грязном трактире до самого закрытия.


Она вытаскивает из колоды первую карту — ангелицу по имени Ивонна, которая явно похожа на певицу Шер. Ее крылья украшают павлиньи глаза, а к белому облачению жмется маленький котенок.

— Вас связывают особые узы со зверушками, — поверяет она Ярмиле. — За вашими домашними любимцами на Земле и на Небе неусыпно следят ангелы.

Никаких домашних зверей Ярмила не держит, но, как ни странно, она не выглядит смущенной. Ее милое лицо улыбается. На следующей карте не ангел, а черный единорог, у которого вместо гривы развевается серебряный парик.

— Двигайтесь вперед, — велит он Ярмиле, чьи губы едва заметно шевелятся в тихом чтении.

Куда вперед? К свежим кнедликам? Или глубже в мракобесие?

— Нет, в эту минуту для вас нет ответа. Ожидайте чудесного решения.

А как же иначе? Невесть почему я вспоминаю молодую женщину, летевшую рейсом 93. За минуту до того, как самолет рухнул, она дозвонилась родителям.

— Гляди на прекрасное голубое небо и глубоко дыши, — посоветовала ей мать.

Ярмила поворачивает последнюю карту. На ней темный силуэт маленького ангела женского пола по имени Каресса, сидящего под пальмами на морском берегу в сиянии заходящего солнца. Согласно этому ангелу Ярмила находится в конце одного жизненного цикла. Она, дескать, должна созвать своих ангелов, чтобы они побудили ее отправиться в дальнейший путь. Ее ждет счастье.

Но Ярмила уже сейчас выглядит счастливой.


24. Эстер


В конце тренировочной поездки Эстер делается не по себе; на обратном пути она просит Карела сесть за руль. Они молча съезжают вниз во Вршовице. Два раза тихим голосом он обращает ее внимание на всякие каверзы на пути: на неточные транспортные знаки и на внезапную перестройку автопотока в боковой ряд. Эстер благодарна ему за его старания. Сумка с урной в чемодане несколько раз сдвигается с места, Эстер отчетливо различает ее шорох, а временами и приглушенный толчок.

— Пардон, — извиняется Карел. — Надо остановиться.

— Ему уже не больно, — говорит Эстер.

Она просит высадить ее у бензоколонки за домом, чтобы купить бутылку вина. С наигранной решимостью она выходит из машины — Карел открывает чемодан и подает ей урну.

— Спасибо, — на прощание говорит Эстер.

— Не за что.

Они улыбаются друг другу. Эстер вспоминает о пустой квартире, в которой ей придется провести остаток дня и вечер. Пальцем она указывает на противоположную стоянку.

— Вы видите ту запыленную машину?

— Ту “вольво”?

— Да. Вы не могли бы вместе со мной куда-нибудь в ней прокатиться?

— Пожалуйста.

— Разумеется, я бы вам заплатила.

Карел машет рукой.

— Может, сегодня вечером? У вас есть время? — спрашивает Эстер.

В ее голосе явно слышится опасение, но она пытается пококетничать.

— Лучше не откладывать наше свидание.

— Хорошо, — чуть помедлив, соглашается Карел. — В шесть?

Эстер в неожиданном порыве чувств целует его.


Дома Эстер ставит урну на единственное свободное место на книжной полке. Цветной логотип Похоронной службы слишком привлекает внимание, и она поворачивает коробку. И тут же вспоминает мелкие придирки, которыми терроризировал ее Томаш, уже не встававший с постели. Он без конца звал ее. То порошки надо было положить справа, то стакан чая поставить слева. То телевизор приподнять, чтобы лучше было видно. Эстер сумела подсунуть что-то под ящик... Он всячески распекал ее, иногда даже со злостью. Он что, в преддверии смерти обнаружил какую-то территорию, где уже ничто не имеет значения? — думала она в такие минуты. От бессилия, усталости и раздражения она плакала. К счастью, он всегда умел стать самим собой: очень милым, чуть ли не галантным. Пытался острить.

— Боюсь, что эту экстракцию пациент не переживет...

Он что, инсценировал свое умирание?

Однажды она пожаловалась ему на головную боль и ужасную усталость.

— Так ложись рядом со мной, — сказал он с иронией и указал на свободное место на своем смертном ложе.


Эстер надевает домашний костюм и открывает вино. До шести много времени, два бокала, пожалуй, она может себе позволить. С бокалом она выходит на балкон и оглядывает парк. Все еще светит солнце, тепло. Какая-то молодая красивая женщина с волосами, собранными в хвост, бросает собаке мячик. Муж, должно быть, еще не пришел с работы, думает Эстер. Вскоре под балконом проходят два маленьких мальчика, по всей вероятности братья, в одинаковых укороченных спортивных брючках и майках без рукавов. Эстер возвращается в комнату и включает телевизор. Начинается британская познавательная передача “Мир чудес”, сегодняшняя часть называется “Драма в диком краю”. Волки в погоне за ланью. Эстер зачарованно смотрит на экран. Затем следуют кадры, снятые с самолета: волчья стая вытесняет из стада крупного бизона. Несколько волков повисают на его толстой шее. Бизон долго сопротивляется, но вдруг у него подкашиваются ноги, и все его могучее тело сползает в снег. Эстер выключает телевизор. Тяжело дыша, она осматривается вокруг. Еще недавно он ел здесь, брился, читал газету, танцевал, мастурбировал... Господи, где все это? Куда подевалась вся эта энергия? Она буквально физически ощущает пустоту, которая осталась в ней после него. Эстер словно даже уменьшилась. С каждой смертью близкого нас становится меньше. Внешне мы выглядим нормально, но на самом деле мы лишь шагающий обрубок прошлого.


Она поняла это сразу, но отказывалась в это поверить.

Когда она впервые заметила, что под загаром у него желтое лицо, страшная мысль пронзила ее. Были бы боли, можно было бы предположить, что это камни в желчном пузыре, — но Томаш не испытывал никаких болей. Безболезненное пожелтение.

Словно кто-то дал ей заглянуть в сценарий.

Еще в тот же день Томаш после работы заехал за ней в больницу — у нее было ночное дежурство. Он охотно лег на спину и задрал майку. Он понимал, о чем идет речь, но мужественно изображал непринужденность. И с иронией смотрел, как она натирает зонд гелем.

— Один вощеный стаканчик возьму домой, — подмигнул он ей.

Эстер улыбнулась, хотя испытывала сжимающую все нутро нервозность — как когда-то во время учебы. Она приложила зонд к середине живота. Эхо кишечных газов смазывало изображение. Уверенности не было. Он ждал, но Эстер молчала. И лишь тихонько передвигала зонд. Даже при всем желании она не могла бы определенно сказать, что то, на что она смотрит, действительно гипоэхогенный, с нечеткими контурами очаг опухоли или лишь фата-моргана ее самого страшного опасения.

— Не заставляй меня напрягаться больше, чем нужно.

Прозвучало явное раздражение.

— Я ничего там не вижу, — наконец проговорила она.

Ее выдала фальшивая решительность собственного голоса.

Теперь она уже знала, что там это есть.

Опухоль у основания поджелудочной железы, вызывающая расширение желчных протоков.

На следующий день она прочла тот же диагноз в записях коллеги, обследовавшего Томаша, — по воле случая это был единственный мужчина, с которым она изменила мужу. Сейчас она ненавидела этого холеного сорокалетнего человека. Ненавидела за то, что когда-то они оскорбили Томаша, Он это чувствовал, но вел себя тактично и профессионально — хотя и был уязвлен. Она знала об этом. И можно сказать, даже подозревала, что метастазы в печени Томаша, обнаруженные им при обследовании, его личная месть.


Я ничего не знаю об умирании, корила она себя ежедневно, глядя в глаза Томашу. Мы откладываем эту тему до тех пор, пока в конце концов не станет поздно, думала она. Даже на факультете не научили ее ничему, что касалось бы самого процесса умирания. Разумеется, она понимала, что Томаш долго не проживет, — но реальную неизбежность его смерти допустила в мыслях лишь тогда, когда он перестал есть. Господи, ведь он действительно умрет! Было просто смешно: что именно заставило ее, врача, признать состояние Томаша безнадежным? Дальнейшее обследование, подтверждающее явное прогрессирование опухоли? Гистология очага новообразования? Ничего подобного; в этом окончательно убедило ее лишь нежелание Томаша есть яичницу.


С опозданием, а потому лихорадочно она начала искать нужную литературу. Наиболее полезной оказалась тоненькая брошюра, которую ей привезли сестры-боромейки из хосписа. Она читала ее у постели Томаша, когда он спал... Он умирает, а я только теперь начинаю изучать справочник, думала она с виноватым чувством легкомысленной медички. Эта брошюрка, конечно, вдохновила ее (если можно так выразиться); ведь в ней была вся квинтэссенция многолетнего опыта прощания с жизнью. Впервые со времен медфака она делала выписки.

“Люди плачут над стерней будущего и не видят полные закрома прошлого”.

Именно эта фраза стала для Эстер спасительной точкой опоры — она почувствовала, что ею можно помочь и Томашу. На следующий день она выпила красного вина, перелезла через поручни его медицинской кровати, легла рядом с ним и много раз повторила эту фразу.

— Понимаешь? — уверяла она его и себя. — Мы с тобой должны смотреть в прошлое.

Томаш закрыл глаза, потом кивнул.

— Нас одарила любовь. Не каждому достается такое. У нас есть что вспомнить. Наши закрома полны прошлым.

Он сжал ей руку и после долгой паузы поцеловав ее.


25. Нит-Гайяг


И в четвертый раз мы на мосту: Главков мост. Гахамел с незапамятных времен питает слабость к мостам, но мне сдается, что этот речной поток несется куда-то в бездну. Никто из проезжающих водителей не знает, что черно-коричневые водные массы гораздо глубже, чем кажутся. Времени остается так мало. Меня одолевает безнадежность. Еще до того, как Гахамел открывает совещание, я вынимаю из портфеля один из бестселлеров Дорин Вирту и показываю ему.

— Хорошо бы тебе взглянуть на это: “Справочник для воплощенных ангелов, элементалов, вселенских существ, новых душ и посвященных”, — цитирую я с обложки.

— Одну минуту. Откуда у тебя эта книга?

— Я сделал виртуальную копию, — хвастаюсь я. — Стараюсь идти в ногу со временем.

Иофанел поднимает большой палец. Гахамел продолжает изображать непонимание.

— Это ничуть не сложнее сканирования, — объясняет ему Илмут.

Гахамел качает серебряной головой.

— Главное, чтобы ты сумел доставить пиццу.

— Сумею. Кое-что прочту тебе. Небезызвестная Келли описывает свои чувства так: Я словно не принадлежу этому миру. Я всегда чувствовала себя белой вороной. В девятилетке одноклассники говорили мне, что я с приветом. Было ужасно тяжело. Я переживала, что меня никто не любит. Теперь, когда я знаю, каковы мои духовные истоки, когда я знаю, что я воплощенный ангел, я смотрю на вещи совершенно иначе.

— Издатель этой книжки просто преступник! — сердится Гахамел.

— Тем не менее, Дорин Вирту — частый гость в престижных американских теле- и радиопрограммах: “Oprah”[33], “CNN”, “The View”, “Good morning America”[34].

— Wake up, America![35] — усмехается Иофанел.

— Хорошо, — вздыхает Гахамел, но что из этого следует? Я спрашиваю: что мы сделаем для Ярмилы? Позвольте напомнить вам, что через три часа она лишится единственного сына.

Под длинными ресницами Илмут — несомненное ожидание, которое мне трудно понять.

— Иофанел должен пойти к ней, — говорю я.

— Что?! — выкрикивает Иофанел.

— Хорошая мысль, — соглашается Гахамел. — Он представится архангелом Уриилом.

— Немного подгримируем тебя. И, конечно, у тебя будут крылья.

— Вы сошли с ума?! Вы совсем спятили?!

Гахамел взмахивает рукой в направлении многолюдной набережной.

— Мы — ничуть.

С этим нельзя не согласиться.

— Но могли бы.

— Архангел Уриил?! Мыльная опера! Упаси, Господи! — Не перестает восклицать Иофанел.

Но мы-то знаем, что в конечном счете Иофанел сделает все для Ярмилы. Глаза выдают его. Вы хотите знать, как выглядят ангелы? Как хорошие люди.

Гахамел откашливается. Что еще у него на сердце? Жду, что он скажет.

— Остается вопрос: что мы можем сделать для Зденека?

Илмут от неожиданности застывает с открытым ртом.

— Что я слышу? С каких пор самоубийцы — наша забота? — спрашивает Иофанел.

— Неужто мы не проявим к нему даже самой скромной милости? Не исполним его последнего желания?

— Я думал, что самоубийцы — не наша забота.

— Своим поступком он лишит двух малышей отца, — повышает голос Илмут. — Мы не должны одобрять такие вещи!

— Жизнь его тоже лишила отца. Он ни разу так и не увидел его, — напоминает ей Гахамел. — Я, конечно, не одобряю таких вещей, мне просто жаль его. Подчас жизнь разочаровывает людей столь глубоко, столь фатально, что им ничего не остается, как отринуть ее. Иные разочарования, как видно, нельзя пережить.

Я думаю и о Лиде. Она встретила любовь — преступление ли это? Когда Лида встретила того, кого искала всю жизнь, она была уже замужем... Счастье одних порождает отчаяние других.

— В следующий раз мы будем исполнять последнее желание таксы, проглотившей каштан, — недовольно бурчит Иофанел.

Гахамел смотрит на него укоризненно.

— Если не мы будем сочувствовать людям — то кто же тогда? — спрашивает он.

Иофанел недоверчиво хмурится.

— Бог, а кто же еще! — восклицает Илмуг. Гахамел с нежностью обнимает ее.


26. Гахамел


Мария на тахте тяжело поднимает ноги и упирается ими в белую стену гостиной.

— Опять отекают, — говорит она.

— Где Иофанел? — спрашиваю я.

— Переодевается, — сообщает мне Нит-Гайяг. — С моим ангельским облачением было меньше хлопот.

— Ты не видела гастрогель?! — кричит Марии из прихожей Карел. — И синие носки не могу найти.

— Постою минуту, и ноги у меня как бревна.

Карел в раздражении останавливается в дверях. Антипатия партнеров, по сути, невинна, ибо неизбежна. После двадцати семи лет совместного существования достаточно спутать какую-нибудь дату или разлить молоко из пакета — и вся накопившаяся ненависть мгновенно выплескивается наружу с поразительной силой.

— Ты слышишь меня? Я ищу синие носки и гастрогель.

— Гастрогель в буфете. Где панировочные сухари. А может, под телевизором. Носки, как всегда, в бельевой корзине.

Карел качает головой и начинает рыться в корзине.

— Непарные, — бормочет он под нос. — Обычная история.

Он вытаскивает несколько носков различного цвета и показывает их супруге.

— Если ты их сложишь попарно, я вывешу флаг!

— Вот так всегда, — говорю я Илмут. — Этому человеку остается жить два часа — а он сетует, что у него непарные носки.

— Филип не показывался у нас уже две недели, — горестно говорит Мария.

Ваши дети - не ваши дети. Они суть сыновья и дочери жажды Жизни по себе самой. Они проходят сквозь вас, но не выходят из вас, и хоть они с вами, вам они не принадлежат. Было бы возможно, я процитировал бы Марии целую книжку, но мне остается лишь беспомощно на все смотреть.

— Я позвоню ему, — предлагает, чуть помедлив, Карел.

— Никому не звони, — вздохнув, отвечает Мария.

Она разочарована в жизни. Окончательно и бесповоротно... Ее теперешним разочарованием отмечено даже будущее. Любые неожиданности — солнечное утро, цифровой фотоаппарат, который ко дню рождения подарил ей Карел, корзинку свежих персиков — Мария воспринимает с предвзятым скепсисом. Кто в таком настроении будет снимать? И что снимать? Кто в таком настроении будет консервировать персики? И зачем?

— Что у нас на ужин? — спрашивает Карел наступательно.

Мария молчит.

— Если не птички, то что?

— Я заказала по телефону пиццу.

— О Боже!

— Ты что, против пиццы?

— Да нет. Я съем что угодно.

— Ну, я иду, — сообщает нам Нит-Гайяг.

Илмут, сжав кулаки, желает ему удачи.


— Господи, такого старого разносчика пиццы я еще никогда не встречала! — восклицает Мария, увидев Нит-Гайяга за дверью.

— Возможно. Однако в моем возрасте человек зарабатывает как может...

Мария открывает коробку, осматривает ее содержимое и пробует.

— Вкусная! — говорит она с удивлением.

Нит-Гайяг по-старинному отвешивает низкий поклон.

— Хорошая пицца в семье пригодится. Еда сближает.

Мария вопросительно поднимает на него глаза.

Воздух колышется: это возвращается Иофанел — он уже в костюме, с огромными золотыми крыльями. Илмут, конечно, очарована. Я приветствую его взглядом.

— Этих двоих даже бефстроганов не сблизит, — кисло замечает Иофанел.

Нит-Гайяг вынимает из сумки бутылку вина.

— Я вино не заказывала, — возражает Мария. — Это ошибка.

— Подарок фирмы, — объясняет Нит-Гайяг. — Шеф велел передать.

— Это было сто лет назад, — цедит сквозь зубы Иофанел.

У Марии по-прежнему недоверчивый вид.

— Проведение промоакции, — подмигивает Нит-Гайяг Иофанелу.

Мария снова отламывает кусочек пиццы.

— Вы что кладете в нее? Орегано? Там есть орегано?

Она заставляет Карела попробовать.

— Этого я, ей-богу, не знаю.

— У вас такой вид, словно вы пиццу никогда не ели.

— Представьте себе, вы правы.

Мария удивленно хлопает ресницами. Тридцать лет назад это выглядело весьма симпатичным, а сейчас вызывает у Карела одно уныние.

— И не вздумайте убеждать меня, что вы никогда не ели пиццу!

— В самом деле никогда.

— Вам не нравится пицца?

— Если говорить откровенно, я просто не знаю.

У Илмут испуганный вид.

— Не волнуйся, Илмут, — успокаиваю я ее. — У него хорошо получается. Смотри.

— Даже не верится! — восклицает Мария. — Это надо исправить. Прошу с нами за стол!

Карел красноречивыми жестами дает ей понять, что он против, но Мария не обращает на него никакого внимания.

— Спасибо за приглашение, но я в самом деле не могу его принять, — галантно повторяет Нит-Гайяг.

— Почему? Пожалуйста, проходите. Можете не разуваться.

— Благотворительность — один из основных симптомов климакса, — замечает Иофанел. — Приливы, потливость и филантропия. Ха-ха!

Илмут, поглядев на него, хмурится.

Они проходят в кухню. Карел неохотно садится за стол и открывает бутылку вина. Мария режет пиццу на три части и кладет на тарелки. Она с любопытством ждет, когда Нит-Гайяг откусит первый кусок.

— Ну? Как?

— Замечательная. Отличная.

— Вот видите! Вы даже не знаете, чего лишаетесь.

Волшебство случайного. Очевидно, та же мысль осенила

и Иофанела.


— Когда нашему Филипу было три года, он наотрез отказался от молочных продуктов, — вспоминает Мария.

Ее постоянно унылое выражение лица ненадолго освещается светом материнской любви.

— Нечего было тебе показывать корову в Бескидах, — бросает Карел.

— Вы никогда не ели пиццу, но наверняка знаете, как выглядит коровье вымя? — спрашивает Мария Нит-Гайяга. — Грязное коровье вымя?

— Конечно.

Карел разливает вино.

— Мерзость, правда? — продолжает Мария. — Вот ради Филипа мы и придумали, что есть два вида молока: коровье молоко — и молоко с Млечного пути.

— Это я придумал, — уточняет Карел. — В Международный женский день.

— Да, точно. Ты пришел тогда с работы вдрызг пьяный.

Нит-Гайяг вежливо улыбается.

— А на кухонном столе, как обычно, стояло пять едва начатых йогуртов... — вспоминает Карел.

— Не преувеличивай.

— Тогда мое терпение кончилось.

— Он разбудил Филипа и стал втолковывать ему, что из коровьего молока только те йогурты и сыры, на которых изображена корова, а все остальные из молочных колодцев Млечного пути, — смеется Мария.

Кухонные часы вдруг затихают.

Карел и Мария не двигаются.


— Это максимум, — сообщает Нит-Гайяг. — Больше от них ничего не добьешься.

Почему же я даже много столетий спустя не перестаю ждать большего?

— Стало быть, ничего не поделаешь. Но ты хорошо поработал, — хвалю я его.

Карел наконец отводит взгляд от часов.

— Ну, мне пора, — объявляет он. — В шесть у меня последняя ездка.

Нит-Гайяг тоже встает. Мария принимается убирать со стола. Недолгое волшебство угасает.

— Что ж, до свидания, — говорит Карел Нит-Гайягу и поворачивается к Марии: — Привет.

Он пытается ее поцеловать, но она слегка отталкивает его.

— Иди уж, иди.

Их последние общие минуты: Карел обувается, Мария затыкает пробкой бутылку. Никаких стихов не приходит мне в голову. Возможно, Иофанел прав. Поэзия показывает людей не в лучшем, а в обманчивом свете. Люди не обладают даром прозрения — это та истина, которую я отказываюсь принимать. Морской котик может жонглировать мячом, но говорить никогда не научится; люди умеют говорить, но никогда не научатся жить. Неискоренимая тупость этих интеллектуальных животных, думаю я. Чувствую тщетность усилий и злость, точно учитель во вспомогательной школе. Карел уходит. Viva la muerte![36]


— Давайте все называть своими именами, — угрожающе возвещает Иофанел. — Она не только не сказала ему, что любит его, но даже не поцеловала на прощание.

Он раздраженно поправляет тяжелые крылья.

— Мы сделали все, что могли, — замечаю я. — Силы добра ограничены.

— Она ни разу в жизни не сказала ему этого. У меня ощущение, будто из вселенной несет на меня ледяным холодом.

— Такова жизнь. То, чего нельзя изменить, надо выдержать.

Иофанел вздыхает.

— Еще у нас план икс.

— План икс?

Нит-Гайяг предупреждает меня взглядом.

— Некоторые мысли может внушить женщине только женщина, — с осторожностью говорит Иофанел и поворачивается к Илмут. — Красавица, ты знаешь, что такое оральный секс?


27. Иофанел


Зденек по-прежнему не поднимает трубку, и Ярмила начинает нервничать. Она взад-вперед ходит по маленькой квартире, так что мне приходится постоянно передвигаться. Золотые крылья отнюдь не легкие, и мои ноги отказывают, как тормоза на альпийских дорогах. Кроме того, нас подгоняет время, вот-вот должно начаться шоу. Закругляемся, как любят выражаться телевизионщики. Одного из них мы недавно сопровождали в Австрии. Его последнее невысказанное желание: пожар должен уничтожить все, что он отснял. Ха-ха! Конечно, не в наших силах взорвать весь архив телевизионной развлекаловки... Но, к счастью, ему ужасно захотелось “мюнхенских” белых сосисок, которые по наитию, возвращаясь с работы, купила ему жена, — так что инфаркт застиг его в состоянии полного удовлетворения. Каждое промилле человеческого счастья — колоссальное достижение, частенько повторяет Гахамел.


Ярмила ждет Зденека с ужином до половины седьмого, потом не выдерживает, ужинает одна и во вред себе опять переедает. Убрав со стола, варит кофе. Видимо, настала пора, говорю я, и предчувствие меня не обманывает. Ярмила зажигает маленькую лампочку возле радио и выключает двухрожковую люстру над столом. Она удобно располагается в кресле и начинает глубоко дышать: исторгает из себя последние возможные тревоги, порожденные собственным ясновидением. Ха-ха! Правой рукой она берет хрустальное стекло и приближает его к тому месту над бровями, где, согласно американским психотерапевтам, находится третий глаз, — представляю себе, как сверху сквозь хрусталь проникает луч белого света. Одновременно левой рукой Ярмила касается темени, ибо верит, что из пальцев исходит энергия, которая пронизывает ее обесцвеченную голову и очищает от психического мусора. Итак, довольно! Я считаю до десяти и вхожу. Ярмила нечленораздельно охает, ее лицо наливается кровью — она невольно вспоминает неприятные кадры в конце венского телесериала.

— Добрый вечер, Келли. Я — Уриил, ангел Зденека. Не пугайся меня, — говорю я успокаивающе.

Ярмила раз пятнадцать поддакивает.

— Я врачую человеческие эмоции и мысли, избавляя их от ядовитости. Особенно я хорошо врачую людей от злости и непрощения.

Наконец она начинает дышать. По ее щекам стекают горячие слезы счастья. У меня, как у ангела, нет ни малейшей склонности к насилию, но сейчас я с удовольствием представляю себе, как ломаю черенок метлы о Дорин Вирту.

— Я принес тебе скорбную весть, Келли: Зденек уже отплыл на другой берег.

Руки Ярмилы, взлетев к лицу, прикрывают ее красивые губы. Подобные вещи я видел миллионы раз — но всякий раз у меня разрывается сердце.

— Ты понимаешь, о чем я, Келли?

Спустя минуту она кивает.

— Прости ему, Келли. Он знал, что его земное существование в последнее время приносит тебе одни страдания, — несу я всякую чушь, ибо эта словесная шелуха несколько успокаивает ее.

— Когда-нибудь ты с ним встретишься и увидишь, что он счастлив. И ты будешь счастлива.

Ярмила, упав на колени, в отчаянии ломает руки. Я невольно отхожу, ударяясь одним золотым крылом о холодильник, но она ничего не замечает.

— Прощай, Келли. Мы уже никогда не увидимся.

Я собираюсь уйти, но вдруг меня осеняет, что можно еще лучше использовать мое опереточное облачение.

— Ты никогда больше нас не зови, Келли. Понимаешь?

Я жду, когда она снова поддакнет. Делаю строгое лицо.

— Все, что тебе надо, ты знаешь, Келли. Хрусталь выбрось. Во Влтаву. Обещай мне, что выбросишь это стекло.

— Обещаю, — произносит она хриплым голосом.

— И тебе надо подружиться с Марией.

В ее глазах изумление.

— Да, с Марией. С учительницей из вашей школы. Она будет нуждаться в тебе, Келли. А ты — в ней. Вот увидишь.

— Но ее сын... — возражает она, как я и ожидал.

— Я знаю, Келли. Прости ему. Не теряй времени в ненависти. Не теряй времени даже на нас. Carpe diem! Лови момент! Радуйся каждому дню. — Я думаю не только о Зденеке, но о Кареле и о Томаше. И о молодой китаянке. О тысяче тысяч других. — Наслаждайся всем этим божьим миром, с которым Зденеку и многим-многим другим пришлось расстаться.

Она рыдает, но я чувствую, что она не перестает меня слушать.

— Радуйся дарованной тебе жизни. Радуйся улыбкам детей, краскам, запаху кофе, теплому ветру и трезвону трамвая. Радуйся холодной зиме и знойному лету. Счастье — это время, Келли. Не забывай об этом.


28. Гахамел


Без двадцати пяти минут семь, автозаправочная станция под Гавличковыми садами (я не выношу испарений бензина, но рабочее место, к сожалению, выбирать мы не можем). Карел, которому осталось жить примерно сорок минут, чистит и пылесосит заброшенное “вольво”; Эстер он отослал внутрь станции на чашечку кофе — ей лучше не видеть вещи Томаша, спрятанные в бардачке и дверных ящичках. Илмут сидит рядом со мной на крыше красного “рено” и не устает ловить любовные эсэмэски; ее рука движется все быстрее и быстрее, напоминая тик. Возвращается Иофанел, он уже успел переодеться и смыть с лица краску. Я хвалю его, но, видимо, сегодня мои похвалы его явно не радуют. Он оглядывается по сторонам.

— Полагаю, что Нит-Гайяг со Зденеком, — говорит он холодно.

— Да.

— Одной вещи я никак не пойму.

Я предпочитаю молчать.

— Только одной, но, возможно, самой существенной.

Его движения так напружинены, что, кажется, вот-вот он взорвется. Я смертельно устал, и моя вера покидает меня. Я становлюсь таким же безучастным, как Мария, которая за несколько сот метров отсюда спокойно гладит белье. Карел садится в машину и подъезжает к стоянке; заполняет бензобак и едет за Эстер.

— Порядок, — сообщает он ей.

— Спасибо, — говорит Эстер и целует его в щеку. — Огромное спасибо.

Они вместе подходят к кассе, Эстер платит за бензин и заказывает полную программу мойки.

— Знаешь, что сказал святой Августин? — обращается Иофанел к Илмут. — Люби Бога и делай, что хочешь.

Илмут качает головой.

— Стало быть, ты из тех моральных ипохондриков, которые предпочитают ничего не делать, но только бы не согрешить ни в какой мере...

— Я не могу это сделать. Хотя бы из-за Марии.

Карел и Эстер садятся в машину и подъезжают к мойке.

— Никто и не хочет, чтобы ты это сделала, — нехорошо смеется Иофанел. — Ты только должна внушить ей эту идею. Нужно только ее согласие.

— Ангел должен дать ей поручение, — тихо говорю я.

Илмут быстро поворачивается ко мне.

— Выходит, внушение уже не считается рабочей погрешностью ангелов?

— Жизнь, Илмут, сложнее, чем десять заповедей.

Возмущенная Илмут бросается в бегство.

Иофанел хмурится.


29. Нит-Гайяг


Но я еще не хочу умирать. Столько всего я хотела бы еще сделать, — написала в своем дневнике шестнадцатилетняя Изабела Цахерт за несколько дней до того, как умерла от рака в клинике Бонна. Иногда я задаюсь вопросом, может ли встреча с неизлечимо больными людьми предотвратить планы самоубийц? Сделал бы Зденек то, к чему сейчас он готовится, если бы знал Изабелу? Или если бы сегодня днем посетил в Мотоле детскую онкологию? Его темно-синий пиджак и белая полотняная рубаха (и то и другое он купил спустя неделю после их разрыва) донельзя измяты и вымазаны корой деревьев. В волосах — обломки веточек. Едва он выезжает на своем служебном пикапе на магистраль, как колонна машин намертво останавливается перед ним. Он чувствует в голове высокое, упорное, но какое-то торжественное давление, которое мешает ему сосредоточиться и ясно мыслить.

Трудно говорить о серьезных вещах без достаточного словарного запаса, — писала Изабела.

Зденек может говорить на трех языках мира, но сейчас ему не хватает слов. Его мучит жажда, но сейчас это не имеет значения. Для него сейчас ничего не имеет значения: ни слова, ни погода, ни денежные переводы. Он отдается то справедливому негодованию, то неопределенной, успокаивающей жалости к себе. Он думает о своих детях. Думает о матери в белом свадебном платье, как она, беременная, всеми покинутая, сидит в прокуренном карлинском трактире.

— Как ты посмел, отец, как ты посмел... — бормочет он вполголоса.

Он уже на мосту. Мост забит, машины стоят перед ним на всех трех полосах. Этого он не предвидел — ждать он не может. Архангел Уриил с приборной панели по-прежнему твердит, что его эмоции придут в норму. Зденек выходит из машины, оставляя дверь открытой. Он обходит пикап и перелезает через дорожное ограждение. Гудят клаксоны. Зденек ускоряет шаг. Бежит. Не оглядывается, но знает, что он пробежал уже достаточное расстояние. Оттолкнувшись, он впрыгивает на заградительную сетку и с удивительной легкостью вытягивается во весь рост. Несколько машин тормозят, какая-то женщина истошно кричит. Смерть здесь совершенно некстати. Зденек перебрасывает ноги через край сетки и оказывается на ее внешней стороне. Два водителя выскакивают из машин и бегут к нему, но вдруг в растерянности останавливаются. Самого Зденека обуревает страх. Он судорожно упирается лицом в сетку. К нему подбегает светловолосый молодой человек в коричневой футболке с капюшоном.

— Не делайте этого, пожалуйста! — кричит он. Пожалуйста! — Он молитвенно складывает руки. — Послушайте меня, успокойтесь, — умоляет он Зденека. — Пожалуйста! Пожалуйста!

В молодом человеке говорит ужас перед смертью. Он еще никогда не смотрел ей в глаза. Столь часто обсуждаемое Божье милосердие прежде всего зиждется на том, что удерживает миллиарды людей в абсолютном неведении: оно позволяет им спокойно делать покупки, ссориться с женой, основывать политические фракции или играть в боулинг. Если Бог существует, то он милостив; действительно жестокий Бог дал бы людям прозреть.


30. Эстер


Удивительно, но он почти не чувствовал болей, по крайней мере в этом отношении судьба была к нему милосердна. За несколько дней до смерти он иногда слабо стонал; когда это стало учащаться, она налепила ему на грудь опийные пластыри.

Идем к финалу, уважаемые господа, бормотала Эстер, выбиваясь из последних сил. Иногда ей казалось, что Томаш поет: его растрескавшиеся губы едва приметно двигались. Когда она прикладывала ухо поближе, ей чудилось, что знакомый хрип напоминает какую-то мелодию.

По большей части он уже не замечал ее — или не хотел замечать. Мир, в котором он теперь жил, был для Эстер недоступен. Его лицо осунулось, стало жалким, но его красивые крупные зубы оставались нетронутыми болезнью. Стоило ей щеткой убрать остатки пищи, и они снова блестели какой-то неуместной белизной... Он без труда раскусывал даже большие кусочки льда, которые она вкладывала ему в рот для утоления жажды. В этом было что-то чудовищное. Люди с такими зубами не должны умирать, думала она.


Он умер в среду к концу дня. Будучи врачом, она, конечно, видела уже немало покойников, но еще никогда не видела умирающего. Томаш был первым человеком, который умирал у нее на глазах. Она держала его руку и наблюдала, как его лицо теряет остатки красок.

— Ничего не бойся, — повторяла она. — Все идет так, как должно идти, Мы все сказали друг другу. Я здесь, с тобой. Я люблю тебя.

Слышал ли он ее? Она не знала. Удалось ли ему подавить ужас смерти? Или он ощущал его до самого конца? Она не знала.

Вот он был — и вот его уже нет. Еще за секунду до этого он был ее мужем, сейчас перед ней — только мертвое тело. Она утешала себя тем, что сумела пережить это. Жизнь не могла преподать ей лучший урок.


Она открыла окно и зажгла свечу. Она никуда не спешила. Она закрыла глаза Томашу и раздела его. Платком подвязала ему подбородок, но потом это показалось ей недостойным, и вместо платка она подложила ему под подбородок подушку. В маленьком пластиковом тазике принесла горячей воды и обмыла его. Просунула под него чистую бумажную пеленку. Натянула на него почти новую белую рубашку и серый костюм. Под конец вычистила его черные полуботинки и надела на него.

Она гордилась собой. Она выдержала.

Налила рюмку виски и стала ждать. Готовила себя к этому известию. Над мертвым телом мужа она готовила себя к известию о его смерти.


31. Гахамел


Мы сидим на Нусельском мосту и наблюдаем за приближающимся “вольво”. Остается минута. Нит-Гайяг, повернувшись спиной к нам, доедает пиццу. Он не смотрит. Он никогда не смотрит.

Сердце Карела преисполнено благодарности. Он глядит на Эстер за рулем и смущенно, почти по-мальчишески, улыбается ей.

— Оральный секс был Эверестом всей его жизни, — хмуро твердит Иофанел. — Он буквально взошел на него. Если не предъявлять к человеческой жизни повышенных требований современных европейцев, то можно было бы сказать, что в жизни ему повезло.

Мария отставляет утюг, вынимает вилку из розетки и включает телевизор; через минуту начнутся новости.

Филип в саду перед домом Зденека косит струнной косилкой траву вдоль бетонного бордюра.

— Прощай, Карел, — шепчет Илмут.

— Ты молодец! — говорит ей Иофанел. — Все неудачи Карела — сущие пустяки, главное, что в последнюю минуту с твоей помощью он забил гол.

Иофанел изображает безучастность к происходящему, но я-то хорошо знаю, каково ему сейчас. Тридцать секунд. “Вольво” проезжает по Острчиловой площади и направляется к мосту. Зденек отпускает заградительную сетку и падает вниз.

— Прощай, Зденек! — проговаривает, не оборачиваясь, Нит-Гайяг.

Эстер замечает тело человека за миг до того, как он распластывается на земле, и инстинктивно сворачивает машину влево на рельсы.

— Почему женщина не способна переехать труп? — выкрикивает Иофанел.

В бок машины на полной скорости врезается трамвай номер семь и отбрасывает ее на встречную полосу, где она — опять же боком — сталкивается с грузовиком марки “Скания”. Оглушающий, словно бильярдный, удар грузовика отшвыривает искореженное “вольво” на тротуар. Воют тормоза, машины по обе стороны останавливаются и включают аварийные огни. Илмут плачет. Зденек мертв. Карел умирает. Умерло большое сердце. Доброй ночи, мой принц. Песни ангелов усыпят тебя. Воцаряется почти полная тишина. Предвестие ужасающей тишины бесконечных пространств? — осеняет меня. Облако взвихренной пыли и дыма постепенно рассеивается. Из открытого окна доносятся позывные телевизионных новостей. Подбегают водитель трамвая и несколько прохожих — среди них девушка в майке с глубоким вырезом.

— Взгляните на эти грудочки, они явно порадовали бы Карела, — говорит Иофанел, но его голос срывается.

Я обнимаю его за плечи, точно сына.

Он поднимает на меня влажные глаза.

— Бога нет, не так ли?

Уже в первую совместную миссию с Иофанелом я понял, что он об этом спросит, а когда — это лишь вопрос времени.

— Его не существует?

Я не отвожу от него взгляда.

— Разумеется, он существует, — говорю я. — Все зависит от того, какое имя мы дадим ему.

— А какое имя даешь ему ты?

— Ласковость, — отвечаю я так покорно, как только могу.

— А не любовь? — он спрашивает, будто стреляет из пистолета.

— Нет, ласковость.

Илмут в ужасе смотрит на нас. Нит-Гайяг берет ее за руку. Иофанел задумывается. Он заглядывает вниз под мост — мы вместе с ним. Уже слышно завывание “скорой помощи”. Эстер будет жить.

— Значит, никакого “потом” не существует? Все раз и навсегда кончилось? Как когда выключаешь телевизор?

Это уже скорее утверждение, чем вопрос.

— Да.

Иофанел закрывает глаза и вздыхает. Илмут плачет.

— Нам пора лететь, — сообщаю я им. — Не обязательно верить в Бога, но нельзя терять надежду.

1

Нусле — район Праги. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

“МЭШ”, или “Чертова служба в госпитале МЭШ” (1970—1977) — американский сериал, созданный по мотивам “Романа о трех армейских докторах” Ричарда Хукера.

3

Компания экспресс-доставки по всему миру.

4

Второй по величине парк в Праге (бывшая вилла Грёбе).

5

“Падающий человек” (англ.).

6

Всемирный торговый центр (англ.).

7

Район Праги.

8

Фаршированные котлеты из телятины.

9

Чешский поэт (1810—1836). Поэма “Май” (1836) — вершина его творчества. Цитаты из поэмы даются в переводе Д. Самойлова.

10

По-русски встречается двоякая транскрипция: “Вирту” и “Вёрче”.

11

Страшнице — район Праги 10.

12

Чешский писатель, журналист и либеральный политический деятель (1821—1856); за свою активную деятельность был интернирован (1851—1855) на север Италии.

13

“Я верю в ангелов” (англ.).

14

Скала на крутом берегу Влтавы с руинами старинных башен.

15

Суп из кислого молока с укропом.

16

Зноймо — область на юге Моравии.

17

Вермишелевая запеканка с ветчиной.

18

Здание, предназначенное для общества художников “Манес”.

19

Мотол — часть Праги 5, где расположены клиника и крематорий.

20

Смихов — район Праги 5.

21

Жофин — прежнее название Славянского острова на Влтаве. Град — исторический и политический центр Праги.

22

Легкая (англ.).

23

День поминовения усопших у католиков — 2 ноября.

24

Здравствуйте (франц.).

25

Как ваше имя, скажите, пожалуйста? (франц.)

26

Члены женского монашеского ордена, основанного в 1652 г. Женский монастырь и больница — лучшая в Праге — носит имя св. Карела Боромейского (отсюда “боромейки”), прославившегося подвигами милосердия в годы эпидемии чумы.

27

Парк на территории Праги.

28

Заповедник в Крушных горах.

29

Часть Праги 6.

30

Строка из стихотворения “Пора” чешского поэта Франтишека Галаса (1901—1949). Перевод В. Корчагина.

31

Немецкий телевизионный канал.

32

Карлин — часть Праги 8.

33

“Опра”. Уинфри Опра — владелица американского телеканала, актриса и ведущая ежедневного послеобеденного ток-шоу.

34

“Си-эн-эн”, “Взгляд”, “Доброе утро, Америка” (англ.).

35

Проснись, Америка! (англ.)

36

Да здравствует смерть! (исп.)


home | my bookshelf | | Ангелы на каждый день |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу