Book: Евреи и Евразия



Евреи и Евразия

Яков Бромберг. Евреи и Евразия

Яков Бромберг. Запад, Россия и еврейство. Опыт пересмотра еврейского вопроса

В.Н. Ильин. Предисловие


Еврейская проблема давно стала объектом циничного использования со стороны кругов, придерживающихся дореволюционной, так сказать — «старорежимной», миросозерцательной установки. «Старорежимными» оказались оба воюющие лагеря: противоположности сходятся. Либерально-революционные группы признали «еврейский вопрос» удобным реактивом для выявления и проявления исповедуемой ими плоской лжефилософии гуманитарно-позитивистического шаблона. Реакционно-обскурантские течения, не менее позитивистические (как, впрочем, первые — не менее обскурантские), превратили еврейский народ в фокус мирового зла, и трудное дело подлинной борьбы с этим злом заменили бесконечно более легким приемом вульгарно-демагогического отрицания за еврейством всех прав на элементарное бытие. В обоих случаях — несомненно «мышление по принципу наименьшей траты психической энергии». Никаких признаков подлинно углубленного подхода к единственной, в своем роде, жгучей и страшной проблеме Израиля здесь не было и признака. Впрочем, и не могло быть за ничтожеством миросозерцания, скудостью духовных сил и философско-историческим невежеством. Этим только подтверждалось внутреннее метафизическое тождество (тождество пустоты) обоего типа обскурантизмов — как либерально-революционного, так и реакционного.

Внимательно вглядываясь в обе главы этого своеобразного, революционно-реакционного «двуглавого орла», мы усматриваем единство его утробы, его «сердца».

Евразийство как религиозное, а потому целостное онтологическое миросозерцание, снабженное разработанной системой историософской гносеологии, поднимается над этими вульгарными низинами и счастливо соединяет в своей концепции как понимание мировой религозно-космической темы Израиля, так и осознание этой темы в истории культуры России-Евразии.

Прежде всего Еврейство есть народ Библии, плоть Богочеловека, это земля, произрастившая Христианство. С этой точки зрения правильно было бы утверждать, что антихристианские установки в еврействе представляют значительно меньший интерес, как момент отрицательный. К тому же антихристианство есть явление, свойственное в той или иной степени множеству наций. Библия же и Христианство рождены одним Еврейством. Говоря это, мы нисколько не умаляем (с нашей христианской точки зрения) ни остроты трагизма антихристианских устремлений еврейства, ни ужаса «отнятия» от него Царства Божия и отдачи его другим народам — ухода Духа Божия из Иерусалимского храма в «Афины», выражаясь символически. Чрезвычайно важным является также и то, что еврейство с определенного времени, главным образом со второй половины XIX в., стало одним из важнейших ферментов революционного брожения, принимающего разнообразные формы, начиная от либерально-радикального позитивизма и кончая пролетарским марксистским коммунизмом. Особенно резкие и своеобразные формы приняло это явление в России. Морфология русской революционной мысли и русской революционной динамики потеряет огромную долю своей полноты, если не будет принято во внимание участие еврейской интеллигенции в народничестве и марксизме всевозможных разновидностей.

Как это произошло? И в чем основная сущность этого столь важного и многоопределяющего явления?

Проблема эта бесконечно трудна. Ее выяснению, углубленной феноменологии революционно-радикальной псевдоморфозы еврейского крыла русской интеллигенции и посвящена книга талантливого евразийского мыслителя Я.А. Бромберга.

С большой философской остротой и ярким публицистическим темпераментом вскрывает Я.А. Бромберг трагический парадокс вышедшего из недр Востока и взысканного Богом народа, многое множество представителей которого по оплотом вульгарнейшего безбожного западничества.

Русский еврей — не революционер — до революции был либо бледной, нехарактерной фигурой, либо загадочным, непонятым Агасфером. Но и революционер-еврей поражал убогостью своего миросозерцания. Негатив еврейско-революционного интернационализма — сионизм — был не менее, если не более, убог и бледен. Сионист часто продолжал оставаться к тому же интеллигентом-позитивистом и безбожником. Здесь поразительно совпадает типология еврея с типологией русского. Русский интеллигент-революционер фигура характерная и одновременно крайне убогая. Не менее убог и русский «националист». Западнический уклон у обоих как раз и является свидетельством о бедности. Любопытно, что здесь западничество соединено в огромном большинстве случаев с полным непониманием и незнанием духовных глубин и религиозных основ Запада, связанного с Востоком через Грецию, Византию и арабов — в гораздо большей степени, чем это обыкновенно предполагают. В наше время вполне уже уместна тема о восточных истоках Запада.

Совершенно естественно мы приходим к проблеме возвращения на Восток как Древнего, так и Нового Израиля. Этой проблеме специально посвящен блестящий экскурс Я.А. Бромберга «Еврейское восточничество в прошлом и будущем» («Тридцатые годы». Утверждение евразийцев, книга седьмая. 1931. С. 191–211). Этот экскурс является превосходным дополнением к основной книге его автора.

Если в первом евразийском сборнике была поставлена тема Исхода к Востоку Нового Израиля, то в указанном экскурсе Я.А. Бромберга исследуется проблема Исхода к Востоку Израиля Древнего — в странном и поистине чудесном сплетении его судеб с судьбами Израиля Нового — русского народа. Трудно представить тему более важную и более трудную, чем тема Еврейского Евразийства, которую ставит Я.А. Бромберг.

Есть жуткая диалектика в том, что социально-апокалиптический и профетический пафос марксо-коммунизма, вышедшего из еврейских кругов, связан с утратой библейского духа и с объявлением ему войны, поистине отцеубийственной. Этому вполне соответствует и то, что правду о земле и правду на земле взялся осуществлять русский революционер путями неслыханной кривды, огня и меча, после того как те, кому «даны были книги в руки» — книги библейские, безнадежно отстали и ушли от своего великого идеала, превратив его в номиналистическую и риторическую фикцию (речь идет об официальном христианстве).

Быть может, здесь, и даже наверное здесь, надо искать связь русской революционной правды с еврейским коммунистическим пафосом, идущим от Маркса.

Но лишь евразийская философия может поднять на свои плечи тяжесть установления этих парадоксальных связей. Другим миросозерцаниям оно не под силу, и они караются за дерзость прикосновения к нему бессилием и пошлостью своих умствований. Книга Я.А. Бромберга является надежным евразийским противоядием против этого бессилия и пошлости.

Православные евразийцы утверждают свои упования о судьбах еврейства на словах св. апостола Павла — еврея и учителя всех народов в деле христианской мудрости, — что «Весь Израиль спасется». Но спасение для Царства Небесного невозможно без утверждения правды Божией на земле.

Неотъемлемой частью этой правды является социальная правда.


В.Н. Ильин


Яков Бромберг. Запад, Россия и еврейство. Опыт пересмотра еврейского вопроса


I


Настоящая работа имеет целью обоснование правильной и современной постановки многосложного еврейского вопроса в России, с обращением преимущественного внимания на религиозно-культурную и историософскую сторону его. Попутно затрагиваемые возможности в смысле разрешения его, конечно, могут быть намечены лишь в самых общих чертах. От углубления в подробности автора удерживает не только опасение увеличить собою сонмы политических прорицателей о судьбах России, но и отвращение к традициям прогрессистского прожектерства столь недавнего прошлого. Полагая, что только суровая самокритика и строжайшее воздержание от лжеутопических мечтаний может привести к истинно новым точкам зрения и плодотворным результатам, автор тем самым отвергает в самом начале своего изложения приемы и методы дискуссии еврейского вопроса, характерные главным образом для европейской рационалистической, позитивистской и безрелигиозной мысли и сводящиеся к упорному стремлению насильственно втиснуть поставленную проблему в категории расовые, юридические и злободневно-политические. Вместо всего этого мы хотим обозреть истинное ядро русско-еврейской проблемы с тех общих точек зрения на чаемое вселенское призвание нашего общего российского отечества, которые, будучи вынесены из многообразно-трагического опыта великой катастрофы наших дней, стоят в фокусе внимания лучшей части русской культурно-исторической и религиозно-метафизической мысли. В молодом, но сильном верой и Духом учении евразийцев новые воззрения на сущность и значение катастрофы наших дней утверждаются с особенно напряженной сосредоточенностью, широтой и многосторонностью подхода, с большим размахом путепролагающего дерзновения. В свете евразийских учений об органической связанности круга евразийских культур, о предустановленной связи исторических судеб народов с их географическим месторазвитием, о разрушительности влияний западнической псевдоморфозы на внутреннюю культурно-историческую цельность евразийских этнологических субстратов — неожиданно предстает в новом свете также судьба русского еврейства. Мысли, которыми мы здесь намерены поделиться с читателем, зародились в жгучей боли от испепеляющего огня великого вселенского пожара наших дней, уничтожившего до основания не только устои старой жизни и мнимую мощь сильных мира сего (в чем для подавляющего большинства нашей интеллигенции, и в особенности еврейской ее части, состоит право русской катастрофы на звание великой революции), но и потрясшего незыблемый, казалось, фундамент того огромного, многообъемлющего, в основных очертаниях и даже многих детальных частях как будто надежно исследованного и утвержденного духовного мира, в котором двигалась историческая, культурная и социально-государственная мысль длинного ряда поколений головного отряда российского правящего слоя (в евразийском понимании этого термина). Зародившись в непосредственном опыте зла, страданий и унижений, выпавших на долю одного человеческого сознания во время нашей кровавой, исполненной столь многих позорных и бесчеловечных дел революции, среди всеобщего, всестороннего, бурно ускоренного крушения старых кумиров социально-утопического прекраснодушия и народопоклоннического лжеоптимизма, эти мысли выношены и сложились в более твердых очертаниях в безотрадные годы изгнаннического житья. И наилучшим доказательством истинности и реалистичности, в высшем, непрозаическом смысле этого слова, главных элементов евразийского мировоззрения в глазах пишущего эти сроки явилось согласование и сходство их, в их исходных основоположениях и в их дальнейших следствиях и выводах, с результатами его собственных усилий уловить какие-то определенные и всеобщие смыслы, указания и признаки возможных в будущем развитий и свершений в смутно-хаотических чертах лика России наших дней, со всем кровавым разгулом злобно-ограниченного невежества, изуверской нетерпимостью и воинствующе-безбожным фанатизмом ее правящих ныне верхов.

Принадлежа по национальности к восточному, российскому еврейству, автор этих строк в своих попытках осмыслить значение революции не мог не ставить в центр своего внимания вопрос об отношении к явлению, исполненному высочайшего трагизма для всякого, кто, принадлежа по крови и религиозно-культурной традиции еврейству, в то же время ощущает реальность и неразрывность уз, связывающих его с земным отечеством длинного ряда поколений его предков — Россией, с ее самобытным и оригинальным религиозно-культурным, политическим и житейски-бытовым укладом, с высотой ее дерзновенных взлетов и глубиной ее катастрофических падений, с изумительностью ее покорствующего долготерпения и окаянным безудержем ее безбрежного бунта, с патриархальным добродушием и радушием ее широкого духовного гостеприимства и нечеловеческой жестокостью ее минутных кровавых вспышек.

Явление это состоит в факте повального увлечения огромной, подавляющей части еврейской интеллигенции утопическими учениями современного безбожного и, в конечных устремлениях своих, противокультурного и бесчеловечного социализма и в ее прямом, фанатически-активном участии или сочувствии той грандиозной попытке осуществления его внутренно-противоречивых и несбыточных учений, объектом и опытным полем которой стала в наши дни Россия.

До сих пор мы знаем в зарубежной литературе единственный опыт осмысления этой центральной и наиболее важной области русско-еврейского вопроса нашего времени. Честь первой попытки правдивого и мужественного осознания огромной доли вины еврейской интеллигенции во многих отвратительных сторонах и явлениях русской революции и очерчения размеров этой вины перед лицом как мыслящей части зарубежной России, так и нашей, столь нетерпимой к проявлениям самой умеренной самокритики еврейской интеллигенции, — честь эта по справедливости принадлежит группе еврейских деятелей, исполненных духом истинной и заботливой любви к родному народу и в то же время проникнутых духом высокого и искреннего патриотизма по отношению к нашему общероссийскому отечеству. Мы разумеем здесь И.М. Бикермана, Д.С. Пасманика, Г.А. Ландау и остальных участников сборника «Россия и евреи»[1]; их огромная заслуга состоит прежде всего в той последней, беспощадной искренности, с которой они, ничего и ни от кого не скрывая, набросали правдивую клиническую картину болезненного увлечения еврейской интеллигенции лжеутопической фантасмагорией социального максимализма, соединенного с изуверскими формами отрицания всякой ценности за величайшими, тысячелетними устоями человеческой мысли и делания, увлечения, в своих крайних, но неизбежных последствиях принявшего форму навеки не смываемого позора и греха ее не только перед Россией, но и перед духом и основами нашего же тысячелетнего национально-религиозного учения.

Необходимо, однако, признать, что политическое и литературное прошлое этих деятелей, связанное с устаревшими рационалистическими, западническими и прогрессист— ско-демократическими традициями, помешало им заняться поисками истинных корней еврейскойхоблазненности о революции в духовном содержании самой еврейской интеллигенции с тем пытливым проникновением, которого мы вправе были ожидать от их талантливого и страстного об— личительства.

Бесконечно ниже сборника «Россия и евреи» мы оцениваем и как явление общественной мысли, и с точки зрения заложенных апологетических возможностей самостоятельное выступление Д.С. Пасманика в его книге «Русская революция и еврейство», к которому мы ниже возвращаемся.

С русской стороны до самого последнего времени не произошло никакого выступления по еврейскому вопросу в его современной стадии, которое могло бы претендовать на идейную значительность, выходящую за пределы злободневной газетной полемики или граничащих с психопатией курьезных форм одержимости навязчивой идеей, оставляемых нами здесь совершенно в стороне («Сионские протоколы», «Три столицы» В.В. Шульгина и т. п.). В этом замалчивании трагически-серьезной, истинно-значительной сути вопроса сказалась связанность со старыми, отжившими идеологиями или ложный стыд и «иудейский страх» перед открытыми и определенными высказываниями по действительно весьма сложному и болезненному вопросу.

Не изменило в этом отношении положения и новое сочинение В.В. Шульгина, всецело посвященное еврейскому вопросу. Мы имеем в виду его на короткое время нашумевшую книгу «Что нам в вас не нравится». О книге В.В. Шульгина можно сказать, что из содержания ее нельзя обогатиться никакими новыми или значительными идеями по разбираемому в ней вопросу. Но как это нередко бывает, книга от этого отнюдь не лишается известного значения: как «человеческий документ» и как материал для характеристики незаурядной во многих отношениях личности автора она сослужит еще свою службу будущему историку. Трудно в нескольких сотнях страниц книг уловить хоть какую-нибудь дельную, мужественную и нешаблонную мысль; хоть одну проблему, поставленную с полным уразумением ее государственной, не зависящей от преходящего момента важности. Можно видеть известный трагический надрыв в непрошенном, нарочитом и словесно-невоздержном национальном самоуничижении автора. Но нельзя без отвращения читать юродствующие моления В.В. Шульгина к евреям — оставаться, так и быть, властителями России, но не быть властителями жестокими! Неизмерима глубина ненависти, скрытой под этим верноподданническим признанием, но она есть исключительно дело совести писавшего и не подлежит суду человеков. При всей общеизвестной и многолетней остроте спора В. В. Шульгина с русским еврейством, на этот раз он превзошел самого себя; тем не менее его книга едва ли прибавляет что-нибудь существенное к этим давнишним чертам его общественного лица.



Зато она чрезвычайно показательна как иллюстрация на индивидуальном примере совсем иной, гораздо более общей проблемы, остававшейся все время вне поля зрения автора, да и вряд ли ему доступной. Личность В. В. Шульгина еще раз предстает в ней в качестве материала к вопросу о столичном (имперском) и провинциальном (этническом) элементах национально-государственной культуры, в последнее время часто и по разным поводам затрагиваемому. При всей своей высокой личной порядочности, пронесенной через годы небывалых политических бурь, при всем богатстве и сложности своего политического прошлого — В.В. Шульгин за всю свою долгую общественную деятельность, даже и будучи на виду у всей России, так и не сумел вырасти до размеров фигуры действительно общероссийской. Так до конца ему и не удается освободиться от провинциальности, южнорусскости, односторонности, местности интересов и кругозора, литературно целиком вмещающихся в излюбленную им форму обличительно-развлекающего фельетона. Не в этом ли основном противоречии — провинциальных данных и общероссийских притязаний — кроется истинная причина тех ложных, прекарных и трагикомических положений с последующим обилием запоздалых и напрасных самооправданий, которыми доселе кончались для В. В. Шульгина эпизоды его карьеры, рассчитанные на всероссийское значение и признание? Примеры у всех на памяти. Убежденный и закаленный монархист в роковую для государства минуту едет в Ставку «отрекать» покойного Государя и впоследствии, после финала той политической феерии, где ему довелось дебютировать в столь новой и неожиданной роли, истощается в усилиях подвести под свои революционные упражнения какой-то исторический смысл. Смелый эмиссар из Зарубежья совершает легендарное путешествие «за чертополох», благополучно возвращается и слагает для потомства повествование об этом достопамятном событии, с изобилием метких наблюдений и глубокомысленных историко-философских формул относительно блестящих перспектив, открываемых нэпом и т. п., с захватывающими детективно-кинематографическими сценами слежки, погони и спасения; весьма лестная для еврейского самолюбия часть книги посвящена сплошной солилоквии в киевско-одесском стиле, адресованной некоему коллективно-фантастическому Цыперовичу. По возвращении за кордон в один прекрасный день обнаруживается страшная истина о том, что отважный гонец на родину, сам того не подозревая, за все время своих приключений ни разу не пропадал из виду чекистов, выпустивших его обратно лишь по им одним известным соображениям. Героическая эпопея кончается скандалом и грязью. В.В. Шульгин, однако не унывает, обращается к общественному мнению эмиграции с более или менее успокоительными и оптимистическими — quand meme — отписками. Затем, не замолкнув даже на приличествующий случаю минимальный срок, преподносит читающей публике (на средства издательства, посвященного, если не ошибаемся, отстаиванию национально-государственного единства России) продолжение своей оды к Цыперовичу!

С тех пор, по иронии судьбы, В.В. Шульгин лишь в изгнании обратился, по парижскому месту печатания его статей, в публициста, некоторым образом столичного, много времени и сил тратится им на обличения украинского сепаратизма — дело, конечно, заслуживающее всяческой похвалы. Но и в этой области, в которой многоопытному киевскому публицисту, казалось бы, книги в руки, где самая провинциальность и «местность» культурно-областной традиции, его вскормившей, могла бы помочь ему подняться на высоты истинно государственного делания, — В.В. Шульгин теряется в «слишком человеческих» и личных спорах против дубового сепаратистского невежества. И напрасно стали бы мы искать у него разработанной системы общих идей, изобличающей самоубийственные нелепости последнего политического чудища, рожденного из недр европейского утопизма — пресловутого права на «самоопределение» по диалектологическим признакам. Пойти по этому пути значило бы для неунывающего «белого мечтателя» найти некоторые точки соприкосновения с еретиками, усомнившимися в спасительности и непреходящести европейского учительства в этом мире. Гораздо вернее и покойнее предаваться историческим воспоминаниям по разным юбилейным оказиям или даже выносить на суд все терпящей публики давние семейные споры с пресловутым брест-литовским племянником.

Еврейской проблемой, не в пример украинской, В. В. Шульгин занимается очень давно, еще с добрых старых времен всеобщего благополучия, и притом с большей пристальностью; не без публицистического блеска, но и не без излишнего и недостойного шума. При всем разнообразии случаев, побуждавших его браться за перо, основной круг еврейских проблем, привлекавших его внимание, оставался неизменно одним и тем же: это были всегда вопросы примитивного соперничества рас и кровей и еще вечная тревога за исход борьбы за экономическое преобладание, в смысле захвата хозяйственных высот, либеральных профессий и социального статуса, между народом-хозяином и пришельцами. Тем самым В.В. Шульгин становился на почву, которую давно облюбовала еврейская периферия, и на точку зрения, с которой и она разумела русско-еврейский вопрос; противники оказывались, как это ни странно, соблазнительно похожи друг на друга и совсем друг другу по плечу, и спор, безнадежный, но привычный, даже комфортабельный, для обеих сторон, благополучно продолжается до сего дня. Но уже следующий по глубине аспект еврейской проблемы, который мы назовем геополитическим, — противоречие между тесной географической локализованностью расселения евреев на русской равнине и общеимперским значением русско-еврейской культурной и политической коллизии, между неприятием и преодолением местно-провинциальной резиньяции, раскрывающимся в исторических судьбах русского еврейства, и полной государственно-территориальной безболезненностью этого процесса даже в среде утопически-периферийной — все это сознается В.В. Шульгиным весьма смутно и неохотно. Глубочайшая же религиозно— трагическая и провиденциальная сторона русско-еврейской проблемы для него окончательно и навсегда останется книгой за семью печатями, о ней в последней его книге нет даже и мимолетного упоминания, и здесь он как духовный тип еще больше уподобляется еврейской материалистической периферии. Не имея в настоящий момент доступа к книге В.В. Шульгина и имея в свое время случай лишь довольно бегло ее прочитать, мы вынуждены отказаться от поисков некоторых других, еще более конкретных черт, сближающих его облик с этой малопочтенной духовной категорией, которые, мы уверены, нашлись бы в достаточном количестве. По-видимому, слишком враждебно-пристальное внимание к некоторым явлениям, особенно при отсутствии у наблюдателя иммунизирующего аппарата в виде системы собственных положительных и превосходящих идей — небезопасно для него самого в смысле духовной заразы. С другой стороны, давно известно, что еврейско-периферийный тип как духовная субстанция обнаруживает недвусмысленные способности к экспансии за пределы собственно еврейского этнического элемента.

Книга В.В. Шульгина была способна и даже, может быть, рассчитана автором на кратковременную, хотя и довольно шумную сенсацию, к счастью, давно умолкшую. Справедливость требует, впрочем, отметить, что, как всегда, львиная доля заслуги за создание этого succes du scandale принадлежит еврейским литераторам. Самые почетные лавры в этом смысле стяжал, по-видимому, г. Поляков-Литовцев, от статьи которого в газете г. Милюкова, поражающей своей бестактностью и полным отсутствием чувства меры, сильно покоробило даже многих его кадетских единомышленников.

По этому случаю да позволено нам будет коснуться одной любопытной стороны старой юдофильской традиции русской эрдековской печати, сохранившейся за рубежом в полной неприкосновенности. Для защиты против нападок антисемитов эта печать всегда не только гостеприимно предоставляла свои столбцы еврейским журналистам, но и отказывалась от всякой цензуры их ответов, иногда весьма невредной (можно пожалеть, с точки зрения еврейских интересов, что редакторский карандаш г. Милюкова, по-видимому, не прикоснулся к статье г. Полякова-Литовцева). Зато этим, в громадном большинстве случаев, покровительство и ограничивается; редко эрдековские идеологи славянорусского происхождения вдохновляются наветами «черносотенцев» на самостоятельные подвиги защиты угнетенной невинности. И здесь, в эмиграции, мы напрасно искали под «филосемитическими» статьями в республиканской газете подписи г.г. Милюкова, Демидова или Вакара. Зато не упускают подобных случаев г.г. Поляков-Литовцев, Миркин-Гецевич, Бенедиктов, Ст. Иванович и др. и храбро идут в атаку, pro domo sua, не смущаясь и не оглядываясь, идут ли сзади на подкрепление их «арийские» товарищи.


Представители белой, активистской и охранительной идеологии имеют, конечно, слишком много оснований и поводов для решительнейших нападок на еврейство и его роль в событиях нашего времени, но у лучших из них элементарная порядочность и обостренное чувство ответственности диктует воздержание от затрагивания еврейской проблемы, в которой, как они, может быть, сами предвидят, они едва ли смогли бы удержаться на должной высоте объективности и литературных приличий. Вследствие этого некоторые их высказывания в этой области именно своим выделением чисто фактической стороны дела и слишком тщательным воздержанием от комментариев и суждений производят впечатление недоговоренности и фальши.

С другой стороны, в «оппозиционной», кадетско-эрдековской части эмиграции удержались в первобытной чистоте политические нравы и навыки доброго старого времени, когда бесправное положение евреев и их полная непричастность к активному использованию каких бы то ни было частиц политической власти позволяли оппозиции при всякой дискуссии по еврейскому вопросу без дальнейших околичностей или опасений становиться на сторону явно и невинно преследуемых. В этой среде традиции старого фрондирующего юдофильства, в котором часто проявлялось не столько искреннее сочувствие жертвам несправедливого угнетения, сколько готовность и умение использовать существующее положение для своих собственных узкополитических целей, диктуют отрицательное отношение ко всякой попытке сделать русско-еврейский вопрос предметом широкого принципиального обсуждения. Тем менее можно было бы ожидать, что инициатива в этом деле будет внушена со стороны многочисленных и влиятельных слоев зарубежной части еврейской интеллигенции, в которой, не исключая даже значительной части ее социалистических элементов, эрдековские идеалы и прогнозы будущего пользуются большой популярностью. В этой среде сказывается не только обычно присущая нам, евреям-интеллигентам, болезненная щепетильность по отношению ко всякой попытке сделать предметом разбирательства наши действия и склонности, но и истинно мещанская боязнь перед широкой и принципиальной постановкой и трактовкой важных вопросов жизни с действительно новых и плодотворных точек зрения. К этому истинно буржуазному, в худшем смысле этого и вообще столь малопочтенного слова, противлению социалистическо-радикального духа всякой истинной новизне нам придется еще возвращаться в дальнейшем.

Еще менее приходится ожидать чего-либо нового и оригинального в интересующем нас направлении со стороны радикально-социалистических течений в эмиграции или со стороны той части внутрироссийской интеллигенции, которая связана с нынешними коммунистическими держателями и монополистами власти. Несмотря на внешнее разрешение еврейского вопроса в Советской России, входящее в область действия простой и механической отмены и уничтожения всяких национальных и паспортно-вероисповедных ограничений (отмена эта, впрочем, восходит к Временному правительству), по существу, вопрос этот, во всей сложности вытекающих из него государственно-правовых и житейски-бытовых следствий, остается неразрешенным и там, о чем свидетельствует разрастающийся, по единогласному свидетельству наблюдателей, антисемитизм. Разрешение вопроса, в истинных и последних основаниях своих религиозного и эсхатологического, исходящее от власти безбожной и материалистической, для которой вероисповедные и национальные различия между людьми представляются только терпимым до времени злом, во всяком случае, чем-то досадным и отживающим или даже отжившим, не может являться хоть сколько-нибудь удовлетворительным для всякого, кто, как мы, видит в наличности религиозного и национального сознания народов некое положительное и непреходящее благо, а историческое шествие и преемство народов и культурных миров осмысливает в категориях таинственных осуществлений внемировых и предвечных предопределений.


II


По всем этим причинам нам представляется особенно важным и многозначительным то обстоятельство, что именно на страницах периодического органа, идейно и персонально стоявшего близко к евразийству, была произведена первая в эмиграции попытка осветить всю глубину современной проблемы русско-еврейских отношений с некоторой высокой и истинно философской точки зрения, принадлежащая перу писателя, немало внесшего в развитие евразийства. Мы разумеем здесь высокоинтересную, исполненную искренним стремлением проникнуть в трагическую мистику еврейской судьбы в этом мире статью проф. Льва Платоновича Карсавина в 3-й книге парижского журнала «Версты» (1928).

В своей ответной статье, помещенной на страницах того же тома, А.З. Штейнберг, выступая в качестве представителя еврейской точки зрения, правильно охарактеризовал статью Л.П. Карсавина как первый шаг по извилистому и многотрудному пути. Этот путь должен, конечно, быть символически понят как пролегающий по широким, мертвым пустырям взаимного непонимания и нетерпимости, и подвиг примирения и сближения, к которому зовут оба автора, должен представляться как встречное прохождение и сокращение этого пути, предпринятое с обоих его концов и осуществляемое усилиями и творчески-примирительным духом обеих сторон. И мы должны начать здесь с заявления, что, по нашему искреннему убеждению, соответствующий карсавинскому шаг с еврейской стороны еще не сделан и

что ответ А.З. Штейнберга ни с какой стороны не являет примера преодоления одной из самых неприятных черт нравственного лика еврейского интеллигента наших дней — полного отсутствия ценения и вкуса к самокритике в соединении с болезненно-надменной щепетильностью и подозрительностью по отношению к иноверцу.

Статьи Л.П. Карсавина и А.З. Штейнберга послужили непосредственным поводом и толчком к написанию нижеследующих страниц, в которых автор намерен произвести обзор политических и культурных идеалов, господствующих в среде современной еврейской интеллигенции. Под этим названием здесь разумеется тот умственно и материально господствующий слой еврейского народа, для которого наиболее яркой и характерной чертой культурного и житейски-бытового облика является наибольшее по отношению к основной массе народа количество и наибольшая тесность политических и бытовых соприкосновений с окружающей не-еврейской стихией, вследствие чего мы будем по отношению к ней употреблять в дальнейшем прекрасный, меткий термин Л.П. Карсавина — «периферия», «периферийная интеллигенция». Далее, мы намерены показать несоответствие этих идеалов с религиозным духом, истинными чаяниями и насущными нуждами основного культурно-исторического массива еврейского народа и наметить возможность выхода из получающейся отсюда трагической коллизии путями и средствами, указуемыми той критикой современных рационалистическо-утопических начал, и выдвижением религиозно-мистических, мессианских и провиденциальных точек зрения на судьбы народов и культурных миров, которые составляют ценную заслугу современного евразийства.

Евразийство утверждает себя как широкое историко-культурное, религиозно-философское и общественно-политическое течение, ставящее себе целью осмыслить великую культурную и историческую катастрофу, свидетелями и участниками которой суждено было сделаться нашему поколению, не в терминах и категориях обветшавших и исчерпавших себя рационалистических и позитивистских учений, а в свете чаемого осуществления великих мессианских упований, связываемых с особенностью и внутренне символической значительностью исторических путей России и ее пародов как особого географического и культурного мира. Оно ставит себе конкретное задание облечь осуществление дальнейших исторических судеб России-Евразии, основоположных и первозначительных для будущей исторической и религиозной жизни человечества, в формы многосторонней и самобытной культуры. К строительству этой культуры, уже ныне утверждающей и раскрывающей себя в мировых и сверхнациональных формах, имеют быть привлечены, под политическим и идеологическим водительством русского народа, все частичные национальные и религиозные культуры России-Евразии в лице ее народов, объединяемых впервые выдвинутым и по достоинству оцененным именно евразийцами характерным признаком «бытового исповедничества», являемого в реальной проникнутости жизненнопрактического обихода этих народов религиозно-этическими и хилиастическими началами. Здесь заключено основное и глубинное характерологическое отличие евразийского мира от мира культуры фаустовской, в шпенглерианском смысле этого слова, т. е. западной, европейской, главным образом романо-германской. Последняя в наше время переживает глубокий и всесторонний упадок и кризис, важнейшим спутником и признаком которого является именно атрофия религиозного и нравственного начала во взаимоотношениях людей и народов, с неумолимой последовательностью ведущая к измельчанию и крушению нравственно-правовых устоев и культурно-политических форм Запада. В наше время Запад чуть ли не во всех важнейших областях деятельности и мышления являет подлинное facies Hippocratica саморасшатывающейся и самовзрывающейся культуры, у которой уже явно не хватает того былого героически-деятельного самоутверждения и той творческой потентности, на которых в течение стольких веков основывались главным образом ее мощные притязания на непреходящую и всесветную значимость.



Для современного мыслящего русского человека не может не быть предметом пристального внимания и жгучего, хотя бы и недоброжелательного интереса проблема судьбы русского еврейства во всей неизбывности ее имманентной трагики, еще до великой общероссийской катастрофы внешне проявившейся как в забитом, бесправном существовании миллионных масс народа, так и в поголовном, надрывном увлечении русско-еврейской интеллигенции утопическими и максималистическими формами социализма и политического демократизма в их самом вульгарном, материалистическом понимании. Главная же и непосредственнее всего его затрагивающая острота проблемы состоит в неоспоримом факте тупого и истерического фанатизма, с которым бросилась еврейская интеллигенция и полуинтеллигенция на помощь тем духовно созвучным общерусским элементам, которые с усердием и выдержкой поистине сатанинской раскачивали двухголовый таран гражданской войны, раздували ее всеиспепеляющее пламя, взрывали и уничтожали политическую и военную мощь государства, дробили на части его территориальную плоть.

Проблему эту, во всем ее многостороннем значении и неповторимом своеобразии, могут ставить и пытаться посильно разрешить только люди, не затемнившие своей способности к правильным, трезвым оценкам и своей решимости на открытые и мужественные действия ни исступленными, воистину человеконенавистническими выкриками невежд и маньяков, ни нарочитыми, сентиментальными оправданиями и самооправданиями, выдумываемыми людьми, доныне пребывающими в духовном плену у старых, отживающих или отживших свой век рационалистических, уравнительно-смесительских политических и правовых теорий. Заметим тут же, что в наше время вторая из опасностей, которые мы выше пытались указать, получила не меньшее, если не большее распространение и утверждение в умах, чем первая, и что поэтому против нее не менее, чем против первой, должно ополчаться всякое сознание, искренно ставящее целью правильно и в правильной культурно-исторической и религиозно-философской перспективе поставить эту исполненную трагизма проблему и наметить пути и вехи ее возможных в грядущем разрешений. Против опасности новых отклонений и увлечений общественных и умственных усилий, направленных на изыскание разрешения еврейского вопроса, на старые пути мнимовнеконфессионального безразличия и вульгарно-демократических шаблонов, направлено острие настоящей работы.

Для сторонника евразийского мировоззрения на Россию и ее народы возложено носительство великого религиозномистического, мессианского призвания перед лицом Божиим и грядущими вселенскими судьбами человечества — призвания, ныне воспринимаемого еще только как некое эсхатологическое упование, но уже явленного многими знамениями среди грозы и бури великой российской катастрофы тем, кому дано было вместить и осмыслить, хотя бы частично и несовершенно, глубинное значение Революции со всеми ее апокалиптическими ужасами. И поэтому преисполненная некоей жуткой таинственности судьба того из народов России, который, живя или скитаясь, как изгой, по лицу ее земли, является в то же время по плоти и вере отпрыском того народа древности, которому дано было со столь необычайной остротой и непосредственностью восчувствовать богосыновство человека и устами которого дано миру свидетельство неложное о бытии Единого Истинного Бога Живого, — эта необычайная, исполненная пророческой и символической значительности судьба именно духовным очам евразийца предстоит как некий предустановленный в веках аналог трагической судьбы самой России — конечно, в той мере, в какой возможно вообще намечать и утверждать подобия в судьбах столь хронологически и по конкретным признакам не сходных соборно-личностей.

С этой точки зрения то обстоятельство, что на снежных полях России произошла предустановленная в Книге Судеб встреча ветхого деньми Израиля с тем народом, который в наши дни ценою несчетного множества жертв произвел в мировых масштабах опыт осуществления Царствия Божьего и правды Его в порядке революционно-катастрофическом, и что судьбы именно этих двух народов сплелись в столь тесный клубок, — обстоятельство это для всякого мистического постижения исторических судеб человечества не может не восприниматься как факт необыкновенно глубокого, первостепенно-символического значения.

С другой стороны, православно-верующий христианин ощущает доныне непоколебленное православие России как явленную ей великую милость Божию, так как православная церковь в наше время является единственной вселенской христианской церковью, которой дано было уберечься от соблазна, которому издревле подпала церковь римская и от которого не свободны и отколовшиеся от нее церкви Запада. Соблазн этот состоит в подмене первобытной чистоты евангельского и патриотического учения о Церкви как о мистическом союзе, символически являющем человечеству образ грядущего в конце времен Царствия Божия, и осуществления его в духе свободы и благодати, — внешней силой римской лжетеократической утопии царствия мира сего. И вот такой православный христианин, высоко ценящий свою принадлежность к Церкви, донесшей до наших времен неоскверненным учение первых веков христианства, встречает в своем непосредственном окружении, в территориально-государственной рамке православно-избраннической России или вкрапленным в состав своего ныне переживаемого зарубежного рассеяния народ, до наших времен донесший яростное и страстное отрицание благовестия о воскресении Христовом. Отсюда возникает коллизия, исполненная высочайшего, неподдельнейшего трагизма; для православного христианина только в этом факте его религиозно-исторического опыта и в настоятельной потребности факт этот так или иначе освоить и осмыслить с некоторых высших, провиденциальных и вселенских точек зрения и вывести из него необходимые жизненно-практические заключения и содержится целиком еврейская проблема. С последней, конечно, в ее аспекте культурном, историческом, государственно-политическом, экономическом и житейски-бытовом всякий встречается в самых разнообразных областях действительности. Но всякий, кто обладает правильной перспективой зримых и умопостигаемых ценностей, всякий, кто исполнен сознания примата области религиозной духовности над остальными областями и планами действительности, должен искать истинного и адекватного решения этой многосторонней проблемы, прежде всего в области догматико-метафизической и религиозно-культурной.

Во всяком случае, едва ли можно уже в наше время убаюкивать себя столь излюбленными среди непосредственно нам предшествовавших поколений надеждами, что вся глубина, все сложное многообразие еврейского вопроса может быть постигнуто и истолковано в терминах позитивного и рационалистического знания. К этому утверждению, уже высказанному выше, нам придется еще возвращаться в нижеследующем изложении, которое ставит себе главной целью опыт обоснования возможности прочных и истинных разрешений многотрудного комплекса русско-еврейских вопросов именно в рамках взглядов на государственно-политическое будущее и вселенско-историческое призвание России, к которым приходят евразийцы путем обозрения основных линий русского исторического развития и географических особенностей его территориально-государственного вместилища, учета многообразного опыта переживаемой революции и переоценки доныне господствовавших воззрений на общественную справедливость и право с точки зрения вековых народных идеалов и чаяний.


III


Уже давно пора было бы понять столь необыкновенно простую истину, что успешность усилий к разрешению еврейского вопроса, хотя бы только в рамках внешних, государственно-политических и общественных отношений, предполагает активное и творческое участие в них также самих евреев, участие, исполненное стремления к истинному миру и благу в духе той деятельной любви, которую справедливо приписывает Л.П. Карсавину его еврейский оппонент. И мы считаем очень удобной исходной точкой для нашей критики господствующих в еврейско-интеллигентской среде воззрений тот выше нами уже отмеченный факт, что и А.З. Штейнберг, столь выгодно отличающийся от подавляющей массы еврейской интеллигенции социалистического толка своим открытым положительным ценением традиционных религиозно-культурных начал, не ушел, однако, от всеобщего, коренного недостатка этой интеллигенции. Всякий искренний и не предвзятый наблюдатель подтвердит — и эта мысль здесь, кажется, не впервые высказывается, — что при всей внешней революционности своего идейного и житейски-бытового облика еврейский периферийный интеллигент не в состоянии преодолеть свой застарелый духовный склероз, свою поистине контрреволюционность дурного стиля, сразу и как бы чудом в нем проявляющиеся при — приближении к обширным, заброшенным пустырям еврейской проблемы. Дойдя до этого рокового места, люди архиреволюционных и анархистско-индифферентных воззрений на веру в Бога, родину, патриотизм, национальность и т. д. вдруг, словно по вмешательству сверхъестественных сил, обращаются в косных, бессмысленно упорствующих педантов. Именно эта животрепещущая, старая и вечно новая тема есть тот пробный камень, на котором так легко обнаружить и обличить, как мало истинного стремления к обновлению и преображению жизни и отношений между людьми у этих мнящих себя и от остальных таковыми почитаемых ультрареволюционеров. Тут теряется всякая память о великой грозе нашего времени, еще потрясающей и уже, в сущности, совершенно разрушившей все старое здание дореволюционного общества со всем комплексом его междунациональных и социальных отношений; теряется всякое ощущение того всесокрушающего морозного вихря из межпланетных, потусторонних пространств, который уничтожил до основания не только старое полицейско-бюрократическое государство, этого застарелого, онтологического врага задавленного чертой оседлости и процентной нормой еврейского интеллигента, но и все старые основы духовного, экономического и политического бытия еврейского народа в России, изменил в корне все отношения, перестроил все перспективы. В больном утопическом сознании периферийного интеллигента только та скала, на которой он возвел нехитрое здание своего упрощенного, бесцветного духовного мира, осталась непоколебленной среди всеобщего крушения и, следовательно, то, чего он так упорно добивался, чего так страстно жаждал — окончательное освобождение от угнетавших и связывавших пут — чудесным образом, препаче всякого чаяния достигнуто, и притом само собою, без особенно активных усилий или особенно тяжелых жертв. Отсюда бессмысленная, утробная боязнь всякой попытки пересмотра сложившейся в настоящее время картины отношений, которая при ближайшем всмотрении, чего доброго, может оказаться вовсе уж не столь идиллической, может потребовать еще истинных и тяжелых усилий. Но одно отдаленное предчувствие того, что голос истории может потребовать чего-то большего, чем простое ожидание того окончательного «уравнения в правах», которое, как зрелый плод, должно само собою свалиться с дерева «диктатуры трудящихся» или mutatis mutandis, «демократической гражданственности» и «истинно народоправства» — приводит нашу периферию в неописуемый ужас, от которого она шарахается пугливо к «старинке» вместе с А.З. Штейнбергом. «Старинка» — это тот старый, привычный круг давно сложившихся и обжитых отношений, при котором голый факт подверженности бесправию и угнетению извне создает право на красивую позу и самолюбование и претензии на некий нравственный капитал, создающиеся сами собою, без особенно глубоких внутренних переживаний, борьбы и преодолений. Как раз в данном случае не следует переоценивать действительно беспредельную, болезненно тонкую чувствительность, с которой периферийный интеллигент реагирует на всякую отдаленнейшую возможность какого бы то ни было поражения своих интересов в области политического и гражданского обихода. При всей своей элементарно-слепой ненависти к «угнетателю», в каких бы внешних формах и категориях этот угнетатель ни получал свое внешнее проявление (как правитель, правительство, правящая группа или слой, «господствующая» нация и т. п.), еврейский периферийный интеллигент умеет ценить не только реальные блага житейски комфортабельного и юридически удовлетворительного внешнего положения, но и те «бичи и скорпионы» власти, которые своими ударами и ужалениями могут еще подогнать его болезненную, удивительную, еще ожидающую своего Достоевского способность и вкус к самопожертвованию ради зла, придать новые ступени к высокой пирамиде его самоутверждения и самолюбования, напитать его самоуединившуюся, болезненную гордость.

Вот этот именно аффект — гордость — придает в наше время преобладающую эмоциональную окраску самочувствию еврейского периферийного интеллигента, а вовсе не стыд за свое происхождение, как это показалось Л.П. Карсавину. Здесь мы сталкиваемся с таким утверждением Л.П. Карсавина, к которому хочется внести необходимую поправку, ясную для всякого, кто имеет возможность наблюдать дела и дни еврейской интеллигенции, так сказать, изнутри и которому национальная исключительность или партийная слепота не закрыла глаз на истинное положение вещей. Для такого наблюдателя представление о еврейском интеллигенте, стыдящемся за свое еврейское происхождение, может показаться либо анахронизмом, либо результатом недостаточно точного размещения Л.П. Карсавиным наблюдавшихся им особей по признаку степени ассимилированности. Вполне естественно, что человек, чье имя или черты лица выдают не совсем чистое происхождение с точки зрения национальности, к которой он себя причисляет, будет болезненно отзываться на попытку причислить его к той национальности, из которой он физически происходит. В подобном явлении, конечно, лишь с очень большой натяжкой можно было бы усмотреть нечто специфически еврейское: ведь от него не свободен никакой, скажем, онемечившийся славянин или француз, обруселый немец и т. п.; так что если иметь в виду евреев, бесповоротно слившихся с окружающей немецкой, польской, русской и т. д. стихией — которых, впрочем, не забыл отметить в своем обзоре и сам Л.П. Карсавин, — то с их стороны, конечно, болезненная реакция на недостаточное уважение к их сыновнему праву по отношению к принявшей их в свое лоно нации вполне основательна и справедлива.

Если теперь, однако, вызвать в своем представлении с возможной полнотой духовных и бытовых признаков основную еврейскую «периферийную» массу, то, повторяем, признак стыда за свое происхождение и весь тот эмоциональный и житейски-бытовой ряд, который с таким чувством был бы связан, явится чем-то совсем не соответствующим его современной нравственной тональности и душевной настроенности. Конечно, и пишущему эти строки приходилось наблюдать в своем непосредственном окружении десятки примеров того, как еврейские интеллигенты, несомненно, национально настроенные, не стеснялись отрекаться от своего еврейства самым постыдным образом во всех тех жизненных положениях, где им в связи с их национально-религиозной принадлежностью могли (или им казалось — зачастую совершенно неосновательно, — что могли) грозить лишения, неприятности или страдания. Без сомнения, однако, подобные явления могли сопутствовать только правовым и бытовым отношениям, которые в настоящее время представляются самим таким евреям некоторым пережитком тягостного прошлого, обреченным на скорое и совершенное уничтожение. С другой стороны, чувства стыда за свое происхождение при публичном их обсуждении в еврейско-интеллигентской среде с чрезвычайной и даже излишней резкостью осуждаются и клеймятся, и сами виновные в таком отречении ощущают его как свой стыд и грех.

Итак, в общем, и если не иметь в виду окончательно слившихся с чужеродною средою, не стыд за свое еврейское происхождение наиболее характеризует те стороны нравственного лика еврейского интеллигента, которым он обращен к своим соседям — друзьям или недругам. Было бы, конечно, излишним высказывать здесь свое удовлетворение по поводу явления, всего только отвечающего некоторому общепринятому нравственному минимуму — обязанности свидетельствовать правду и воздерживаться от лжи.

Но явление это имеет свою обратную и далеко не столько почтенную сторону; и во имя той же обязанности свидетельствовать всегда и во всем чистую и последнюю правду, не смущаясь возможными кривыми и недобросовестными толкованиями, на всякого еврея, которому дорого не столько внешнее благополучие, сколько религиозное и нравственное будущее его народа, возложена обязанность утверждать правду и об этой обратной стороне перед лицом и своего и чужих народов.

Основная опасность, на которую мы здесь хотим указать, состоит в особом, может быть, недостаточно ясно сознаваемом самими периферийными евреями и недостаточно легко поддающемся полному перечислению своих характерных признаков и черт, неистребимом и никакими испытаниями не потрясаемом чувстве оптимизма во взгляде на грядущие судьбы еврейства, в уверенном ожидании каких-то очень больших и житейски осязаемых благ, имеющих выпасть на долю еврейства в самоскорейшем будущем. Оптимизм этот соединяется с горделивым сознанием или, может быть, еще только смутным, подсознательным ощущением некоего грядущего торжества на поверхности политической и социальной жизни человечества таких истин и начал, которые для богоборческого и антирелигиозного сознания еврейского интеллигента являются плодами неизбежной и позитивистски-закономерной эволюции, но при ближайшем рассмотрении оказываются логическим завершением и оформлением, в совершенно искаженном и обезображенном виде, некоторых чисто религиозных и эсхатологических начал, с настойчивостью и непримиримостью отстаиваемых иудейским религиозным сознанием в его двухтысячелетней тяжбе с христианством.

Именно этим, пусть бессознательным, инстинктивным сохранением, даже в самом грубом искажении и падении ее, извечной иудейской религиозной традиции и связанных с нею хилиастических упований, мы можем объяснить себе тот безусловный максимализм, ту истерическую, изуверскую нетерпимость к инакомыслящим из своей среды, с которыми современная периферийная интеллигенция отстаивает политические и социальные принципы либо вульгаризованной, обездушенной западной демократии, либо воинствующего, безбожного и поистине бесчеловечного коммунизма, причем приверженцы первой (демократии) очень смутно и неуверенно осознают границы, в которых она еще может и должна быть защищаема против второго (коммунизма).

Смелая попытка связать современные политические и социальные устремления еврейской периферии с основными эсхатологическими преданиями иудейской религиозной догматики является большой и несомненной заслугой Н.А. Бердяева, в своей книге «Смысл истории» с давно небывалой остротой проникновения и профетическим пафосом восчувствовавшего преемственность этих двух основной важности духовных явлений исторического еврейства на глубине, недоступной для приемов рационалистически— позитивистского исследования. В факте все более ясно обнаруживающегося крушения основных социально-эсхатологических верований и устоев современной демократии и социализма Н.А. Бердяев видит, между прочим, поражение в универсально-историческом плане вековых устремлений и упований еврейства.

Мы надеемся показать в дальнейшем, что этот оригинальный и проницательный мыслитель впадает в ошибку, выдавая свой рельефный и глубоко верный духовный портрет еврейско-периферийного радикала и утописта за синтез духовных черт конкретного содержания религиозно-исторического еврейства. Ошибка эта, впрочем, вполне естественна и даже неизбежна для наблюдателя со стороны, перед которым еврейская периферия в единственном числе выступает как представитель и выразитель народных чаяний и дум, совершенно заслоняя собою истинный нравственнорелигиозный лик основного еврейско-народного примитива, истинное проклятие и несчастье которого именно в том и состоит, что он доныне не выделил из своей среды настоящего, органически с ним связанного водительствующего и представительствующего слоя.


IV


Искание глубинного, метаисторического смысла основных явлений, представляемых современным еврейством, в связи с провиденциальным назначением иудейства — искание, столь характерное, например, для нескольких близких нам по времени течений русской религиозно-метафизической мысли, — не должно исключать разбора интересующих нас здесь явлений с их эмпирической, подчиненной закону причинности стороны.

В этой связи мы, в доступном ближайшему наблюдению плане исторической данности, усматриваем непосредственные причины повышения тонуса социально-эсхатологических переживаний современного еврейства в определенном круге явлений, следствовавших или совпавших с катастрофическими событиями последних лет. Мы разумеем здесь торжество демократических и самоопределеических начал в среднеевропейских государствах, основанных на развалинах центральных империй в результате крушения последних в мировой войне; далее, признание со стороны держав исторических притязаний евреев на Св. Землю в смысле грядущего политического и государственного овладения ею; наконец, в смысле несравненно более существенном, соответствующем несравненно более грандиозным размерам явления и важности его исторического значения — русскую революцию с ее рядом гигантских государственно-политических катастроф и борений и в ее на долгие годы восторжествовавшем утопически-коммунистическом аспекте.

Остановимся на этих явлениях и постараемся отдать себе отчет об их действии на умы еврейской интеллигенции и произвести посильную оценку связанных с ними упований и устремлений, возникших в ее среде.

Уничтожение централизованных империй средней Европы, проникнутых духом абсолютизма и милитаризма, имело для среднеевропейского и тем косвенно для восточного еврейства не одно только то значение, что с гибелью существовавшего здесь уклада пали последние и уже довольно призрачные остатки ограничительных законодательств о евреях. Гораздо важнее оказалось тут то обстоятельство, что потрясена была в корне идея объединяющей и умиротворяющей народы монархии Божией Милостью, — идея, столь чуждая и противная, прежде всего, лжерелигиозной природе периферийного еврея[2]. Предупреждая изложение и останавливаясь здесь на соображениях, более уместных среди размышлений о революции русской, скажем тут же, что именно некое лжерелигиозное начало выражается, по нашему глубокому убеждению, в огульно отрицательном отношении к монархии не только в ее историческом проявлении, но и в ее умопостигаемой сущности со стороны периферийного еврея. Элементарное, грубое и ничем не просветленное понятие о всепоедающей ревности Иеговы, воспринятое им в числе немногих других вещей из всего великого наследия Ветхого Завета как некое смутное, но неистребимое ощущение, бережно проносится на протяжении всего пути периферийного еврея через толщу окружающей его иноверной стихии, — пути, на котором он уже давно растерял все истинные, высочайшие религиозные ценности, унаследованные от своего основного религиозно-культурного и национального массива. И потому некрасивое чувство национальной исключительности, в большей или меньшей степени свойственное, к сожалению, всем слоям еврейского народа, — в его водительствующей периферии, насквозь проникнутой скептицизмом и безбожием и вдобавок существенно интернационалистической, отнюдь не ослаблено. Даже наоборот, в периферийной среде эта национальная исключительность проявляется не только как противоположение себя окружающей инонародной стихии, но и как идолопоклонническое утверждение материального бытия еврейского народа, как некоей абсолютной и никакой критике не подлежащей самоценности, совершенно независимой от возможного провиденциального значения и миссии еврейства, мысль о которой чужда и не нужна периферийному интеллигенту. И поэтому именно здесь, в чудом уцелевшей, бесплодной и безблагодатной, почти языческой идее о всепоедающей ревности и нетерпимости Иеговы, скрыты корни нетерпимого и неприемлющего отношения периферийного еврея к идее монархии, возглавляемой властью, притязающей на божественное происхождение и утверждающей свое бытие на основаниях, выходящих за планы земных отношений, земных ценностей и полезностей.

Падение монархического начала в средней Европе, с ее если не многочисленным, то, во всяком случае, исчисляющимися в миллионах еврейским населением, привело к торжеству на развалинах центральных империй начал республиканско-демократических, существенно соединенных с доктриной о государстве как о реальности порядка социально-правового, генетически, онтологически и морально не выходящем из сферы чисто утилитарной и практической и не могущем иметь притязания на значение и ценность в смысле религиозно-мистическом и метаисторическом. Оно освободило умы еврейской периферии от нравственного противоречия, тяготевшего над нею, как некий кошмар, от самого зарождения этой периферии в конце «просветительского» XVIII-го столетия (надо, впрочем, оговориться, что понятие периферии, заимствованное нами из области отношений восточно-европейских и евразийских, едва ли приложимо в настоящее время к отношениям в Средней и Западной Европе, где о существовании противополагаемого периферии основного этнического и бытового массива уже в настоящее время не приходится говорить). Отсюда безусловно положительная оценка нового порядка вещей в Германии, Австрии, Чехословакии и даже в Венгрии и Румынии, где скрыто или открыто сохранился монархический принцип, со стороны общественного мнения еврейских верхов Срединной Европы и даже попавших в нее периферийных евреев из прилегающих областей Евразии.

Замечательно здесь то, что как раз в данном случае приобретения евреев в области публично-правовой оказались более чем скромными, иногда ничтожными (Румыния) или даже отрицательными (Венгрия). Тем не менее ни крушение коммунистического режима в Венгрии, участие в котором тамошней еврейской интеллигенции достигало размеров, еще гораздо более компрометирующих, чем в России, ни по следующие бичи и скорпионы белого террора, в значительной степени обрушившегося на еврейское население уже просто как таковое, ни искалеченное существование тысяч еврейских интеллигентов, вынужденных приспособиться к совершенно новым условиям существования и переучиваться новым языкам, не затмили светлого ореола среднеевропейской революции в глазах еврейской интеллигенции. Посторонний наблюдатель не услышит из уст среднеевропейского студента или универсанта-еврея тех жалоб на кругу и неожиданную ломку существования, какие приходилось нам слышать из уст простых, малограмотных евреев откуда-нибудь из Буковины, Галиции или Трансильвании[3]. Здесь опять-таки сказалась эта удивительная способность периферийного интеллигента, присущая, кажется, исключительно ему одному, как своеобразному культурно-этическому типу: это — поистине изумительный, выходящий за пределы рациональных объяснений феномен самопожертвования ради зла, зла реального и несомненного, но воспринимаемого как добро его болезненным сознанием, находящимся в плену у бездушного, утилитарно-рационалистического начала этого детища искаженной соблазнами лжерелигиозной эсхатологии. К этой поразительной черте периферийной характерологии уместно будет еще вернуться позже, в связи с еврейско-интеллигентскими оценками событий и смысла русской революции.

Но есть еще одна сторона среднеевропейского переворота, вызывающая еще более неистовый восторг среди еврейских интеллигентов, как местных, так и их единоверцев российского происхождения, попавших в Среднюю Европу в результате русской катастрофы и эмиграции из России, в составе как советского ее ядра, так и территорий, захваченных соседними государствами.

Идейным возбудителем и поводом для среднеевропейской революции послужило, как известно, опубликование пресловутых «пунктов» о демократическом самоопределении народов, выношенных в голове недалекого американского юриста, в конце войны оказавшегося по капризу судьбы вознесенным на небывалую высоту нравственного и политического авторитета, подкрепленного колоссальными материальными и военно-техническими ресурсами Америки. «Пункты» эти оказались неожиданным и поэтому тем более лакомым идейным подарком именно для еврейской интеллигенции тем, что провозгласили безусловное право всякой национальности на самостоятельное государственное существование в силу одного факта физического обитания в относительном численном большинстве на известной территории. Вопросы о фактическом, культурно-историческом освоении «большинственной» национальностью территории, составляющей предмет ее притязаний, о размерах значительности исторического прошлого ее и о количестве жертв и усилий, принесенных ею на алтарь освобождения, — все это попросту не вошло в поле зрения упрощенных вульгарно-демократических умов вершителей европейских судеб. И вот периферийному еврейскому интеллигенту демократические пункты принесли освящение и мировой авторитет его выношенному в гетто старинных европейских городов началу нетерпимой национальной исключительности и идолопоклоннического отношения к национальности как таковой, самой из себя почерпающей свою значимость и святость, вне и даже вопреки всякому отношению к высшим и последним смыслам ее вселенско-исторического призвания. Древнее жгучее ощущение и жуткой, и благодатной! близости к Господу, донесенное человечеству ветхим Израилем и в потрясающих стихах его пророков, и в сверхчеловечески высоконапряженном героическом мифе его о себе самом, о своем богоборчестве и богообретении, и в вещей мудрости первопреданий о предземных и предвечных судьбах человека в творении, — уже давно истерлось в охолощенной душе периферийного еврея. Его утилитарно-материалистический дух подсунул для поклонения его по-человечески религиозно алкающей и взыскующей природе голый, хотя и граничащий с чудесным факт существования еврейства — для него факт κατεξοxηv физический, не просветленный никакой попыткой религиозно-метафизического осмысления и истолкования.

Так произошло то, что призыв, обращенный к народам, доселе не сумевшим благодаря исторической бесцветности и незначительности своих земных уделов наполнить занятые ими места под солнцем какими-то формами государственно-политического и культурного творчества, воспринят был с таким неистовым восторгом как ободрительный оклик долгожданного спасителя потомками и эпигонами народа, единственного среди народов Земли по значительности, разнообразию, долготе и трагичности своих земных судеб, но не обладающего в наше время никакой самостоятельно и в тесных пределах национальной исключительности освоенной областью как вместилищем и объектом национального культурно-политического творчества.


V


С точки зрения историко-мистического постижения и истолкования земного пути еврейства не может не представляться чем-то поразительным тот факт, что одновременно с торжеством атомистско-самоопределенческого принципа в Средней и Восточной Европе, много веков являвшихся географическим местоутверждением основного этнографического массива еврейского народа и исходным пунктом его тяги на просторы Евразии, — произошло признание со стороны великих держав, и прежде всего Англии, прав евреев на государственно-политическое освоение Св. Земли. Даже среди явлений сложившейся для еврейства исторической обстановки, со всей ее болезненной сложностью и перегруженностью отношениями с самыми разнообразными народами и культурно-историческими мирами, есть мало таких, которые доказывали бы неуклонный распад и умаление его религиозно-мессианских энергий, все возрастающее поглощение их мутными волнами воинствующего безбожия и материалистической пошлости в большей мере, чем дружный отклик сионистских слоев еврейской периферии на призыв в Землю Обетованную, возвещенный с высот лондонского Сити, как некоего нового Синая. С этом отклике сказалась вся глубина жажды огромной части этой периферии продать, без оглядок и раздумья, свое религиозно-историческое призвание среди народов земли, сознание и ценение которого живо еще в сознании народных масс, за чечевичную похлебку «правоохраненного убежища» на древней земле «Палестины», в гордом одиночестве и… в безопасности от погромов. В этой страсти к материальному овладению и утилизации своего древнего исторического наследия, идея которого воспринимается в терминах обмирщено-политических и даже чуть ли не частноправовых и собственнических, сказалось полное иссякновение живых источников религиозно-исторического опыта, подмен некоторой истинной, идеальной и вечной сущности ее материальной и тленной оболочкой.

Одним из поразительнейших симптомов современного вульгарно-демократического опошления христианского Запада и утраты им живого исторического чутья можно считать тот факт, что европейская философско-политическая мысль доныне воспринимает как один из всего только второстепенных результатов Великой войны переход Св. Земли под управление одной из христианских держав после непрерывного с 1244 года мусульманского владычества, так долго и безуспешно оспаривавшегося некогда этим же самым Западом в ряде вековых, героических и бесплодных усилий. Вожакам сионизма приходится для достижения своих заветных целей — политического овладения Св. Землей — широко использовать факт безнадежного падения христианского религиозного чувства в среде распыленных человеческих толп огромных городов Запада и тех профессиональных демократических политиков, за которыми послушно бредут эти толпы. Возрождение христианства на католическом и протестантском Западе из его нынешнего упадка означало бы похороны сионистской утопии, и если бы истинные упования, интересы и нужды еврейского народа были в согласии с выдумками сионистских вожаков — как они сами это без околичностей утверждают, — то положение получилось бы в высшей степени странное и соблазнительное, но не лишенное, впрочем, большой доли трагической парадоксальности: народ, принесший миру идею живого, единого и личного Бога, должен был бы этого самого Бога молить о том, чтобы огромные человеческие массы могущественнейших государств нашего времени подольше оставались в их современном помутнении и потемнении постижения Его и знания о Нем.

Для всякого наблюдателя сионистского движения естественно желание уловить в его идеологии, столь тесно связывающей себя с грядущими судьбами народа Израильского, издревле богосвидетеля перед лицом народов Земли, некую религиозно-мистическую устремленность, именно здесь, казалось бы, столь уместную. И вот такому наблюдателю приходится поразиться тем, что, несмотря на иногда прорывающееся некоторое подобие внешнего благочестия, связанного главным образом с эмоциями, питаемыми богослужебным употреблением древнееврейского языка, столь ревностно и теплично-тщательно культивируемого сионистами в качестве языка житейски-обиходного (в чем сионистские устремления отнюдь не вызывают подражания в широких народных массах), — в идеологическом и практическом обиходе сионизма такая религиозно-мистическая устремленность тщательно и не без гордости устраняется. Официальный сионизм ревниво оберегает как величайшую ценность, как свое оправдание перед миром те светские и религиозно-индифферентистские стороны движения, которые сближают его с другими национально-самоопределенческими движениями народов Средней Европы и пограничных с СССР стран, добившихся самостоятельности или уповательно на нее рассчитывающих. Ради получения соответствующей аттестации со стороны демократических и самоопределенческих вожаков сионисты с гордостью подчеркивают земной, реалистически-утилитарный и даже банальный[4] характер поставленных себе задач, свою свободу от клерикальных суеверий и религиозных предрассудков и абсолютную вмещаемость своей идеи в пределы общераспространенных демократических схем и общих мест.

В сионизме так же, хотя и в менее ясных и ощутимых формах, сказались завороженность еврейской периферии призраком земной силы и царствия мира сего, как и в могущественности того политического инстинкта, который в России гнал и доныне гонит толпы еврейской интеллигенции в ряды радикально-социалистических партий во имя утопического переустройства общества и уничтожения государственно-исторической организации национально-культурной жизни.

Наше сближение идеалов и заданий этих двух могущественнейших течений в среде современной еврейской периферии, как будто пренебрегающее разницей их конечных целей, применяемых ими средств и политически-бытовых обликов, может показаться искусственным и натянутым для тех наблюдателей совершающихся в России, и в частности среди русского еврейства, процессов, которые склонны придавать слишком большое значение факту свирепой нетерпимости, с которой воинствующий коммунизм расправляется с сионистскими «буржуазными» организациями, и суровых репрессий по отношению к последним со стороны советской власти. С этой точки зрения уместно будет остановиться на факте проявляемого зарубежными кругами русско-еврейских сионистов отношения к советской власти для характеристики которого мало будет определить его как благожелательный нейтралитет, и это несмотря на там что сам сионизм афиширует себя как партию, стоящ твердо и незыблемо на чистейших и классических начал демократии и народоправства (впрочем, мы одинаково далеки от мысли приписать особую непримиримость по отношению к коммунизму и европейской демократии). Для всякого, кто знает, с какой болезненной щепетильностью относится еврейский интеллигент ко всякому преследовании под которое, хотя бы чисто персонально, подпадает его с племенник, не может не казаться поразительным, не вмещающимся в пределы рационалистических объяснений, тот факт, что положительно ни один рядовой сионист не относится абсолютно отрицательно к конкретному содержан большевистской социально-политической теории и практики и никогда не идет дальше чисто словесной и туманной) «беспристрастной критики» — этого давно усвоенного периферийным евреем легкого и удобного общественного амплуа. Даже больше того — огромная часть сионистов, даже помимо тех, которые входят в состав официально-социалистического крыла движения, в числе прочих благ, имеющих произойти от овладения «правоохраненной» Палестиной, в мечтаниях своих представляют себе будущую жизнь в ней в тонах устаревших, дореволюционных коммунистических идиллий. Свое участие в «буржуазной» сионистской организации рассматривается ими как некоторая передышка, в смысле почти ленинском, на пути к конечному и полному благу не только национальному, но заодно и социальному. Националистическая окраска движения здесь представляется некоей не особенно красивой и почетной мимикрией, печальной необходимостью в век устарелого и антипрогрессивного национализма. Только бы дорваться до вожделенного убежища, а там можно себе позволить роскошь самого безудержного «интернационализма» — с арабами, англичанами, турками — кто под руку попадется. Казалось бы, этим делом в настоящее время с большим удобством можно заняться и на старых местах — в СССР или лимитрофах. Но там нельзя, там грозит растворение в окружающей национальной стихии, а трусливая боязнь перед таким растворением составляет основной тон всей националистической гаммы периферийного еврея.

При таком отсутствии настоящих точек отталкивания от коммуно-социалистической лжерелигии немудрено представить себе истинное отношение к ней со стороны сионизма всякому, кто сознает, что только по линии больших и широких идеологических разногласий располагаются силы действительного отталкивания между общественными течениями и группами. Количество понесенных ударов и утрат играет роль уже значительно меньшую, и потому оказываются возможными некоторые симпатии со стороны сионизма к русскому большевизму даже тогда, когда уже вытеснены почти все евреи с командующих высот советского аппарата и коммунистической партии; когда списки угоняемых все по той же старой Владимирке ссыльных сионистов, меньшевиков и эсеров еще в большей степени, чем в доброе старое время, кишат еврейскими именами; когда мутные волны массового, безотчетного и страшного в своей стихийности антисемитизма расползаются уже не по черте оседлости только, а по всей поверхности необозримой страны, зачастую при попустительстве или по наущению комсомольцев, партийцев и вообще власть имущих.

Тем не менее европейская, лимитрофная и большая часть внутри русской периферии продолжают возлагать самые розовые и доныне ничем не потемненные надежды на политику правящей в России партии в отношении евреев и все с тем же бодрым, оптимистическим настроением приветствуют новую зарю демократических свобод и самоопределения народов.

Эта столь неумеренно проявляемая симпатия — пусть только односторонняя, никакой взаимностью похвастать не могущая — со стороны сионизма к радикально-утопическому социализму положительно выходит за пределы возможности чисто рационалистических объяснений какими-либо политическими и бытовыми причинами, по крайней мере, в глазах не только пишущего эти строки, но и всех тех сионистов, к которым он обращался за соответствующими объяснениями и от которых получал ответы сбивчивые и уклончивые. Ходячее объяснение симпатий еврейской интеллигенции к радикальным течениям, в частности к большевизму, боязнью еврейских погромов в случае падения большевиков в России преувеличивает, на наш взгляд, раз меры этой боязни и делает совершенно непонятным тот факт, что сотни тысяч еврейских жертв, погибших в процессе русской революции, ничем не омрачили ореола этой революции в глазах еврейской периферии. Остается искать не объяснение, конечно, но более глубинный смысл этого парадоксального явления в том, что оба течения, при всем различии культурно-политических и философских предпосылок, выводов и содержания, являемых ими на поверхности духовной жизни периферии, генетически восходят к одному и тому же довольно давно (с конца XVIII-го столетия) обозначившемуся явлению утери еврейством основного религиозного субстрата своего религиозно-догматического, философского, культурного и бытового своеобразия, из которого оно столько веков черпало духовные и нравственные ресурсы для своей поистине изумительной защиты от восторжествовавшей в борьбе с язычеством христианской стихии. Основное содержание этого субстрата состояло в напряженном, неустанном, исполненном эсхатологических упований ожидании катарсиса еврейской мистико-религиозной трагедии в явлении пришествия истинного Спасителя и в реальном выходе смертного и страдающего человечества за пределы действительности законов бренной персти в жизнь совершенную и вечную, за порочный круг времени, пространства и материи. В наши дни этот высокий мессианический сверхидеал в завороженном лжерелигиозной утопией сознании периферийного еврея оказывается подмененным бездушной фантасмагорией и злым соблазном земного царствия и земной власти, хотя бы над кругом явлений территориально ограниченным и эмпирически несовершенным. Это начало безбожной и бездушной утопии проявляет свои злые чары с большим мировым размахом, в более зримых и грандиозных очертаниях, в своей максималистической форме, в форме изуверского поклонения подавляющего большинства еврейского передового слоя обманчивому мареву первой на памяти людей всемирно-исторической попытки устроения людей на началах материалистических и безбожных, призванных заменить живые нити исторического и религиозно-мифического предания, связующего чреду человеческих поколений между собою и с Творцом, — железными и мертвящими путами, налагаемыми бездушным обществом — Левиафаном. Но едва ли не более символично проявляется это всеобъемлющее переключение мистически-религиозного идеала из области искания Царствия Божьего в область утверждения чисто земных ценностей и целей в своей второй, минималистической форме, вовне афиширующей себя как скромное и справедливое стремление к возвращению в исходную геополитическую область, связанную со священной исторической традицией. Это стремление находится будто бы в полном согласии с современным пресловутым учением о самоопределении народов, — вернее, этнографических особей, — но на деле оно, конечно, является опять-таки покушением произвести материальное осуществление некоего историко-эсхатологического лжеидеала, грубо искажающего и подменивающего исконные хилиастические упования и искания религиозного еврейства.


VI


Историческое еврейство во все дни своего тысячелетнего рассеяния, в гонениях и страданиях не утрачивало памяти о земном царстве, утраченном иудейским народом во дни, столь близкие дням земной жизни христианского Искупителя, во исполнение Его столь удивительного и страшного пророчества (Матф., XXIV, 2). Еврейскому народу неведомы пророчества о восстановлении земного царства Израильского и о воссоздании зримого храма иерусалимского; зато доныне крепка в религиозно-верующей толще народа несокрушимая вера и ожидание, что в конце земной судьбы смертного человечества дано будет ветхому Израилю услышать трубы архангельские, узреть воскресение мертвых в жизнь вечную по мановению Пришедшего Мессии, стоять у колыбели зарождения нового творения, бессмертного и преображенного мистической силой и смыслом векового еврейского страдания. Последние остатки этой некогда столь ярким пламенем горевшей веры еще живут, в мистически углубленной форме, в немногочисленных, избранных умах среди восточного еврейства. Проникнутые этой верой седовласые раввины и апологеты хасидического старчества поныне отвергают грубо-подменные домыслы и лжеидеалы сионизма под градом оскорблений и насмешек со стороны невежественных и претенциозных полузнаек. Но среди нашей периферии мало кому приходит в голову, что, заменяя свой мировой эсхатологический идеал, выношенный в тысячелетних страданиях, тусклой и прозаической перспективой основания еще одного «малого государства», еще одной «демократии» в виде плутократической республики или чахлого королевствица a 1а Ирак или Геджас, с каким-нибудь Ротшильдом во главе и уже непременно под отеческим протекторатом англичан, — еврейство завершило бы свое историческое странствие аккордом до того нестерпимо фальшивым, что самая неограниченная и безудержная самоликвидация, умышленное и планомерное культурно-религиозное растворение в окружающей среде и тем признание исторической судьбы еврейства чем-то ошибочным и неудавшимся — было бы гораздо более почетным и достойным исходом. (Автор питает некоторую, хотя и очень слабую надежду, что последнее замечание, по необходимости слишком прямолинейное и резкое, не будет воспринято легковоспламеняющимися еврейскими критиками и чтецами в чужих сердцах как прямой и открытый призыв к ассимиляции.)

Сионизм считает чуть ли не сильнейшим козырем в руках еврейского народа и его главнейшей исторической заслугой то, что за время своего пребывания в европейском рассеянии он сумел якобы превратиться в заправский европейский народ с европейскими понятиями о праве, демократии, цивилизации, роли великих колониальных держав и пр. В этой части своей идеологии он находит известный отклик в европейской среде, которая помимо этого с большой симпатией как будто следит за «созидательной работой» сионистов в Палестине, вроде покупки земель, проложения дорог, электрификации и т. п. Сравнительно недавно виднейший английский политический деятель еврейского происхождения, сэр Альфред Монд, высказался совершенно открыто, что Англия в своих поисках на востоке Средиземного моря опорного пункта для охраны путей своей мировой торговли и колониальной политики должна уйти из негостеприимного Египта, в котором все яснее выражаются противоевропейские чувства туземного населения, в соседнюю Палестину с ее политически преобладающим еврейским, т. е. чистейше европейским и цивилизованным населением. Все подобные изъявления дружественного отношения к проектам сионистов встречают в их среде восторженное отношение, не охлаждаемое ни сознанием себя простым орудием в руках могущественной колониальной империи, пешкой в ее большой и сложной игре, ни рядом уже последовавших разочарований в подлинности и бескорыстии юдофильских чувств английской администрации[5], в среде которой даже люди еврейского происхождения выказывают в конце концов решительное предпочтение британских имперских интересов соображениям пользы для сионистских проектов.

Есть поистине нечто сатанинское, религиозно отвратное и эстетически нестерпимое в картине (пока еще только, к счастью, воображаемой) превращения Св. Земли, на которую уже столько столетий излучаются флюиды горячей и возвышенной веры религиозного, борющегося и страдающего человечества, этого пупа нашей грешной земли, той мистической вершины, над которой так страшно и благодатно близко снизился звездный ковчег Божьего Завета, — превращения такой Земли в капище все того же западного мещанского и материалистического Мамоны. Ибо именно эта судьба, от которой не ушло так много других стран в самых разных частях и уголках света, насильственно покоренных или без покорения обезличенных экспансивно-насильническим духом и грубым материально-техническим превосходством Запада, уготована древней земле Израилевой англо-сионистской затеей, Земля, по которой некогда ходили пророки, мудрецы и учители жизни, герои и цари, пробуравится червоточиной шахт, ее поверхность, ее древние города, ровесники человечества, покроются копотью от фабричных труб; и «сладкие воды» Иордана (паломник Даниил-мних), превратившись в «белый уголь», предмет земных чаяний и вожделений, пойдут крутить с бешеной скоростью колеса турбин!

Прослеживая корни сионистской утопии в потемнении и искривлении исконного народного религиозно-эсхатологического идеала в умах периферии, мы до сих пор не коснулись эмпирических форм ее реально-политического проявления в союзе и под эгидой британской колониально-мировой экспансии. Здесь мы являемся свидетелями уродливейшего искажения не совсем почтенного образца — пресловутого европейско-американского принципа самоопределения народов и политической организации государств на основе преобладания численно-превосходной нации, возведенного в принцип, при поверхностном и мнимом обеспечении прав так называемых меньшинств, практически уничтожаемом столь же торжественно провозглашаемым началом невмешательства во внутренние дела.

Англо-сионистская затея является настоящим reductio ad absurdum самоопределенческого принципа, но именно поэтому она не лишена большой поучительности, показывая истинную подоплеку и истинную ценность подчеркивания большинственно-народностного начала со стороны, крупных держав-победительниц, например, в средней Европе и в особенности на окраинах России. Здесь мы видим лицемерное использование в интересах великих держав численного преобладания на малых, произвольно ограниченных территориях совершенно незначительных в смысле численности, исторического опыта и способности к обеспечению истинно самостоятельного политического и культурного бытия этнических особей. Там же, в «Палестине», мы имеем перед собою факт угрозы коренному населению страны конечным, откровенным и бесстыдным насилием, не имеющим возможности прятаться за фактом даже такой культурно-исторической и нравственной ценности, как численное превосходство покровительствуемого этнического большинства. Как тщательно ни подсчитывают сионисты прилив в страну еврейских поселенцев, не менее тщательно скрывая огромный процент выбывающих обратно в «диаспору», они тем не менее вряд ли могут представить пропорцию еврейского населения к основной арабской этнографической стихии в более благоприятном для себя виде, чем около ста тысяч евреев (включая всех недавних пришельцев) на не менее полумиллиона арабов, насчитывающих за собою тринадцать веков почти непрерывного владения и культурного освоения страны, удержанного в многочисленных и кровопролитных войнах со многими народами. И так велико ослепление национального самообожания в нашей периферийной среде, что факт явно и перед лицом всего мира подготовляемого насильственного подчинения несомненного этнического и вероисповедного большинства целой страны немногочисленной кучке разнокультурных пришельцев, осуществляемого в орбите мировой экспансии сильнейшей колониальной державы, не вызывает никакого смущения в умах и совести этой среды, все еще мнящей себя избранным сосудом, сохраняющим во всей первобытной крепости и чистоте драгоценную влагу органического неприятия насилия и неправды.

Политически-территориальная сторона сионистского лжеидеала подводит нас вплотную к проблеме отношения к этому явлению со стороны будущей, воскресшей к новой жизни и очистившейся от коммунистической скверны, уповательно евразийской России. Л.П. Карсавин совершенно напрасно, по нашему мнению, ограничивает область возможности возникновения такой проблемы только тем случаем, «если бы в Палестине создался живой и органический центр всего рассеянного по миру еврейства», откладывая этим ближайшее всмотрение в сущность этой современной формы еврейско-периферийного самообожания, поистине ad calendas graecas. Кто еще так хорошо и полно, как мы, присутствовавшие при небывалом по бурности и разрушительности разливе столь многочисленных и соблазнительных утопий, испытавшие на живом и непосредственном опыте их многообразно-зловредные последствия, может понять, что непосредственно, практически зловредна именно такая утопия, которая, будучи реально неосуществима и идейно мертва, для своего призрачного существования обязательно должна вампирически питаться какими-то живыми и здоровыми соками.

Религиозное еврейство разделяет хилиастический идеал грядущего в конце времен обновления и преображения жизни, при котором имеет испепелиться и истлеть мгновенно всякая осязаемая плоть, в том числе и плоть национальногосударственных и даже культурно-религиозных объединений людей, чтобы воскреснуть к вечно-нетленному существованию в грядущем бессмертии. Это возвышенное упование в сверхземной области своего горнего обитания не может столкнуться с правами земного отечества человека требовать с его стороны жертв, усилий и подвигов во имя свое, как ценности более относительного и подчиненного характера, но среди прочих земных ценностей и благ не знающей себе соперника. Сионизм подменяет возвышенную мечту о грядущем граде, очами земной плоти невидимом, грубым и плотски-соблазнительным лжеидеалом материального овладения Св. Землей. Тем самым он помещает обездушенные и обмирщенные, до неузнаваемости обезображенные остатки исконных религиозно-мистических верований в область ценностей земных и относительных, но в извращенном и обезбоженном сознании сиониста занявших место вытравленных и умерщвленных истинных и вечных первосущностей. В этом виде и в этой сфере неминуемо предстоит трагическая коллизия, вечная и неразрешимая борьба в душе еврея этого рода «идеалов» с требованиями жертв и повинностей со стороны реального града земного — его земного отечества, этого культурно-исторического обиталища его самого и места вечного упокоения костей немалого ряда поколений его предков.

Так сионистская утопия, бессильная осуществить свои мечтания о материальном овладении Св. Землею и ее огосударствлении по западно-демократическому и полуколониальному трафарету, одерживает тем не менее большие и легкие успехи, как аппарат для отведения в безличную и мертвую, всепоглощающую пустоту естественного для всякого человека чувства любви и привязанности к культурно-историческому духу и государственно-политической плоти родной страны. Этим он еще более увеличивает и без того непомерно раздувшийся бесполезный или прямо зловредный для всякого культурно-государственного делания еврейско-периферийный балласт страны. Поэтому государственная власть России-Евразии должна будет содействовать творческим усилиям государственно и патриотически мыслящей части передовых слоев еврейского народа исторгнуть из его тела доставшуюся по наследству от старых времен сионистско-утопическую занозу. Хуже всего было бы последовать в этом отношении примеру западных демократий, среди которых сионистская партия не только легализована, но и имеет возможность организовать под своими лозунгами немалые массы еврейских избирателей. Для общеизвестного упадка творчески-политического духа и государственного чутья, переживаемого в наше время парламентарной демократией Запада, как нельзя более характерно то, что возможность участия в выработке общественного мнения страны и общественно-политического проявления и утверждения предоставляется партии, идеология и практика которой в реальном взаимодействии политических сил страны выражается в стремлении… уменьшить ее население на число ее еврейских граждан.

В своей политической активности сионизм исходит из факта торжества в государственном устройстве стран а временного Запада начал формально-демократических; именно в духе этих начал намечает он будущий строй «возрожденной» и «омоложенной» Палестины и вводит свое идейно-политическое течение в общеевропейское демократическо-народоправческое русло. Он приветствует факт образования демократических государств на месте павших абсолютистских и ставит перед общественной совестью народов Запада осуществление своей собственной мечты как дополнение и увенчание общеполитической программы демократизма.

В евразийской литературе, да и во многих произведениях русской общественно-политической и религиозно-философской мысли вообще, высказывались уже догадки о сокровенной онтологической и генетической связи современного поверхностного и вульгарно-фанатического демократизма обездушенных и обезбоженных толп больших городов с их ненасытной жаждой земных благ, наслаждений и зрелищ, — с идейным содержанием и политической практикой воинствующего католицизма. Не ставя себе задачей лишний раз пересказывать здесь соответствующие соображения, к которым мы отчасти еще вернемся, отметим только, что духовно ограниченные, тупо фанатические попытки европеизации восточно-еврейского народа со стороны сионистов заставляют верить, что в грядущей борьбе православно-восточных и европейско-католических начал, имеющей разыграться на границах и полях России-Евразии, — борьбе, исход которой, как мы дальше покажем, далеко не безразличен с точки зрения судеб восточно-еврейского народа — сионизму неизбежно предстоит сделаться проводником и пособником начал католических, сколь бы парадоксальным и даже комичным ни представлялось подобное утверждение тем из наших единоверцев, кто доселе не счел нужным уяснить себе глубинное различие между православной и католической стихиями христианства в их идейно-религиозном содержании и историческом проявлении. Что, в частности, сионизм считается с папским престолом, как с могущественной политической силой, имеющей оказать свое влияние и в грядущих политических судьбах сионизма, можно заключить из одного факта, в своем роде не менее пикантного, чем наше общее утверждение о том, что в известном смысле сионизм плывет в фарватере католицизма. Мы имеем в виду недавнюю аудиенцию в Ватикане виднейшего сионистского вождя Наума Соколова, сенсационная сторона которой, помимо иудейского вероисповедания г. Соколова, состоит еще и в том, что римско-католическая церковь в своих собственных извечных стремлениях к материальному овладению Св. Землей не может не быть, да и действительно себя выказывает непримиримым противником вожделений сионистских конкурентов. Впрочем, эта предпринятая г. Соколовым попытка полюбовного размежевания интересов сионизма и католицизма в Св. Земле, если действительно о ней шла речь, в призме материалистического сознания периферийного еврея преломляется, кажется, исключительно как обсуждение вопроса о католических церковных имуществах на территории Палестины. Но в этой области г. Соколову, надо думать, известно, что и восточная, греко-российская православная церковь, хотя бы только в этом ограниченном, имущественном смысле, не менее кровно заинтересована в вопросе о политической будущности Палестины. И вот, хотя ватиканский визит г. Соколова представляет собою политический курьез, годный для газетной смеси, эта политическая хромосома все же окрашивается в очень яркие и определенные цвета, если подвергнуть ее действию следующего коварного вопроса: скоро ли мы услышим, как г. Соколов в числе прочих знатных иностранцев посетил Москву для аналогичного ватиканскому свидания с заточенным местоблюстителем патриаршего престола?

Мы отнюдь не предлагаем читателям заняться угадыванием возможных ответов на этот вопрос, в данной постановке и по данному адресу лишенный всякого смысла, что, надеемся, не откажет признать всякий сионист, по причинам, о которых излишне распространяться. Но уже самая эта бессмысленность весьма показательна как непреложная демонстрация крепости и безнадежности того духовного плена, в котором держит периферийного еврея соблазн мощи земной и царствия мира сего.


VII


Наше предыдущее рассмотрение и посильная критика, с точки зрения приемлемых для нас смыслов исторических судеб и метаисторических устремлений религиозного Израиля, распространенных среди еврейской интеллигенции утопий самоопределенческой и сионистской разрослись из стремления опровергнуть обмолвку Л.П. Карсавина относительно проявляемого в среде ее представителей стыда за свое происхождение. В основе нашего возражения лежала мысль о том, что такое еще и ныне нередко наблюдаемое явление коренится не в каких-либо глубинных коллизиях основного духовного субстрата еврейской национально-религиозной культуры с политическими и житейски-бытовыми проявлениями культур окружающих народов. Мы отнесли причины этого стыда к области гораздо более прикладного и утилитарного характера и указали, что он является; только внешней формой бытового приспособления еврейской периферии (с пределами которой область его проявлений в точности совпадает, что, впрочем, с самого начала было ясно для самого Л.П. Карсавина) к исходящим из этого окружения силам религиозного, культурного и политического отталкивания. Но проблема отталкивания переживания в глубине нравственного сознания периферийного человека отнюдь не в тонах большой и мучительной трагедии, и тот образ мятущегося еврея, духовно мучимого алканием истинного братства с окружающим иноверным человечеством, который создан, например, русской интеллигентско-гражданственной беллетристикой, едва ли может быть наблюдаем в эмпирической действительности — надо иметь мужество открыто в этом сознаться. Современный же периферийно-еврейский интеллигент даже щеголяет своим неисканием и нежеланием любви со стороны представителей окружающей стихии и требует для себя только внешне-правового уравнения и удовлетворения на основании чисто формальных, даже в смысле столь излюбленных им «гарантий», упирающихся в пустоту, западно-демократических и уравнительных начал. Ничто ему не чуждо в такой степени, как человечный и истинно-религиозный идеал сближения и примирения в духе истинной, деятельной, подвижничествующей любви.

Несмотря на действительную внешнюю огромность числа мучеников и количества страданий, понесенных историческим еврейством на его воистину тернистом пути, внутренняя ценность и огромная значительность этого приобретенного нравственного капитала — этого сокровища на небесах в смысле Нагорной проповеди — в наше время в значительной степени умалены по вине нашей периферии, поскольку она является представителем и водителем еврейства. Ибо в ней неистребимо чувство некоего официального, обязательного оптимизма, устанавливаемого исключительно в сфере земных, посюсторонних и внутриисторических целей и удовлетворений.

Вот эта-то оптимистически-целевая установка на имеющее последовать в конце долгого и страдальческого пути, но еще в пределах земных, исторических судеб человеческого рода утешительное и вознаградительное благополучие, столь близко напоминающая лжеэсхатологическую устремленность современной демократии с ее верой в прогрессивность земных путей человечества и недаром в столь многих отношениях вливающаяся в ее политическое русло, в наше время с необычайной силой одержимости укрепляется в своем предстоянии духовным очам периферийного еврейства историческими явлениями, связанными с катастрофическими событиями последних десятилетий. Отсюда эта несокрушимая уверенность его, что и в дальнейшем все пойдет к лучшему, что, в частности, и положение евреев среди окружающих народов в аспекте культурном и правовом, в общем, неуклонно улучшается и укрепляется («консолидируется» — выражаясь модным демократическим словечком) и что надлежит с несомненностью ждать и еще дальнейших улучшений в том же направлении.

Именно к разряду этого рода явлений вся еврейская интеллигентская верхушка целиком, без различия «правизны» и «левизны» оттенков, за столь ничтожными исключениями, что их не стоит особо оговаривать, относит тот комплекс событий необычайно напряженного трагизма, чреватый необозримыми последствиями для грядущих мировых судеб человечества, который слишком кратко, лапидарно и неадекватно обозначается как русская революция.

И смешно и грустно видеть трогательные, но, увы, бесплодные усилия, растрачиваемые еврейскими деятелями на совершенно безнадежное дело если не обеления, то хоть количественного преуменьшения беспримерного по своему всеувлекающему захвату участия огромных множеств еврейской интеллигенции в произведении и укреплении большевистского переворота, в «углублении революции» и «социалистическом строительстве». Те, кого обезоруживает этот слишком явный факт никакими причинно-рационалистическими объяснениями до конца не исчерпываемого увлечения революционной утопией, стараются, по крайней мере, оправдать его перед нравственным сознанием человечества, судом истории и, возможно, перед собственной совестью печальными реминисценциями из времен «кровавого режима» или разными политически-бытовыми условиями. Достаточно, однако, быть свободным от плена старых, хотя и притязающих на вечную молодость радикально-механистических учений, чтобы увидеть, что бесспорный факт современного повального увлечения еврейской интеллигенции революционно-социалистическими учениями, область проявления которого выходит далеко за пределы тех слоев ее, которые пополняют ряды активных углубителей «мировой социальной», несравненно более легко и естественно, а главное, более соразмерно количественно-пространственному размаху и яростно-изуверской форме своих внешних проявлений, может быть связан с некоторыми основными явлениями современного всеобщего оскудения и извращения религиозно-эсхатологического духа иудаизма.

Повторяем, размеры нравственного, религиозного и даже просто умственного опустошения еврейской души, производимого простым фактом существования коммунистического государства, во всех отношениях выходят далеко за пределы чисто прагматического и рационалистического уяснения. Несмотря на то, что люди, убежденные в поголовной причастности или сочувствии со стороны русско-еврейской интеллигенции факту и догме большевистской революции и ужасам коммунистического террора, не могут жаловаться на малую распространенность своих убеждений и что в настоящее время волны антисемитизма разливаются очень широко, захватывая по вполне понятным причинам обширные слои населения, которые при других обстоятельствах остались бы ему чуждыми, — несмотря на это приходится по совести признать, что некоторые суждения и оценки, слышанные автором этих строк от многих средних еврейских интеллигентов насчет качеств и чаемых следствий большевизма, и способ, которым эти люди искали оправдать его ужасы, далеко превосходят все, что может вымыслить кровожадная фантазия самого завзятого жидоеда. Слушая эти суждения, положительно не знаешь, чему более удивляться в тех, кто их высказывает: изумительному ли невежеству их насчет истории своего народа, своего отечества и жизни этого народа в этом отечестве; или низменной злопамятности ко всякой нанесенной евреям в России обиде, причем далеко не всегда отличаются обиды действительные от мнимых и никогда не проявляется заботы об особенно тщательном выделении истинных виновников этих обид; или преступному легкомыслию, с которым отбрасываются в сторону насущнейшие интересы самого же еврейского народа, столь жестоко пострадавшего не только от гражданской войны на территории теперешнего СССР, но и от государственно-политического разгрома российской державы, ответственность за который падает целиком на авторов Брест-Литовска, разгром, обрушившегося всей своей тяжестью как раз на западные и южные окраины, вмещавшие в себе основной культурно-бытовой пласт еврейского этнографического массива в России.

Элементарный здравый смысл, казалось бы, подсказывает, что сам по себе факт вхождения перед войной шести миллионов еврейского населения, то есть основного религиозно-культурного стержня всего еврейства, в состав единого великого государства с точки зрения насущнейших интересов самого же этого населения представлял собою во всех отношениях величайшее благо. И не может быть ни малейшего сомнения, что отрицать реальность этого блага не пришло бы тогда в голову ни одному из нынешних еврейских верноподданных всяческих самостийных держав и дружественных наций, разобравших по рукам к настоящему времени все, что плохо лежало, из территориального достояния России. «Самоопределение» окраин, осуществленное под эгидой сначала Германии, а потом союзников, не только привело к разделению на малые куски огромной части прежней черты оседлости, проведя жгучие, еще и теперь сочащиеся кровью порезы по живому телу восточноеврейского народа, но и втиснуло эти куски не в одно, а в несколько прокрустовых лож малых государств — малых как по своему территориальному объему, так и по содержанию своей культурно-исторической традиции и по заложенным в них возможностям — историческим ли, культурным, экономическим или политическим. Прежде значительность исторического явления еврейства сама по себе, конечно, не могла возбуждать соревнующей зависти со стороны многочисленного, даровитого и великого в своих исторических судьбах русского народа, сумевшего столь далеко продвинуть дело создания своей самобытной культуры как раз к тому времени, к которому относится явление массового наплыва еврейской стихии в персональный состав общерусской интеллигенции. Совершенно иная картина получается в результате совершенно иных соотношений на «самоопределившихся» или «чужеопределенных» окраинах, в которых не только относительная численность унаследованной от России еврейской массы гораздо значительнее, чем в пределах прежней империи, но и имеются в наличности значительные кадры интеллигенции еврейской по национально— вероисповедному составу, но воспитавшейся на идеях я ценностях русской литературы, искусства и общественно-политической мысли с их огромным запасом нравственных и идейных традиций и в своей борьбе за высшие формы культуры использующих прежде всего столь сильное и совершенное орудие, как русский язык. Кадры эти, хотя и растворяющиеся постепенно в окружающем море демократической полуинтеллигентщины и всячески серединной пошлости, все же еще сильны своей причастностью к «верхнему этажу» (по терминологии кн. Н.С. Трубецкого) некоторой общеимперской культуры[6], обильной ценностями и достижениями универсального, всесветного значения. Поэтому они даже при наилучшей лояльности по отношению к новому порядку вещей уже одним своим существованием сидят бельмом на глазу у полуинтеллигенции соответствующих этнографических большинств, могущих противопоставить им главным образом только голое численное превосходство. К этому еще присоединяются разные характерные черты государственной и правовой психологии, вытекающие из основной концепции этнографически-большинственного государства, ближайший разбор которых вывел бы нас слишком далеко за пределы нашей специальной темы.

Все эти причины в соединении с мотивами экономической конкуренции между большинственным правящим слоем национальных государств, вооруженным всеми прерогативами реальной власти, и безоружной интеллигенцией «чужаков и пришельцев» приводит к тому, что проявления угнетения и унижения национального чувства евреев вовсе не легализовано, как при старом порядке, в немногих, хотя бы и очень важных пунктах соприкосновения с областью высших государственных функций и интересов, но является в этих государствах, в более или менее прикровенной форме, некоторой постоянно предносящейся задачей всеобщей заинтересованности.

При таком явном несоответствии существующего порядка с элементарными культурными и материальными интересами еврейского населения, и в первую очередь интеллигентного, и при общеизвестном болезненно-чувствительном отношении еврейского интеллигента ко всякому намеку на ущербление своих прав и интересов положительное отношение нашей периферии к факту самостийности государств, возникших на территории «черты», представляется чем-то чрезвычайно парадоксальным и заинтриговывающе-таинственным. Смысл этого столь необыкновенно всепрощающего отношения может открыться только из рассмотрения указанных явлений в связи с общей совокупностью явлений великой русской революции, столь трагически-крепким узлом связавшей исторические пути восточного еврейства с тем исходом, который суждено получить гигантской борьбе противоположных религиозно-культурных начал, ведущейся ныне на необозримых равнинах Евразии.

Прежде, однако, чем перейти к рассмотрению отношения еврейско-периферийной массы к явлению русской революции в его наиболее классической, беспримесной и исторически-значительной форме, полезно будет хотя бы вкратце остановиться на том из разыгравшихся на территории черты оседлости самоопределенческих эпизодов, который, хотя внешне окончившись, в смысле удовлетворения самостийнических аппетитов, неудачей, тем не менее далеко превзошел все остальные в смысле реальности и огромности бедствий, нанесенных именно еврейскому народу. Мы имеем здесь в виду, как уже догадался проницательный читатель, эпизод украинский — во всех его со столь калейдоскопической быстротой сменявших друг другу вариациях — гетманской, петлюровской и даже ныне восторжествовавшей федеративно-советской. Отношение еврейской интеллигенции к комплексу проблем, связанных с попыткой насильственного отрыва исконной колыбели зарождения русской народности от остальной России, столь богато всякого рода противоречиями, что попытка рационального объяснения его с точки зрения определенных политических и житейски-бытовых условий, по нашему мнению, неминуемо должно приводить только к дальнейшему запутыванию этого клубка необыкновенных по яркости и наглядности противоречий. Содержание этого последнего отнюдь не исчерпывается, например, тем фактом, на который столь упорно жалуются украинские самостийники и за рубежом, и внутри СССР, что, теоретически признавая существование «украинской национальности» и не сомневаясь в ее праве на самоопределение «вплоть до», — еврейская интеллигенция тем не менее приветствует факт захвата территории Украины «московскими оккупантами», а также компрометирует идею и дело создания «украинской культуры» своим пренебрежительным отношением к ней и тем полным предпочтением, которое она в своем собственном практическом обиходе оказывает русскому языку и культуре. И нас здесь будут гораздо более интересовать явления, входящие в рамки проявления одного чудовищного этического феномена, который, на наш взгляд, является только одним из следствий извращенного, окончательно лишенного каких бы то ни было внутренних опор религиозного чувства периферийного еврея и с которым связано всестороннее искажение и изуродованность его исторического и нравственного чутья. Феномен этот, с которым можно встретиться чуть ли не во всех областях культурной и политической деятельности периферийного интеллигента и производящий в его нравственной природе столь огромные опустошения, может быть охарактеризован как чрезвычайно зловредная и соблазнительная тяга к самопожертвованию ради зла. И вот как раз в отношении еврейской интеллигенции к украинско-самостийническим домогательствам этот уродливый и отвратный феномен проявил себя в формах необычайно выпуклых. В самом деле, вспомним еще раз ту болезненную мнительность и раздражительную щепетильность, с которой относится периферийный интеллигент ко всякой возможности покушения на свою физическую, правовую и имущественную неприкосновенность, и его совершенно искреннее убеждение в том, что еврейский погром есть самый ужасный и низменный из всех осуществимых на земле видов зла. Вспомним далее из фактов сравнительно недавнего прошлого, с каким упорством, ненасытной мстительностью и неразборчивостью в средствах велась за границей еврейскими политическими эмигрантами в годы, близкие к событиям 1905 г., противоправительственная пропаганда[7], отнюдь не грешившая тщательностью подбора истинных виновников погромов и ставившая в этом отношении за общую скобку положительно весь административно-полицейский аппарат страны. Сравним общее число человеческих жертв одесского, кишиневского, белостоцкого и пр. погромов 1903–1906 гг., навряд ли могущее исчисляться в тысячах, с теми стотысячными гекатомбами, которые были принесены во славу самостийнического Молоха в годы петлюровщины. Припомним воистину удивительную по своей выдержке и единодушию борьбу передовой еврейской интеллигенции против загона 6 миллионов еврейского народа в захолустные местечки юго-западных окраин и при этом обратим внимание на тот факт, что территория, являющаяся объектом украинских и белорусских домогательств, в точности совпадает с пресловутой чертой, что дало даже повод некоторым самостийно-провинциальным идеологам видеть в установлении черты самую крупную из бесчисленных неприятностей, изобретенных специально во вред Украине и Белоруссии дьявольски хитрыми москалями. Отметим далее тот непреложный факт, что как раз еврейство, имея оседлость на территории проектируемых «держав», непрерывно в течение уже многих столетий, не может не сознавать на основании своего собственного исторического и житейски-бытового опыта, насколько утопически-лживы и нарочито-Фантастичны потуги самостийников создать задним числом какую-то свою особую, нерусскую историческую традицию. После всего этого нельзя будет не поразиться тому фанатическому упорству, с которым еврейская периферийная интеллигенция и в России, и за рубежом разделяет и защищает самостийническую лжеутопию, от осуществления которой еврейство для себя самого решительно ничего хорошего не может ожидать даже в лучшем случае, если даже оставить в стороне реминисценции 1918–1920 годов. Полное умолкание в этом случае голоса так называемого на самоопределенческом политическом жаргоне «священного национального эгоизма» со стороны еврейского правящего слоя, столь часто грешащего исхождением из узко понятых интересов собственной колокольни во всех оценках даже величайших по важности фактов окружающей исторической и политической обстановки, не может не повергать, повторяем, в самое искреннее изумление. Удивительна также джентльменская внимательность и тщательность, с которой периферийное еврейство разыскивает истинных виновников погромов при петлюровщине, с большой виртуозностью манипулируя терминами украинского военно-административного искусства вроде гайдамаков, синих жупанов, черных шлыков, сечевых стрельцов и т. д. и прилагая унаследованные талмудическо-схоластические навыки к тщательной дефиниции и отделению регулярных частей от иррегулярных, сотников и полковников от атаманов и батек и т. п. отнюдь не ставя всего и всех за одну скобку. На процессе Шварцбарда еврейские политические деятели начинали свои свидетельские показания с изъявления своих симпатий украинскому движению, а не так давно в этом же духе писал сионистский вождь г. Жаботинский в газете г. Милюкова.

Погрязшая в лживых предубеждениях и злобном невежестве еврейская периферия берет под подозрение в реакционности и мракобесии всякую попытку обосновать, в отличие от установившихся европейских мертворожденных шаблонов самоопределения, настойчивую необходимость для восточноеврейского народа, с точки зрения его же собственных, самым трезвым образом оцененных интересов, выказать и на этот раз свойственную еврейству «имперскую тягу» (Г.А. Ландау) и бросить все свое культурно-политическое влияние и вес на защиту России как единого, по естественно-географическим условиям и историческим судьбам, культурно-государственного мира, органической составной частью которого оно может и должно стать. И, конечно же эта глухота еврейского передового слоя к истинным нуждам своего же народа, его пренебрежение к реальной историко-государственной обстановке, в которой суждено жить этому народу, и к его чаемым, желательным и возможным судьбам; упорство и изуверство, проявляемое этим передовым слоем в самопожертвовании ради зла, ради злостной и злобной утопии, — все это для нас, свидетелей или исследователей опыта великой катастрофы народа русского, которой предшествовали аналогичные явления истончения и вырождения правящего слоя, предстает как несомненный и вещий признак исчерпанности и обреченности еврейской периферийной интеллигенции. Перед восточноеврейским народом должна наступить в близком будущем грозно-настоятельная необходимость произвести некий трагический выбор: либо сохранить свой нынешний и привычный, но рабствующий лжеутопизму правящий слой, идя за ним слепо и неотвратимо в разверстую бездну, к бесславному концу своих земных судеб, к растворению в море западно-демократической серединной пошлости; либо отречься от него, предоставить его собственной участи и отказаться от его водительства решительно и бесповоротно, чтобы, заняв в совокупности народов России-Евразии пусть скромное, но достойное и по заслугам почетное место, ввести дальнейший ход свода земных судеб в рамки чаемого в грядущем великого мессианского призвания России по отношению к вселенским судьбам всего религиозного человечества — под предводительством имеющего быть заново, от основания, созданным передового слоя.


VIII


Факт участия в той или иной форме еврейской интеллигенции и полуинтеллигенции в социальном и политическом углублении и распространении русской революции всеобщ и огромен по своему идейному и количественному размаху, по несомненному и даже нескрываемому единодушию своего проявления: все его значение и размеры до сих пор вряд ли могут быть правильно оценены. Поскольку здесь имеется в виду только численная огромность явления, всякие попытки его преуменьшения, объяснения и оправдания, предпринимаемые разными присяжными филосемитами, еврейскими и нееврейскими, могут производить только впечатление покушения с негодными средствами. Даже если бы их старания и могли иметь некоторые шансы на успех, то для опровержения их доводов достаточно будет напустить на них тех евреев откровенно коммунистического образа мыслей, которые с гордостью подсчитывают и регистрируют героические подвиги своих соплеменников в подготовке и осуществлении революции и в гражданской войне.

Эта всеобщая скомпрометированность в той или иной степени огромной массы еврейских интеллигентов в деле коммунистического переворота и «социалистического строительства» прежде всего затрудняет позицию присяжных филосемитов тем, что отнимает у них тот довод огромной боевой силы, который прежде заключался в факте полного, за крайне незначительными исключениями, отстранения еврейской интеллигенции от какого бы то ни было активного участия в работе государственно-административного, военного, просветительного и судебного аппаратов старого строя. Всякую возможность утверждения, что евреи являются не только невинными и пассивными жертвами чужого произвола, но и в известной степени активно вредным элементом в составе государственного тела, легко было в очень значительной степени отвести напоминанием об этом своеобразном, действительно не имевшем себе аналогичного по отношению к любой из остальных народностей России, униженном и угнетенном состоянии евреев.

И вот в настоящее время, после всего, что произошло и происходит, возможность занять столь выгодную позиций в перманентной борьбе за реабилитацию еврейства от нападок его врагов раз и навсегда утрачена. Конечно, в известных (гораздо более скромных, чем принято обычно думать) пределах можно объяснить революционное изуверство еврейской интеллигенции именно этими долголетними притеснениями и гонениями; но мы надеемся показать, что этим объясняется далеко не все. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что способ защиты еврейства в прежнее время, при полной непричастности его к власти и оттесненности от нее, был гораздо удобнее и радикальнее, устраняй возможность многих праздных и нужных споров. И нашим единоверцам-интеллигентам из коммунистического лагеря надо было бы почаще вспоминать, что следует не только укорять мнимых и действительных контрреволюционеров в том, что они «ничего не позабыли и ничему не научились», не только обращать чужое внимание на полное и безвозвратное исчезновение многих и многих устоев и явлений дореволюционного прошлого, но и усвоить себе раз навсегда, что и многое, очень многое из накопленного когда-то русским еврейством нравственного капитала ныне потонуло бесследно и навсегда, и притом исключительно по нашей собственной, ни на кого не переложимой вине. И с исчезновением этих нравственных сокровищ, этой цены терпения и страдания надо как-нибудь примириться и к отсутствию их как-то приноровиться.

В огне революции сгорело и улетучилось не только еврейское относительное бесправие и черта оседлости; не только оказались разгромленными основные религиозные, культурно-бытовые и экономические устои миллионный масс восточного еврейства: в революции исчез окончательно и без остатка тот привычный в своих главных культурно-бытовых и нравственных чертах, казалось, если не навсегда, то еще на долгие десятилетия, канонизованный образ еврейского юноши-энтузиаста, фанатика-свободолюбца, прекраснодушного утописта, беззаветного идеалиста и аскета-бессребреника. Жестокая, кровавая революционная действительность и явленный ею в разнообразнейших формах, о которых прежде и подозревать было невозможно, великий опыт зла до конца развенчали классический образ восторженного альтруиста, совершенно разложили и исказили элементы логического понятия, прежде с ним связывавшегося, и пересоздали его заново — в совсем иных составных частях и совсем иных сочетаниях. (Нет нужды подчеркивать, что область приложимости указываемой перемены выходит далеко за пределы одной еврейской части дореволюционной интеллигенции; но именно в последней она оказалась особенно парадоксальной и поразительной.) В этом понятии место безграничного и обязательного человеколюбия, абсолютного ценения человеческой жизни и счастья заняла сатанинская злоба, изуверский безудерж и тупое человеконенавистничество; место душевной широты и уважения к чужому искреннему мнению — фанатическая узость, злобная нетерпимость, добровольное, зла ради, самоограничение и самоокарнание мысли и чувства; место мечты о всеобщем мире всего мира на началах вселенских и общечеловеческих — завистливая злобность, болезненная злопамятность провинциальных неудачников и самолюбивых несмышленышей.

Изменился в корне и логический состав утопии, и отношение ее к тем житейски-бытовым и культурно-историческим условиям, которые прежде мыслились связанными с вопросом о возможности ее осуществления. Утопичность утопии, невозможность ее реального воплощения в мире причинно была связана в прежнем сознании рядового интеллигента с той, казалось, прочностью и несокрушимостью старых политических и бытовых форм, в долговечность которых бессознательно продолжали верить, в планах положительно-данной эмпирии, даже утопист, при всей к ним ненависти и при всем духовном отрицании их. Только существование этих пережиточных форм, казалось, было единственным препятствием на пути к полному избавлению и осчастливлению человеческого рода; насчет того, как быть и что делать «на другой день» после крушения этих форм, можно было быть покойным: для последней надобности существовали хорошо продуманные и в главных частях общепринятые рецепты, а бесчисленные и бесконечные споры велись главным образом вокруг вопроса о том самом разрушении старого строя, в которое так слабо верилось и которое осуществилось не так и не тогда, как и когда следовало по учениям социалистических пророков. Революция испепелила прекраснодушные мечтания и тысячу раз радикальнее и беспощаднее, чем это могли сделать все попытки старого строя истребить и выполоть их силою нормального пенитенциарного воздействия; она переставила буквально шиворот-навыворот отдельные элементы утопии, ее настроенность и способы воздействия на умы. Уже самый факт столь радикального и по быстроте граничившего с чудесным исчезновения решительно всего бытия, оболочки и проявлений старого административно-политического строя буквально в несколько дней, чтобы не сказать часов, самый факт действительно, почти без кавычек, бескровного февраля, отсутствия в нем яркой борьбы, героических усилий и жертв, своим резким нарушением равновесия между критической и конструктивной сторонами староинтеллигентского мироощущения перенес перкуссионный центр социалистического потрясения как раз в ту сторону, где обретались области, казалось, легко доступные и знакомые, те самые, о которых можно было легко и быстро сговориться, так как они давно были точно описаны и занесены на скрижали утопических пророков. В сущности, бескровным для утопистов оказался и октябрь — это забывают те, которые делят революцию на «бескровный» и «кровавый» периоды; во всяком случае, величина столь легко полученной добычи далеко превысила ожидания самих революционных утопистов и уже, во всяком случае, никак не может быть сравниваема с количеством понесенных ими жертв и сознательных усилий — еще одна черта, сближающая отношение современных эпигонов революционного радикализма к их исполненным пафоса мученичества и самопожертвования родоначальникам с отношением нынешних самоопределяющихся самостийников к героям польских, германских, итальянских и балканских национально-освободительных восстаний.

И вот вдруг оказалось, что корень, центр и истинный смысл утопичности радикально-бунтарской утопии заключается именно в бредовой фантастичности и внутренней противоречивости логических элементов утопии самой по себе, в нищенской бедности ее социально-исторической выдумки, в комическом несоответствии ее принципов и предсказаний с многообразной диалектикой живой жизни. Отныне логическое содержание терминов определения утопии как чего-то ирреального и несбыточного переносится из области ее лжегероического самоутверждения в борьбе с противодействующими ей историческими силами в область ее мнимо совершившегося (по крайней мере, по мнению самих ее сторонников и питомцев) осуществления. В процессе этого осуществления произошло полное смешение и сплетение исторических, социальных и житейских планов. Все, считавшееся вековечным и несокрушимым, рассеялось как дым, чтобы уступить место воплощению некоей горячечной фантазмы, сумевшей создать видимость какого-то нового государственно-политического здания, облеченного в серые цвета нездешней, призрачной скуки и потустороннего ужаса.

Одним из самых поразительных для обывательского воображения фактов, тоже перенесшим в область действительности нечто, раньше принимавшееся за совершенную фантастику, оказалось массовое привлечение еврейской полуинтеллигентной массы к отправлению организационных и распорядительных функций власти. И в процессе осуществления прерогатив этой неожиданно с неба свалившейся власти еврейский озлобленный провинциал, еврейский экстерн-неудачник, явил изумленному миру такие стороны и качества духа, которые решительно расходились со всеми известными прежде чертами его духовного и житейски-бытового облика. Этот воспитанный в суровой школе непрестанного правового ущемления свободолюбец обернулся приверженцем власти, в своей государственно-политической и административной практике нормально пользующейся средствами по своей самодурской крепости и деспотическому произволу ранее неслыханными. Еврейский смирный и безответный тихоня, который ранее, сталкиваясь с окружающей инородной и иноплеменной стихией, рад был как-нибудь уйти от резкого шока в первую попавшуюся лазейку, воды не замутя, никого не трогая, чтобы самого никто не тронул, — оказался в составе, а зачастую и во главе самых отъявленных хулиганских банд. (Автор не может не припомнить здесь своего изумления, граничившего с потрясением, испытанного им в первый раз при виде солдата— еврея в составе комиссарского синклита, на который он, будучи в плену у только что захвативших власть большевиков, был пригнан для бессмысленно-мучительного допроса) Природный фритредер, фанатический противник всякий акцизно-фискальных стеснений экономического оборота проявил себя приверженцем самых неслыханных государств венных монополий на работе в составе «заграбительных» отрядов и служебного аппарата всяческих вну— и внешторгов. Поклонник принципов гуманного уголовного законодательства, сидя в составе и президиуме нарсудов, щедро расточает несчастным «правонарушителям» принудительные работы и «высшие меры» за растраты, сокрытие ценностей, саботаж, «экономический шпионаж» и т. п. фантастические преступления. Присяжный пацифист, пуще огня боявшийся военной службы, ее физических тягот и высокого риска здоровьем и жизнью, решительно никакими средствами не брезгавший, чтобы как-нибудь от нее отделаться, не только верно и добросовестно отбывает свой стаж в рядах Р.К.К.А., являя нередко образец ревностного службиста и муштровщика, но и заполняет штабы и ставки, где он ухитряется занимать ответственные посты и командовать крупными военными единицами. По всем политически-бытовым преданиям своим присяжный и вечный критикан и оппозиционер, с одной стороны, проявляет крайнюю степень невнимания и нетерпимости к чужой критике, а с другой — отдадим ему справедливость — обнаруживает, если не истинно творческие способности, то, во всяком случае, потребность и тягу к дельной организационной и не всегда утопически-зловредной работе. Закоренелый интернационалист, ненавистник и отрицатель всяких государственно-политических, экономических и культурно-областных границ и средостений вдруг восчувствовал крайне остро и отчетливо ту огненную черту, за которой развертывается причудливая явь метафизического призрака советской жизни во всем ее отличии от внешнего мира, выходящем за все крайние пределы области возможных сравнений и сооцениваний; и он обернулся фанатически преданным патриотом «советского союза» и его надежным и верным слугой — делом, словом, мыслью и ощущением. Некогда убежденный и безусловный противник смертной казни не только за политические преступления, но и за тягчайшие уголовные деяния, не терпевший, что называется, вида зарезанного цыпленка, — превратившись наружно в человека в коже и с наганом, а в сущности потеряв всякий человеческий образ, смешавшись с толпой других ревнителей и профессионалов «революционного правосудия», выходцев из более молодых и более жестокосердных наций, точно, хладнокровно и деловито, как статистику, ведет кровавые синодики очередных жертв революционного Молоха или стоит в подвале Чеки на «кровавой, но почетной революционной работе». Сызмальства трезвенник и аскет-бессребреник, выкормившийся на селедках и чае с хлебом, нищий экстерн, питомец душной, жалкой и беспомощной бедности, с потребностями убогими и скудными, физически тщедушный и хворый наследственными болезнями столетних гетто — неожиданно обнаруживает таланты в пьяном, развратном и растратном дебоше и в пользовании неожиданно с неба свалившимися Дарами воли и власти, являет не только вполне понятный жадный аппетит давно изголодавшегося, но и неизвестно откуда взявшуюся широту и изобретательность пьяного разгула.

Вот эта-то чудесность никакими пророками не предвиденной метаморфозы привычного житейского и нравственного лика периферийного еврея, происшедшей с ним в революции и выходящей в своих характерных выражениях и сопутствующих явлениях, как мы только что упомянули, далеко за пределы естественной жадности после долгого вынужденного воздержания, побуждает нас не довольствоваться чисто внешними и причинными объяснениями, не оставаться в пределах чисто житейски-бытовых категорий. Мы попытаемся связать разрушительность того смерча, которым пронеслись адовы соблазны революции в нравственном сознании периферийного человека, с тем же искажением и искривлением основного культурно-религиозного стержня национального примитива, которым мы выше приписали живучесть и упорство других его псевдо-эсхатологических утопий. Здесь мы прежде всего должны отвести обычное со стороны коммунистов и большевизанов возражение, пускаемое в ход при всякой попытке заикнуться о началах религиозных, мистических и вообще выходящих за пределы, охватываемые точным, позитивным, рациональным знанием. Пора отказаться от старого, трухлявого идейного мусора открывателей старых вульгарно-материалистических Америк и перестать видеть в древнем как мир, имманентном человеку страстном стремлении прозревать истинную глубину и значение своего бытия в надмировых и вневременных началах как основной и присносущей Перво-реальности — проявление пустого и беспочвенного фантазерства. И надо научиться постигать яркость и непосредственность связи самых как будто бы земных и эмпирических явлений с областью нездешнего и потустороннего. Ведь всякого, кто имел случай наблюдать коммунистов за делом и кто не до конца утратил драгоценную способность и потребность прозревать за несущественной поверхностью вещей их более глубокие, скрытые от тупиц и пошляков смыслы; кто запомнил отчетливую, машинную торопливость движений, лихорадочный блеск глаз, нахмуренность мрачных, неестественно серьезных лиц; кому почудился при их виде блеск пламенных языков геенны огненной и запах адовой смолы и серы — для того не будет сомнения в том, что ревность коммунистического радения о сатане имеет какие-то самым реальным и всамделишным образом потусторонние, демонолатрические корни.

И вот обычный прием, которым еврейские некоммустические интеллигенты и заправилы выгораживают и, поелику возможно, обеляют своих виновных во всякого рода ужасах единоверцев — ссылка на то, что национальные и религиозные особенности тут ни при чем, что все это — плохие и ненастоящие евреи и что они действуют в данном случае не в качестве евреев, — конечно, не выдерживает суда беспристрастной совести. Страшно и стыдно сознаться, что отнюдь не одни только антисемиты и жидоеды видят в нынешней политической победе лжеутопии коммунизма над государственно-созидательными элементами России некое злорадное торжество национального еврейства над христианской стихией; пишущему эти строки раза два-три случалось встречаться и с такими еврейскими псевдоинтеллигентами, в растленном уме которых эта победа укладывалась в форму победы и героического проявления национально-еврейского начала; в их убогих мозгах итоги великой всероссийской катастрофы покрывались зверино-простой, горделивой формулой: это «мы» «им» создали советский строй. Правда, говорившие это коммунисты принадлежали к самым невежественным, злобным и глупым; но общеизвестен факт, что всякий периферийный еврей, у которого еще сохранились хотя бы какие-то смутные ощущения мессианского и символического значения земного существования еврейства, связывает его с апостольской проповедью социально-уравнительной утопии как особо лестным и благородным призванием. Чтобы не ходить далеко за примером: вот и А.З. Штейнберг видит «исконную идею еврейской культуры» в «мечте о справедливом устроении общественной жизни», проявляющейся, как и следовало ожидать, в том, что «европеизированное (!) еврейство явно причастно к развитию современного рабочего движения», каковое счастливое обстоятельство «уравновешивает вину наших отщепенцев»! (с. 91). Здесь г. Штейнберг использует идею о «справедливом устроении» еще только как «уравновешивающую» некую «вину»; но уже на следующей странице эти стыдливые, но прозрачные ризы с непринужденностью отбрасываются, и периферийная утопичность восстанавливайся в своих исконных правах посредством словесного фокуса о «вечном разложении еврейства как неотъемлемой стороне его неразложимой сущности». И это открытое ценение позорной роли «европеизирования» еврейства как процесса образования навоза для пышного расцвета лилии утопизма провозглашается писателем, причисляющим себя к религиозно-национальному, антиассимиляционному крылу еврейской интеллигенции. Об остальных ее течениях и группировках представляем благосклонному и беспристрастному читателю судить a fortiori.


IX


Основным политическим феноменом, выкристаллизовавшимся в процессе революции, явилось установление государства на началах не только чисто светских в смысле современной конституционно-правовой теории европейской демократии, но и в том смысле, что из теоретического и идеального понятия государства окончательно и радикально, с беспощадностью и фанатической последовательностью выброшено было все то, что связывает в умах граждан реальность и ценность существования государства с реальностями и ценностями, выходящими за пределы чисто земной, ограниченной во времени и пространстве сферы. Ибо всякое государство, не исключая и тех, которые возникли еще на свежей людской памяти и в основу устройства которых легли «ультрасовременные» и «прогрессивные» начала, не может в условиях земного несовершенства не притязать (именно в силу своей иной раз даже без особенных жертв и усилий добытой суверенности) на конечную и непререкаемую святость своего авторитета. Конечно, в известной области неоспорима тенденция современного государственного права создать концепцию государства, целиком умещающуюся в пределах утилитарно-телеологических предпосылок справедливости и общего блага; тенденция эта восходит теми или иными путями к теориям общественного договора, созданным французскими просветителями; и английскими утилитаристами конца XVIII-го и начала XIX-го века. Не подлежит, однако, сомнению, что некоторые явления, как, например, наличность очень сложных и Острых гражданско-политических эмоций, связанных с абсолютным (даже вопреки международной справедливости и экономической выгоде) ценением святости и неприкосновенности государственной территории от вожделений соседей, — обличают с достаточной ясностью, что в то же время государство, будучи внешней и исторической оболочкой определенной во времени и пространстве культуро-личности, в своих отношениях и проявлениях выказывает интенсивное стремление выйти в известном смысле за пределы своей пространственной и временной ограниченности и проецировать некие твердые контуры своего реального политического бытия в обоих направлениях временной беспредельности. Государство не только проявляет несокрушимую даже величайшими неудачами и разочарованиями волю к самоувековечению и самоутверждению в грядущих веках человеческой истории даже ценою самых тяжелых материальных и человеческих жертв, и проявляет эту волю во всех актах и усилиях своей внешней и внутренней политики: оно и в ценении своего прошлого, в созерцании и возвеличивании туманного героического мифа о своем земном установлении и происхождении, в эсхатологических чаяниях своего грядущего мирового призвания упирается в область метаисторического и металогического. Что эту область совершенно проглядели творцы рационалистически-утилитарных теорий происхождения и назначения государства, можно объяснить тем, что при всей бурности событий, потрясавших человечество на грани XVIII-го и XIX-го столетий, такие вопросы, как территориальные границы и этнографический состав государств, в общем оставались вне области внимания и критики со стороны основных течений и стремлений тогдашней политической мысли (такие события, как раздел Польши, возникновение С.-А. Соед. Штатов и т. п. тоже больше расценивались с точки зрения борьбы различных социально-политических сил и устремлений). Только наше время, в котором социальная борьба сопровождается и осложняется чрезвычайным обострением отношений междугосударственных и междунациональных, обнаружило всю односторонность и недостаточность отвлеченно-рационалистических теорий для обоснования и защиты существования государства как своеобразной и неповторимой формы выявления некоторой, национальной или наднациональной, симфонической культуро-личности.

Здесь, в этой области ближайшего схождения и пересечения земного и потустороннего, временного и вечного, в которой кроется для государства и величайшая, губительнейшая опасность самопоклонения и самовозвеличения паче меры, опасность искажения правильной перспективы ценностей и срыва в пропасть, выпадает из рядов взыскующих, Царствия Божия и поклонения князю мира сего, — здесь источник извечного и неизбывного трагизма в отношениях человека к Богу и кесарю, трагизма, кровавый след которого стелется по всему страдальческому пути истории человечества от времен мифических и библейских и до наших дней.

Русский большевизм впервые на памяти людей произвел в масштабах поистине планетарных попытку самовыключения из этой непрерывно-трагической цепи истории, совершенно отбросив в официальной своей коммунистической теории всякие притязания на преемственность своей власти от какой бы то ни было предшественницы, которая могла бы связать его с мифическим преданием о заложении того государства, территории которого суждено было сделаться ареной и экспериментальной станцией его социально-революционного опыта. Большевизм впервые выбросил из логического построения своего социально-утопического замысла всякие намеки на мистические и иррациональные субстраты государства, как устарелый и зловредный предрассудок, стоящий на пути универсального осуществления социалистического общества, и открыто провозгласил государство орудием господства и торжества над всеми классами общества одного избранного, выбрав для себя в качестве такого господствующего класса на переходное время до полного осуществления уравнительной утопии класс рабоче-пролетарский. В этом смысле большевизм впервые обосновал существование и цель государства, покуда обладающего известной национально-культурной и территориальной индивидуальностью, на началах, сознательно устремленных к растворению и самоликвидации этого государства. С этой стороны самым, быть может, революционным и парадоксальным пунктом конституции советского государства является, конечно, пункт о праве выхода любой части советской федерации из ее состава, чем количественный объем государства становится a priori неопределенным и границы его — бесконечно емкими. То, что на самом деле попытка такого выхода была бы подавлена и жестоко наказана центральной властью, хотя бы и под предлогом пользы для «социально-прогрессивного» диктаторского класса — это только ярко иллюстрирует утопичность утилитарной концепции государства, не лишая в то же время территориально-политическую часть советской конституции значения поистине необозримого. Критика этой части должна была бы выходить далеко за пределы доводов против априорной неопределенности количественного состава государства как субъективно-правового деятеля и контрагента, на которые направлено внимание европейских исследователей советской конституции. Но именно от последних, конечно, менее всего можно ожидать важных выводов и прозрений в этой области; и только некая будущая, независимая от европейской юридическая наука, не помутненная мертвым осадком старых рационалистических предрассудков и произвольностей, сможет различить и тут, в безбрежно-утопическом максимализме коммунистического изуверства, в исступленном пафосе его идоложертвенного человекоистребления во имя химеры осуществления земного рая, — все те же вечные, неистребимые в сердцах и умах людей устремления к утверждению пространственно и временно ограниченной власти земной на началах иррациональных и потусторонних, пусть и искаженных в данном случае до неузнаваемости гримасой конвульсивного богоборчества.

Вот этот-то метафизический соблазн устроения общества на началах исключительно рациональных и грубо утилитарных, снятия с материальной плоти государства последних украшающих риз и низведения его на степень временной организации, осуществляющей в наличных условиях политической действительности определенное и выразимое в позитивных терминах задание — отозвался гулким, всезаполняющим эхом в опустошенной, лишенной всяких религиозных устоев и религиозно-нравственных установок дряблой и слепотствующей душе еврейского периферийного интеллигента. Вытравив упорной и планомерной работой нескольких поколений из своего сознания последние остатки принесенной в мир еврейским народом великой, основоположной для исторической динамики всякой культуры идеи о грозном и благодатном завете, данном человеку Богом, еврейская интеллигенция лишает этим свой же еврейский народ права на признавание этой своей исконной заслуги перед человечеством. Она обратила неистребимую в человеке духовную жажду поклонения и благоговения перед высшим Существом в постыдный порок автоидолатрии, самопоклонения и самообожания, подведения некоторого лжерелигиозного фундамента под голый факт плотского существования народа Израильского и бессознательного, инстинктивного оправдания самых некрасивых форм национальной нетерпимости и исключительности, уживающейся с самыми крайними формами социального и политического радикализма. Утеряв вместе со всеми другими богатствами религиозного опыта исторического еврейства способность постижения его мессианских судеб только в живой сыновней связи с Божеством, она низвела значение и ценность мирового явления еврейства в область ценностей, лишь в земном и ограниченном плане первейших и важнейших, но в плане высшем, sub specie aetemitatis, подчиненных и предпоследних, каковы власть, национальность, государство и его земное, утилитарное назначение. Так возникла, неизбежным и фатальным образом, как уже отмечалось выше, лживо-трагическая коллизия между признанием ценности государства, справедливости требования им усилий, тягот и подвигов со стороны своих членов для своей защиты и внешне-исторического проявления — и притязаниями со стороны обмирщенной и обесцвеченной, лишенной мессианского ореола, по существу схожей с шовинистическим самообожанием так называемых малых самоопределяющихся народов, современной идеи еврейства. От этой коллизии периферийный еврей попытался отделаться самым простым образом: он низвел родину-государство, его значение и ценность из области ценностей предпоследних и в вышеуказанном смысле второстепенных — еще дальше, в третьестепенную область ценностей чисто житейских, технических и утилитарных. Исторические и житейски-бытовые условия до войны и революции и не требовали с его стороны особенно тщательной и твердой установки правильной перспективы ценностей, а его относительно бесправное положение при старом порядке даже подводило под его ложное построение прочное, казалось, этическое основание. Война и революция с небывалой дотоле остротой и воистину трагической прямолинейностью поставила перед ним ребром необходимость постановки проблемы власти, государства и земного отечества на подобающее место. И лишь очень немногие еврейские интеллигенты, пережив среди ужасов революции вместе со всей Россией всю тяжесть катастрофических бедствий, испытали в своих социально-политических убеждениях переворот, принявший, как и для столь многих дотоле неверующих христиан, форму переворота лично-религиозного. Огромная же, подавляющая масса их с фанатическим, нерассуждающим и самозабвенным восторгом, воистину как приход некоего вожделенного лжемиссии, восприняла демоническую мистерию появления коммунистической власти. Голос, с высоты самой деспотической власти возвестивший окончательное упразднение всяких иррациональных и потусторонних элементов в понятии и проблеме государств и власти, прозвучал для еврейской интеллигенции как иерихонская труба, свалившая здание старых «патриотических предрассудков» и принесшая упразднение греха в грядущем и индульгенцию от греха в прошлом.

Появление большевизма как раз в весьма напряженный момент истории человечества освободило еврейского интеллигента от трагической необходимости дать ясный и точный ответ на поставленные историей проблемы власти и отечества тем, что коммунизм самым радикальным образом отбросил в сторону самую идею отечества, власти и государства как культуро-личности и как ценности в земных, посюсторонних масштабах наивысшей. Таким образом большевизм сыграл на самых тонких и чувствительных струнах периферийного еврея, подверг приятной усыпляющей щекотке его дух, по самой сущности своей лжерелигиозной природы всемерно избегающий претерпения и постижения трагедии и трагического элемента в жизни. (Здесь нас не должен вводить в заблуждение бесспорный факт действительно трагически-бедственной в житейски-бытовом плане судьбы огромной массы еврейской интеллигенцией которая, однако, очень редко разрешалась в каких-нибудь истинно трагических и глубоких переживаниях и внутренних преодолениях, а больше проявлялась в жалобном нытье и утопической отчужденности по отношению к историческим судьбам и жизненной практике государства.) Именно поэтому подавляющая часть еврейской коммунистической и коммуноидной периферии, пребывая в духовном плену у лживой европейско-большевистской позитивной и науковедческой социологии, так до конца и осталась бесконечно чуждой идее великой русской революции как события в своих конечных онтологических корнях и по своей единственной в летописях исторического человечества катастрофичности не поддающегося истолкованию и объяснению в пределах и терминах каких бы то ни было конкретно-исторических причинно-следственных рядов. Она до сих пор не живет более или менее ясно сознаваемой внутренно и выявляемой наружно верой в вечность и несокрушимость призрачного марева коммунистической утопии; в ее скудном, сером сознании, не способном к коренным и глубоким различениям, столь характерным для истинной культурности, русская попытка осуществления утопии земного рая представляется чем-то таким, что при ином сочетании внешних социально-политических условий могло бы быть предпринято, и с гораздо лучшим успехом, в любой другой стране! С изуверской извращенностью мысли и ощущения реальности она ищет в фактах революции, самым явным и убедительным образом изобличающих ложность и лживость марксистских мудрствований, какой-то конечной их проверки и утверждения и обливает грязью и издевательствами тех, кто ставит перед собой проблему России, ее искательства и страстотерпчества, в конечном, неизбывном трагизме российского мессианского призвания, его неповторимо-своеобразных характерологических и эмпирико-исторических предпосылок и его предустановленной судьбоносности.


X


Политический лжеидеал государства, построенного исключительно на рациональных и утилитарных началах и устремлениях, является, однако, далеко не самым главным по силе притяжения лжерелигиозным соблазном, которым большевизм привлек к себе сердца и умы еврейской интеллигенции. Да и в самой большевистской концепции пролетарского государства принцип государственно-политический, в собственном смысле этого слова, целиком и без остатка намеренно принесен в жертву началам классово-социальным. В ней, наряду с полным непризнанием самодовлеющего значения за государством как носителем и внешне оформленной оболочкой определенного культурно-личностного содержания выдвигается на передний план общественно-политической мысли и делания задуманная в гигантских, вселенских чертах и проводимая с крайним напряжением административного, агитационного и устрашительного аппарата социальная утопия.

В сети этого утопического замысла оказался уловленным, за весьма малым числом исключений, как уже было говорено выше, весь наличный состав еврейской периферии, — в смысле если не практически-политической деятельности, то — теоретико-идеологических притяжений и симпатий. Позиция немногочисленных безусловных противников большевизма среди еврейской периферии может быть объяснима мотивами материального характера вроде потери конфискованного имущества, вынужденной эмиграции и т. п., вследствие чего эта позиция много проигрывает в своей нравственной ценности[8] (что, скажем мимоходом, верно также и для многих русских деятелей ультраправого, и конституционно-европействующего лагеря). Но было бы величайшей ошибкой мерить той же меркой повальное увлечение еврейской периферии экстремистскими утопиями, прилагать к нему что-нибудь вроде марксистского метода и объяснять его неблагоприятным экономическим положением бесправной и забитой при старом порядке массы. Коммунистические кормильцы и благодетели еврейского населения из евсекций любят подолгу, скучно и напыщенно ораторствовать на тему о воспоминаниях из недавнего прошлого, столь жестокого и несправедливого к этой забитой и нищей массе, доведенной именно сейчас, в результате «удавшейся» революции, до положения поистине кошмарного и непредставимого. Но все это делается больше по служебной обязанности и по привычке; в глубине же души, в каких-то остатках совести такой «строитель социализма» не может не быть до известной степени смущен тем обстоятельством, что, происходя сам в очень многих случаях (для еврейской части коммунистической массы позволительно будет сказать — в большинстве случаев) из среды отнюдь не пролетарской, он не может приложить столь фанатично им боготворимого марксистского метода к объяснению жизненного пути своего собственного и столь многих ему подобных. Явление фанатической преданности коммунистической утопии со стороны сыновей фабрикантов, банкиров и ростовщиков именно для нас, которым материалистическая доктрина не только религиозно-нравственно отвратна, но и теоретически предстает как нечто ложное и надуманное, и ценящих как раз реальность идеалистической стороны человеческой природы и характера, — именно для нас оно еще само по себе не заключало бы в себе невозможного или необъяснимого, представляясь неким запоздалым аналогом старого дворянства. Но в том-то и дело, что вся нравственная отвратительность описываемого явления заключена здесь вовсе не в сомнительности персонально-классового происхождения того или другого коммуниста, а в полной, кричащей несогласованности его утопических теорий с типично буржуазным личным образом жизни. Но внутри Советской России специфически еврейские явления этого рода тонут в море всероссийской свистопляски сов-буржуазного и нэпманского разгула; поэтому указываемое противоречие между догмой искренно исповедуемой лжерелигии и житейски-бытовым обликом ее адепта с гораздо большей частотой своего классического образа может быть наблюдаемо здесь, за границей, на учащейся еврейской молодежи как из Сов. России, так и в гораздо больших количествах из лимитрофных государств и на еврейских служащих, которыми забиты всяческие полпредства и торгпредства. Здесь — и притом отнюдь не только в совести самих обладателей марксистского «миросозерцания» в счастливом соединении с недурными карманными средствами — вхождение в разного рода комсомолы, межрабкомы и прочие т. п. организации вовсе не несовместимо с правом вести широкий «буржуазный» образ жизни. Что замечательнее всего, яркое, кричащее противоречие, здесь обнаруживаемое, отнюдь не расхолаживает их даже действительно бедняцкого и пролетарского происхождения и состояния товарищей, и мы наблюдаем здесь повсеместное проявление совершенно непонятной широкой терпимости, вопреки и принципам коммунизма, и практике обожаемой коммунистической власти внутри России. Здесь положительно можно видеть преодоление классической марксистской догматики с постулируемой ею непроходимой пропастью между классами и состояниями в результате отчужденности и антагонизма материальных интересов, на путях некоторого нового явления, которое, кажется, без особых натяжек может послужить неожиданной и курьезной иллюстрацией к устанавливаемому и выдвигаемому евразийством принципу идеократии. Конечно, в большей степени это явление, лишь на первый взгляд кажущееся странным, может быть введено в общие рамки снисходительного и более чем терпимого отношения к воинствующему коммунизму, проявляемого, например, здесь, на Западе, в кругах явно и беспримесно «буржуазных», от которого опять-таки, наверное, переворачиваются в гробу кости старого Маркса. Будучи совершенно необъяснимо с точки зрения ходячей теории марксизма и даже являясь для нее известного рода experimentum crucis, оно заключает в себе мало удивительного для наблюдателя; вооруженного широкими культурно-историческими обобщениями, выдвинутыми шпенглерианством и евразийством и ставящими и буржуазность и социализм внутрь одних и тех же скобок заполонившего весь Запад фаустовско-европейского, эпигонствующего мещанства.

Тем не менее явление исповедания одних и тех же воззрений, да еще в такой фанатически-исступленной форме, на сущность общественно-экономических и политических отношений со стороны людей, причисляющих себя к экономически весьма различным группам и классам общества, а также факт сравнительно весьма мирного и взаимно-снисходительного общественного сожительства главных идейных течений среди еврейской периферии, хотя принципиально очень сильно расходящихся; далее, неспособности всех их одинаково воспринимать катастрофическую трагичность переживаемой эпохи, глубину и широту ее сдвигов — все это только для поверхностного взгляда должно представляться чем-то положительным и достойным подражания со стороны других народов (подобные голоса приходится иногда слышать). На самом же деле оно свидетельствует о полном нравственном и умственном оскудении и опустошении еврейской души, об утрате ею способности к зрячему и решительному различению, о позорном рабстве ее у лживой и человеконенавистнической утопии, о полном отходе на самый задний план ее сознания важнейших религиозных и культурно-исторических проблем нашего страшного настоящего. Проявляющееся вовне национальное единство и спайка есть, может быть, вещь весьма почтенная и заслуживающая всяческой похвалы, но обнаруживающаяся в столь наивных и элементарных формах сила «голоса крови» слишком громко свидетельствует о том, что, несмотря на свой неистово-шумливый коммунистический, демократический или сионистский — смотря по обстоятельствам — фанатизм, бескрылая, дряблая душа периферийного еврея вследствие основного порока ее религиозной природы не способна ни на сильную любовь, ни на сильную, мужественную и зрячую ненависть. Ей не по плечу настоящее, героическое увлечение важною и значительной идеей, требующей от своих приверженцев не только великих усилий и преодолений, но и тяжелейшей, может быть, жертвы, мыслимой в жизни человека: отхода и отчуждения от близких, домашних и единокровных его во имя властно зовущего в сторону от них идеала, во исполнение одного из самых трагических заветов Библии (Матф. X, 35, 36).

На взгляд наблюдателя, эта духовная инертность, несмотря на внешнюю экспансивность и суетливость, столь часто нас неприятно поражающую в еврее вообще, а в периферийном — в особенности, только накладывает новые сочные мазки на старый, давно всем известный и приевшийся портрет последнего; она придает правдоподобие и обоснованность попытке кратко охарактеризовать его во всей полноте его серого, безблагодатного явления, как существо поистине вечнокомическое. Это вечнокомическое в существе еврейско-периферийного типа часто ошибочно принимается за некоторое подобие элемента трагического — как вследствие необычности сочетания комичности с вечностью, так и вследствие неправильного и неразборчивого перенесения на его трафаретную, лишенную положительного содержания и определенной биографии личность идей и реминисценций, навеваемых созерцанием действительно и имманентно трагической судьбы религиозного и исторического еврейства.

Проявляя в гипертрофированных размерах все ту же мощь национальной спайки и «голоса крови», те представители еврейской периферии, которых их собственные официально проводимые взгляды и воззрения не поставили за пределы возможности общения с русской некоммунистической интеллигенцией, всячески пытаются представить максималистско-утопическое неистовство, явленное нашими соплеменниками в процессе и осознании революции, как результат многолетнего и систематического правового гнета, этого действительно исполненного чувства безвыходности и обреченности окаменения, в котором держал периферийного еврея грозный василиск довоенного самодержавия. Нет сомнения, что известная часть этого явления, если отвлечься от глубины его идейного захвата и от широты его количественного размаха, может быть объяснена и понят в силу печальных ассоциаций прошлого. Но успокоиться на подобном однобоком и недостаточном объяснении, оставляющем далеко в стороне настоящую, глубинную суть дела, не может и не должен никакой еврей, не желающий быть сопричисленным к прозаическому ордену еврейской периферии и дорожащий тем, что есть истинно ценного и непреходящего в религиозно-культурном и историческом наследии его многострадального народа. Такой еврей должен прежде всего признать, что ряд ошеломляющих метаморфоз, претерпленных традиционным нравственно-бытовом ликом периферийного интеллигента, именно своей неожиданностью, своим появлением в полном смысле ex abrupto, ставит непреодолимые препятствия на пути всякой попытки связать его некоторым причинно-следственным рядом со всем известными явлениями хронологически недавнего прошлого. Ибо принципу е nihilo nihil fit подвержена, прежде всего, именно всякая внешне-каузалисгическая прагматика наличной данности, от которой ускользает смысл и объяснение явлений, аналитически несводимых к исходной группе исходных феноменов и в ней вперед не заданных. Мы выше постарались показать, какое разнообразие отрицательных и отвратных черт, прежде, казалось, ему абсолютно чуждых, выказал периферийный еврей в своем активном и даже пассивном соучастии в процессе революции. Черты эти мы поэтому всецело исключаем из области возможности какого бы то ни было сведения к чисто механической реакции и последействию на прежде оказываемое правовое и бытовое ущемление и отталкивание. Мы ищем истинных онтологических оснований явленного в наши дни периферийным еврейством изуверски-кликушеского самопожертвования ради зла не вне, а внутри его духовного существа, нравственно искаженного и душевно изломанного тяжелым, длительным кошмаром некоей лжерелигиозной и лжемессианской эсхатологии. Последняя есть не что иное, как грубоматериалистический суррогат тех истинных и идеальных мессианских упований на конечное, метаисторическое завершение судеб земли и человека, которое свойственно еврейскому религиозно-культурному примитиву так же, как и остальному религиозному человечеству. И поэтому мы верим, что истинное, конечное и высшее благо самого же еврейского народа требует от него мужества, достаточного для того, чтобы, отбросив малодушные и трусливые оправдания и самооправдания исторического и нравственного детерминизма, без умалчиваний и двусмысленностей, признать и подъять на свои рамена все бремя того его тяжелого греха перед Богом, Россией и самим собой, который олицетворен в его периферийном, доныне передовом и водительствующем слое и явлен был с небывалой, предельной отчетливостью как некоторая ясно видимая и отделимая струя в зловеще-феерическом зрелище великого русского распада наших дней.


XI


Отрицательное отношение периферийного еврея к власти в ее историческом преемстве, государственно-политических заданиях и реально-общественных проявлениях; его Целыми поколениями прививаемый и пестуемый пассивный анархизм и внешнее (многими ошибочно принимавшееся за внутреннее) непротивленчество в связи с ужасами, безобразиями и насилиями, проявленными в революции от самого ее начала, — все это заставляло скорее ожидать, что он отнесется к ее восторжествовавшему аспекту по меньшей мере с пассивным воздержанием отвращения и осуждения. Неожиданно он обнаружил волю и вкус к активному участию в отправлении функций революционной власти, когда провозглашенный коммунистами социальный соблазн абсолютно и всецело земного устроения судеб человечества, вне всякой зависимости от религиозных, иррациональных и идеалистических начал, встретился с издавна утвержденной в сознании периферийного еврея лжемессианской утопией осуществления некоего тысячелетнего царства еще здесь, в земной юдоли, еще в условиях пребывания в оболочке земной персти и в подчинении законам времени и пространства, но уже в наставшем для человечества потустороннем, метаисторическом состоянии. Ибо провозглашенный революционным марксизмом пресловутый прыжок из царства необходимости в царство свободы, призыв к которому столь громко отозвался, в частности, в сердцах еврейских радикалов и социалистов, собственно и означает на талмудическо-фокусническом языке марксистско-диалектической эквилибристки именно этот, покуда с большей или меньшей полнотой осуществленный в большевизме, метафизический прыжок. Из царства и стихии истории, издревле, насколько хватает памяти и прозрения людского, существенно свойственных человеку как творцу и осуществителю в ней и из нее героически-страдальческого мифа о самом себе, произведен прыжок в царство предисторическое, дочеловеческое и нечеловеческое, в царство ничем не возмущаемой растительной сытости, в молчаливое, никакими устремлениями, усилиями и преодолениями не тревожимое, плоское и рационалистическое, двухмерное царство смерти. То чувство нездешней жути, какой-то полной, конечной потусторонности и отделенности от остальных линий развертывания исторических судеб человечества, испытываемое нами здесь при попытке духовной установки на интуитивное созерцание и освоение картины жизни советской страны, конечно же, не сводимо в последнем счете ни к ужасу, внушаемому предельным деспотизмом власти, ни к чувству страшного понижения ценения человеческой жизни и личности или всеобщей материальной дороговизны, трудности и скудости жизни, ни к ощущению ее всеобщей неуверенности и неустойчивости. Но лежит в основе этого чувства именно непосредственное ощущение вырванности и удаленности громадной и великой страны из русла вселенского протекания исторической стихии, в которой и которой живо человечество; и гнетущее сознание достаточности и адекватности чисто биологических и естественноисторических категорий и терминов для вмещения происходящих в ней процессов и экспериментов, при всей их важности, основоположности, глубочайшей интересности и поучительности для всей суммы грядущего исторического опыта человечества.

Всякий, кто не упускает из области прочно усвоенных его сознанием фактов предзаключенность доктрины большевизма во всех ее сторонах и выводах — если только отвлечься от максималистической концентрированности и изуверства ее русских идеологических и социальных проявлений — в старых европейских рационалистических и позитивистских учениях, — с небольшой затратой труда, при априорной уверенности в полном успехе своих поисков, найдет и в духовных течениях современной Европы это упорное и систематическое стремление к выводу человечества из его извечной заключаемости и специфической определимости стихией и категориями историческими. Если даже не иметь в виду всем известных просветительских и материалистских догм, унаследованных от «прогрессивных» воззрений XIX века огромным большинством европейских социалистических партий, то это сознательное стремление к выводу грядущих судеб человечества из сферы имманентной исторической трагики и к замене ее состоянием обеспеченности мещански-сытого спокойствия, можно проследить и в пацифистских, консолидационных и паневропейских движениях нашего времени. До чего истончился и выдохся некогда могучий идеалистический порыв к великой, хотя и утопической цели насаждения на земле вечной treuga Dei, как много чудовищного лицемерия или обманчивого самоусыпления в пацифистских речах о предотвращении кровопролитий грядущих войн, — можно видеть из терпимого, сочувственного и хвалебного отношения к ужасным кровопролитиям, сопровождавшим доныне все великие революции, столь характерного для среднего демократического европейского пацифиста, прочно воспринявшего мнение о революции как о «варварской форме прогресса». Впрочем, стремление к «консолидации» отношений политических и территориальных, возникших по мирным договорам, закончившим великую войну, и противодействие попыткам пересмотра этих договоров свойственно в первую очередь правящему слою государств, в результате войны возникших или увеличивших свою территорию без всякой соразмерности ни с направлением и интенсивностью довоенных национальных устремлений соответствующих, ныне «большинственных» и господствующих народов, ни с размерами произведенных ими в войне усилий и понесенных жертв, — и от новой войны могущих только либо потерять, либо, в лучшем случае, ничего не выиграть. Пацифистские же настроения среди народов, испытавших ужас и унижение поражения, поскольку, они и там распространены во многих, даже не социалистических кругах общества, являются точным показателем размеров и интенсивности национально-государственной деморализации этих народов в результате поражения и зачастую проявляются в самозабвенно-изуверских и нравственно-отталкивающих формах самооплевания и доносительства. Паневропейство, которое в русской среде часто сближается и сопоставляется с евразийством на основании мнимой общности поверхностно понятного и усвоенного признаков культурно-исторического самоосознания и самоограничения некоторых более или менее точно установленных географических миров, — паневропейство на самом деле глубочайшим образом от евразийства отличается полным отсутствием активно-творческой воли к выполнению каких-либо подлинно великих заданий мирового размаха. Оно является на самом деле открытой манифестацией всеевропейского пораженчества и оформлением ликвидации претензий на былое — действительное или мнимое — водительство исторических судеб земного человечества. Оно пытается организовать спасение жалких остатков всеевропейского патриотизма времен культурного цветения гордой цивилизации Запада и его самоутверждения и самовозвеличивания во вселенских масштабах, но в то же время отнюдь не подвергает старых европейских лженачал космополитического насильничества и мнимого универсализма какой бы то ни было ретроспективной критике и пересмотру в свете тяжкого исторического и нравственного опыта пережитой катастрофы. Тем менее склонен паневропеизм призывать к освежению и преображению старых европейских философско-исторических умозрений новыми метаисторическими и религиозномистическими точками зрения, преодолевающими обветшалые позитивно-рационалистические шаблоны, будучи в этом смысле эпигоном и последышем старой линии развития европейского интеллекта и мирочувствования.

После сказанного выше становится понятным увлечение интеллигентных слоев западного еврейства (исчерпывающих, в сущности, весь наличный человеческий состав его) пацифизмом, паневропеизмом и глубоко упадочным явлением Лиги Наций, являющейся, в сущности, организацией утверждения созданного в Европе мирными договорами положения, надзора за этим утверждением крупнейших европейских держав, внушения побежденным и униженным необходимости примирения со своим положением, да еще тревожного и недоверчивого наблюдения за глубоко непонятной и ненавистной Россией и закрепления ее политического и территориального ослабления[9]. Дифирамбы еврейских верхов Лиге Наций и связанность с нею англо-сионистских проектов даже дали сильный козырь в руки крайних антисемитов, считающих Лигу одним из орудий осуществления пресловутых еврейско-масонских планов захвата владычества над человечеством.

И вот этот свирепый, злобно-утопический лозунг вывода, в планетарном масштабе, человечества из царства истории в царство рационального учета, экономики, биологии даже просто травоядно-сытой зоологии, оказался идеальным разрядителем для энергий, аккумулированных в охолощенной и озлобленной душе периферийного еврея. Утилизируя с присущим ему неоспоримым практическим чутьем всяческие оказавшиеся в России под рукой инородческие массы (латышские, венгерские, китайские, немецкие и т. д.), большевизм широко использовал лжемессианский пафос еврейской периферии, быстро и верно оценил его надежность в смысле возможности неожиданно-рецидивных увлечений какими бы то ни было метафизическими, иррациональными, патриотическими и пр. «предрассудками» и возложил на нее задание быть избранным сосудом для хранения некоторых из самых ценных специй и составов кухни коммунистической благодати. Мы считаем, что было бы огромной ошибкой связывать с периферийно-еврейской стихией в большевизме все проявления этого гигантского и многообразного феномена, и некоторые его стороны, например бесшабашный разгул почуявшей полную свободу разрушения низовой народной стихии, упоение солдатско-матросской вольницы массовым истреблением невинных, огромный территориальный размах и пафос дерзновения воистину планетарного, — все это только искусственными ухищрениями застарелого предубеждения можно было бы связать с проявившим себя в революции элементом par excellence еврейским. Тем не менее некая струя этого элемента, которую мы выше попытались посильно очертить, и притом струя идейно и персонально-количественно (как в абсолютном, так и в относительном смысле) достаточно значительная и выделяющаяся среди бурных и мутных перекатов грандиозного прибоя, — может быть отчетливо различена, и притом во всех отраслях и областях социалистического разрушения и «строительства» — хозяйственного, политического, дипломатического, военного, технического и т. д.

С другой стороны, для дрябло-скептического и глубоко негероического и нетворческого духа периферийно-еврейского революционера осталось, даже post factum, навеки скрытым и непостижимым чудом нарождения нового инстинкта и пафоса национально-государственного делания[10], забрезживших по ту сторону бездонного окаянства, бунтарского похмелья больной русской души, как выход сквозь глубочайший провал, через жуткий мрак ахероновых водоворотов — к антиподам, к звездам, на дневной свет солнца истории. И мы убеждены, что именно здесь скрыт под бушующей поверхностью взбаламученного российского моря тот духовный водораздел, с которого будущие изыскания обнаружат и проследят расхождение двух, от начала разноокрашенных, но прежде слитых и перемешанных до нераспознаваемости духовных стихий, представительствующих оба главных национальных ингредиента, сыгравших свою роль в великой смуте наших дней. И именно в проявившейся здесь неспособности периферийного еврея до конца сопутствовать своему русскому собрату и соучастнику не только в изуверском рабствовании началам зла и разрушения, но и в преодолении их из глубин собственного творческого духа для выхода в новую жизнь, в этой органически ему присущей духовной ущербленности и половинчатости — коренится основание грядущего сурового исторического приговора над его замыслом и делом.

Мы надеемся, что достаточно определенно наметили ту область и те планы, в которых может быть поставлен вопрос об ответственности и размерах еврейского участия в революции. Мы по совести убеждены, что уже одни внешние пространственные и численные масштабы и эффективный размах революции в сопоставлении с истинными размерами численности еврейской периферии и идейной значительности ее духовно-культурного творчества исключают возможность рассмотрения этого вопроса в плане причинно-следственном, то есть том плане, который так часто стоит в центре внимания вульгарно-антисемитских исследований корней и причин российской катастрофы. Присутствуя при споре между русским и евреем о генезисе русской революции, об ответственности евреев и т. п., чувствуешь вчуже неловкость — прежде всего от грубого смешения планов и точек зрения, проявляемого с обеих сторон, и уже потом от недооценки истинных размеров культурно-бытового расхождения русского правящего слоя старого порядка с основным народным примитивом и возникших отсюда трагических недоразумений и тупиков — со стороны русского; и от потуг на детерминистское оправдание и выгораживание еврейских тяжких грехов всяческими действительными и мнимыми страданиями при старом порядке и от всего остального устаревшего и легковесного арсенала доводов — со стороны еврея. И необходимо когда-нибудь и нам, евреям, понять, что голос истинной совести, поскольку она еще сохранилась в тех из нас, кого не смыли и не унесли в пропасть изуверского материализма мутные волны периферийного, безбожия, — этот голос повелительно диктует необходимость открытого и искреннего признания того, что во многих ужасных сторонах и явлениях революционной катастрофы проявились начала, в которых при внимательном и беспристрастном наблюдении нельзя не заметить их слишком компрометирующего родства с продуктами религиозно-культурного вырождения и распада еврейской души в связи с утратой ею живого чувства мессианского призвания в этом мире перед лицом Божьим и человечества. В этом смысле была бы проявлением нестерпимого духовного высокомерия, лишним подтверждением давнего мнения об «иудеев роде, строптивом и лукавом», совершенно безнадежная попытка отрицать нашу вину и ответственность за эти явления, не в плане количественном и причинно-следственном, но в порядке отношения между некоей платоновой идеей и ее пусть неявственным и несовершенно адекватным, но реальным земным осуществлением; в этом смысле вина наша рано или поздно будет поставлена на суд истории и совести религиозного человечества.

Наша настоящая попытка обосновать необходимость, для нас, евреев, оставить столь привычную и давно облюбованную позу угнетенной невинности и воспринять наличность тяжелой, больной и многосложной русско-еврейской проблемы, прежде всего, как обращенный к нам самим призыв к действенному подвигу покаяния и очищения от своих собственных духовных немощей, — примыкает если не в принципиальной мотивировке, то в конечных стремлениях и чаяниях к призыву И.М. Бикермана. Привычно ассоциирующемуся с этим именем выступлению его политического и литературного соратника Д.С. Пасманика поскольку мы имеем здесь, главным образом, в виду его книгу «Русская революция и еврейство», нам приходится, наоборот, отказать в какой бы то ни было принципиальной ценности, и писать об этой книге нам тяжело и неловко — той неловкостью от чужого нежелания понимать до конца, о которой мы только что писали. Г. Пасманик недаром еще и до сих пор причисляет себя к приверженцам сионистической утопии, значительно порывающей смысл и ценность его, по-еврейски немного слишком шумной и суетливой, «активистской» деятельности. Не отсюда ли черты утопического высокоумия и надменности в этом с виду мирнейшем апологете прогресса, культурности, европейскости и конституции с весьма ясно выраженными самоопределенческими и полонофильскими симпатиями и подозрительно-снисходительным отношением к территориальному разграблению России в уплату за вожделенную интервенцию или даже просто ни за что. (Это положительное и вполне прогрессивное отношение г. Пасманика к последнему крику европейской политической мысли — самоопределению «вплоть до» — пропагандируется им с большой и, по нашему мнению, именно для еврея несколько излишней и неуместной настойчивостью.) В противоположность И.М. Бикерману, у которого пафос патриотического обличительства обращен к его собственным единоверцам, г. Пасманик даже и на немалой высоте своего общественного и политического авторитета не забыл ничего из наших старых и скверных провинциально-местечковых привычек, самой худшей из которых была априорная уверенность в собственной правоте и проистекавший отсюда апломб обличительного поучения, обращенного всегда только к чужому лагерю «притеснителей» и «недоброжелателей». Не обладая чувством меры и такта, столь мало, к сожалению, свойственным нам, евреям, г. Пасманик не замечает, что весь пафос его книги направлен не столько против большевизма и антисемитизма, сколько против христианства, обращающегося под его пером чуть ли не в сокровенную причину и исток большевизма; он не только любит обличать своих христианских оппонентов в плохом повиновении заветам Христа, но и не воздерживается от бестактных и даже вчуже раздражающих шпилек против религиозной догмы христианства вообще. Весьма похвальные патриотические чувства г. Пасманика по отношению к России, конечно, выгодно отличают его от остальной богооставленной и безблагодатной, серой массы еврейской периферии, о которой так много говорилось на этих страницах, но все же не избавляют его от сопричисления к ней по ряду существенных признаков, из которых важнейший состоит в полной слепоте и нечувствительности к истинным, онтологическим корням иудейско-христианского спора во всей его сложной многозначительности и тысячелетней длительности. В своих воззрениях на сущность, значение и жизненность евангельских истин г. Пасманик не возвышается над скудоумными воззрениями уничтожающего большинства еврейской интеллигенции на христианство и его мировую роль и от трагически-неизбывных проблем богочеловечества, искупления, непротивления и аскетизма пытается отделаться, как и они, плоской шуткой. Но это высокомерно-пренебрежительное отношение к христианству и его трагическим судьбам в этом мире не проходит для Пасманика и его собственного дела безнаказанным, и он не задумывается и свою собственную религию свести к простому агрегату нравственно-практических максим. Вся преисполненная неизбывным, высочайшего напряжения трагизмом символика и мифология Ветхого Завета под его рукой рассыпается мелким бесом ложных заветов суетливого оппортунизма и устроительства малых дел мира сего: Убежденный поклонник прелестей европейско-демократического юридизма в области общественных отношений и связанного с ним глубокого внутреннего отъединения человека от человека, г. Пасманик, впадая в гордыню ложного минимализма, не просит для евреев от будущей России ничего лучшего, чем пресловутое равноправие, и вместе со всей надменной и строптивой еврейской периферией всячески подчеркивает во всеуслышание свое нежелание и непрошение «любви» и более задушевных и человеческих отношений. Не только общий тон и стиль его книги, неприятный, высокомерный и широковещательный, но и его упорное стремление поставить всю многотрудную сложность русско-еврейского спора в плоскость какого-то судебно-состязательного процесса и характерная для его фанатического, но неглубокого западничества тяга к проведению характерно-европейской, индивидуалистической точки зрения на исключительно персональную ответственность большевиков-евреев — вряд ли посодействуют достижению Д.С. Пасмаником цели его и чрезмерных, и слишком скромных устремлений.

С тех пор как были написаны предыдущие строки, Д.С. Пасманик скончался в изгнании, не дождавшись крушения столь остро им ненавидимой большевистской утопии. Печать международно-периферийного еврейства встретила эту трагическую смерть хором плохо скрытого злорадства и оскорбительных двусмысленностей. Ужаснее всего в этой свистопляске было то, что сам покойный при жизни так до конца и не решился открыто и навсегда порвать сношения с большевизанами из стана еврейских «вождей» и «деятелей»; потому столь беззащитной оказалась память этого незаурядного человека перед ляганием копыт расходившейся улицы.

Известное правило de mortuis nihil nisi bene мы понимаем в его первоначальном и правильном словоупотреблении (обыкновенно оно толкуется в смысле nisi bonum и в этом виде, конечно, никогда не соблюдается). И в сознании верности этому правилу мы ничего не изменяем из того, что написали о покойном по чистой совести и крайнему разумению — в ожидании того, что написанное дойдет до него самого.

Перед одинокой могилой политического борца, уделом которого было снискать ненависть тех, в защиту которых он в последние годы положил так много усилий, уместно вспомнить с благодарностью о его честной службе, в числе весьма немногих, своему народу и своему отечеству в грозах войны и революции. Настанет время, когда ничтожества, поносящие ныне его память, вспомнят еще раз о его делах — не с большей симпатией, чем сейчас, но с корыстной задней мыслью — и представят их с обычной нескромной шумливостью, как счет к уплате и к погашению своих собственных грехов.

Одна из трагедий человечества в том, что ненависти, даже самой справедливой, дана сила ослеплять даже дальновидных. От такого ослепления не был избавлен и Д.С. Пасманик, и в ненависти к социальной утопии он не раз терял чувство живой реальности и правильную перспективу ценностей, не раз платил дань другим утопиям. Не духом партийной злобы продиктованы наши укоры, как ни враждебен и упорен в слепотствующем нежелании понять был покойный к идеям о судьбах России, которые разделяет пишущий эти строки. Еще не пришло время суда над делами и думами поколения первых лет после российской катастрофы, да и придет ли еще когда-нибудь время для этого пресловутого суда истории, столь редко произносящего окончательные приговоры?

Есть один оттенок общественной мысли пореволюционных лет, которому, по-видимому, осудительный приговор обеспечен, во всяком случае, не в меньшей степени, чем крайностям революционно-утопического фанатизма. Это — то беспримерное пораженческое изуверство, которое, до конца отчаявшись в спасении, жаждет окончательного ухода России в небытие и осуждает ее на роль навоза для произрастания небывалых жатв воинствующей европейщины в ее самом современном проявлении — утопического сепаратизма «угнетенных народов». В наиболее беспримесном виде этот род политического сатанизма пестуется в среде одной группы эмиграции, обосновавшейся в столице государства, непримиримо и наследственно враждебного России. Именно в этот стан толкнуло Д.С. Пасманика ослепление ненависти, и не раз голос его был слышен в хоре словоблудных оргий национально-самоубийственного сладострастия, когда вслух обсуждались очередные проекты спасения России «по частям» при благосклонном содействии бескорыстных друзей-соседей.

Так атрофия живого чувства неприкосновенности национально-государственного достояния проявилась у деятеля с патриотическим закалом — Д.С. Пасманика. Но маятник исторического чувства всей живой России ныне движется в сторону безусловного ценения этого достояния и, верим, эта черта деятельности покойного еще не раз будет поставлена ему в суровый укор.

Судьба Д.С. Пасманика по-новому, не совсем обычным путем напоминает о злом роке вождей русского еврейства — неумении остановиться вовремя перед чертой, отделяющей реальность Предмета от злых чар утопического марева.


XII


Пытаясь набросать духовный портрет современного еврейского интеллигента, мы до сих пор пользовались прекрасным термином Л.П. Карсавина, характеризующим «периферийное» положение ассимилированного целиком или наполовину интеллигента как такого элемента, который из всей массы основного этнического и вероисповедного примитива вступает в наибольшее число культурно-бытовых прикосновений с окружающей христианской средой. Термин этот не подчеркивает, однако, с достаточной ясностью водительское, в социальном и политическом смысле, положение, занимаемое именно этим окраинным слоем по отношению к простонародной массе, и с этой точки зрения отношение еврейской интеллигенции к народу могло бы быть точнее выражено морфологемой, несколько отличной от карсавинской — в виде острия и боковых граней некоей движущейся пирамиды или косого строя, с которым можем мы сравнивать образ еврейского религиозно-культурного массива в его стремлении к нахождению достойной формы самопроявления среди иных религиозно-культурных субъектов в среде человечества. Другими словами, периферийная окраина еврейства представляет собою в то же время, худо ли, хорошо ли, единственный имеющийся в наличности правящий слой восточноевропейского народа, понимая это выражение в том смысле его, который проводится и утверждается в евразийском мировоззрении, в частности в учениях Н.Н. Алексеева, Л.П. Карсавина и кн. Н.С. Трубецкого, и который вовсе не всегда предполагает определенные, в ясных государственно-юридических терминах дефинируемые формы социально-политического возглавления. Иных слоев, могущих претендовать на такое возглавление и представительство в настоящее время в среде восточноеврейского народа не имеется. Более крепкие в экономическом, например, смысле элементы нашего народа не взяли на себя этого водительства, — по крайней мере, во всенародном и отечественном масштабе, — может быть, по тем же причинами общегосударственного характера и в той же исторической связи, в которой это не удалось сделать соответствующим элементам народа русского, так что, осуществляя свою экономическую гегемонию над нищей и забитой массой в формах весьма притеснительных и хищнических, они выказали крайне ничтожные диапазоны и итоги социально-культурного творчества, вполне исчерпываясь в этом отношении» периферийной интеллигенцией, в той части последней, которая генеалогически с ними связана. Слои же, проникнутые духом носительства и сохранения живых преданий, религиозно-этических идеалов и мистико-исторических идей прошлого пребывают в плену у мертвящего схоластического духа талмудической старины с ее бездушным законничеством и скептицизмом и с узколобым фанатизмом воздерживаются от общения с окружающей иноверной стихией с ее многочисленными и грозными соблазнами иноверия и безверия. Хуже всего то, что имеющийся у них в наличности запас опыта, идей и традиций слишком скуден сокровищами настоящей, живой, ориентирующейся на многомятежную современность религиозной мысли, чтобы они оказались в состоянии выступить с претензией на духовное уловление и водительство молодежи, поголовно зараженной уравнительно-утопическими европейскими началами во всех их социалистических и самоопределенческих разновидностях. Передовые хранители нашей национально-религиозной традиции поэтому ничего лучшего не могли придумать, как уйти в общие ряды простонародной массы и очистить поле для «правящего слоя» совсем иного сорта — для нашей обезличенной, от ворон отставшей, а к павам не приставшей, духовно опустошенной многообразно-утопическими соблазнами интеллигенции, лишенной каких бы то ни было твердых устоев в отношениях как к собственной национально-религиозной стихии, так и к культурно-политическим и государственным проявлениям и определениям окружающей среды — реально данного российского отечества.

В итоге миллионные массы восточного еврейства в наши дни представляются совершенно лишенными настоящего, прочного и в истинном, высшем смысле реалистического культурно-национального водительства и оставленными положительно без руля и без ветрил на произвол разбушевавшихся революционных стихий. Периферийная интеллигенция, в течение нескольких последних десятилетий перед революцией хотя бы на словах иногда притязавшая на творческое возглавление народа, в настоящее время, даже и при самой снисходительной оценке, должна считаться лишенной последних остатков этого и прежде очень тускло сиявшего ореола.

В Советской России наша периферийно-интеллигентская верхушка ужасающе быстрым темпом проходит и в значительной части уже закончила процесс приобщения к новообразованию общероссийского правящего слоя из представителей всего многонародного населения, слоя, объединенного исключительно общей материальной заинтересованностью в удержании и использовании власти над страной и фанатическим исповеданием коммунистической лжеверы. Лишь нехотя и спустя рукава уделяется там внимание настоящей, творческой работе среди национальностей, зато всеми мерами искусственно обнажаются и обостряются центробежные эгоизмы, вместо благотворного и общеполезного сближения на основе фактической и предустановленной принадлежности всех их некоторому великому культурно-историческому целому. Еврейские интеллигенты и полуинтеллигенты, поскольку они входят в состав этой правящей верхушки, разбросаны по всей необозримой стране условиями и прихотями служебной карьеры и, оседая на новых местах, национально и даже идеологически рассасываются окружающей средой и бытовой стихией, культур, но и житейски все более отрываясь от своей исходной области — Западного, Юго-Западного и Степного краев, в которых сосредоточены основные этнические пласты русского еврейства. Революция и гражданская война довели тамошнее еврейское население до последней черты разорения, разгрома и запуганности, и оно пребывает в перманентном состоянии пугливо-чуткого, сторожкого ожидания каких-то концов и пределов. Не может быть никакого сомнения, что пронесшиеся над народом кровавые вихри и шквалы вызвали в народной душе какие-то ответные отклики, какие-то, пусть смутные, религиозно-мистические переживания, какую-то переоценку старых упований и пересмотр прежних жизненных и социально-политических основ, какое-то более тесное сплочение вокруг своего древнего Бога, единственной защиты и прибежища в грозу и бурю. Но эти настроения и чаяния некому уловить и оформить, и их протекание и развитие совершается, как и весь глубокий подземный процесс России вообще, под пеленой глубокой тайны.

Не менее безотрадную картину являет положение основных слоев еврейского населения и на окраинах, ныне не входящих в состав СССР. Выброшенные неожиданно и резко из привычного бытового, политического и экономического оборота великой империи, запихнутые глубоко в недра «меньшинственного» человеческого мусора, еще великодушно терпимого большинственными заправилами из вчерашних провинциальных неудачников и проходимцев, пребывая не временно и преходяще, а постоянно и безнадежно, как то следует из самой концепции мелконационального государства, на положении партии, еврейские массы пребывают в таком же, как и в Советской России, состоянии катастрофического разорения и приниженности, и в этом отношении новое время принесло великие разочарования и огромное ухудшение в сравнении даже с не особенно добрым старым, отняв и те положительные стороны быта и деятельности, которые связаны были с самим фактом пребывания в составе великого государства, с его огромными пространствами, скрытыми богатствами и неограниченными возможностями. В то же время еврейские интеллигенты на этих окраинах, для которых к прежним социально-утопическим соблазнам коммунизма прибавилась тяга к СССР как к современной инобытийственной личине России, ушедшей от них политико-географически, но сохранившей в сердцах незыблемую о себе память, — предаются привычному делу политического бунтарства и подрывательства, навлекая ярость шовинистской демократии на головы исконно-профессионального козла отпущения — еврейских народных масс. Сионисты проповедуют этим массам идею самостийно-еврейской Палестины и шлют за тридевять земель наивных ремесленников и доверчивых юнцов погибать от малярии и от пуль арабов, которым полагается быть осчастливленными английским «мандатом». Сами же сионистские агитаторы сидят крепко на насиженных местах, все еще смакуя пункты Вильсона и воспоминания о падении старого царства азиатского кнута и процентной нормы и играя со своими большинственными демократическими соратниками в разные хитроумные парламентские комбинации и блоки.

К тем унизительным и пренебрежительным формам, в которых проявлялось грубо-эксплуататорское отношение еврейских материально и интеллектуально господствующих слоев в забитой и бесправной массе и от которых последнюю нередко хоть отчасти спасало только вмешательство государственной власти (осуществлявшееся, к сожалению, в слишком мягких и патриархальных формах), в результате революции, поскольку вообще сохранилось значение еврейской средней и крупной буржуазии, прибавились новые, специфически присущие господствующим ныне в области политики формам профессионально-демократического надувательства. Это обстоятельство дает могущественный толчок для пересмотра старых рутинных представлений об отношениях между общегосударственной властью и еврейским народом в России с точки зрения различности и особенности отдельных слоев этого народа. Вглядываясь сейчас задним числом в картину этих отношений, начинаешь подмечать в ней многое такое, чего раньше почему-то не замечал никто — ни из еврейской среды, ни из поборников вульгарного антисемитизма, что кажется тем более удивительным, что тут же рядом, в среде русской интеллигентской общественности, шли нескончаемые споры на темы о несоответствии и чуждости политических и культурных идеалов высших слоев вековым воззрениям и чаяниям народа и что естественная аналогия напрашивалась сама собою.

Еврейский народ, в глубине своего основного культурно-этнического массива, всегда был и по сей день остался враждебным или, по меньшей мере, далеким и чуждым утопически-беспочвенной настроенности и изуверски-фанатическим увлечениям нашей периферии как химерой материально-политического овладения Св. Землей, так и заманчивым соблазном даровых благ коммунистического рая. Внутренно слышимые звуки каких-то основных струн душевного настроя влекли религиозного еврея к уважению и ценению онтологически сродных проявлений православного благочестия в окружающей иноверной среде, и он умел также по достоинству оценивать слабые стороны и ложный блеск той самой европейской культуры, которая приводила нашу периферийную интеллигенцию в такой нерассуждающий и неистовый восторг. Нескрываемому и высокомерному презрению, с которым Запад, в лице своей наиболее нам, евреям, близкой исторически и генеалогически персонификации, то есть в лице европейского еврейства, относился к насквозь религиозно-ритуальным устоям бытия восточного еврейства, и особенно к его материальной нищете и беспомощности, — последнее умело противопоставлять идущую из глубин непосредственно религиозного и практического смысла насмешливую сатиру на «дейча» (немецкого еврея). Еврейский дух глубоко воспринимал пафос российского органического великодержавия, с большой степенью отчетливости постигал этическое и эстетическое величие той огромной и многоцветной совокупности народов, пространств и богатств, которая помещалась под куполом России. В душе еврейского простолюдина жила та же самая непрерывно творимая религиозно-историческая легенда о Белом Царе, самом могущественном, подлинном и законном из царей мира сего, которая объединяла его с каким-нибудь кочевым киргизом, пасшим свои табуны на противоположном конце государства. Еврейские народные массы ясно отдавали себе отчет в упадке и потускнении великодержавной идеи в среде русского правящего слоя и следили за этим упадком с тревожным, а отнюдь не злорадным вниманием. Еврейское население пограничной с Австрией полосы, из которого происходит пишущий эти строки, которому первому угрожала опасность иноземного нашествия в случае неудачной войны, уже давно с тревогой шепталось о том, что после Николая I пошли царствовать какие-то ненастоящие цари, что настают какие-то последние времена, и что, пожалуй, правы наши интеллигенты, и уже не наш «кесарь», а австрийский Франц-Иосиф начинает получать преобладание в этом мире, и что ничего хорошего это обстоятельство бедным евреям не обещает. В это самое время наши периферийные интеллигенты предавались розово-пацифистским мечтаниям о невозможности войны при нынешнем прогрессе, всеобщей образованности и «сознательности» и неминуемости всеобщей рабочей забастовки в ответ на объявление войны хищниками мирового империализма. Действия просвещенных, немцев и мадьяр во время войны и оккупации русского Юга и Запада по отношению, в частности, к еврейскому населению основательно отучили нашу массу от той дозы европомании, которую, может быть, успели внушить ей наши периферийные слои, а та часть ее, которая сейчас нежданно-негаданно очутилась в звании свободных граждан окраинных, уже по-настоящему европейских государств, проходит сейчас еще более наглядную и длительную, но зато несравненно дороже оплачиваемую школу.

Для тех, кто склонен судить о политических вкусах и симпатиях еврейской низовой массы по выходцам из нашей периферии, этого до сих пор единственного, к сожалению, соединительного канала между глубиной нашего этнического массива и окружающим инородным и иноверным миром, покажется неожиданным, смелым и натянутым утверждение, что еврейской народной массе всегда было свойственно ценение мистической силы монархического начала и вера в представительство законного монарха за своих подданных (в частности — еврейских) перед престолом Предвечного[11]. Богатая восточная фантазия еврея изукрашивает пышными цветами легендарного домысла небесное происхождение царской власти и ее земные отправления и проявления (один из многих примеров: легенда о долголетии, которое приносит человеку вид лица царя и исчисление приобретаемых этим путем добавочных лет жизни). В частности, отдельные фигуры российских монархов (Петр, Екатерина, Александр I и Николай I) облекались чертами сверхчеловеческого могущества и близости к небу, достигшими апогея в личности последнего подлинного Белого Царя — Николая Павловича, которому народное представление приписывает дар чудесного укрощения природных стихий и даже восхождения в плотской оболочке на небо и трагическая смерть которого в разгаре неудачной войны потрясла наше народное чувство необычайно. Надо иметь в виду, что по отношению к Николаю I эти чувства восторженного удивления со стороны еврейской массы менее всего могут походить на пошленькую популярность в вульгарно-демократическом смысле: никакого особенного добра этот монарх евреям, кажется, не сделал, и на его совести лежало даже много несомненного зла, причиненного с его ведома или по его распоряжению.

Молниеносное падение монархии, последовавший за этим политический и территориальный разгром России и кровавые ужасы российского самозаклания, превыше всякой меры поразили воображение нашего народа и его врожденный хилиастический инстинкт, обращенный к ожиданию наступления последних времен и внеземного разрешения мировой исторической трагедии. Задолго до наступления ужасов гражданской войны и еврейских погромов 1919-го года, еще под свежим впечатлением от трагического отречения имп. Николая II, пишущему эти строки приходилось слышать взволнованные легенды о потрясении, в котором пребывало небо и Господь Саваоф 2 марта 1917-го года.

С высоты рационалистического высокомерия легко осмеивать наивно-лубочное проявления народного мистического и хилиастического чувства. Этим не набрасывается ни малейшей тени сомнения на тот факт, что на громовые раскаты всероссийской катастрофы еврейские народные массы сумели откликнуться из глубин своей религиозно— мистической напряженности такими струнами, которых, наверное, не найдется в убогом регистре оскудевшего периферийного духа. Самое замечательное и рационалистически положительно необъяснимое в отношении периферийного человека к потрясающему, эпохальному феномену русского катаклизма состоит не только в факте повального, некритического и изуверски-безоглядного увлечения его как раз самыми позорными, унизительными и нетворческими сторонами революции и даже не в принесении им в жертву, зла ради, самых насущных и кровных культурных и политических интересов еврейской массы в пользу всяких вульгарно-демократических и максималистски-утопических химер. Во много раз характернее для мелкой скудости и ущербленности периферийного духа, для отсутствия в нем чуткости и оценочной способности по отношению к истинно существенному смыслу переживаемых событий — его тупая невосприимчивость к подлинным, эсхатологическим глубинам трагедии общерусской и входящей в ее состав трагедии русского еврейства, его несокрушимая убежденность в том, что, несмотря на все, в мире все обстоит благополучно, ничего особенно ужасного не произошло, да и не могло произойти, раз все человечество идет по пути прогресса навстречу светлой будущности, оставаясь неизменно в рамке законов и прогнозов, принесенных в мир Марксом или Лениным, Милюковым или Жаботинским — смотря по лично-партийным симпатиям данного лица. В этой пошло-оптимистической потуге втиснуть в трухлявые колодки обветшавших позитивистских догматов и обоснований всю многообразную сложность русской катастрофы, в какой-то последней, апокалиптической глубине своего ужаса и позора выходящей за пределы земных планов, за границы возможности предвидения и объяснения средствами науки века сего; в этой конечной и неизлечимой глухоте к тому, что есть истинно трагического в проблематике революции — с конечной и непререкаемой убедительностью явлена ложность, лживость и наигранность еврейского тривиально-напыщенного революционного пафоса, давнишний окончательный отход последних пламенных языков благодати из упраздненного храма, обреченного на мерзость запустения. Нигде так ясно, с такой последней, исчерпывающей отчетливостью, как на исторических судьбах периферийно-еврейской сущности с ее имманентным трагикомизмом, дух нашего времени не иллюстрировал полного сходства, в корневых глубинах, обоих на поверхности социальной жизни как будто столь яростно борствующих друг с другом лжеидеальных полярностей нашего времени — буржуазной и социалистической. Нигде так безусловно не выданы головою и онтологическое их тождество в глубинах общеевропейского ненасытно-притязательного мещанства и существенная реакционность социалистической утопии. На мертвое, вечнокомическое, бездушное, восковое чучело периферийного еврея, этого призванного пересмешника, вечного последыша и лжеапостола серединно-мещанского благополучия, пора нацепить ярлык с надписанным на нем вещим постижением Н.А. Бердяева: «Дух революции враждебен революции духа».

Занимая по видимости место «правящего слоя» восточноеврейского народа, выступая его именем и говоря от его лица, наша периферия в смысле почтенного, реального творчества, в истоках своих всегда покоящегося на истинных религиозных и культурных чаяниях и исканиях народа, создала до настоящего времени до смешного мало существенных, непреходящих ценностей. И если старый русский дворянско-чиновный и разночинный слой (да простятся нам наши частые сравнения с аналогичным, хотя бы по

внешним чертам своей основной схемы, явлением из ближайшей в политико-географическом и бытовом отношении среды, при которых, конечно, не упускаются из виду ни качественные, ни количественные различия), — если русская интеллигенция, не избегшая, в конце концов, тяжкой исторической кары за отход от основных русел осуществления мирового предназначения ее народа, имеет все же в прошлом и такой огромный творческий актив, как создание многих сторон богатой культуры мирового значения, в огромной части своих достижений национальной и самобытной, то у еврейской интеллигенции нет этой заслуги даже в количественно подобающим образом уменьшенной пропорции. Она не сумела отлить в адекватные формы национальной культуры проявления еврейской религиозной и житейской самобытности даже в скромных пропорциях «низшего этажа», употребляя еще раз терминологию кн. Н.С. Трубецкого, вполне естественных для реальных условий бытия народа, в политико-географическом и бытовом отношении связанного с обширным и многонародным государственным целым, культурные центры которого неизбежно притягивают лучшие элементы из состава государственной периферии к строительству культурного «верхнего этажа» общеимперского (общесоюзного) значения и ценности.

Злое марево сионистских, социалистических и уравнительно-смесительных утопий, до сих пор, через целый ряд поколений, морочащее близорукие глаза нашей периферии, — застило из поля духовного ее зрения более практические и настоятельные, но менее эффективные задачи. Наиболее ярко сказывается эта полная заброшенность еврейской духовной нивы в области учета и увековечения ее Религиозно-мистических проявлений и народно-исторических переживаний последних веков. Огромная область высокоинтересных, не с одной только специфически еврейской точки зрения, религиозно-мистических, мессианических и сектантских движений с их необозримой богословской, философской, нравоучительной, обличительной и полемической литературой, далеко превосходящей по напряженности живой и пытливой мысли вызубренные вдоль и поперек фолианты старой талмудической схоластики, — остается доныне не систематизированной и не изученной. Редчайшие книги и рукописи, переходившие из рода в род, дойдя до современного начетчика популярно-марксистских брошюр, выбрасываются на свалочное место или, в лучшем случае, истлевают на книжных кладбищах старых синагог. Множество произведений народной словесности; легенд и сказаний, связанных с личностями царей и чудотворцев, столпников и мучеников, мудрецов и основателей религиозных движений, сказки и притчи практически-нравоучительного и исторического характера остаются не записанными и с явственной быстротой исчезают из памяти народных поколений; до сих пор они использованы письменной литературой в размерах весьма незначительных и в обработке, едва ли отвечающей их этической и эстетической ценности.

Не лучше обстоит дело и с собиранием и записыванием произведений народного песенного творчества на разговорно-еврейском наречии, еще доныне не иссякшего и выражающегося в большом количестве бытовых, обрядовых и исторических песен и стихов духовного содержания, в числе которых есть вещи большой поэтической ценности с весьма оригинальным и характерным мелодическим сопровождением. Приходит во все более безнадежный упадок и многовековое еврейское богослужебно-хоровое пение, вымирают последние его знатоки и энтузиасты, старые патриархальные конторы, зачастую по памяти, без элементарного знания нот и контрапункта, разучивавшие со своими певчими длинные, сложнейшие хоралы, среди которых не редкость встретить и такие, которые восходят еще ко временам существования иерусалимского храма.

Остаются также никем не собранными и не исследованными многочисленные, часто очень своеобразные и древние нормы еврейского обычного и религиозного права в его обширных применениях в области гражданского, коммерческого, семейного и наследственного обихода, с которыми так или иначе считалось старое патриархально-автократическое государство, но всячески ограничиваемые и искореняемые центральными и местными властями нынешних демократическо-унификаторских государств — наследников территории «черты оседлости». Еврейская беллетристическая литература, поскольку она написана на языке разговорно-еврейском (т. н. жаргоне), а не библейском, доступном среди более широких народных масс лишь немногим благочестивым книжникам, которых литература такого рода как раз менее всего может интересовать, — эта литература в своей доныне наиболее читаемой и «легкой» части не выходит за пределы сыскного или бульварно-исторического романа со сгущением всяких ужасов и авантюрных невероятий и с развязками в виде чудесного появления героического спасителя-принца. Следующее, более свежее по времени написания и более значительное по своей внутренней ценности наслоение еврейской беллетристики включает в себя ряд бытописателей и юмористов действительно талантливых, но проявивших себя почти исключительно в области мелкой повести или рассказа; попытки же проявления себя в более крупных литературных формах кончались неизменно неудачей, равно как и попытки создания настоящей драмы, выходящей за пределы сентиментальной слезливости и душераздирающих эффектов. Полное отсутствие основного литературного пласта, у всех народов характеризуемого наличием крупных классических форм и устойчивого литературного языка, не помешало некоторым нетерпеливым, но маломощным талантам, позавидовав лаврам своих европейских и русских собратьев, устремиться прямым путем, без дальних оговорок, в область футуристических и ультрамодернистских выдумок, слабо прочувствованных и аляповато сработанных. Литература такого рода простому народу не нужна, для полуинтеллигенции тоже малодоступна и скучна, а для более высоких культурных слоев, причастных к духовному творчеству «верхнего этажа» и общеимперского масштаба, она кажется излишней и провинциально-наивной, разделяя, впрочем, в этом отношении трагическую участь всякой чисто местной культурной традиции, которая, не рассчитав своих сил и преувеличив размеры и сферу своей значимости, стала бы состязаться в ценности и значении с традицией общеимперской.

Скудна количественно и убога и бесцветна качественно духовная производительность того зримого авангарда еврейского народа, к которому по аналогии хотелось бы приложить почетное, но ответственное звание правящего слоя. Пребывая в состоянии глубокого и сплошного религиозно-культурного маразма, не сумев создать или хотя бы примкнуть ни к какой настоящей, реальной духовной традиции, оставаясь внешне в состоянии нездорового, наркотического возбуждения, питаемого ядом призрачных утопий, а внутренно, на самом деле, давно успокоившись на дешевых лаврах вульгарного свободомыслия и глубоко мещанского во всех своих разновидностях материалистического псевдореализма, еврейская интеллигенция не создала никаких истинных культурных ценностей на потребу своей родной религиозно-национальной среды. Проявляя себя в сфере общегосударственной культуры на местах, довольно редко выходящих за пределы второстепенности, как очень верно заметил Л.П. Карсавин[12], она далеко не осуществила всей полноты даже тех, может быть, скромных, но не так уже незначительных возможностей, которые ей предоставляла наличная сумма народного творчества. Увлекшись призрачными утопиями, вся онтологическая беспочвенность которых вместе со всей глубиной скрытого в них злобного человекоотрицания и человеконенавистничества только сейчас, a posteriori, открылась современникам, — она со всей интенсивностью своего лжерелигиозного исступления влила все трупные яды своего духовного умирания в трещины общерусского культурно-государственного организма, не затратив, впрочем, и на это малопочтенное дело никаких особенно выдающихся духовных усилий, так как истоки этих трещин восходят ко временам, далеко отстоящим от массового влития элементов еврейско-периферийной стихии в русское общественное движение. Слишком опрометчиво, легкомысленно и самозванно заявляя с единодушием и сплоченностью, достойной лучших дел, о тесном совпадении культурно-национальных интересов еврейского народа в России с делом всеобщего смесительно-хаотического уравнительства, грубой материализации общественных идеалов и апостериорного фактопоклонства и хамославства, она создала в умах огромной части русской интеллигенции по сю и по ту сторону рубежа, раньше непричастной греху вульгарно-расового антисемитизма, слишком устойчивые ассоциации, связывающие представление об основной массе нашего народа и его религиозно-исторических идеалах и чаяниях с изуверской проповедью безбожия и озверения. В своей азартной идейно-политической игре наша периферия без оглядки и раздумья бросила миллионные массы восточноеврейского народа на произвол разгулявшейся революционной стихии, всколыхнувшей всю кровавую муть и тину со дна социальной преисподней, и заставила его расплатиться за ее грехи стотысячными кровавыми гекатомбами. Сейчас же она занята — внутри России — социалистическим строительством, смакованием победы над силами проклятого старого строя, мечтаниями вслух о помощи со стороны капиталистических американских дядюшек терроризированным, обнищалым и разочарованным массам и, под шумок, сниманием жирных пенок для себя лично из котла предположительно совсем сварившейся революции. За границей же, на шумных перекрестках и торжищах европейской «реалистической» дипломатии и журналистики, она фарисейски бьет себя в грудь и раздирает на себе одежды под яростные выкрики и обвинения по адресу и самостийных батек и атаманов, и белых генералов, и красных комиссаров, и самоопределившихся правительств, и фашистских режимов, словом — всего и всех, кроме себя самой, своей самоуверенной и самозваной непогрешимости. Народ же, без руководительства и указания путей истинных, бредет, размыкивая свою вековечную тоску по Богу и правде, среди Сцилл и Харибд взбаламученного восточного моря, предоставленный самому себе, своему собственному житейскому и политическому инстинкту и опыту, оплаченному ценой вековых страданий.


XIII


Произведенная нами попытка очертить, хотя бы неполно и несовершенно и ограничиваясь темами чисто культурно-светского характера, те области положительного национального творчества, которые простирались перед еврейской интеллигенцией и которые доныне остались втуне лежащей, невспаханной целиной, оставила в стороне одно огромнейшее поле духовной деятельности, богатейшее скрытыми возможностями, которое сторицей вознаградило бы за потраченные усилия результатами основополагающей важности. Всю важность этого поля деятельности для насущнейших интересов религиозного еврейства мы сможем оценить только тогда, когда постараемся сначала вдуматься в основную, религиозно-эсхатологическую сущность тысячелетнего еврейско-христианского спора; именно это рассмотрение есть тот царский путь, который скорее и вернее всего введет нас in medias res еврейской проблемы, ибо пора наконец понять, что проблема эта коренится в области религиозной и что все потуги материалистического безверия дедуцировать ее рационалистически из отношений политических, бытовых, экономических, правовых и т. п. в свете великой катастрофы нашего времени потеряли смысл и значение, в чем и заключается главным образом влияние этой катастрофы на последующее развитие и оценку еврейской проблемы.

То обстоятельство, что мы выступаем с нашим опытом перед русской культурной средой, освобождает нас от необходимости обосновать законность этого кажущегося сужения всей нашей сложной и многоаспектной проблемы до размеров ее религиозно-догматической стороны. Русская религиозно-философская мысль, поскольку она неоднократно и по разным поводам ставила перед собой еврейский вопрос, менее всего повинна в том вульгаризованном и опошленном толковании его с точки зрения племенной и расовой борьбы или материально-экономической конкуренции, к которому так упорно возвращается упадочная и религиозно охолощенная мысль Запада и в котором, наряду со многими другими явлениями, убедительно вскрываемыми и разоблачаемыми славянофильской и евразийской критикой, столь рельефно и красочно сказались изначально шовинистская и насильническая природа европейской гордыни, европейского соблазна о внебожеском и, в конечном счете, безбожном и противобожеском земном могуществе. Поскольку еврейский вопрос вставал перед религиозным сознанием, мистическим чувством и нравственной совестью русских религиозных мыслителей, философов и публицистов — и это верно не только для несомненных и ярко выраженных «филосемитов», как Вл. Соловьев, Н.А. Бердяев, П.Б. Струве, Н.С. Лесков, М.Н. Катков, но и для таких не менее общепризнанных «антисемитов», как Ф.М. Достоевский, В.В. Розанов, митр. Антоний (Храповицкий), даже, в конечном счете, «нововременцы» А.С. Суворин и М.О. Меньшиков[13], — коренные истоки этой проблемы высшего осмысления и приятия того факта, что среди массы нерусских народностей православной и христоносной России живет несколько миллионов душ потомков того самого народа древности, среди которого в своем земном существовании жил и учил Христос, но который в основной своей массе не принял и осудил Его учение и доныне продолжает со страстью и яростью отрицать правду христианства.

В расистских теориях европейского антисемитизма сказывается не только дух западного космополитического шовинизма и католической нетерпимости; возводя основное онтологическое содержание еврейско-христианской розни к обособленности генеалогических линий чисто плотского происхождения (вопреки тому поразительному факту, что мифологии и космогонии всех т. н. культурных народов Старого Света донесли известие о единстве происхождения человеческого рода независимо даже от цвета кожи) — западная мысль в этой глубоко-материалистической доктрине совершает нечто худшее, чем простое сияние семян ненависти. Со свойственным человеку «фаустовского» культурного типа (Шпенглер) стремлением к безграничному распространению области своих личных проявлений и определений во времени и пространстве европейский расизм пытается эту воздвигаемую им преграду ненависти и последнего отъединения изъять из сферы действия закона преходящей относительности, кратковременности и бесплодия, — закона рокового для всякого дела ненависти — и проецировать ее во временную беспредельность прошлого и будущего как непреходящую черту крови, возводимую к чисто материальному закону взаимонепроницаемой индивидуации всякой плоти. Для русской же православной религиозной мысли впервые со времен существования еврейской проблемы в ее близком к современности трагическом заострении характерна как раз попытка подхода к трагедии еврейского религиозного сознания, впервые именно ею учуянной и восхищенной, не извне, не с другого берега религиозно-эсхатологической пропасти, навеки и безнадежно отделяющей, но изнутри, из глубин истинно вселенского религиозного мирочувствования, для которого всякая наличествующая бездна и раскол является не поводом для западно-мещанского самодовольного спокойствия о обретенной истине, не миссионерской сетью для уловления случайно ослабевших, не предметом католических ожиданий обращения «схизматиков» к исповеданию своей мнимой непогрешимости, — но скрытой заданностью некоего действенного религиозного подвига в духе всепобеждающей любви.

Многосложный и запутанный клубок русско-еврейских отношений как в далеком прошлом, так и в особенности за последние полтора столетия, то есть с тех пор как впервые русский народ уже как сложившаяся государственная и религиозно-культурная единица в поступательном шествии к объединению и освоению северных и срединных равнин Старого Света встретился на их крайнем юго-западе с большими и сплошными массами еврейского населения — событие, во всей глубине своего трагического и мистического значения еще до сих пор не оцененное — совершенно не поддается хоть сколько-нибудь исчерпывающему определению в привычных эмоциональных категориях любви или ненависти. Многолинейный магнитный спектр русско-еврейских религиозных, культурных, политических и житейски-бытовых притяжений и отталкиваний, в свете традиций и достижений русской религиозно-философской мысли, развертывается в проблему необычайной остроты и интимности, связанную с основоположнейшими и сильнейшими личными и национально-психологическими переживаниями. Попытка подробного прослежения и разбора этих переживаний у Достоевского, Соловьева, Розанова, Меньшикова на настоящих страницах увела бы нас слишком далеко за пределы нашей темы, ограничивающей себя задачами более местного и злободневного значения, да и вряд ли она в своей последней метафизической глубине оказалась бы по плечу нашим слабым силам. Готовых образцов для подражания и источников для заимствования перед нами еще не имеется, и, скажем мимоходом, попытка в этом направлении А.З. Штейнберга в 3-й книге «Верст», касающаяся Ф.М. Достоевского, даже в пределах избранной автором области далеко не может претендовать на полноту и совершенство: если г. Штейнберга и нельзя упрекать в данном случае в прямом искажении мыслей Достоевского, то все же задачу свою ограничил он довольно узкими рамками, и работа его страдает тем грехом недоговаривания всей правды, который иногда зловреден не менее прямого искажения истины.

Итак, оставим в стороне и обойдем молчанием расовые, Я экономические, сексуально-психологические и всякие иные аспекты еврейской проблемы, выдвинутые и разработанные на Западе и лишь очень неполно и поверхностно — в России, где был зато поставлен на подобающую ему высоту критерий религиозно-эсхатологический и догматико-метафизический, — и спросим себя, в чем может и должна заключаться сокровенная сущность еврейско-христианской проблемы в наши дни для еврея, вскормленного и плотским, и духовным хлебом русской земли, опаленного в числе миллионов других людей огнем разлившейся по ней революционной стихии, узревшего в событиях нашего Страшного суда над делами и помышлениями человеческими? Особенно если страшный духовный опыт, почерпнутый их этих событий, дает ему толчок к радикальному пересмотру старых критериев и оценок и старых, блиставших мишурой поддельной новизны взглядов и внушает ему готовность найти в себе достаточно мужества для того, чтобы, подвергнув беспристрастной оценке роковую роль, сыгранную в эмпирическом выявлении и развитии событий русской катастрофы его собратьями по крови, и в особенности их духовного восприятия ее, вынести им, если понадобится, осудительный приговор во имя вечной, верховной, божеской правды?

Сущность еврейско-христианской проблемы должна для него заключаться в основном сомнении, которое в наше время должно ставиться перед всякой искренней и чуткой религиозной совестью: есть ли глубокий религиозно-мистический маразм, прозреваемый в отвратительном зрелище разложения и самоликвидации религиозно-мистического ядра еврейства в наши дни, явление случайное и временное, вызванное определенными причинами порядка чисто исторической эмпирии? Или же — или же этот поразительный, поистине ужасный факт почти поголовного отпадения и отступничества ведущей головки современной стадии исторического еврейства от основных истоков своей традиционной религиозности, да и всякой религиозности вообще, есть предвестник чего-то еще более небывалого и непоправимого? Что если ее гигантский умысел направить и бросить все наличные силы и эманации еврейской мессианской и богоискательской энергии на чудовищное дело богоборчества и богоразрушения, ее изуверский пафос материализации и обездушения человечества, ее обмен великой метаисторической трагедии человеческой свободы и богосыновства на чечевичную похлебку всеобщей сытости и мещанского благополучия, ее унизительный плен у кошмарно-призрачных, злобно-бездушных утопий свидетельствует о чем-то гораздо более важном и страшном? Не есть ли современное глубокое падение еврейства, полное забвение его ведущим слоем последних остатков былой веры в сверхисторическое, эсхатологическое призвание еврейского народа перед лицом Божьим и по отношению к религиозному человечеству, — не есть ли это запоздалое, но имманентное проявление некоего тысячелетнего недуга религиозной сущности еврейства, восходящего к самым глубоким и первичным во времени духовным корням трагической христианско-еврейской тяжбы? Отказавшись признать такое Боговоплощение, которое не провозвестило сразу конец исторической формы бытия человечества, но поместило себя в центр человеческой истории и начало собою дальнейшее продолжение становления вселенско-исторических судеб человечества среди Непрерывного потока внешних доказательств зла века сего — не совершило ли этим религиозное еврейство какого-то основного, несмываемого первогреха перед Духом Божиим? Не право ли христианство, догматически постулирующее реальность спасения рода человеческого еще в пределах исторического бытия его? Не есть ли, в самом деле, реальность уже совершившегося некогда чуда Боговоплощения и непрерывно с тех пор протекающего нисхождения благодати на человечество, объединенное в церковно-мистической соборности, некий основной камень, имеющий лечь во главу угла всего здания религиозного человечества? Не есть ли чудовищное лжеапостольство суемудрия и безбожия, предпринятое в наши дни еврейством в лице его обращенного к остальному человечеству учительствующего и водительствующего слоя, какое-то окончательное и непреложное доказательство невозможности безнаказанного пребывания человека в напряженно-мистическом пафосе ожидания, обращенном своим острием только к грядущему, без живой веры в становление, хотя бы и только символическое, незримо утверждающегося Царствия Божьего? И этот повальный еврейский грех безбожия и утопизма, — не есть ли он мимикрическая форма некоей извращенной религиозности, и нет ли конечной и страшной правды в словах Л.П. Карсавина о «трагической судьбе религиозного еврея, прирожденного богоборца, который должен неумолимо разрушать всякие представления о Боге, всякое Богознание, дабы человеческим не осквернить Божьего, дабы не допустить Боговоплощения»?

Наконец-то нами произнесено, по чистой совести и крайнему разумению, это основное сомнение, долженствующее предстоять всякому религиозно настроенному еврейскому духу в наше страшное время, этот основной вопрос вопросов, связанный с основной сущностью всей многообразной конкретности еврейской проблемы. С точки зрения представлений о разрешении этой проблемы лишь в формах соборных и исторических, для которых те или иные единичные факты еврейских обращений в христианство или еврейских упорствований в традиционно-национальной вере являются чем-то второстепенным и, в лучшем случае лишь показательным, а не существенным, — представлений, всецело разделяемых нами с Л.П. Карсавиным, — попытка ясного и определенного разрушения этого сомнения лично для себя в ту или другую сторону может иметь, конечно большой объективный интерес, который, однако, не связан с предстоящей нам темой. В требуемых же Л.П. Карсавиным формах вселенского значения этот вопрос, прежде всего, понуждает к пересмотру и переоценке всего огромного духовного наследия, завещанного нашему поколению всем вселенским прошлым еврейского народа со времен земной жизни Иисуса Христа. Надо ли добавлять, что подобная работа, если не рассчитывать на чудесное появление каких-нибудь совершенно из ряда вон выходящих критических и творческих гениев (а ожидать их скорого появления наше время еще не дает положительного права), потребовала бы огромной работы не одного поколения. Может быть, не будет сочтена проявлением слишком большой самонадеянности попытка очертить некоторые основные этапы направления и необходимые условия этой работы, хотя бы в самых общих и смутных контурах, и попутно рассеять некоторые возможные возражения и опасения, которые могли бы быть высказаны со стороны нашей духовно косной и трусливой периферии.

Но сначала нам приходится отвести возражения тех представителей нашей периферии, которые при всякой попытке со стороны еврея отнестись к основаниям своего духовного и религиозно-культурного бытия со здравой и искренней самокритикой имеют обыкновение, «страха ради иудейска» перед возможностью наступления конца земных судеб Израиля и из сросшегося с этим страхом чувства поистине богомерзкого, автоидолатрического лжеблагоговения перед голым фактом плотского существования еврейского народа, фарисейски обвинять такого еврея в стремлениях ускорить этот конец, в ассимиляции, предательстве и всяческих смертных грехах, пытаясь, может быть, своим криком заглушить голос народных масс, уже давно недоумевающих и возмущающихся истинным отступничеством, утопичностью и трусостью нашей периферии. Пора было бы и нам, евреям, согласиться с давно утвержденной в нравственном сознании человечества очень старою, дорелигиозной, еще римской мыслью, что достойная смерть лучше постыдной и богопротивной жизни, и проникнуться трезвым сознанием опасности и богооставленности, заключенной в той грешной тяге и похоти к чрезмерному самоутверждению и самообожанию, которые в столь нравственно невыносимых и эстетически некрасивых формах проявляются в житейски-бытовых соприкосновениях наших «образованных» слоев с представителями инородных стихий. (С другой стороны, мы должны здесь отметить, что, наоборот, в аналогичных отношениях со стороны простых людей из основной еврейской народной массы нередко можно наблюдать соединение самого благожелательного и внимательного отношения к чужому с исполненным истинного достоинства отстаиванием и утверждением своего.) И надо нам проникнуться сознанием того, как легко сорваться в пропасти грешного самоутверждения и гордыни каждому, кто потерял истинное мерило и перспективу ценностей и кто поклонился как ценности последней и первичной тому, что обретает свое истинное, неумирающее значение только в своей служебной, вторичной роли по отношению к истинно высшему. В страстности еврейского утверждения самоценности земного существования плотской оболочки Израиля, вне отношения к реальной истине его богосвидетельского и мессианского послания, осуществлен как раз тот подмен, то поклонение предпоследней святыне вместо последней, в котором состоит сущность и вечно предстоящая человечеству опасность идолатрии, на которую обращен был весь обличительный пафос ветхозаветного пророчества. И потому если бы Провидению в Его неисповедимых путях было угодно, чтобы в наше время народ потомков Израиля, издревле богосвидетеля и богоутвердителя, обратился в орудие злобных и низменных сил для разложения и отравления устоев религиозного человечества и если бы это конечное и невосстановимое падение было засвидетельствовано явными и несомненными доказательствами и знамениями злой одержимости, — то, конечно, всякое, даже еврейское, истинно религиозное сознание должно было бы, хотя бы и с болью и сокрушением, предпочесть конец земных судеб такого народа. В наше время великий народ христианства, народ русский, вверил ведение своих земных судеб и дел правящей советским государством верхушке из коммунистических безбожников, потрясшей мир своими небывалыми злодеяниями и ныне на наших глазах разлагающейся среди смрада и позора; и нашлись не последние сыны русского народа, не устрашившиеся открыто предпочесть полное исчезновение России из Книги Судеб мира сего окончательному превращению ее в орудие мирового зла. По нашему крайнему разумению, в таком заявлении вовсе еще нет конечного и безусловного отчаяния в судьбах России и ее призвания, а только настоящая, сыновняя боль и тревога, желание ей истинного и конечного добра, искренняя и последовательная установка правильной перспективы заветов и ценностей небесных и земных, главенствующих и подчиненных.

Насквозь отравленная ядовитыми поветриями рационалистического, обездушенного и обмещанненого Запада, еврейско-периферийная интеллигенция в России всегда мыслила борьбу еврейского народа за свободу самоутверждения и самопроявления в терминах и категориях исключительно внешних, государственно-политических и публично-правовых отношений, и ничему она не уделяла столько усилий, как борьбе зачастую излишне суетливой и шумной, за равноправие, за демократию, за свободы (то есть за то, что ею принималось за свободу) и т. д. При этом вся эта шумливая и крикливая энергия направлялась исключительно на объекты внешние, нееврейские; принималось за нечто раз навсегда доказанное и впредь никаких сомнений больше возбуждать не могущее, что в бедах и страданиях русского еврейства повинны исключительно его внешние враги, вроде монархии, самодержавия и многих других злых и завистливых дядей, поклявшихся отнять у еврейского народа (с которым бессознательно отождествлял себя периферийно-интеллигентский паинька) «неотъемлемые права человека и гражданина». Что касается внутренней, домашней и ближайшей стороны дела, все ж более, казалось, доступной исправлениям и улучшениям, то предполагалось, что здесь, в нашем датском королевстве, все обстоит наиблагополучнейшим образом, не оставляя желать ничего лучшего.

Между тем именно здесь, наряду с очень многими задачами более подчиненного характера, хотя самими по себе и очень важными, о которых шла речь в предыдущей главе был упущен величайший и основоположной важности национально-религиозный подвиг, необходимость которого настоятельнейшим образом диктовалась особенным положением еврейства не только как национальности, но и как носителя особой, никем более, кроме этой одной нации, неразделяемой религиозной сущности. Элементарнейший здравый смысл мог подсказать необходимость для народа отстаивающего свое индивидуальное национально-религиозное существование и пребывающего в состоянии вкрапленности в среду народов иной религиозной природы, выработать такие формы и проявления догматико-метафизической и религиозно-философской мысли и мистического мироощущения, которые, будучи на уровне многообразных и переплетающихся культурных веяний и течений современности, не только оказались бы в состоянии сопротивляться все усиливающемуся напору поверхностного свободомыслия и воинствующего безбожия. Этот подвиг должен был также дать еврейству достаточное моральное и умозрительное основание, чтобы и при современных условиях утверждать свое бытие в этом мире не как секты или толка, не как сорной травы, случайно не выполотой из многоцветного вертограда Господня, но как некоей вселенской веры среди остальных религий единобожески верующего человечества, великой не одними прошлыми заслугами, но и глубоким реально-мистическим и догматическим содержанием. Ибо, при всей несомненной наличности огромной экзегетической, мистико-поэтической, талмудической, ритуально-юридической и всякого рода иной религиозной литературы, дошедшей от очень древних времен, — всего того, что Л.П. Карсавин назвал «расплавленной стихией, закованной в алмазные цепи тончайшей силлогистики», — в известном смысле, в смысле попытки вложения возможной полноты религиозного опыта современного человека, со всеми колебаниями и сомнениями его мятущейся души, в рамки глубокого и всеобъемлющего богословского и философского учения, уловления расплавленной стихии в адекватные формы большого стиля и всеобъемлющего значения — у нас, евреев, еще, можно сказать, совсем ничего не сделано. Если и попадаются у нас чуткие и талантливые одиночки, пытающиеся вырваться из вампирических духовных объятий обветшалого, схоластического, давно мертвого чисто талмудического знания, в последнем счете только разбавляющего и ослабляющего вошедший в еврейскую кровь крепкий библейско-мифологический и мистико-символический настой, вырваться не для того, чтобы попасть из талмудического огня в иссушающее полымя материалистических и позитивистских поветрий, а чтобы приобрести возможную полноту истинно спасающего Богознания, — то одиночки эти, не находя отклика, понимания и руководства, в той или иной форме духовного гибнут и направляют свои иногда недюжинные духовные силы на проторенные пути соблазнительных и беспочвенных утопий, между тем как настоящее, большое, первейшей важности дело так и остается непочатым.

Если бы надо было характеризовать наглядным примером элементарность и примитивность современной еврейской религиозно-философской мысли, вряд ли, кажется, нашли бы мы более разительный свежий пример, чем некоторые соображения, выдвинутые А.З. Штейнбергом в виде возражения на утверждения Л.П. Карсавина. Его характеристика возможного обращения Израиля ко Христу, как отпадения от Отца, как измены Ему, поражает своей поверхностностью и произвольностью, связанной с какой-то до конца не желающей просто понять противника деланной наивностью, пытающейся проглядеть факт утверждения христианства его Основателем как учения, не отменяющего, но восполняющего Закон и Пророков, и что самое понятие Бога-Отца, которым в данном случае оперирует г. Штейнберг, обретает реальное содержание и диалектическое осмысление только в христианской идее триипостасности Божества. «Пря о вере» с христианством, завещанная еврейством своим исповедникам, требует более тонкого разбор средств и более интенсивного напряжения богословской мысли, она требует прежде всего более тонкого и глубоко, го освоения арсенала определений, понятий и доводов, которыми оперирует христианский противник. Если же постулат «благодатной», но страшной близости человека к Богу, явленной в таинственной, мировой мистерии Боговоплощения, включать, как нечто меньшее и объемлемое, в стих Иеремии «небо и земля переполнены мною», как в нечто большее и объемлющее, — а так именно поступает г. Штейнберг — то из такого смешения догмата и эсхатологического чаяния реального Богочеловечества с понятий ми, еще вполне вместимыми в отнюдь не богословских категориях светского пантеизма, — из этого не получится ничего, кроме напрасного и досадного затемнения предмета и природы всего еврейско-христианского спора.

Еще ниже, и формально и по существу, приходится оценить довод г. Штейнберга, высказанный в форме заданного Л. П. Карсавину патетического вопроса: «Слыхали ли Вы когда-нибудь, чтобы не поколебавшийся и непоколебимый в своей вере еврей перешел в христианство?» Формально довод этот представляет собою пример некоей бессознательной, не лишенной остроумия, но легко вскрываемой казуистики, собственно, не смысловой, а словесной и даже типографской, весь эффект которой состоит в том, что приведенный вопрос может быть прочтен двояким образом: с логическим ударением на слове «своей» или на слове «веры».

В первом случае весь вопрос представляет собою отрицательную тавтологию и, естественно, не может вызвать другого ответа, кроме отрицательного. Во втором же случае ответ может быть разный, ибо вполне возможно и даже тысячи раз случалось, что какой-нибудь еврей, хотя и будучи человеком вообще религиозным, перестает находить удовлетворение в догме и содержании еврейской религии и переходит в христианство. Ожидание г. Штейнбергом непременно отрицательного ответа на свой вопрос как раз и основывается на мнимой смысловой близости второй формы с первой. Но, как уже было сказано выше, мы считаем довод г. Штейнберга несостоятельным не только формально но в значительной степени и по существу: вся трагедия современного еврейства в наше время прежде всего в том и состоит, что, по крайней мере, поскольку дело идет как раз о тех слоях и кругах еврейства, в которых вращается и пишущий эти строки и, по всей вероятности, сам г. Штейнберг, самое выражение «верующий еврей» все более и более превращается в contradictio in adjecto и что возвращение такого еврея в лоно религии вообще становится возможным только как переход в христианство. Пишущему эти строки пришлось однажды слышать из уст одного христианского проповедника, что сейчас христианская проповедь евреям должна все более и более считаться с необходимостью свидетельствовать и толковать евреям уже не христианство, а их же собственных пророков. И уже задолго до г. Штейнберга люди из еврейской периферии выдумали тот довод в ответ на подобные упреки, который ему хотелось бы обратить в некоторую апологию периферийного еврея вообще: они тоже догадались вычитать из Библии и Пророков, что «мечта о справедливом устроении общественной жизни есть исконная идея еврейской культуры» — и уже больше Библию в руки не брали. Стремление вычитать раз и навсегда прямо из пророков заветы рабочего движения с тем, чтобы этим купить себе право больше уже ничего из пророков не читать, столь чудовищно распространено, что, каясь, зная, что г. Штейнберг, хотя и социалист, хорошо знает и высоко ценит Библию, я надеялся хоть у него не встретить этого «оправдания», но жестоко ошибся. Г. Штейнберг, оказывается, еще считает возможным религиозное обоснование рабочего движения именно в современной европейской его разновидности, явно и агрессивно безбожной и богоборческой. Всецело соглашаясь с замечанием его самого о том, что авторы обвинительного акта против еврейских отщепенцев могли бы сами попасть на скамью подсудимых, мы дополним его только в том смысле, что самые доводы, приводимые им для их, отщепенцев, защиты, могут под искусной рукой превратиться в тяжелый обвинительный материал.


XIV


Итак, важнейшая, существеннейшая и основоположная работа, предстоящая будущему передовому слою еврейского народа в России и единственно могущая оправдать и осмыслить самое существование еврейства как носителя и исповедника особой догматическо-религиозной индивидуации единобожески верующего человечества, работа, которая единственно может оправдать также значение и полезность всей остальной деятельности этого слоя на пользу родного народа, состоит в оформлении и уточнении религиозной догматики иудаизма, в создании концентрированной системы иудейской богословской и догматико-метафизической мысли, в новом, всеобъемлющем исследовании сокровищ боговдохновенной мысли пророков и учителей веры. Богатства древней еврейской религиозной литературы должны быть высвобождены из-под спуда многовековой схоластической трухи и ее тонких ядов скептицизма и бездушного рационализма, извлечены из отравленной миазмами духовно отъединенного гниения атмосферы «ешиботов» и вынесены на вольный воздух истинно философского освоения в свете и в категориях многостороннего и набожного любомудрия, сопрягающего благоговение перед свыше откровенною истиной с благодатным духом свободного исследования и сопоставления.

Выполнение столь гигантского задания, которое должно, несомненно, потребовать напряженного труда не одного поколения, не только принципиально доказало бы и обосновало бы достоинство и ценность иудаизма в качестве одной из вселенских вер: ведь острота положения проблемы еврейства состоит отнюдь не только в совершенно чудовищной позиции, занимаемой в наше время еврейством как исторической силой по отношению к другим религиям, а и в том, что совершенно независимо от того, в какой степени эта позиция дает еврейству средства духовной самообороны от иноверной стихии, поскольку последняя проявляет по отношению к еврейству агрессивно-обратительские намерения, — самому существованию еврейства как конкретного религиозно-национального целого грозит в наше время величайшая опасность. Опасность эта исходит, как мы усиливались доказать, отнюдь не от факторов внешних — скажем, от погромов, вечно предносящихся запуганной еврейской фантазии, а от катастрофического, всецелого самовзрыва, совершенно беспримерного по размерам и силе сейчас великой российской катастрофою, в которой, впрочем, как раз уже погибло немало и еврейских духовных ценностей. В этом смысле дело оформления догматического содержания еврейского вероучения, проникновения духом его своеобразной мистики, выделения и выдвижения из него тех неумирающих религиозных сокровищ, которые могут духовно поддержать и укрепить мятущийся дух современного человека против бурного разлива изуверского богоборчества и тонких соблазнов социально-смесительного уравнительства, — это дело есть нечто такое, от чего в первую голову зависит вопрос о том, быть или не быть впредь еврейству как некоему исторически сложившемуся и прошедшему через даль времен национально-религиозному субъекту. И надо неустанно напоминать, что раковая опухоль искажения и забвения собственной религиозной сущности и значения, со страшной разрушительной силой разъедающая духовное тело современного еврейства, в первую очередь грозит именно ему опасностью не устоять в борьбе и быть поглощенным мутными волнами приступа сатанинских воинств.

Конечно, именно этого и добивается сознательно огромная часть нашей идолопоклонствующей перед лжеутопиями периферии (не исключая даже, в известном смысле, утопистов земного восстановления Сиона, поскольку они вкладывают свой лжеидеал в рамки современных самоопределенческих течений, — что ясно для всякого наблюдателя той рекордной скорости, с которой именно «самоопределившиеся» национальности, потешившись игрушкой самостийности, спешат навстречу всеобщему смесительно-хаотическому обезличению)[14], а поскольку в ней еще сохранились остатки уважения к тысячелетним святыням, она утешается старинным аргументом духовных банкротов и трусов «на миру и смерть красна»: ведь конец исторического еврейства совпадает с концом исторического бывания человечества вообще. Но не к этой малодушной и маловерной интеллигентской периферии обращена настоящая речь, и мы не только восстаем против столь чудовищного утешения, но и полагаем, что религиозно-мессианское призвание еврейства, если таковое еще волею Божьей не потеряло своего значения и смысла, может быть осуществлено только по отношению к религиозно-верующему человечеству и в этом смысле предполагает с необходимостью его существование. Воскрешение и оживление подлинными жизненными соками конкретно-догматического содержания религиозного иудейства должно, конечно, сказаться и во всех проявлениях еврейского культурного творчества вообще, как в более ограниченных, собственно-национальных формах «нижнего этажа», так и в тех элементах положительного культурного строительства, которыми выразится споспешествование восточноеврейского народа в созидании «верхнего», общегосударственного этажа. Но такое творчество, конечно, требует и предполагает полный, поистине революционный отказ от обветшалых форм культурного, исторического и политического мышления, от всех сделавшихся «второй натурой» ложных и вредных навыков, от слишком прочно укоренившихся в еврейских головах предвзятых оценок атомистического рационализма и вульгарно-позитивистского черного невежества. И если столь многие среди нас с болезненно обостренной мнительностью ко всему, что им представляется попыткой восстановления дореволюционного социально-политического уклада, так часто повторяют словечко о том, что к старому нет возврата, то надо хорошо помнить, что под напором революционных волн погибли не только старые формы общественного устроения и государственного властодержательства, но и очень многие формы и исходные пункты критики и отрицания старых начал, потерявшие значение, смысл и убеждающую силу.

В частности, теряют на наших глазах свое былое обаяние,

боевой задор, честность и идеальность своих конечных устремлений все старые радикально-социалистические идейке течения[15]. Приверженцы последних в эмиграции образуют маловлиятельные и ничтожные по численности группировки, используя последние остатки своего былого нравственного и политического престижа, остатки же соответствующих партий внутри России либо загнаны в подполье недреманным оком ГПУ, либо, по завету Ленина, бережно содержатся в тюрьмах, всеми забытые и никому ненужные, либо, наконец, в огромном своем большинстве, не устояв перед соблазном власти и не находя в своей утопической и смутной идеологии достаточно важных и существенных пунктов расхождения с коммунизмом после его головокружительной победы и последовавшей его оппортунистической эволюции, примыкают к победителям и уже вместе с ними проделывают тот процесс гниения и бесславного распада, который с большой быстротой и в нравственно-отвратительных формах проделывает на наших глазах господствующая партия[16]. Господствующая марксистская идеология, узкосектантская, ограниченная в сфере своего применения своими же собственными постулатами, беспомощная перед многообразием и стремительным движением живой жизни, упорно выпирающей из рамок всяких бездушно-монистических схем, держится исключительно устранением средствами физического насилия всех остальных идейных систем и учений, с которыми она сознает себя бессильной бороться духовным оружием. И не может быть сомнения, что падение коммунистического режима принесет такое окончательное изобличение и посрамление коммунистической утопии, что представляется совершенно невозможной способность ее привлечь к себе еще после этого такие духовные силы, которые оказались бы способны влить свежую кровь в ее ороговевшие, потрескавшиеся жилы. В этом смысле провиденциальный смысл всеобщей неудачи борьбы с силами социальной утопии средствами физического одоления в гражданской войне может быть усматриваем именно в том, что русской революционно-социалистической утопии суждено изжить себя всецело и до конца в результате своей внутренней, извне не возмущаемой, роковой диалектики, не оставив по себе в памяти никакого романтического ореола вроде того, который после сокрушении французской революции средствами, в общем, насильственными и внешними еще в течение более ста лет подогревал головы завсегдатаев парижских и женевских подпольно-анархических кабачков.

И вот поскольку нам, русским евреям, предстоит великий и тяжкий духовный подвиг выработки самостоятельной и оригинальной системы национально-религиозных воззрений, точно очерчивающей догматико-философское содержание иудаизма по отношению к иным религиям и способной осветить и осмыслить все уголки духовной жизни человека в наше столь богатое потрясениями время, перед нами расстилаются совсем новые, еще никем не исследованные пути. Напрасно обращаются наши взоры к старой экзегетической и талмудической литературе, созданной в эпохи, менее, чем наша, отмеченные необычайно бурным и повсеместным различием многообразнейших форм мирового зла и не знавшие столь тесного жизненного и идейного взаимодействия, не всегда обязательно враждебного, многообразных видов и способов откровения Божественной Сущности верующему человечеству. И уж менее всего тут помогут старые, выдохшиеся и обездушенные учения, столь долго и цепко державшие и еще доныне держащие в рабском плену болезненно-искаженный дух старого периферийного интеллигента. Кончился гипноз старых утопий над лучшими умами нашего времени, и нет уже у них перспектив увлечь за собою еще и в будущем лучшую, идеалистическую часть молодежи, и так обстоит дело, конечно, вовсе не только у нас одних. Обращаясь к своему непосредственному соседству, мы наблюдаем ту же картину на духовных верхах того народа, который и ныне, как и прежде, не только в смысле своей относительной численности и политического преобладания, но и как основной фактор в деле непрерывно продолжающегося создания общегосударственной культуры подобающего размаха и мирового значения, является естественным вождем и образцом для нас, малых народностей России. Оставляя поневоле в стороне внутреннюю Россию, где духовный гнет марксистских лжеучений тяготеет с наибольшей силой как раз над наиболее высокими и обобщающими сферами мысли, подменяя ее живые усилия и искания схоластическим пережевыванием все того же набившего оскомину материалистского талмуда, мы в поисках образца для столь настоятельно нам необходимого духовного подвига обновления и осмысления нашего собственного вероучения сталкиваемся в духовном мире дореволюционной и зарубежной России с явлением, на котором как будто сосредоточиваются заветнейшие и возвышеннейшие чаяния духовных верхов русского народа, проходящих ныне столь тяжкий искус, — не исключая даже отдельных представителей еще недавно богоборческих или, в лучшем случае, религиозно-индифферентных течений. Мы имеем в виду утверждение в сознании современной русской интеллигенции православной веры как некоей высшей и надежнейшей, паче всяких обманчивых благ земных и соблазнов силы мира сего, ценности, унесенной в мрак изгнания, а также обострение внимания к вопросам, выдвигаемым религиозными исканиями смысла жизни человека и народа в свете постигшего Россию испытания кровью, ужасами, разорением и унижением. Здесь, в Зарубежье, поднялась на большую высоту мастерства и достижений целая обширная и замечательная ветвь русской литературы. Ее основные идеи восходят к 40-50-ым годам прошлого столетия (А.С. Хомяков, Ю.Ф. Самарин, бр. Аксаковы, бр. Киреевские и пр. славянофилы), отражаются затем с большей или меньшей ясностью и философской значительностью в творчестве Н.Н. Страхова, К.Н. Леонтьева, Ф.М. Достоевского, Н.Я. Данилевского, B.C. Соловьева, Н.Ф. Федорова, о. П. Флоренского, проникают собою литературную деятельность столь блестящего и яркого религиозного, хотя и не «церковного» писателя, как В.В. Розанов, и уже здесь, в Зарубежье, продолжаются творчеством о. С. Булгакова Н.А. Бердяева, Г.В. Флоровского, Л.П. Карсавина, C.Л. Франка, Н.О. Лосского, В.В. Зеньковского и основной идеологической группы евразийцев (кн. Н.С. Трубецкой П.Н. Савицкий, П.П. Сувчинский, В.Н. Ильин, Н.Н. Алексеев). Здесь названы, конечно, далеко не все представителя целой, можно сказать, половины русской литературы, несправедливо просмотренной современниками и замолчанной или осмеянной второй, западнической ее половиной, пожавшей больший общественный успех, но в области философии, истории, культуры и религии не выдвинувшей ни одного почти истинно замечательного явления, что не помешало ей попасть в тон настроениям огромной, бунтарской и поверхностно-вольнодумствующей части интеллигенции. И мы, русские евреи, имеем законное право гордиться тем, что в здании, построенном усилиями лучших творческих и созидательных умов мыслящей России и уже в наше время представляющемся глубоко оригинальным явлением первостепенной важности для грядущих духовных исканий человечества, есть также камни, вложенные руками нашли единоверцев. Ибо во времена повсеместного засилья поверхностного позитивизма, культа «гражданственных мотивов», политиканского безвкусия и прозаической элементарщины, среди немногих имен тех, кто сохранил честность и трезвость мысли, зоркость и идеалистический настрой души, оригинальность оценок и прозрений, значатся имена М.О. Гершензона, А.Л. Волынского, Л.И. Шестова, Г.А. Ландау, Ю.И. Айхенвальда[17]. И есть нечто большее, чем запоздало-поспешное признание заслуг или подбирание поводов для национального самодовольства, в этом искании вершин, которых не объемлет тьма и ядовитые испарения мелкого, стоячего, затхлого болота нашей отверженной Богом периферии: в этих одиноких вершинах так давно уже нам несвойственного духовного подъема должны быть для нас заключены надежды на возможность духовного спасения и просветления в будущем и чаяние оправдания перед конечным судом истории за наши великие грехи перед Богом, перед Россией и перед самими собой.

Обозревая в интересующих нас целях духовную жизнь современного Запада, в поисках философски значительных течений религиозной мысли, мы на мертвых полях окостеневшего немецкого, английского и американского протестантизма и узконетерпимого, самоуверенно-провинциального сектантства «национальных» церквей не находим нигде биения ключа воды живой, и ужас безвыходности из этого состояния духовной мертвечины уже в наше время осознается в некоторых передовых кругах Германии и Англии, и там наблюдается процесс нарастания внимания к религиозно-философским вопросам и, в частности, к православию в его коренных отличиях от римского католицизма. Католичество же, несмотря на заметное усиление морального авторитета римской церкви после утери ею последних остатков светской власти[18] и в результате деятельности ряда последних пап, все же не сумело ни в одной из стран своего господства, не исключая и Франции, вдохновить своим духом ни одного движения подлинно мирового религиозно-философского значения. Во Франции, где сравнительно не очень давно под прямым или опосредствованным влиянием духовного противления Революции с ее ужасами и насилиями существовала блестящая, исполненная творческого вдохновения и оригинальности католическая философия и публицистика, в которых блещут имена Ж. де Местра, Шатобриана, Ламене, Л. Вёйльо, где еще и сейчас или совсем недавно жили и творили замечательные и глубокомысленные католические писатели (Л. Блуа, Ж. Маритен), не создалась все же в этой области настоящая литературная школа мирового значения и влияния, и во французской католической традиции недаром отразились некоторые из наихудших черт западного духа: узкая нетерпимость к инакомыслящим, отсутствие истинно-идеалистического у стремления к познанию тайн Бога и мира в духе свободы и истины, органическая неспособность отмечать и ценить по достоинству выдающиеся явления в сферах соседних, некатолических культур (А. Массис), и отсюда органическое недоброжелательство к православию, иудаизму и исламу и склонность рассматривать их как объекты миссионерского воздействия со стороны единоспасающего католицизма — почти в том же смысле, как язычество.

Итак, в поисках таких значительных явлений в мире религиозно-философской мысли, которые могли бы снабдить нас на первое время обязательного ученичества лучшими образцами методов богословского познания и истолкования мирового исторического процесса в категориях провиденциально-мистических, мы приходим к настоятельной необходимости знакомства и освоения русской религиозно-философской литературы. Но, конечно, наше отношение к исканиям русской религиозной мысли не может не быть чем-то более глубоким и тесным, чем, скажем, отношение европейца, хотя и более близкого православию по своей церковной вере, но именно, может быть, по этой причине отделенного высокой стеной предрассудков и невежеству от русско-евразийской области религиозно-культурного своеобразия. Сознание многочисленности областей культурного и житейски-бытового соприкосновения еврейства с православной стихией, обретение живого ощущения России как единственной нашей исторически данной земной родины, жажда отречения и исцеления от дурманящего гнета и плена утопически-безбожных доктрин приводит нас к необходимости пойти на выучку к православию, на более сознательное и темное, чем до сих пор, сближение с ним.

Надо остановиться подольше на произнесенном нами слове которое по объему своего многосмысленного значения, по новизне и необычности вытекающих из него культурно-бытовых ситуации, обильно заключенными в нем многообразными возможностями положительного творчества, в то же время таит в себе и срывы и опасности для обеих сторон, стоящих здесь в фокусе нашего внимания.

Будучи стеснены по необходимости слишком общим и программатическим характером нашего изложения и не претендуя на достаточную компетентность в области наличной summa theologiae обоих вероучений, мы вынуждены в попытке очертить ту конкретную общую область и почву, на которой возможно было бы сближение иудаизма с православием в духе свободы и добра, лишь ненамного расширить пределы, намеченные Л.П. Карсавиным в его замечательной по новизне и смелости статье, исполненной духа истинно христианской любви. Тут мы, прежде всего, следуя по стезям Л.П. Карсавина, должны отбросить, как нечто лживое и недостойное, всякое сентиментальное поползновение «смягчить принципиальное различие православия и еврейства и застилать их трагическое столкновение успокоительною идиллическою картинкою». Для искренно верующего, как православного, так и еврея, навеки останется чем— то до конца и в самом основном разделяющим их основной религиозно-эсхатологический подход к проблеме пребывания человека в этом мире, в котором так велика власть и засилье злого, сатанинского начала, в свете чаемого конечного искупления и разрешения трагедии вселенской истории в явлении Спасителя в конце дней века сего. Для еврейского религиозного сознания и мистического мирочувствования до конца и бесповоротно неприемлемо христианское, основное для всего мистико-символического строения Церкви, представление о совершившемся первом Пришествии еще в пределах земной истории человека, о явленной челочку милости и благодати богоприобщения и бессмертия не только в изначальном бытии адамовом до грехопадения и в заключительной катастрофе исхождения судеб вселенной в вечность, но и уже в некоем серединном пункте страдальческого пути земного человечества. Еврейская религиозная совесть не приемлет Воскресения земного образа Спасителя для этого мира, все еще исполненного неискупленного и неосмысленного зла, ей чужда мистика христианского первоучения о Церкви как о вещей невидимых упований, как об осязательно пребывающем в мире залоге конечного спасения, как о зримом символе невидимо осуществляющегося в глубине духа Царствия Божия. И основоположный для христианства догмат Боговоплощения, принесшего человечеству в некоей середине его земного странствия акт полноты слияния Божества со стихией человеческой, тем преодолевшей смерть воскресением, но в эмпирии еще подверженной страданиям и плотской смерти, также отвергается еврейством, как и учение о невидимо пребывающей среди грешного и страдающего человечества Благодати воскресшего и вознесшегося Спасителя и общении Св. Духа, как символе и знамении уже совершенного в вечности искупления.

Но расходясь во всем этом с православием глубинно и непримиримо, еврейство тем не менее направлено острием всех своих тысячелетних эсхатологических устремлений к чаемому конечному искуплению страждущего человечества и твари в конечном растворении и исхождении космоса в бесконечность Творца, в выходе из низшего состояния подверженности закону причинно-определенной и пространственно-временной ограниченности всего сущего в формах чувственного восприятия. И в этом, не случайно сходном с христианским, веровании о метакосмическом разрешений и смыслоявлении великой мистерии человеческого страдания и человеческой свободы заложены основания возможности обретения некоторых общих устремленностей эсхатологических упований в православии и еврействе, выходящего, далеко за пределы поверхностных и ни к чему не обязывающих параллелей при всем неизбежном расхождении их теургического символотворчества и их религиозно-эмпирических, ритуальных и, в дальнейших планах, культурных и житейски-бытовых доказательств.

Только сейчас, установив хотя бы самые общие корни православного и иудейского мировоззрений, можно наметить разрешение вопроса основоположной важности для «сякого будущего опыта реабилитации еврейства в его ныне столь страшно поколебленном праве на значение и достоинство вселенской веры: мы подразумеваем вопрос о степени чистоты и онтологического родства, с которыми проявляются черты основного еврейского религиозного примитива в позорном, богоборчески-изуверском материалистическом утопизме еврейской периферии нашего времени. Считаем излишним предостеречь читателей, знакомых с предыдущим нашим изложением, от смешения этого вопроса с пресловутым вопросом об ответственности евреев за утопические социальные учения нашего времени в его вульгарно-обывательском и причинно-следственном, то есть западническо-рационалистическом и замаскированно атеистическом понимании, бесплодном и лишенном принципиального значения, каковое он обретает, вместе с весьма важными культурно-философскими и практически-политическими следствиями, лишь в той принципиальной религиозно-эсхатологической постановке, которую мы здесь в самых общих и лапидарных чертах выдвигаем.

Здесь мы с самого начала не можем не усмотреть в богоборческом лжеидеале рационалистического устроения людей на земле, в утопической попытке вывести человечество из пределов исторической стихии в область биологического прозябания — присутствия некоторых черт, уже a priori, для самого поверхностного восприятия, глубоко чуждых хилиастическому устремлению еврейского религиозного идеала[19].

Ибо, сводя человечество с той вселенской сцены, на которой оно разыгрывает перед лицом Вечности трагический миф своих мировых судеб, рационалистическая утопия оставляет его тем не менее в области действительности временных и пространственных отношений и законов природы и земной персти; жизнь человечества после рационалистического чуда осуществления утопии в эмпирии остается подверженной власти тлена и смерти. Акт утопического лжечуда помещается хотя и в конец истории, но не в конец времен, стезя явления лжемессии соединяет грани двух отрезков временной формы бытия, оно помещено в некую середину длительности человечества как природного явления (нам кажется, что Г.В. Флоровский впадает в ошибку, думая, что утопизм стремится к осуществлению конца прогресса при продолжающейся истории. Верно как раз обратное: в утопии остается место для прогресса как накопления внешнематериальных средств у человечества, как явления отныне чисто природного для борьбы с остальными явлениями природы и их использования; зато в утопии обрывается всякая преемственная связь с жуткой мистико-символической глубиной мифа, и человечество, оставаясь во времени, выводится из истории, — в чем и заключены истоки органической зловредности утопии. См. статью «Метафизические предпосылку утопизма» в 4-й кн. журн. «Путь»).

Вот эта-то серединность утопического лжечуда обличает истинный духовный генезис и онтологические корни периферийного еврейства нашего времени: оказывается, что в нем ложно ощущенные и понятые элементы и еврейских, и христианских хилиастических чаяний соединились в некоей соблазнительной чудовищно-смесительной общности. От ложно воспринятого еврейства здесь — отрицание ценности и значимости символического, до времени в эмпирии незримого осуществления Царствия Божьего в духе и благодати вселенской Церкви как мистического тела Божества, но без страстной, максималистической еврейской жажды осуществления полноты пророчеств даже до единого аза, воскресения мертвых и выхода в жизнь вечную из царства природы и зла. От ложно воспринятого христианства здесь — утверждение возможности акта спасения и существенного разрешения трагедии человеческого бытия в формах, эмпирически не нарушающих законов природы и телесной смертности, но тогда, как в истинном христианстве, это продолжение подчиненности закону бренной перстни длится до времени, вернее, до конца времен, в утопическом лжехристианстве этот конец времен подменяется механической, суммарно-последовательной бесконечностью, выход же из этой «дурной бесконечности» в жизнь вечную посредством чуда конечного Пришествия отвергается. Противоестественная эмульсия из разнородных зерен двух одинаково искаженных вселенско-исторических воззрений на чудо конечного искупления плавает здесь в основном растворе материалистически и волюнтаристически воспринятого страстного устремления к катарсису и осмыслению трагедии мирового зла и свободы человека в конечном, завершающем всечуде, от века присущего религиозному человечеству, в том числе и исламу, а также некоторым языческим философским и гностическим системам и учениям.

Поскольку религиозное еврейство в глубинных основаниях своей религиозной догмы и эсхатологических учений пребыло до нашего времени чем-то неизменно единым в историческом преемстве поколений, постольку обнаружение основных иудаистических элементов, хотя бы в искаженном виде, в психике периферийно-интеллигентного еврея может почитаться чем-то окончательным и сомнению в смысле конечных опознаний и сличений не подверженным. Что же касается обладания полнотой христианской истины, то его во вселенских мерилах и смыслах оспаривают друг у друга уже в продолжение многих веков церковь восточная, православная, греко-российская и западная, католическая, римская. Мы, со своей стороны, присоединяемся к воззрениям, усматривающим сокровенную связь между догматикой римского католицизма и воинствующе-утопическим социализмом Запада, — связь, которую в настоящее время, в результате трудов шпенглерианства и русской, славянофильской и евразийской, религиозной философии можно считать с достаточной твердостью установленной и прослеженной с большой ясностью и глубиной захвата. Не приходится сомневаться в европейском, то есть в конечном счете и в основной первоглубине — римско-католическом происхождении тех христианских элементов, которые, исказившись в искаженной религиозной природе и извращенном мирочувствовании нашей периферии и соединившись с ложно и половинчато понятым иудаистическим представлением о внеположности истинного, искупления историческому быванию человечества, — образовали чудовищную смесь агрессивного безбожия, серединно-мещанской пошлости и идолатрической жертвенности ради зла, в которой обожение злой воли и ненасытности плотских вожделений распыленных и одичалых человеческих толп в каких-то последних планах сливается с таким же идоложертвенным поклонением плоти и крови Израиля ради нее самой, сознательно и с изуверским исступлением отталкивающим от себя последние остатки старой, тысячелетней веры в сверхисторическое призвание его перед Богом и человечеством.

Русское православное религиозно-философское сознание возвело против римского католичества ряд тяжелых обвинений и обличений, высочайшего профетического напряжений и пафоса достигших в легенде о Великом Инквизиторе у Достоевского. Католичество не удержало себя в состоянии бдительной обращенности к пришествию Царствия Божьего, завещанной Христом и Церковью времен первоапостольских и святоотеческих. Оно не выдержало страшного бремени свободы, являемой в любви, благодати и смирении; оно поддалось искушению власти и силы земной, захотев как бы внести некую нетерпеливую поправку в богочеловеческую мистерию крестной смерти Иисуса Христа. Оно потребовало задним числом чуда сошествия с креста страдания властью и могуществом силы земной и возжаждало зримого установления Царствия Божьего земными средствами и понуждениями, еще до окончательного растворения пространства и времени в бесконечности лона Божьего, еще в условиях и формах земного, исторического бывания мира сего. Оно исказило мистический смысл и назначение христианской церкви и прельстилось легкой возможностью обратить ее в сообщество государственно-мирской упорядоченности, вооруженное силой века сего и подчиненное видимой, притязающей на каноническую непогрешимость, единоличной главе во имя осуществления на земле некоей мнимотеократической утопии. Именно в этой первоутопии православная мысль открывает первоисточники современной обезбоженной демократии с ее чисто внешним, формально-юридическим и материалистическим пониманием проблемы человеческой свободы, поставленной христианством впервые во всей ее сущностной полноте и важности. И встает вопрос, не оказалось ли католичество в каких-то неисследимых основаниях своей религиозно-исторической сущности в некоей соблазнительной для обеих сторон близости с иудейством, отринувшим во время оно того Мессию, который не явил чуда сошествия со креста страдания для первого и последнего явления в силе и славе небесных воинств, среди рушащихся столпов мироздания, чтобы творить Страшный Суд над живыми и воскресшими, с тем иудейством, которое непоколебимо держится за свою исконную идею реально явленного в исторической эмпирии чуда спасения и отказывается вместить известие о свершении искупления рода человеческого до окончательного прехождения земной юдоли зла и скорби мира сего?

Нет нужды подчеркивать, что высказанные здесь догадки не притязают на попытку твердо и ясно обозначить основное эсхатологическое содержание православной, католической и иудейской догмы, и нам, конечно, менее всего приличествует хотя бы на минуту становиться в положение судьи в православно-католическом или даже христианско-еврейском споре.

Последний спор, даже для судей достойнейших и компетентнейших, нам, евреям, еще долго, может быть, придет, удерживать от постановки на очередь истории при нынешнем убийственно-несовершенном состоянии дела обоснования и утверждения нашей религиозной догмы и при скудости и подспудности исторического проявления нашей религиозной мысли, давным-давно, в сущности, застывшей на своем послеталмудическом состоянии. Некоторые брожения и волнения XVII-го и особенно XVIII-го рационалистическо-просветительского века внесли в нее скорее смуту и шатания, чем определенность и силу единства и уж, во всяком случае, не вывели ее из изначального совершенно непонятного индифферентизма и невнимания к огромному, воистину для нее судьбоносному явлению христианства как ее величайшей и наиболее роковой встречи в этом мире.

Как бы то ни было, зрелище повального увлечения еврейского передового слоя позитивистско-материалистическими утопиями (увлечения, в огромном большинстве случаев не оправдываемого и не объяснимого из недр самого утопического учения бедственным социальным положением увлеченного, зачастую продолжающего пребывать в составе социальной группы или класса, по материалистической терминологии, угнетательского и эксплуататорского) — должно непрестанно наводить и понуждать к постижению и осмыслению его в категориях религиозно-мистических и метаисторических. Легко, конечно, не выходя из области чисто утилитарной и атомистико-рационалистической, объяснять эти явления столь непосредственно-понятным и общераспространенным феноменом состязательного бега толп, алчущих власти и благ, за триумфальной колесницей повсеместно как будто торжествующей социалистической утопии: так недальновидные, поверхностно-плоские и ущербленные вульгарным атомизмом наблюдатели и историки великого российского революционного катаклизма 1917 г. вполне довольствуются, скажем, наличием шкурного страха перед войной у каждого отдельного солдата для объяснений факта стихийного, самотекового разложения нашего фронта или наличием аграрных вожделений и опасений, связанных с только что приобретенной крестьянством помещичьей землей — для объяснения стихийной неприязни к белому движению в низовой крестьянской массе.

Более вдумчивый наблюдатель обязан, однако, за внешней видимостью отдельных, атомистически-разрозненных фактов стараться прозреть некоторые более глубоко скрытые смыслы и содержания и ставить наличные, иной раз весьма обыденные и прозаические факты в более широкие и углубленные перспективы пережитого прошлого, чаемого будущего и наджитейского, даже надисторического, религиозного смысла.

И вот попытаемся подойти с таким религиозно-нравственным и сущностно-эсхатологическим мерилом к столь часто встречающемуся житейскому типу еврейского интеллигента, сына фабриканта или ростовщика, спокойно и сытно, без угрызений совести живущего на средства, добытые кровью и потом трудящихся и в то же время искренно уповающего и верующего в окончательную победу рабоче-социалистического воинствующего утопизма. Не вмещается ли вся иррациональная и жуткая глубина этого феномена в выдвинутом христианской символикой образе еврея, отвергающего с надменным равнодушием страдания Того, Кто перед его глазами мучим на кресте распятия, но готового тотчас же возгласить осанну и повергнуться ниц во прахе перед Тем же Страдальцем, если Тот явит чудо сошествия со креста, облечется в ризу славы и силы века сего и насытит плотским хлебом всех малых сих, только тем исцелив вековую тоску еврейского утописта, столь соблазнительно похожую на бредовой человекобожеский пафос Великого Инквизитора?


XV


Выше мы попытались наметить, — сознаемся, в самых и общих и смутных чертах, — некоторую область, в которой католичество какими-то сторонами своего мистического мироощущения оказалось созвучным некоторым основным тонам духовного регистра иудаизма.

Истинные размеры этого кажущегося столь парадоксальным родства и его историко-культурный генезис, восходящий, конечно, ко временам пребывания основной массы нынешнего восточноеврейского народа на романо-католическом Западе, может быть обнаружен только в будущем усилиями еврейской догматико-метафизической и религиозно-исторической философии, ныне еще обитающей в области piorum desideriorum. Покуда же нам важно уяснить себе всю грозную опасность для религиозного еврейства, проистекающую из повального укоренения в умах еврейской периферии псевдорелигиозных утопий, в идейно-наличном своем составе являющих собою противоестественную амальгаму ложно понятых и искаженных иудейских и католическо-европейских начал. И поскольку всякое истинно религиозное вероучение не должно мириться с существованием своих же собственных обездушенных подобий, обезображенных смешением с началами, ему чужеродными, религиозное еврейство должно предпринять борьбу с порожденным из его собственных недр еврейским атеизмом и богоборчеством, и в этой борьбе оно не может и не должно пренебречь теми духовными средствами и преимуществами, которые может ему дать сближение, в вышеуказанном смысле, с православием в борьбе последнего против духовных лженачал обезбоженного и насильнического латинского Запада. Мы всемерно подчеркиваем, что именно от Запада в первую очередь грозит религиозному еврейству смертоносная опасность вовлечения в гнилостный процесс опошления, обезбожения, богоотступнического ожесточения умов и сердец, ослабления социальных скреп и отъединения человека от человека, — одним словом, в тот процесс, от которого на наших глазах гибнет и растворяется во всеобщей буржуазно-социалистической пустоте западное еврейство, уже потерявшее национальный лик и достоинство и расколотое на множество общин официально-конфессионального характера.

Историческое прошлое евреев на католическом Западе не только хронологически, но и идейно и нравственно современное западному «средневековью», «гуманизму», «просвещению» и «демократии» доставляет в чрезмерном, даже подавляющем изобилии неотразимые факты ужасающей деморализации еврейской души и нарочитого, планомерного приведения ее в состояние полного религиозно-нравственного маразма и прострации многовековым, поистине дьявольским по своей настойчивости, планомерности и беспощадности мучительством со стороны католического общества, государства и даже церкви. Нам нет нужды восходить в поисках нужных нам примеров ко временам «средневековой» и испанской инквизиции, как это обыкновенно в таких случаях делается[20]. Достаточно вспомнить о не столь давних временах пребывания основной массы восточного еврейства в пределах Речи Посполитой, временах, почитаемых обыкновенно за сравнительно сносный период его существования. Всякому будущему исследователю взаимоотношений католичества и иудейства придется подолгу останавливаться на исполненном многообразного значения феномене многовекового пребывания этнографического стержня еврейского народа в пределах государства, созданного тем из славянских народов, который более ревностно, чем все остальные, усвоил дух латинства (термин «создания» государства взят здесь отнюдь не в том смысле, который приложим к творческому освоению обширных и многонародных пространств; характерное для Польши — как и для Австрии, собирание разнородных и разноплеменных земель посредством дипломатических комбинаций и политических браков существенно отличается от строительства империй колонизационно-творческими усилиями).

Католическая прививка на даровитый, не лишенный многих благороднейших черт славянский дичок произвела в нем очень явственное искажение и опустошение; и недаром на латинской почве произросло то причудливое растение, тот гротескный и в некоторых чертах своего проявления — чудовищный феномен, который широко известен и за пределами социальных и интеллектуальных верхов польского общества, своего этнологического месторождения, под названием гонора польского. Не беремся судить о том, в каком смысле и в каких размерах факт польско-еврейской связанности повлиял на поляков, и мы a priori готовы признать в известных пределах справедливость польских жалоб, если такие существуют; но воздействие польского гонора на нравственную природу еврея, в душевных глубинах которого, может быть, нашлись какие-то отзывающиеся обратным эхом струны, оказалось поистине катастрофически ужасным. Отнюдь не причисляя себя к приверженцам нравственного детерминизма в смысле возможности и оправданности переложения ответственности за собственные грехи на плечи даже несомненного нравственного их виновника, но оставаясь исключительно на точке зрения чисто феноменальной пластичности нравственной действительности, мы не можем тем не менее пройти равнодушно мимо этого воспоминания, одного из ужаснейших, из сравнительно недавнего еврейского прошлого. Подвернувшись под тяжелую магнатскую руку как раз в период разгара формирования того польско-литовского правящего слоя Речи Посполитой, который впоследствии довел ее до окончательного крушения среди небывалого дотоле патриотического и нравственного позора, польский еврей без особенно жестоких или кровавых форм насилия к концу XVIII века оказался выжатым, опустошенным и использованным до конца, как верный и подобострастный слуга — Личарда шляхетского великолепия, как обратный отпечаток поддельной медали шляхетского гонора — и это в планах не только житейски-бытовых, но и политических и исторических: напомним постыдную роль, в которой было использовано, например, еврейское арендаторство как орудие угнетения православия и угашения русского самосознания в населении Западной Руси. Огромная часть самых отвратительных и ненавистных обликов и подобий, в которых являет себя еврей в своих прикосновениях и столкновениях с бытом и потребностями окружающей иноверной среды, генетически восходят ко временам польского эпизода истории восточного еврейства, и именно в тяжелой шляхетской школе перманентного унижения и нравственного калечения воспитался обретший бессмертие еврейский лакей, подхалим и хам, еврейский сводник, посредник, фактор и отельный «мешурес», наглый, нахальный и трусливый, ко всему готовый и на все способный. И если бы наши непримиримо и близоруко западнические периферийные интеллигенты, помешавшиеся на истлевающей трухе европейской вульгарно-смесительной пошлости, способны были исполнить свой истинный долг перед народом, они уже давно подумали бы о том, что для нас, восточных евреев, единственно-конкретная данность проблемы Востока и Запада в ее чисто-политическом аспекте заключается в роковой необходимости произвести решительный выбор между православной Россией и католической Польшей. Tertium non datur, и единственно открытая дорога для прочного приобщения к благам Запада из первых рук ведет через Польшу, на наших глазах возродившуюся из тьмы государственного небытия, принеся с собою во всей сохранившейся неприкосновенности большую часть своих старых политических и политико-воспитательных приемов по отношению к своему инородному населению и еще обогатив их какими-то причудливо-смесительными формами государственности, средними между властью шовинистической улицы и кабинетным лжебонапартизмом. Те из евреев-эмигрантов, кто имеет возможность наблюдать здесь, на Западе, приезжих евреев из так называемых восточных кресов Речи Посполитой, не может не поражаться быстротой понижения умственного и нравственного уровня тамошней еврейской интеллигенции за последние 12–13 лет; добавим еще, что те же результаты отрыва от России приходится наблюдать и на жителях остальных самоопределившихся областей, среди которых пальма печального первенства в этом отношении принадлежит, без сомнения, Бесарабии.

Таким образом, мы не должны ограничиваться тем, что проклянем бесславную память о столетиях нашей латинско-шляхетской выучки, но и должны воспринимать факт непомерно щедрого территориального наделения «великими державами» воскрешенной Речи Посполитой с ее шляхтой и магнатами, мечтающими о границах 1772 года и еще кое о чем, — как нечто чреватое в первую, может быть, очередь именно для нас, восточных евреев, грознейшими опасностями. Мы должны сознать, что факты самой прозаически-реальной действительности повелительно диктуют нам необходимость обращать в поисках помощи взоры свои на Восток[21] и в то же время решимость в неизбежно предстоящей борьбе евразийского Востока за свою самобытность и соборное самосохранение своих народов против европейского Запада бросить вес нашего немаловажного значения и наших не столь уже слабых сил на русскую чашку весов.

Как бы ново и чуждо ни звучал для европейского уха призыв вложиться в грандиозную борьбу евразийского востока против западных культурных начал, вернее, против ядовитого потока продуктов разложения некогда сильной своими дерзаниями и устремлениями западной культуры и против ее насильственных притязаний на универсально-монопольную значимость, каким бы чудовищным ни показался призыв отказаться от привычных, мнимо спасительных идолов, уйти из столь хорошо знакомых и освоенных, обжитых несколькими поколениями еврейской периферии храмов, — тем не менее привычный образ периферийного еврея, исполненный бунтарского и ниспровергательского пафоса, является достаточным ручательством за то, что призыв к духовной борьбе против Запада мог бы найти и в ней, рассудку вопреки, хотя бы платонических приверженцев. Приходится мало верить в истинную активность старой периферии, духовно оскудевшей и ни в чем не исполнившей своих священных обязанностей ни по отношению к народу, ни к отечеству; зато мы вынуждены считаться с имеющими последовать от ее старчески бесплодного, скептического критиканства возражениями против всякой попытки сближения с какой бы то ни было внешней силой, выходящей за пределы объекта ее рутинной автоидолатрии и угрожающей прорвать китайскую стену ее строптивого самоотъединения, — в данном случае — сближения с православием. Даже не потрудившись снизойти до прямого сравнительного рассмотрения православия и католичества в их основных религиозно-метафизических определениях и их культурно-исторических проявлениях[22], периферийный еврей из мутных глубин своей вечной больной настороженности и подозрительной нетерпимости ко всяким проявлениями окружающей христианской стихии, имеющим к нему отношение, вложит всю ядовитость своего критиканствующего фарисейства в вопрос, где «гарантии» того, что более доверчивое отношение к православию не принесет в своих исторических итогах столь же бедственных плодов, как предшествующий, чреватый преследованиями и гонениями, многовековой опыт соприкосновения с западной, католической стихией.

Конечно, вскрытие основного логического порока, заключенного в этом вопросе, и тем самое действительное на него возражение заключается именно в указании на совершенное отсутствие каких бы то ни было реальных смыслов, которые вкладывались бы огромным большинством периферии в содержание многообразно-противоположных пар дилемматических терминов — «католичество» и «православие», «Запад» и «Восток», «Европа» и «Россия», несмотря на то что ими пестрит огромная часть русской историософской и публицистической литературы, оставшаяся для огромного большинства периферии почти совершенно незамеченной, что верно в особенности для противозападнического лагеря, который огульно, по привычке, по лености и шаблонности мысли, заподазривается в «реакционности», «мракобесии», «монархизме» и, в дальнейшей градаций конечно, в «антисемитизме» и «сочувствии погромам» (между последними понятиями периферия никогда не устанавливала сколько-нибудь тщательных различений). Тем не менее в интересах полноты изложения и чтобы огульно-индифферентному отношению периферии противопоставить нечто конкретное и положительное, мы должны совершить экскурс в область сущности православия, хотя бы в тех экзотерических формах и мерах его, которые единственно могут быть открыты религиозному восприятию иноверца, и всей остроты его многовекового догматического, канонического и культурного конфликта с католичеством, до сих пор оставшейся совершенно незамеченной и неоцененной во всем своем реально-историческом значении нашей периферией, — и уже одно это колоссальное упущение в достаточной степени свидетельствует о безнадежной ее духовной маломощности, ограниченности и отсутствии чутья исторической действительности. Даже находясь как будто совсем близко к обретению истинных корней русского своеобразия, сознание которого у восточноевропейского интеллигента все же в редкие минуты просветления всплывает на поверхность духа, он роковым образом не решался сделать последние несколько шагов, чтобы ощутить, насколько он сам, иноплеменник по крови, иноверец по унаследованной религии и атеист по собственному своему внутреннему развитию, — все же пронизан какими-то элементами православной стихии, хотя бы в ее конечных, следствующих и вторично-производных проявлениях в области чисто светского, культурного воздействия. Ибо, конечно же, вся огромность и важность православия и католичества как духовных реальностей, отнюдь не вмещающихся в основных очертаниях своих чисто вероисповедных, катехизических определений, но лежащих краеугольными камнями в основании двух огромных, богатейших и в разные стороны обращенных культурных надстроек, — выходит в своих мировых аспектах и притязаниях далеко за пределы видимого человеческого состава обеих церквей. И если мировые задания и предопределения как православия, так и латинства не могут не иметь величайшего значения для самых отдаленных, генетически и географически, культурных миров земного человечества, то в сколь большей мере должна была бы проблема православно-католической борьбы в том мире стоять в фокусе внимания еврейского религиозно-культурного целого. И тем не менее, повторяем, поразительно то полное отсутствие исторического чутья, в результате которого еврейско-интеллигентский бунтарь, по природе своей изобретатель, решатель и любитель, часто болезненный, всяческих проблем, апорий и противоречий, иной раз совершенно ничтожных и праздных, проходит мимо этого вопроса вопросов, даже находясь на путях искреннего и не лишенного глубины самоосознания. Далеко ли ходить за примером: вот ведь и г. Штейнберг, отвечая на глубоко прочувствованную статью Л.П. Карсавина, в которой мысль автора все время фиксирует в своем поле православие как некую основную точку зрения для всякого возможного подхода со стороны религиозного русского человека к больной и много, сложной еврейской проблеме — только под самый конец своего слишком черствого и формалистического ответа (не лишенного известной дозы замеченной Достоевским извечной еврейской «надменной улыбки»), еще вовремя спохватился написать: «Мы ощущаем, как много в нас русского насколько мы свободны от всяких общественных предрассудков, от прикованности к материальным благам мира сего, насколько ближе к истинным источникам религиозной жизни, к последним глубинам человеческого сердца — и благодарны за все это судьбе, приведшей нас в Россию и давшей нам возможность узнать и полюбить русский народ. Ведь мы поистине единственные азиаты в Европе, но наши европейские братья боятся признаться в этом своим заносчивым полуостровитянам, а между тем как легко нам быть самими собою в России!» (Курсив наш. — Я.Б.) Здесь противоположность между Россией и Западом, в частном применении к судьбам нашего народа, поставлена и уяснена г. Штейнбергом с большой точностью, меткостью и искренностью, возведение и обоснование этой противоположности в истоках религиозных прямо подсказывается содержанием статьи и духовным обликом его оппонента, но ядовитый туман невежества и предрассудков нашей периферии застилает от глаз А.З. Штейнберга необходимость занять по отношению к этой противоположности, чреватой возможностями и последствиями первостепенной важности для будущих религиозных и исторических судеб нашего же народа, более определенную и активную позицию.

Повторяем, пора наконец и нам, евреям, отдать себе отчет в основных сторонах и определениях православия, в особенности в его отличности и даже иногда полярной противоположности католичеству. В православии основные проявления религиозной духовности и делания верующего человечества зиждутся на началах любви и свободы; православной мысли, поскольку она не выходит за пределы святоотеческой и первособорной догмы, предоставлена обширная область самодовления и автономности. Православию чуждо то основное начало безгранично повелительной авторитарности, которым пронизано от основания и до вершины насквозь иерархизированное здание католичества, с его видимой главой, открыто, но без достаточно веских евангельских и экзегетических подтверждений и свидетельств постулирующей неограниченную авторитетность и непогрешимость не только в сфере практического руководства церковью, но и в качестве основоисточника всякого возможного нового догматотворчества, помимо, поверх — и даже, в известном смысле, вопреки соборному сознанию верующих. Никогда не притязая на укрепление своей духовной власти приемами и средствами светской государственности, православие уберегло себя от роковой для католичества соблазнительной утопии папоцезаризма и лжетеократии, этой родоначальницы всяких последующих лжетеократических религиозных и социальных утопий в среде христианского человечества, и в нем сохранилось преподанное Евангелием великое искусство воздавать кесарево кесареви и Божие Богу; этим православие сумело уберечь себя от столь характерных для латинства явлений агрессивного и ненасытно притязающего клерикализма. Этой своей стороной православие не может не произвести откликов известной симпатии в еврействе, которому, при всей зависимости самого его существования от единственно спаивающей его в конкретно-единое целое национальной религии, всегда была чужда иерократическая идея подчиненности и задавленности внешних форм национального, правового и житейского обихода какими-нибудь чрезмерными влияниями и притязаниями духовных лиц как исповедников, носителей и учителей религиозной и нравственной правды. Точно так же и дух религиозно-нравственной свободы духовного делания и подвига в православии, столь ярко противоположный авторитарно-абсолютистским и законническим устремлениям в католичестве (доминиканство, иезуитство, томизм), несомненно, в чем-то очень важном сходствует с проявившейся в первоначальной стадии хасидического движения у евреев жаждой свободы мистической го умозрения божественной глубины и сверхканонического благодатного и чудесного постижения непосредственности богосыновства, — свободы, не имеющей, конечно, ничего общего с пресловутой свободой совести современной атеистической и вульгарно-эгалитарной демократии. Православию также чуждо самодовольное третирование католичеством чужих вероучений как не вышедших из состояния языческого и до-откровенного и как объектов миссионерски-уловительных воздействий со стороны единственного вероучения, имеющего право на вселенское существование и проявление; последнее обстоятельство представляется особенно важным с точки зрения еврейства как вероучениями представленного в мире одним единственным народом и лишенного в борьбе за свободу своего самопроявления в мире мощи и средств материально-политического характера и поддержки сильных мира сего[23].

В наши дни православие в России, в первую голову среди всех остальных церквей и вер, исповедуемых ее многоверными и многоязычными сынами, проходит по тернистому пути казней и гонений со стороны воинствующе-безбожной светской власти, находится в положении, аналогичном до-константиновской эпохе преследований со стороны умирающего язычества. Православная церковь, лишенная всех внешних знаков властодержательства и благополучия земного, упорством своего пассивного сопротивления бичам и скорпионам власти, своей независимостью от всяких светских опор со стороны, напр., государственной власти, сознательностью своего подвига и кровью своих мучеников в меру человеческого несовершенства являет собою живое олицетворение завета Нагорной проповеди о накоплении сокровищ небесных. Ее огромный нравственный авторитет и духовное влияние в грядущей России не только на умы простолюдинов, но и на обширные круги правящего и представительствующего слоя страны не может подлежать никакому сомнению. И нам, иноверцам, следует оценить во всей его важности то счастливое обстоятельство, что дух свободы и ценение всякой национальной самобытности в недрах самой православной церкви, не в пример нетерпимому и всенивелирующему католичеству, позволяет нам рассчитывать на положительное отношение с ее стороны к неправославным религиям не как к чему-то по земным, политическим необходимостям терпимому, но по существу отрицательному и вредному, а как к догматическим и культурно-национальным выражениям известных мистически и эсхатологически воспринимаемых реальностей, утверждающих свое бытие в путях осуществления неисповедимых путей Провидения и в чаянии некиих конечных смыслораскрытий и разрешений, не подлежащих человеческому прозреванию.

Здесь мы хотели бы самым настойчивым образом предостеречь от скороспелых и лживых обобщений, на которые так падки в наше время люди, не искушенные опытом великого и подлинного зла или сознательно вводящие других в заблуждение, с болезненным наслаждением копающиеся в мусорных ямах невозвратного прошлого, чтобы выловить в них факты и фактики для оправдания своей злопамятной ненависти. Ненависть вульгарно-атеистических демократов, утопистов и сепаратистов к старому порядку, выражающаяся не в творческом преодолении его тяжелых наследий, а в низменной мстительности по поводу притеснений и гонений, в большинстве случаев придумываемых задним числом, — не останавливается перед распространением на «господствовавшую» в России церковь ответственности за деяния и проявления нетерпимости, в которые она была вовлечена государственной властью в период разложения и упадка последней. Истинный облик русского православия следует искать в основном содержании его догматики и в основных линиях его исторических проявлений, а не в его временных падениях и искажениях, как это делают люди господствующего пошло-атеистического, позитивистского и натуралистического мировоззрения. В особенности ярко проявляется такое грубое смешение существенного и исконного со случайным и нехарактерным у еврейского периферийного интеллигента, встречаясь в нем с его столь характерным болезненно-щепетильным и мнительным отношением к окружающему, нееврейскому миру в особенности поскольку в круг его зрения попадает малейшее проявление деятельного участия со стороны людей этого мира, хотя бы самого объективного и, mirabile dictu, даже симпатизирующего! Мысль эта в последний раз явилась у нас опять-таки в связи с отповедью А.З. Штейнберга на попытку со стороны Л.П. Карсавина занять по отношению к еврейству положительно самую толерантную и благоразумную позицию, какая только возможна в наше время для христианина. Стоило только Л.П. Карсавину констатировать бесспорный факт падения в еврейской душе вкуса и тяги к пророческой и библейской старине ее собственной истории, как уже г. Штейнберг заподозрил его в покушении отобрать у еврейства заодно Бога и Библию. И, тем более, высказанное г. Карсавиным пожелание, чтобы Израиль обратился в христианство, привело г. Штейнберга в такое раздражение, что он заподозрил по этому случаю полноту собственной веры в Бога у своего оппонента. Подобно некоторым психологам, утверждающим, что самое мимолетное возникновение в сознании представления об известном телесном проявлении или действии субъекта уже вызывает, хотя бы в самой смутной и зачаточной форме, попытку соответственной установки нервного и мускульно-осязательного аппарата, — г. Штейнберг усматривает рудименты некиих возможный насилий по отношению к еврейству в невиннейшем утверждении Л.П. Карсавина, выражающем чисто эсхатологическое упование на разрешение религиозно-мистической трагедии еврейства в путях сверхисторических и провиденциальных, а отнюдь не поощрение каких-нибудь миссионерско-обратительских мероприятий в области вероисповедной политики грядущей России. Не помогает Л.П. Карсавину и то, что он самым решительным и не оставляющим никаких сомнений образом не только осуждает даже малейшее проявление давления извне на религиозную совесть еврея, но и отказывается признать большую общую ценность с христианской точки зрения за отдельными обращениями евреев.

Автор этих строк отнюдь не менее, чем А.З. Штейнберг, убежден в самостоятельной и непреходящей ценности иудейства как особой и заслуженной перед человечеством формы религиозного постижения и истолкования божественной Сущности и явленной в откровении сыновней связи с Ней человека. Он верит в право иудаизма утверждать свое бытие среди других, тоже спасающих и обладающих имманентной ценностью перед лицом Божиим религий верующего человечества. Та тревога за конечные судьбы еврейства и за конечную, сверхмировую оправданность в вечности еврейских возражений против христианской догматики и сотериологии, которой автор поделился на предыдущих страницах, вытекает не столько из поколебленности его чисто догматической веры в истинность религии его отцов, сколько из ужаса перед зрелищем глубокого падения и разложения религиозных устоев еврейства, развертывающегося на наших глазах в исторической эмпирии, и особенно бесспорного факта обращенности огромной части человеческого состава передовых слоев еврейского народа в орудие атеистической борьбы против устоев всякой религиозности. Автор верит в возможность возрождения и апологии иудаизма на путях покаяния, очищения и духовного подвига нового религиозно-философского творчества, и именно к этому делу прежде всего призывают настоящие страницы, как к последнему усилию спасения на краю разверзающейся бездны.

При всем том он не может усмотреть ни малейшего признака угрозы религиозной свободе или, тем менее, конечным судьбам еврейства в желательности для Л.П. Карсавина образования евреями в России своей национальной православной церкви исключительно на путях свободного и соборного познания истины христианства. Для всякого верующего, и в особенности верующего христианина, вполне естественно уповать на всеобщее торжество своей религии среди объединенного ею человечества, и кто в открытом признании такого упования видит поводы для беспокойства и «волнения» со стороны исповедников других вероучений, совершает как раз то, в чем А.З. Штейнберг упрекает Л.П. Карсавина, т. е. обличает неполноту собственной веры — если не в истинность догматической стороны своей религии, то — в способность ее утвердить свое бытие путем защиты своей правды и своего завета в этой исполненной борьбы и соперничества земной юдоли, где нет всеобщей, повсеместно утвержденной в людях правды, но есть только непрестанное и неудержимое искание ее, как чего-то заданного в вечности и навеки, и борьба за нее на разных путях и с разной судьбой борющихся.

У нас есть много недоверчивых скептиков, одержимых устаревшими рационально-позитивистскими, скрыто и явно безбожными взглядами на сущность и исторические проявления православия и огульно обвиняющих его, без дальнейшего внимания к многообразному отличию его от латинства, в использовании для целей своей церковной политики тех средств, которыми именно латинство пятнало себя столько раз в истории. Для них главным образом мы хотели бы в заключение настоящей главы напомнить о весьма характерном, но малоизвестном эпизоде из истории русского церковно-общественного движения в один из периодов наиболее обостренного его напряжения и оживления. Мы имеем в виду один из многочисленных литературно-полемических споров между т. н. иосифлянами и заволжскими старцами на рубеже XV и XVI столетий, имеющий огромное и весьма показательное значение как раз для нас, евреев; вспоминая его, приходится лишний раз пожалеть о том, как мало знакома была всегда наша периферийная интеллигенция с теми эпизодами из истории нашего русского отечества, которые непосредственнейшим образом нас, евреев, касаются, и как часто судит она об этой истории чисто дедуктивно, без знания ее конкретных фактов, по привычным шаблонам и меркам, удержавшимся наследственно со времен многострадального странствия наших предков через страны «просвещенного Запада».

Ересь жидовствующих, проникшая на Москву в конце XV века (за точное время возникновения ее на московской почве можно принимать год появления в Новгороде киевского еврея Схарии — 1471-й, по новгородской Софийской летописи — 1467 или 1475 г.), одно из характернейших явлений старинной, даже — скажем словами Л.П. Карсавина — исконной связи еврейского народа с Россией, до сих пор остается сравнительно очень мало исследованным даже в русской исторической и сектантской литературе; в еврейской же среде это поистине изумительное явление осталось, кажется, решительно никем не замеченным[24]. Мы можем поэтому только в самых общих чертах утверждать, основываясь на некоторых дошедших от тех времен памятниках (гл. обр. сборнике обличительных проповедей преп. Иосифа Волоцкого-Санина, знаменитого родоначальника иосифлян, под названием «Просветитель, сиречь ереси жидовствующих обличение»), что движение это, стремившееся к более глубокому проникновению религиозно-общественной, семейной и частной жизни началами Ветхого Завета и, в своих крайних проявлениях, к некоторой рационализации евангельского предания о Спасителе и приближению православной догматики к религиозным началам иудаизма, — нашло отклик в некоторых высокопоставленных и просвещенных кругах тогдашнего московского общества. Учения жидовствующих находили защиту многих выдающихся представителей религиозной мысли и церковной иерархии во главе с митрополитом Зосимой; «Псалтырь жидовствующих», переведенная с оригинального текста крестившимся евреем Феодором, пользовалась широким распространением; ереси покровительствовал двор во главе с вел. князем Иваном III Васильевичем и виднейшими представителями московской приказной бюрократии (дьяки Курицын, Истома, Сверчок и др.). Интересно также, что движение это совпало и переплелось с одним из важнейших событий в исконной борьбе Москвы против политических и религиозных веяний с Запада — уничтожением самостоятельности и вечевого народовластия в Новгороде, в то время являвшемся передовым постом не только Московской Руси в ее обороне против Швеции и Литвы, но и русского православия в его вековечной борьбе против латинства. Это выдвинутое на запад географическое положение Новгорода, с другой стороны, делало его проводником на Русь некоторых западных течений. Так, ересь жидовствующих в своем хронологическом начале сливается с исходом широко распространенной, особенно в Новгороде и Пскове, ереси стригольников, в которой непосредственно отразилось движение флагеллантов, возникшее под впечатлением чумного мора в Европе в конце 40-х годов XIV столетия (памятного евреям по страшному пражскому погрому 1348 г.). Именно изменнические симпатии к латинскому польско-литовскому государству со стороны некоторых слоев новгородских горожан и послужили непосредственным поводом для крутой расправы с Новродом вел. князя Ивана Васильевича.

Неожиданные успехи жидовствующих и общественный размах их движения, естественно, вызвали тревогу в среде ревнителей православия. И вот тут-то по вопросу о допустимости насильственных мер против соблазнившихся овец из стада Христова и их еврейских или еврействующих соблазнителей возгорелась полемика, в своем ходе и конечном завершении исполненная величайшего «актуального» интереса для наших времен неразборчивого и некритического, исполненного предрассудков и нетерпимости «европейничания», достигающего в еврейской периферийной среде столь уродливых размеров.

Выступивший на «активную» борьбу с жидовствующими новгородский архиепископ Геннадий еще действовал главным образом мерами увещания и христианского просвещения (изданная в 1499 г. так называемая Геннадиевская библия; поощрение школ и повышения уровня образования духовенства). Но суровый Иосиф Санин, игумен Волоколамского монастыря, прославившийся впоследствии защитой канонической законности церковного владения земельными имуществами, уже требовал примерной расправы с еретиками со стороны государства: «подобаеть еретика и отступника не токмо осуждати, но и проклинати, царемъ же и княземъ и судiямъ подобаетъ сихъ и въ заточенiе посылати и казнемъ лютымъ предавати». Припомним, что как раз в эти самые годы на Пиренейском полуострове аррагонско-кастильская держава добивала последние остатки кордовского халифата и что последняя, отчаянная борьба за обладание мусульманской и еврейской Гренадой шла не только под гром пушек, осаждающих крестоносных воинств Фердинанда и Изабеллы, но и при зловещем свете от костров многочисленных аутодафе, воссылавших ad majorem Dei gloriam дым от многих тысяч тел магометанствующих и еврействующих еретиков. Дальность расстояния не помешала слухам о гекатомбах инквизиции дойти от залитой солнцем Гренады до занесенных снегом высот Кремля, и Геннадий новгородский прямо ссылался на «шпанского» короля Фердинанда Католика, «как он свою землю очистил».

И есть, по нашему разумению, нечто чрезвычайно знаменательное для грядущих судеб православия и законное основание для гордости у его защитников против воинствующего латинства и насильнически-завоевательной гордыни Запада в том поразительном факте, что в то время, когда на кострах инквизиции сотнями тысяч сожигались истинные, а еще более — мнимые еретики, при покорном благоговении или кровожадных выкриках падких на зрелище чужого мучения городских толп, — в «варварской», захолустной, подснежной Московии нашлись люди великой религиозной совести, пламеневшие огнем истинной веры и любви к страдающему человечеству. Эти люди не поколебались выступить в защиту преследуемых и гонимых во имя не умирающих в человечестве начал любви и милосердия, во имя Божие: «Намъ въ новой благодати яви Владыко Христос любовный соузъ, яже не осуждати брату о томъ, но единое Богу судити согрешенiя человеческая, рече: не судите, не осуждени будете» (из «Послания заволжских старцев»). Еще и сейчас не пришло время для справедливой оценки идейного наследия, завещанного «великими старцами» Нилом Сорским (Майковым), Вассианом Косым (кн. Патрикеевым) и другими подвижниками и проповедникам вышедшими из дремучих глубин заволжских лесов, грядущим векам русского искательства Бога и правды. Страстный пафос проповеднического обличительства заволжских старцев против любостяжания монастырей и духовенства и против проникновения в православие прямо заимствованных с латинского Запада соблазнов о земной, телесно-карающей и казнящей силе царствия мира сего, — не избег, в конце концов, той же трагической участи, которая всегда бывала уготована в нашей грешной земной юдоли для всего истинно пророческого и возжаждавшего последней правды. Живая сила заволжских скитов была распылена или телесно истреблена по проискам их более практичных, энергичных и житейски-ловких противников. Но главное дело жизни этих печальников за народную правду было довершено, позор инквизиционных костров и застенков минул русскую церковь, и отдельные случаи ее падения в следующих веках ее «паралича» (говоря языком современной религиозной интеллигенции) — одобрение преследований сектантов и раскольников светской властью[25] — все же никогда даже отдаленно не может быть сравниваемо с огненным безумием латинской нетерпимости, и последние пятна на ее ризах ныне очищаются на костре ее собственного мученичества, возженном рукой безбожников.


XVI


Нить рассказа о единственной в русской истории попытке со стороны некоторых церковных кругов учредить нечто в роде и духе католической инквизиции для преследования заблудших овец стада Христова мерами насильственного понуждения — попытке, имеющей для нас, евреев, помимо общечеловеческого интереса, еще интерес особенно тесной связанности с историей наших путей к России и в России — привел нас в соприкосновение с исполненными пророчески-обличительного духа историческими фигурами непримиримых противников этой затеи, уже тогда провидевших грядущую мировую роль русского православия в его борьбе с католическим Западом. Этим несколько неожиданным образом мы приходим в заключительной части нашей работы к ее исходному пункту, завершая некий круг; ибо к церковно-мистическим и социально-политическим идеям заволжского старчества раннего XVI века, с большой страстностью и патетическим подъемом возвысившего голос в защиту исконных идеалов божеской и человеческой правды, живших в основной социальной толще русского народа во все времена его исторического существования, некоторыми евразийскими писателями возводятся основные элементы евразийской религиозной, историософской и социальной идеологии[26]. Отнюдь не беря на себя задачи дать на предлежащих страницах систематическое изложение этих учений в их общем и принципиальном виде и отсылая за этим к евразийской литературе, достигшей за несколько лет существования евразийства почтенных для условий и масштабов вынужденной эмиграции размеров, мы попытаемся только дать здесь посильное истолкование некоторых пунктов евразийского миросозерцания в приложении к конкретному религиозно-философскому, социальному и политическому содержанию многотрудной еврейской проблемы в свете возможных и желательных ее разрешений на почве России-Евразии и с точки зрения развитых на предыдущих страницах соображений о роли, сыгранной еврейством в событиях русской истории нашего времени, ее смысле и истинных причинах.

Основным исходным пунктом евразийства является опыт построения и утверждения нового учения о сущности и высшем смысле исторического процесса народов, эмпирически осуществляющегося в рамках, созданных одним или сообща многими национально-историческими субъектами самобытных культурных миров, являемых в неразрывной телеологически-избирательной связи с более или менее точно определимыми географическими мирами как влияющей и воспринимающей влияния средой. Историческое становление вселенских судеб таких исторических миров, объемлющих всю совокупность своего антропологического состава, объединенного принадлежностью определенному «месторазвитию», в котором преодолеваются различия, вытекающие из относимости к неодинаковым хронологическим эпохам и физическим расам, — преисполнено пафоса трагической борьбы и героических усилий. В своих последних, премирных глубинах оно устремлено к выполнению некоторых идеальных и символически умопостигаемых заданий, в конечных смыслах своих выходящих за пределы и планы непосредственно данной исторической эмпирии и обретающих свой последний, трансцендентный смысл в свете конечного, эсхатологического разрешения мировых судеб. Конечные мистические глубины великой современной катастрофы России, со всем высоким трагизмом ее незаслуженных страданий, ее напрасного позора, евразийство ставит себе задачей постичь, насколько это доступно в пределах земного знания и человеческого проникновения, в категориях осуществления раскрываемого в ее истории высокого мессианского предназначения, возложенного на Россию как на особый и цельный культурно-исторический мир, географически в известном смысле серединный и синтетический по отношению к остальному человечеству и осуществляющий в условиях своего земного бывания некий особый замысел Божий.

Это углубленное искание конечных, мистических смыслов исторического процесса выводит евразийскую историософию из того безнадежного тупика, в который загнана была богооставленная, исполненная мертвящим духом позитивизма и утилитаризма, обмелевшая и измельчавшая историческая мысль современной Европы, в окончательной и неизлечимой слепоте своей отдавшей себя на службу силам и началам духовного разрушения и релятивистского обезличения, потворствующей злобствующей зависти и более или менее тонко прикрытому безбожию.

Постижение последних смыслов русской исторической трагедии в категориях мессианского, всечеловеческого предназначения, встречаясь в душе еврея с исполненным высокого трагического и эсхатологического напряжения религиозным преданием, доселе живым в его народе, о мистическом и сверхисторическом предопределении судеб Израиля, отнюдь не должно приводить к грубой, воистину материалистической коллизии этих двух особо отмеченных перстом рока исторических сущностей — в том смысле некоего взаимоисключающего состязательства, в котором А.З. Штейнберг довольно произвольно освещает позицию Достоевского по отношению к еврейству. И с этой точки зрения можно и должно установить твердое и принципиальное дилемматическое различение между еврейским восприятием перспективы стать на Западе французом или немцем — единственно для него открытый путь в условиях европейской рационалистической, нивелирующей государственности — и возможностью влить струю своих мессианских энергий в русло явленных грядущей, евразийской России как некоего нового Израиля и Рима одновременно, новых религиозно-мистических знамений, опытов и откровений; запечатлеть свое участие в грядущем всечеловеческом служении России мощной символикой зримых преемств — и все это, не посягая на бессмысленный и бесцельный переход некиих предустановленных границ в виде невозможной и не для одной только стороны нежелательной попытки стать в России русскими. Так велики чаемые уже в близком будущем значение и ценность евразийского религиозно-культурного мира, постигаемые в свете его великого вселенского предназначения, что, без сомнения, всемерное участие и способствование русского еврейства развитию исторических судеб России на необозримое время обеспечивает достойное и адекватное вместилище его собственных исторических становлений и возможностей. Расселение основной массы еврейского народа на крайнем юго-западе евразийского материка, без сомнения, призвано сыграть не менее важную и предопределяющую роль в его судьбах, чем последнее в его предыдущей истории значительное в количественном и культурном смысле оседание — на крайнем юго-западе Европы, насильственно пресеченное насилием со стороны католического государства и инквизиции. То обстоятельство, что народ, в среде и на земле которого имеет свое обитание восточное еврейство, в наши дни возложил на свои рамена бремя великого вселенского призвания, запечатленного мученическим самозакланием России, — только еще более усиливает важность и смысл произошедшей встречи, доводя их до планов и масштабов метаисторических.

Но есть еще более для нас, евреев, важная в субъективном смысле причина, по которой именно мы должны взирать с надеждой на евразийство. Тот поток мессианско-эсхатологических энергий, о котором мы выше говорили, в настоящее время иссяк и заглох в нашей духовной жизни, и мы выше постарались выразить то конечное религиозное сомнение в правоте еврейского дела во вселенской исторической перспективе, в которое обречен впадать всякий еврей, для которого не пустой звук великая религиозно-историческая традиция его народа, при виде повсеместного торжества во всех областях нашей духовной жизни начал утопических и безбожных. Мы указали на необходимость произвести решающий опыт защиты и обоснования нашей религиозно-эсхатологической позиции по отношению к остальному религиозному человечеству — может быть, последний, для которого история еще предоставляет нам возможность; но такой опыт духовного самоопределения может быть проделан только при определенном комплексе разнообразнейших условий — религиозно-культурных, социальных, политических и исторических, — в которых будет протекать бытие русского культурно-политического организма, в состав которого мы входим. Считаем излишним и праздным останавливаться на доказательстве того положения, что попытка произвести такой решающий религиозно-исторический подвиг при существующем в настоящее время на родине государственном и политическом строе — была бы чистейше-утопическим безумием, несмотря на столь раздуваемые поблажки и внимание к еврейскому населению со стороны власти, выражающей таким дешевым способом свое осуждение одному из наиболее популярно-ходовых проявлений «кровавого режима». И это не только потому, что даже сильная духом и вековой организацией и духовным трудом многих поколений, чуждая муки сомнения в себе и в своем призвании православная церковь ведет в России, в сущности, подпольное, катакомбное существование, угнетаемая и заушаемая властью безбожников; весь безвыходный ужас нашего положения в том, что опасность со стороны воинствующего безбожия именно для нас, евреев, более, чем для других, есть опасность не внешняя, а внутренняя; что магнетические токи сатанократического безбожия именно в больной душе еврейского «правящего слоя» отозвались с наибольшей притягательной силой и произвели в ней самые кошмарные опустошения, не вызвав нигде мало-мальски настойчивого и непримиримого протеста. Поэтому для нас, евреев, вопрос о том, падет ли коммунистическая власть вскоре или, попущением Божиим, удержится надолго, есть, насколько может хватать человеческой прозорливости в темную область будущего, вопрос о том, быть ли еще нам как своеобразной национальной особи со своей тысячелетней национально-религиозной традицией — или раствориться во всеобщем царстве мелкого беса безликого, серо-мещанского хамства и пошлости. Что такой мысли будут удивляться присяжные и закоренелые «жидоеды», искренно убежденные в поголовной зараженности всего еврейского народа духовной болезнью коммунизма, — это еще куда ни шло; гораздо хуже то, что и в еврейской среде, в настоящее время столь минималистической в своих требованиях к власти, не в пример еще недавнему прошлому, — эта мысль вызывает раздражительное недоумение: казалось бы, коммунисты не устраивают погромов, принимают евреев на всякие государственные должности — чего еще можно желать?

Аргумент, выдвинутый здесь против коммунизма, — может быть приложен, хотя и с соответствующим количественным ослаблением, и против столь популярных среди еврейской части эмиграции (да, наверное, и внутри России в массах еврейской интеллигенции старого закала) лозунгов демократии и народоправства, по-европейски, с конституцией, парламентом, президентом и прочими атрибутами. В явных или затаенных еврейских воздыханиях по адресу бесцветной толпы русских эрдеков есть слишком много тоски по серым идеалам обывательского, сытого и самодовольного спокойствия, слишком много жажды «устроиться», смешаться с грядущей безличной толпой европообразных мещан, не требуя от себя ни подвигов, ни жертв, и зажить наконец «как у людей», т. е. как на просвещенном Западе, месте нашего теперешнего «рассеяния в рассеянии», где процесс исчезновения носителей еврейской религиозной традиции в окружающем — даже не национальном море, а в мутных топях уравненно-смесительного социального болота протекает с быстротой и бурностью, где именно этим приведением к общему знаменателю безличности и безблагодатности приобретается искомая социальная мимикрия, некий защитный экран среди потока силовых линий религиозно-враждебной стихии. Наш страх перед разрушительностью действия вульгарно-демократических ядов как раз на еврейских дух мы считаем не изъявлением недостаточности нашей веры в конечную устойчивость нашего национально-религиозного типа (в каком смысле такая вера в наше время действительно подвержена искренним сомнениям и тревоге, мы указывали выше), а только нежеланием того, чтобы тип этот был помещен в такие политические и социально-бытовые условия, где его сохранение требовало бы положительно некоего непрерывно являемого и возобновляемого чуда, каковое чаяние представляется глубоко отвратным и кощунственным с той точки зрения мистического реализма, на которую мы себя ставим. Демократический строй слишком безусловно склоняется перед необузданными вожделениями и изменчивой волей наличных человеческих множеств с их неутолимым алканием наибольшего количества физических удовлетворений и наслаждений и наиболее широкого и равномерного их распределения. Он уравнивает, сглаживает все черты истинного национально-культурного своеобразия и оставляет только те из них, которые с наибольшей легкостью могут быть использованы для питания и подогревания человеконенавистнических инстинктов слепой, невежественной улицы. Такой строй государственной жизни менее всего приличествует для эпохи, поставившей себе задачей нахождение и пересмотр ответов на величайшие вопросы жизни и исторических судеб народов в свете пережитых великих и страшных опытов. Проторенные дороги еврейской общественной мысли уже с давних пор, еще со времен борьбы за «равноправие», ведут к «идеалам народоправства и гражданских свобод», но вряд ли мы ошибемся, сказав, что современному поколению идеалы эти, плод безвременья и понижения тонуса государственно-национального чувства в России, никак не покажутся достойным объектом борьбы, дум и жертв, — и в этом скажется один из положительных результатов современного практического изживания социально-политических утопий в их крайнем, максималистически-претенциозном выражении.

Но эта же участь не минет, в конце концов, и того политического направления, которое в обстановке русского Зарубежья выступает в качестве наиболее действенного антагониста идеалов доктринерского демократизма. Остановимся на нем несколько подробнее, не выходя слишком далеко за пределы нашей темы.

О сколько-нибудь заметных симпатиях в среде русского еврейства, как в подсоветской, так и в заграничной его части, к белому движению в его предыдущих исторических стадиях и в его современном идеологическом проявлении — активизме — едва ли можно говорить серьезно[27]. Что касается нас, мы очень далеки от настроений почти поголовного состава нашей интеллигентской периферии, забрасывающей ничтоже сумняшеся, грязью всю огромную, исполненную поистине героического трагизма эпопею белого движения — из-за антиеврейских или просто грабительских эксцессов тех его участников, которые и оказались злыми гениями его, погубившими впоследствии все результаты нечеловеческих усилий и кровавых жертв в момент обеспеченного, казалось, успеха. Мы глубоко убеждены, что наша периферия, поверхностная и невежественная, для которой существуют только сотни тысяч еврейских жертв кровавого революционного лихолетья (оказавшиеся, впрочем, недостаточными для возбуждения в ней хоть самого легкого критического отношения к насильственно-революционным приемам разрешения социально-политических антиномий), но которая равнодушна и к миллионам остальных его жертв, и к факту территориального и государственно-политического разгрома России в процессе революции, столь тяжко затронувшего и четвертовавшего как раз область расселения еврейского народа, и к продолжающемуся до наших дней, превышающему всякие человеческие меры красному террору, — являет этим крайнюю и позорную гипертрофию национального самообожения и самоотъединения. И мы смеем надеяться, что этими недостойными и некрасивыми реминисценциями периферийной психологии не будут объяснять наше критическое отношение к белой идеологии в ее нынешней классической, активистской форме и наше сочувствие идейному движению, общественно-политическим идеалам и историософскому учению евразийцев.

В белой идеологии нашего времени, даже в лице ее самых умеренных, благоразумных и не ослепленных жаждой социальной мести представителей, слишком упорна идейная тяга к сведению всей огромной и многообразной проблематики революции к категориям и определениям внешнеисторического и социального порядка, и этим она с противоположного конца слишком близко подходит к старым, шаблонным приемам радикально-социалистической критики. В ней нет отчетливого представления о самых глубинных, провиденциальных истоках русской трагедии с ее глубокими антиномиями, восходящими к реформам Петра Великого или, вернее, последующих царствований, вышедшим в своем подражании европейским образцам слишком далеко за пределы чисто практических заимствований навыков и приемов прикладного и технического характера, которые и нужны-то, собственно, были лишь для надобностей отстаивания безопасности русского культурно-географического мира от напора агрессивного и органически враждебного Запада, и внесшим в основные устои общества слишком глубокую, роковую трещину. В непоколебимой уверенности белых политиков в том, что позитивные причины революционной катастрофы заключены в «отсталости» России, в том, что она на известное число лет или десятилетий не успела дотянуться до спасительных европейских образцов, в их жажде дорваться до отечественного взбунтовавшегося мужика, если не для произведения над ним мстительной экзекуции (об этом мечтают только самые косные и неисправимо-ненаученные, давая этим только обильный материал для большевистской демагогической агитации), — то хоть затем, чтобы тотчас же начать торопливо остригать его под немецкую гребенку — во всем этом скудном идейном наследии бюрократических времен последних, воистину обреченных царствований можно без больших натяжек искать сходство с некоторыми существеннейшими элементами социально-исторических воззрений правящего слоя коммунистического строя. Ибо в последнем только количественная сторона, его фанатическая прямолинейность и бескомпромиссность восходят к автохтонной, русской мессианско-эсхатологической стихии, тогда как качественно, в своих политических, социальных и революционно-технических вкусах, он, конечно, верно подражает определенным европейским идеалам и прообразам.

Революция дала показательный урок «обнажения смыслов вещей» (Ф.А. Степун), предметно-реального расщепления комплексов привычно-связанных представлений, опутанных густой паутиной всяческих условностей и произвольностей, на их истинные составные части, произвела на практике то, что прежде возможно было лишь для абстрагирующей способности сильного и философски-вышколенного ума. В частности, мы можем наблюдать в белой идеологии серьезный удар, нанесенный тем обычным политическим представлениям, которые связывали прежде идею и навык к властодержательствованию и государственному водительству, патриотическую любовь и ревность о бытии и чести государства как объекта и вместилища реальнотворческих проявлений управляющей и устрояющей власти — с идеей о священности и неприкосновенности основного теософического элемента живой плоти родины — ее территориального достояния. В столь часто проявляемом в белой среде легкомысленно-расточительном отношении к территориальной целости государства даже в нынешних его столь чудовищно урезанных границах, в слишком легкой готовности поплатиться дальнейшими его частями за вооруженную, заведомо не бескорыстную интервенцию первых подвернувшихся великих держав и дружественных соседей мы видим некоторый аналог брест-литовской психологии большевиков и ленинской потребности в «передышке» хотя бы в пределах «Московской губернии». Слишком благодушное отношение некоторых белых политиков и публицистов к уже происшедшим и одобренным свыше фактам территориальных ущемлений России свидетельствует о падении живого ощущения имманентности русского великодержавия, и этому едва ли противоречит излишне шумливая газетная полемика с совершенно ничтожными в политическом и идейном смысле заграничными группами сепаратистов, которым такая полемика на столбцах большой, серьезной печати доставляет только дешевую рекламу, я белой идеологии элемент бессильного и ненужного социального протеста гипертрофически развит в ущерб истинному назначению эмиграции — быть довременной хранительницей лучших культурных и политических традиций России как державы органически великой даже в ее нынешнем состоянии пленения и военной ослабленности, — традиций, имеющих быть во что бы то ни стало пронесенными audessus de la melee, поверх мелкой сутолоки пустых дрязг и ущемленных мелких самолюбий. Этот социальный протест не останавливается перед навязыванием и подкидыванием, хотя бы и задним числом, мещанско-собственнических устремлений, в их вульгарно-европейском частно-правовом понимании, еще живой, воистину подвижнической традиции русской интеллигенции, между тем как в действительности среди всего богатейшего разнообразия идейных течений в ее среде мы именно такие устремления искали бы тщетно. Соблазнительно-утопические учения коммунистов о преобладании грубо-материалистических побуждений и императивов, проявляющемся в основных линиях исторического процесса, получает неожиданное подтверждение и укрепление в этой новой, не к будущему, а к прошедшему и даже не бывшему обращенной утопической фантасмагории. Белая мысль соблазнилась о социальном мире европейского Запада, не только оберегшем его самого от красного призрака, но и подготовившем приют для русской эмиграции; отсюда поздние сожаления о неимении в России к моменту революции крепко сколоченного и государственно мыслящего мещанства, которое могло бы стать действительным оплотом и противоядием против большевизма, именно поскольку последний представляет крайнюю ступень максималистической градации мещанства (similia similibus curantur). Законное в начале революции желание спасти страну от ее ужасов хотя бы этим путем, если бы он был возможен, нисколько не оправдывает, однако, сейчас, когда неизбежное уже случилось, эту химерическую идеализацию всяческой буржуазности, под которой часто скрываются и материально-вознаградительные аппетиты экспроприированных собственников, претензии которых переживут и все земские давности и все кровавые жертвы анархии. И белая идеология слишком часто компрометирует свои самые беззаветно-идеалистические устремления своими попытками идейного оправдания этих собственнических вожделений.

Тлетворное влияние ложной и исковерканной школьно-исторической схемы русской истории, старательно подогнанной под европейские шаблоны усилиями длинного ряда поколений историков и педагогов, еще слишком тяготеет над умами и национальным сознанием зарубежной России. «Вульгата» русской истории (П.М. Бицилли) слишком подчищает и подглаживает ее истинный путь, старательно унитаризируя и подгоняя под европейские мерки всю полноту и богатство ее соприкасаний с многонародным миром равнин и лесов Евразии. Поскольку основной факт русской истории — расселение русского народа по огромной территории и хозяйственное, политическое и культурное освоение ее — приводит историка к вопросу о взаимоотношениях русского народа с остальной многоплеменной евразийской стихией, они мыслятся им в трафаретно-европейских цивилизаторских и культуртрегерских формах. Во всяком случае, факт многонародности России как следствие некоего серединного положения Евразии по отношению к остальным культурным мирам Старого Света, столь чреватый для нее огромными возможностями положительного государственного творчества, воспринимается как нечто неприятное и досадное, и прилагаются все усилия умственных ухищрений, чтобы многоцветный узор восточного ковра России замазать и перекрасить под ласкающее западнический глаз трафаретное однообразие европейского линолеума. Здесь, в своих тайных вожделениях о «монолитном» государстве, в своих малодушнейших и уродливейших формах докатывающихся до мечтаний о «самоопределении Великороссии», белая идеология соблазнительно сближается с психологией всякого рода и мастей самостийников и паневропейских пацифистов. Здесь же, в пренебрежении или некритически-отрицательном отношении к исторической роли инородческих элементов в истории России, проявляется наследие европейского насильнического космополитизма в его самом греховном и отвратном облике воинствующего расизма. Возвращаясь к своей основной теме, мы можем ответить, что значительная доля не религиозного даже, а чисто расового антисемитизма, тщательно изгоняемого со столбцов больших политических органов, но с большой яркостью проявляющегося в сфере житейски-бытовых отношений в зарубежной среде, восходит именно к этому отрицательному и пренебрежительному отношению к истинной роли неславянских элементов в русском прошлом. И питание отрицательной настроенности к евреям вообще свежими воспоминаниями о действительно позорной роли огромной части еврейской интеллигенции в столь многих злейших эксцессах разрушительного углубления революции — идет отчасти из тех же источников, что и несправедливо-подозрительное отношение к невеликорусским племенам России вообще, основное ядро которых, конечно же, нисколько не повинно в махинациях самостийнической полуинтеллигенции.

Евразийство решительно отринуло обветшавшие, мертвые, уже в самой Европе защищаемые только самыми тупыми и невежественными рутинерами схемы исторического развития народов и культурных миров Старого Света. Оно первое среди русских общественных и умственных течений признало многозначительную и творческую роль некоторых не-славянских и даже не-белокожих элементов в создании путей для ныне осуществляемого в грозе и буре, еще закутанного покровом тайны, но уже несомненного вселенского и провиденциального назначения России. Оно не постеснялось, к великому ужасу и негодованию прогрессистских рутинеров и обскурантов свободомысленного космополитизма, заявить от имени грядущей России претензию не только на общепризнанное великое историческое наследие Византии как православного гегемона Востока, но и на государственно-политическое преемство от Золотой Орды, державы монгольской в своем правящем ядре, но по существу многонародной и многоверной, религиозно и культурно в широчайшем и положительнейшем смысле свободолюбивой, проникнутой духом государственно-политического освоения необъятных пространств и творческого, имперского делания истинно мирового размаха. В этом-то пункте евразийству приходится выносить самые ожесточенные и недобросовестные нападки со стороны своих разношерстных противников, зачастую исходящих из взаимно противоположных и даже враждебных политических и принципиальных установок, но умеющих специально на сей предмет дать утихнуть своим разногласиям: верный признак того, что они в евразийстве чуют ту новую историческую силу, которой суждено упразднить и похоронить самые корни тех общекультурных и политических предпосылок, которые приводят их к мелкой и недостойной грызне.

Евразийство проникнуто теософским пафосом безусловного ценения территориальной необъятности России как явления, не только укрепляющего мировой вес и обаяние ее, не только основывающего на непобедимости родных пространств возможность отстоять евразийский мир от вожделений со стороны насильнических элементов Запада, но и исполненного своеобразного, онтологически и эстетически значительного очарования. Евразийство прозревает и осмысливает внутреннюю сущность и сверхисторическое значение соединения в лике России частей, внешне столь разнородных, но связанных необъяснимой, далеко не сводимой на одни внешние или корыстные интересы, взаимной тягой. Этим оно преодолевает не только жалкие, сфабрикованные домыслы воинствующего сепаратизма западничествующих полуинтеллигентов, но и несравненно более опасное ослабление в деморализованном, заблудившемся между трех сосен общерусском «правящем слое» ценения, вкуса и веры в органическую цельность России как внешнюю плоть и оболочку ее имманентного великодержавия, свободного от европейских соблазнов насильнической и корыстной экспансии, но тем более решительно и действенно утверждающего свою охранительную роль по отношению к своеобразию и самодовлению евразийского мира.

Было, без сомнения, нечто пренебрежительное и насмешливое в отношении бюрократических канцелярий старого чиновного Петербурга к разнохарактерным и разноплеменным окраинам государства; и если есть некая крупица правды в жалобах и претензиях современных сепаратистов, то именно здесь ее следует искать. Конечно, утверждения самостийников о существовавшей среди населения окраин потребности в творчестве самостоятельных культурных форм крупного масштаба из недр местных особенностей и языков — представляют собой тенденциозно-утопические, задним числом изобретенные выдумки; но несомненно также, что и истинные культурные вклады окраин в общеимперскую сокровищницу во многих случаях не встречали должного уважения и ценения со стороны правящих кругов, исполненных всякого рода культурных предубеждений и административных навыков западнического происхождения и видевших в факте разноплеменности и пестроты окраин досадную помеху на пути к превращению государства в классический «монолит» англо-французского образца.

Катастрофические события революции с предельной ясностью показали, насколько малоосновательна была эта подозрительность и недоверчивость столичных бюрократов, насколько недооценивался факт органического единства многоплеменной и многоверной России. Не только объем территорий, ныне оказавшихся вне пределов современного СССР, оказался незначительным, но и обнаружилась в населении отторгнутых окраин свободная и интенсивная тяга к России, к великой досаде европейских покровителей и идеологов раздела тех областей, по которым пролегает пока еще проблематическая, неуловимая государственная и культурная граница европейского и евразийского миров.

Для всякого, кто умеет и усиливается за наброшенными на лик России коммунистическими пеленами казенного, лживого словоблуда власти нынешнего дня, прозреть накопление на родине огромных потенциально-творческих энергий, — не может остаться незамеченным факт все возрастающего укрепления связей между отдельными областями и народами современного СССР и параллельно с ним — все возрастающего значения местных культурных и экономических центров, роста самодеятельности и самоценения областей. Все эти явления ничего общего не имеют с диктуемой сверху и питаемой сепаратистскими элементами провинциальной полуинтеллигенции делением на мнимо самостийные республики, коммуны и т. п. и развиваются по совершенно иным линиям и направлениям[28].

То онтологическое обнажение изначальных и коренных смыслов вещей и отношений, которое принесено было морозным вихрем нашей бедственной и кроваво-разгульной революции в атмосферу упадочничества, затемненности и опутанности всяких явлений нравственного и политического мира густой паутиной лжи и предрассудков, — не минуло и сложного комплекса междуобластных и междуплеменных отношений. И вопреки всем малодушным и паникерам, изверившимся в грядущих судьбах России, с одной стороны, и всем тем, с другой стороны, кто сознательно поставил свою политическую карту на будущее разрушение и распад государства, евразийство в своих политических прогнозах и построениях ныне исходит из того факта, что в процессе революции, в котором смешалось столько насильственно пролитой крови разных племен и народов, заканчиваемся, в главных и существеннейших чертах, формирование материально-демотического субстрата Евразии как некоего единого духовного и культурно-бытового супранационального целого, прочность и органичность которого уже явлена в великом огненном испытании наших дней.

Для нас, евреев, во всем этом процессе усиления и роста значения окраин в общеимперской (общесоюзной) культурно-государственной экономии имеет особое значение увеличившееся внимание к национальным и политическим проблемам русского Юго-Запада, толчок к которому дали в период революции австро-германская оккупация, гражданская война, махинации самостийных атаманов и батек, захват иноземцами Волыни и Бессарабии и возникшие отсюда территориальные проблемы и т. д. Понадобились ужасы войны, революции, нашествий и гражданских усобиц, чтобы было оценено по достоинству первостепенное значение для всей России, в самых разнообразных отношениях, всей обширной, богатейшей, многолюдной и многоплеменной области, тяготевшей культурно и экономически к Киеву и Одессе. В наше время на юго-западной окраине доуральской России, в условиях жестокого гнета, разрозненные и деморализованные окраинные племена, и между ними не на последнем месте вечно обижаемые и заушаемые еще старой властью евреи, в одиночестве, лишенные притока свежих культурных и политических сил с Востока, отгороженного непроницаемой стеной, — в меру своих слабых сил отстаивают дело России и русской культуры, хотя бы и в киевском и одесском ее «акцентуированном» виде.

Именно от евразийского строя будущей России наши юго-западные окраины вправе ожидать должного ценения прошлой и будущей роли их в общей экономии великой страны, понесенных ими жертв и усилий в борьбе за свою русскость и грядущего огромного значения их в предстоящей оборонительной борьбе против Запада. Но кроме всего этого, именно евразийство наиболее способно было бы обеспечить и охранить развитие местных национальных и культурных особенностей, не ставя его под подозрение в сепаратизме, по примеру прежней мнительной и бездарной бюрократии (грехи которой, впрочем, многократно и заведомо облыжно преувеличиваются в шаблонных писаниях современных сепаратистов), и не прибегая к европейским трафаретам уравнительно-смесительной ассимиляции.


XVII


Евразийство возносит на величайшую высоту постижения и ценения исполненность высокими религиозно-мистическими и нравственными началами, проявляющуюся не только в основной этнической толще единобожески верующих народов России, но и в духовной настроенности и потенциальных устремлениях их передовых слоев; оно видит некое обратно отраженное проявление этих начал, в искаженном и ублюдочном виде, даже в хлыстовском изуверстве исторического и современного общероссийского богоборства. Оно считает этот первичный и самоочевидный факт, подтверждаемый самым поверхностным наблюдением и в особенности подкрепляемый зрелищем духовной жизни современного пресыщенного мнимым знанием Запада, основоположным и лежащим во главе угла всяких возможных идеологических построений и чаяний о судьбах России и ее вселенском призвании. Уже в порядке простого наблюдения исторической эмпирии евразийство не может упустить из поля зрения сосредоточенность на западной окраине Евразии, в месте, где пролегает столь проблематическая, чреватая возможностями трагически-грандиозной борьбы граница ее с Западом, — основной массы народа израильского, впервые в истории рода человеческого осознавшего и мистически прочувствовавшего смысл своего земного назначения в категориях мессианского призвания перед лицом Божиим. На этот поразительный факт совпадения области расселения восточноеврейского народа с территорией, промежуточной между географическими обиталищами народов русского и польского, искони борцов за идеи православной и католической теократии, указывав свыше 40 лет назад Вл. Соловьев. С тех пор много воды утекло; соотношение материально-политических сил России и Польши радикально изменилось в пользу последней; и передовые слои народа Товянского, Мицкевича и Крусинского оказались не только глухи и слепы к мировому смыслу русской трагедии, гораздо более глубокой и сложной, чем та, которую вызвало территориальное растерзание Польши в 1794 г.; у них оказалось слишком много элементарного и неразборчивого злорадства по отношению к историческому врагу, проявляемого в формах, унижающих национально-государственную мысль великого западно-славянского народа до уровня сепаратистского самостийничества. Для приверженца идей демократического самоопределения эта зачастую мелочная, недостойная ненависть вполне объяснима как реакция угнетенных против угнетавшего их режима «царского кнута» и т. п.; но для того, кто помнит, что застарелая традиция польской ненависти к России испытала явственный перерыв в последние десятилетия русского владычества в Польше, теперешний внезапный эмоциональный взрыв в польских сердцах должен быть изъят из сферы причинно-следственных зависимостей в рационалистическом смысле и отнесен к области онтологической, извечной вражды западных и восточных начал.

Это положение обязывает нас, евреев, произвести некий окончательный выбор и осмыслить свою религиозно-культурную и политическую позицию по отношению к Востоку и Западу. Такое осмысление, однако, требует как важнейшей и существеннейшей своей предпосылки пересмотра, утверждения и закрепления основных начал нашей религиозной догматики, требует напряженной, долгой работы многих и лучших умов для очищения и исцеления нашей искаженной и страждущей религиозной духовности от глубоко проникших в ее недра начал скептицизма, безличного и противоличностного смесительства, духовного, социального и политического, от рабских пут воинствующего и изуверского безбожия, в которое вовлечена в тех или иных видах вся наша интеллигенция в лице ее современного поколения. Должна быть произведена последняя, но тем более серьезная и ответственная попытка отстоять достоинство Религиозного еврейства как вселенского и всемирно-исторического вероучения, и усилия в этом деле должны быть Направлены не вовне, не на шумную хлопотливость малых дел и чернильную войну в демократических газетах против действительных и воображаемых врагов, не на мнимые завоевания «равноправия» и прочих внешних и приложимых благ, а против безбожного, антиисторического и утопического духа нашей же периферии, грозящего нам внутри полным духовным измельчанием, вырождением и даже полной национальной гибелью в гораздо большей степени, чем самый свирепый антисемитизм извне.

И у нас есть важные основания верить в то, что среди наличных течений русской исторической, религиозной и общественной мысли евразийство наиболее способно оценить мистическую глубину исторической трагедии еврейского народа во всей ее метаисторической важности и глубине. Мы верим, что бытовая, правовая и политическая обстановка, которая была бы создана евразийской государственностью, из всех мыслимых наиболее благоприятна для исторически предстоящего нам очищения и покаяния в наших больших грехах перед Россией и перед самими собой. Существующий же в наши дни в России сатанократический режим вытравления из глубин сознания и первичного инстинкта народов всех оснований религиозной и культурно-исторической, личностной духовности, мы повторяем это, способен только увеличивать глубину, соблазнительность и неотразимость этого греха и доводить формы его проявления до крайних пределов богоотступнического и бесчеловечного, звериного одичания. В этом смысле каждый лишний год коммунистической диктатуры производит в среде нашего народа, может быть, гораздо большие и непоправимые духовные опустошения, чем среди остальных вассалов и данников Интернационала — мы не устанем повторять это, не боясь обвинений в лицемерии со стороны поклонников легенд о жидомасонско-революционном заговоре.

Наше критическое отношение к политическим идеалам белого движения, в его современной, наиболее чистой, «возрожденской» и «активистской» формации, более всего подвергает нас опасности быть отнесенным за одни скобки с общей массой еврейской периферии, столь трогательнобескорыстно беспокоящейся за участь кремлевских самодержцев наших дней. И мы сохраняем только слабую надежду на то, что высказанные выше соображения о белой идеологии — о ее безоглядно-подражательном, некритическом западничестве, ее слишком резком выдвигании социальной стороны русской катастрофы, ее недостаточно отчетливом восчувствовании сокровенной связи верховной власти как организующе-творческого начала с территорией и народом (или народами) на ней как объектом государственно-культурного делания и потенциальным носителем великих метаисторических предназначений, ее слишком вялом и снисходительном отношении к течениям, более чем подозрительным в смысле всяческого территориально-политического ликвидаторства, — что все это побудит отнести наши опасения по отношению к белой идеологии к разряду не столь предосудительному.

С тем большей решимостью мы призываем к духовному противлению идеям о «мирной эволюции» коммунистического режима в сторону «демократии и народоправства», выдаваемых за всеобщую, всемирную цель всякого исторического развития, в каковой эволюции усматривается ее идеологами наилучший из возможных исходов катастрофического переворота. Мечтания о таком идиллически-безбурном конце революции, столь излюбленные в известных слоях русской эмиграции, особо безусловным и всеобщим успехом пользуются в еврейской ее части, успехом, не только коренящимся в более чем полустолетней традиции столь тесно связанных с «эмансипацией» демократических идеалов, но в еще большей степени питаемым страхом перед погромами, по своей безотчетности и навязчивости могущим быть сравниваемым только со столь заразительной idee fixe о масонах в крайне правых кругах.

Не притязая прибавить на этих страницах что-нибудь новое к громкому хору гораздо более веских и авторитетных голосов, возражающих в настоящее время против лживых идеалов и внутренней противоречивости официального народоправства, и оставаясь в рамках, поставленных нашей темой, ограничимся указанием (по существу тоже, впрочем, весьма не новым) на прямо губительные, даже истребительные действия, произведенные на духовную сущность и религиозно-культурное своеобразие западного еврейства как такового в результате полуторавекового воздействия и участия в политических и умственных течениях эгалитарно-демократического и свободомыслящего Запада. Еще в первых главах настоящей работы мы попытались отметить и подчеркнуть тот факт, что эгалитарно-демократические идеи, встречаясь со слабыми или искаженными чертами еврейской религиозной духовности, способны производить столь чудовищные порождения, как наблюдаемые в таком ужасающем изобилии в политической и умственной жизни современного еврейства. Здесь мы, отчасти повторяя себя, предлагаем еврейскому читателю этих строк подумать, на основании своего собственного общественного опыта, до какой степени безнадежным и невыполнимым оказался бы великий труд воссоздания и оживления основных догматико-метафизических начал нашей религиозно-национальной культуры в условиях лжеконституционного, обмирщенного, эгалитарно-нивелирующего строя. Этот строй сразу привлек бы к себе целиком все силы и симпатии передовых слоев русского еврейства, не исключая разочарованных остатков нынешних адептов разлагающегося и мертвеющего коммунизма, мнимыми благами равенства, доставшегося без жертв и усилий, в силу «естественных прав человека» и в результате «закономерного развития». Он устремил бы еврейскую культурно-философскую мысль, вместе со всей мыслящей Россией, на путь окончательного торжества западных начал и вовлечения в сумеречное умирание разбитой, самовзорвавшейся, деморализованной Европы, теряющей свое былое вселенское значение и не знающей, что с ним делать. Он отвлек бы лучшую часть образованного общества от единственно плодотворного пути — глубинного осмысления судеб России и ее народов во всем разнообразии взаимодействия и иерархического расчленения ее культурных и исторических сфер — на путь пошлого утилитаризма и поверхностно-материалистического, псевдонаучного неверия. Он рассосал бы живую память о потусторонних ужасах ниспосланного России испытания, о его богатой внутренними смыслами, символами и предвещаниями катастрофичности — в темной тине повседневности, в серой обыденщине малых дел. И есть нечто не только объективно-несообразное, но и нравственно отвратное и обидное в представлении о том, что великое потрясение и родильные муки великой российской горы могут, в конечных перспективах и последствиях, разрешиться серенькой, суетливо хлопочущей мышью конституционно-демократического и парламентского государства со всеобщеблагоденственным «уровнем жизни» масс, обилием всяческих бумажных свобод и белоперчаточной вежливостью городовых. (Болезненное влечение к роли акушеров при мышиных родах у великих гор роднит российских эрдеков с еврейскими сионистами; не здесь ли кроется истинная причина их взаимного духовного притяжения и взаимопокровительства?)

Евразийство своей общей концепцией государства как носителя, выразителя и охранителя начал некоей соборной, личностно-окачествованной духовности определенного, в идеале отчетливо очертимого религиозно-культурного и географического мира предоставляет, повторяем, максимум благоприятных условий для истинно великого, духовно-творческого труда и подвига религиозного и культурного самоопределения и самопостижения, очищения и покаяния в своих великих грехах, для решающей попытки вырвать, руководясь испытанным национально-историческим инстинктом, свое живое религиозное чувство из позорного плена у богоборческой, бездушной и идоложертвенной утопии, — для всего того, в чем мы нуждаемся, как в воздухе для дыхания. Но от евразийства мы, евреи, можем ожидать чего-то гораздо большего, чем благоприятное внешнее окружение для тех идеологических и политических проявлений, которыми должно сопровождаться это чаемое возрождение нашего народа. Реальная, а не только книжноидеологическая проникнутость всех областей и тканей общественной и политической жизни страны пафосом онтологического и иерархического самоосознания по отношению к историческому становлению таинственных судеб России на путях живого примера м участия даст нам могучий толчок к национальному самопостижению в его истинном, религиозно-культурном, а не вульгарно-демагогическом, самоопределенческом смысле. В оценке огромности значения наглядно-предметного урока именно для нас, евреев, со свойственной нам жаждой конкретной, вещественной убедительности, мы можем здесь опереться на авторитет Вл. Соловьева (см. его сочинение «Еврейство и христианский вопрос»). Призыв Соловьева воздействовать на религиозно-нравственное сознание евреев конкретно-жизненным примером истинно христианского образа жизни и истинного богоискательства имел в виду конечный и свободный приход евреев к убеждению в превосходстве истины христианства, не отвергающей, но восполняющей Ветхий: Завет, и был, следовательно, произнесен в связи, существенно отличающейся от нашей. Вопрос о конечном обращении Израиля ко Христу, вера в которое для христианина догматически обязательна (Римл. XI, 25–26), отнюдь не может быть затронут на этих страницах; конечное завершение и примирение иудейско-христианской тяжбы, может быть, не вмещается, в своем мировом эсхатологическом значении, в пределы земного, пространственно-временного зона бытия рода человеческого, и здесь было бы уместно повторить, с тем большей силой и ударением, соображения, аналогичные тем, которые приводятся кн. Н.С. Трубецким по вопросу о воссоединении внутри христианства Восточной и Западной церквей. Но и оставаясь при строгом охранении чистоты своей тысячелетней национальной веры, еврейство должно высоко оценить православно-русскую религиозно-философскую мысль и исполняющий ее пророческий дух, должно безошибочным инстинктом своего древнего богоискательства и богоутверждения потянуться на свет огня, ныне возжигаемого Россией для всего еще могущего быть спасенным человечества. И не автор настоящих строк впервые заметил, что пророческий пафос русской религиозной мысли способен возвратить неверующего еврея в лоно веры Израилевой.

Выскажем более определенно то, на что мы намекали в разных местах, и отчасти повторим прежде сказанное: какая бы земная судьба ни была уготована Провидением Израилю в конечных, метаисторических завершениях его пути, в настоящий исторический период великого мирового кризиса вселенские судьбы России предстают перед духовными очами современника, прошедшего опыт и искус наших катастрофических дней, в очертаниях столь грандиозных и в знамениях, преисполненных столь вещего и основоположного для судеб грядущих поколений значения, что в русло их исторических свершений на долгое, ныне еще необозримое время вмещается и историческая участь восточноеврейского народа, наверное же недаром приведенного каким-то извивом своего страннического пути на поля России, столь роковой для него и для которой столь роковым оказался он сам.

Вопрос об истинном, внутреннем и глубинном, а не внешнем и поверхностном приобщении исторических судеб русского еврейства к мировым путям России требует, в первую очередь, новой постановки вопроса о еврейском «правящем слое» — в том смысле этого слова, который усиливаются утвердить за ним творцы социально-политической стороны евразийского учения. То социальное напластование еврейской Среды, которое в течение нескольких десятилетий, отчасти в сознании основной массы самого народа и в большей степени — среди окружающей христианской стихии, принималось за такой правящий слой, за носителя и выразителя народных чаяний, оформляющий и осмысливающий в конкретных категориях содержание житейского, исторического и религиозно-нравственного опыта народа, — оказалось совершенно и безнадежно не удовлетворяющим этому своему высшему и истинному назначению. Еврейская периферийная интеллигенция в наше время окончательно сложилась и обозначилась как аморфное и безликое вместилище неразборчиво-разрушительных энергий и влечений, оказалась до конца и безнадежно слепой и бесчувственной к истинным и последним смыслам исторических катастроф нашего времени. Этому конечному, неизлечимому мещанству ее духа отнюдь не противоречит ее внешняя, многошумливая, бестолковая и крикливая, всячески неблагородная, негероическая и не-трагическая революционность, ее истерическая беспочвенность и утопичность ее злобствующей и злопамятной зависти. Этому полному отсутствию в ней истинного пафоса прозрения и постижения непосредственно грядущих судеб человечества соответствует и внешняя духовная слепота и ограниченность, невежественная элементарщина и элементарное невежество, все более явственно обозначающиеся в духовной сущности и умственном багаже среднего еврейского интеллигента послед, них поколений, все более подравнивающегося и подтягивающегося к тому пошлому типу псевдоинтеллигентного ученого ремесленника, который за годы нашего вынужденного гонения в Европе так успел намозолить глаза. Рано или поздно — и скорее рано, чем поздно — наш народ, со свойственной ему практически-житейской проницательностью и здравым смыслом, прозрит эту печальную истину о настоящей сущности и цене того своего слоя, которому он если никогда не доверял ведения и представительства своих судеб, то с водительствующей ролью которого молчаливо соглашался; он взвесит его на весах своего тысячелетнего трагического мироощущения, исторического опыта и житейской мудрости и найдет его очень легким, пустым и жалким.

Мнимое торжество лжерелигиозных и лжеэсхатологических начал, о которых уже говорилось подробнее на этих страницах, внушающее периферийному еврею столь преувеличенно оптимистические надежды на будущее и придающее ему так много лживой авторитетности и пустого апломба, на глазах всякого непредубежденного наблюдателя развертывающегося перед нами великого исторического действа уже почти окончательно слиняло и рассеялось в небытии. Но в роковой слепоте своей, в своей духовной импотентности и неспособности к творческому прозрению и загадыванию о будущем еврейская периферия сможет убедиться в окончательном банкротстве старого европейско-мещанского, буржуазно-социалистического мира со всей его великой ложью и самовозвеличивающейся гордыней только из факта внешневидимого крушения последнего мирового порождения и ревниво оберегаемого детища европейского позитивно-материалистического безбожия.

Мы разумеем здесь хронологически еще скрытое за завесой грядущего, но на поверхности доступной нам исторической данности проявляющееся в огромном, все увеличивающемся ряде признаков упадка и разложения, неминуемое, медленно, но неумолимо приближающееся падение коммунистического строя в России, сокрушение главы змия изуверского материализма и деятельного богоборчества. В своем падении среди небывалого в истории позора и смрада, среди ужаса человечества перед впервые открывшимся его глазам чудовищным нагромождением доселе скрытых и неотомщенных злодейств коммунистический Вавилон не только увлечет и погребет под собою веру в ценность, оправданность и истину европейского радикального материализма: в этом падении заодно и еврейско-периферийная, злобноограниченная, анархическая и теокластическая утопия будет окончательно разоблачена, изобличена и посрамлена. И если бы не запуганность и забитость еврейского народа, его неохота и непривычка к самостоятельному политическому деланию — этот плод не столько долгого бесправия, сколько утопически-анархических склонностей и страстей наших периферийных радикалов и ничевоков, — то можно было бы от него ожидать, что хоть в этот критический момент, когда спадут покровы со старых, ложных кумиров и они предстанут потрясенному миру во всей отвратительной наготе, у него хватит мужества и решимости открыто, перед лицом России и всего верующего человечества, отречься от своей воистину постыдной «периферийной» накожной болезни и проклясть ее как свою тяжелейшую вину и грех. Но при действительном положении дел приходится, во избежание впадения в новую форму оптимистического утопизма, честно усомниться в том, что еврейский народ в России сумеет найти при завершении нынешнего исторического периода своего бытия достойные формы и оказательства для такого отречения, не впадая в те крайности человеконенавистнического ослепления и истребительной ярости, с которыми Русский народ в 1917 году, с гораздо меньшим правом и за гораздо меньшую вину, совершил революционный разгром своего правящего слоя, — но и без ложной и сентиментальной снисходительности. Как бы то ни было, тяжелая рука исторического возмездия, которая рано или поздно настигнет лжепророков материалистического утопизма и человекоубийственного богоборчества, не минет и нашей столь много и непоправимо согрешившей, бездушно-изуверской духовно-мертвой периферии, она не избегнет дня своего падения, и будет падение ее глубокое и позорное. Нам, живым, подобает предоставить мертвым хоронить своих мертвецов и предаться размышлениям о судьбе, о жизни и о нуждах живых, изыскивать истинные пути и способы для очищения от утопически-идоложертвенной скверны; для постановки дальнейшего раскрытия и свершения судеб еврейского народа на истинные, т. е. религиозно-культурные и нравственные начала; для согласования исторических путей и возможностей нашего народа с вселенской судьбой и мессианским предназначением России — его земного отечества в решительнейшие минуты истории человечества; для сознательного и свободного вхождения в круг народов — носителей идеи и судьбы ныне в муках и крови рождающегося, единого в многообразии, евразийского культурного мира.

На путях осуществления этих великих и новых задач, с тем или иным разрешением которых связан теснейших, и реальнейшим образом вопрос о том, быть или не быть в будущем еврейскому народу в России, в первую очередь нам предстоит вопрос о создании нового «правящего слоя» вместо обреченного на позорную гибель и слом старого — периферийно-интеллигентского. И по нашему глубокому убеждению, ни на одной из старых философско-исторических и социально-политических идеологий не сможет этот новый правящий слой утвердить основы своего духовного лика и творческого делания на благо своего народа и своего отечества. Нашему народу предстоит произвести великое усилие, чтобы выделить из своей среды небольшой численно, но сильный духом и высокий качеством кадр людей, в эмпирических условиях еврейской действительности давным-давно не виданных. Нам понадобятся не те, кто видит конечное и высшее назначение государства в изыскивании способов удовлетворения чрезмерно и безмерно возрастающих, ненасытных потребностей распыленных человеческих толп, но те, кто силой и убеждением личного примера, своей готовностью к воздержанию, борьбе, лишениям, жертвам и подвигам сумеет эти толпы организовать в некое великое, исторически значительное и своеобразное национально-религиозное единство. Вместо одержимых идоложертвенным лжепафосом количеств и множеств пусть придут те, кто сумел оценить творческую активность качественно отборных личностей, опирающихся в своей деятельности и борьбе на органически проявляемое сочувствие и помощь национально-определенной, религиозно-культурной, соборно-личностной среды. Не те, для кого весь прошлый страдальческий путь исторического человечества мыслится грубо-телеологически, как оправдание и пьедестал для грядущих поколений, почему-то наслаждающихся на костях предков «правами», «завоеваниями» и прочими благами «прогресса», а люди, чувствующие себя органическим звеном в живой цепи поколений, осуществляющих таинственные судьбы нации и человечества на тернистом пути раскрытий и свершений, окончательные смыслы которых скрыты в метаисторическом исходе судеб мира сего. Вместо тех, которые с жадно протянутыми руками вожделеют получить побольше земных удовлетворений и полезностей от бесконечно чужого и ненавидимого государства и властей предержащих, должны прийти те, кто может много и щедро давать, давать другим от даров своего духа. Вместо утопически мечтающих растворить в мутной пучине бунтарской анархии извечно антагонистическое натяжение между устремлениями и интересами управляющих и управляемых — пусть придут сильные и смелые люди, глубоко прочувствовавшие имманентную трагику проблемы власти в ее метафизических, потусторонних истоках. Не те, кто будет и впредь замыкаться в гордыне чуждости и отъединения от государственной власти и от иных народов и вер России, не те, кто умеет только вечно требовать для себя уступок и подачек и упражняться в самоокрашивании все новыми мимикрийно-защитными цветами ползучей приспособляемости, — а стойкие и мужественные борцы, осознавшие органическую, предустановленную историческую связь нашего народа с Россией как некий основоположный и неистребимый факт, к которому остальное только рано или поздно «приложится»; которые сумеют претворить этот факт в активно-бодрствующую, дисциплинированную силу, готовую на усилия и жертвы, силу, которая в минуту неминуемой борьбы нового евразийского мира против шовинистических элементов Европы, опять мечтающих о разделах земель и недр, сможет бросить на арену борьбы некое немаловажное и достойное уважения слагаемое.

Отнюдь не претендуя на звание прорицателя и не берясь ставить какие бы то ни было прогнозы будущего, попытаемся определить в самых общих и крупных очертаниях назначение и роль, которую может сыграть еврейский народ в грядущей, чаемо-евразийской России. Основным фактом, из которого должна исходить всякая подобная попытка определения общероссийской роли восточноеврейского народа в категориях теософских и культурно-политических, является, как мы уже имели случай упоминать, расселенность его на крайних юго-западных землях евразийского мира, наиболее уязвимых для нашествия со стороны Европы, для которой эти области в первую очередь явятся притягательным объектом, сулящим размещение избыточного населения и добытие новых рынков для сбыта продуктов промышленности. Наиболее близким соседом этих областей является Польша, в которой живут в весьма трудных национально-политических условиях значительные массы и западнорусского и еврейского населения, и которая, в лице некоторых своих элементов, является покровительницей или даже подстрекательницей всяких самоопределенческих, и самостийнических предприятий на прилегающих к ней территориях нынешнего СССР. Отнюдь не находясь в плену у порожденных завистью лжеучений незадачливых уездных честолюбцев о существовании украинской или белорусской национальностей как совершенно самостоятельных этнических особей и будучи убеждены в единстве русского народа не только как политическом идеале будущего, но и как реальном факте тысячелетней давности, — мы все же не закрываем глаз на тот факт, что махинации самостийных правительств и атаманов, несмотря на недоверчивое и глухо враждебное отношение народных масс, не вызвали, однако же, с их стороны открытого и активного противодействия во имя высших культурных и национальных интересов русского народа — в тех размерах, в каких встретили живое одобрение и отклик социально-максималистские лозунги советской власти. Здесь не место входить в объяснения и истолкования этого явления, отнюдь, конечно, не оправдывающего сепаратистских домогательств, тоже народом не поддержанных; мы устанавливаем только, что здесь для будущности евразийского мира и его способности отстоять себя в обороне против Запада заключена на некоторое время известная опасность, и потому факт расселенности как раз на юго-западных землях миллионных масс еврейского населения, экономически и политически подвижного и активного, за чрезвычайно короткое время сумевшего при полном сохранении своей религиозно-национальной самобытности свободно и даже, в лице некоторых лучших своих представителей, творчески воспринять и оценить общерусскую культуру как нечто и для себя в общегосударственном смысле ценное и обязательное — факт этот должен быть оценен как явление, с точки зрения основных и важнейших государственных интересов, значительное и положительное.

С другой стороны, ужасы нашествий с Запада, во время как европейской, так и гражданской войны (немцев, поляков, румын, галичан и т. п.), надо думать, в достаточной степени поколебали в умах еврейского населения то преклонение перед Западом, которым его отчасти успела заразить его плоскоевропействующая периферия. Есть основания верить и надеяться, что будущее вторжение сил европейского захватничества создаст обстановку, при которой, к большому, надо думать, изумлению и друзей и недругов еврейского народа, повторятся малоизвестные широкой публике обстоятельства памятного 1812 года, когда, по свидетельству высоких военных властей и авторитетов, еврейское население театра войны оказало русской армии большие и ценные услуги. В какой мере и русское правительство того времени оказалось несравненно более на высоте своей задачи и огромной ответственности, чем в войну 1914–1918 гг., показывает, при всей своей общей второстепенности, тот любопытный факт, что оно тогда сумело подойти к еврейским массам с величайшим благожелательством и положительно пророческой широтой понимания именно евразийской, скажем мы анахронически, стороны еврейского религиозного сознания народного характера. Оно широко использовало ассимиляторски-нивелирующие замашки наполеоновского «эмансипационного» законодательства о евреях, под влиянием которого в восточноеврейской массе представление о личности Наполеона было окружено тем же мистическим ужасом, что и, напр., у благочестивых испанцев или русских староверов. Участь, которая постигла бы, в частности, русское еврейство, если бы Отечественная война кончилась победой Запада и Россия еще тогда сделалась опытным полем для западнического эксперимента, ясна для всякого восточного еврея, ныне занесенного волею судеб на Запад и оценивающего по достоинству культурный и житейский тип западного еврея; и поведение еврейских масс в России в войну 1812 г. и было доказательством безошибочной верности их религиозно-национального и историософского инстинкта. Впрочем, этот инстинкт очень низко расценивается современными еврейскими публицистами и историками, сплошь принадлежащими к лагерю сионистско-демократическому и эмансипаторскому, и, напр… С.М. Дубнов во II томе своей «Новейшей истории еврейского народа» как будто не совсем доволен тогдашней ориентацией своих единоверцев, как недоволен он, впрочем, и эмансипаторской политикой Наполеона и всех тех государственных людей того времени, которые на своей родине не обрадовали тамошних евреев с достаточно молниеносной скоростью вожделенной эмансипацией. По-видимому, первое из этих неудовольствий, скорее всего, должно быть приписано технической неудовлетворенности реализации сделки с русским правительством, не принесшей обещанных плодов в смысле эмансипации; во всяком случае г. Дубнову угодить довольно трудно.


XVIII


Истинные размеры и формы участия еврейских народных масс в войне 1914–1918 гг. смогут быть определены и оценены только в будущем; в настоящее же время интерес к событиям войны на русских фронтах заслонен гораздо более ужасными и катастрофическими событиями революции от внимания исследователей — как внутрирусских, так и зарубежных. Поэтому ограничимся замечанием, что, несмотря на юмористическое отношение со стороны большинства военных профессионалов к боевым качествам еврейского солдата, один тот факт, что не менее четверти миллиона сынов «черты оседлости» прошло во время войны ряды войск и что многие и многие тысячи их исполнили свой воинский долг с честью и до конца (число евреев, потерявших в войне жизнь или здоровье навряд ли установлено с удовлетворительной точностью; число георгиевских кавалеров-евреев доходило до 25–30 тысяч — утверждаем по памяти, не имея возможности более верного осведомления) — факт этот дает право надеяться, что и в чисто военном отношении еврейское население России сумеет стать на уровень тех требований тягот и усилий, с которыми обратится к нему общегосударственная власть при организации военной обороны западной границы.

Конечно, такая способность удовлетворить повышенным требованиям со стороны власти в час грозного испытания не может возникнуть некиим чудесным наитием; она предполагает соответствующее воспитание и убеждение личным примером со стороны самой отборной и волевой части народа; но именно с этой стороны настоятельнейшая необходимость в выделении и организации нового отбора из Среды восточноеврейского народа обрисовывается с особенно убеждающей отчетливостью.

О роли, сыгранной еврейской интеллигенцией в революции, уже много говорилось на настоящих страницах; и то, что было здесь сказано не столько по своему фактическому содержанию, не составлявшему нашей цели и за которым мы отсылаем интересующихся к специальным трудам (сборн. «Россия и евреи»; сборник документов Чериковера о погромах; некоторые документы, изданные в советской России и т. д.), сколько по духовному подходу и оценке, расходится с мнениями даже отнюдь не радикально-революционно настроенных исследователей. Мы, конечно, вовсе не хотим быть настолько нескромны, чтобы верить, что наше коренным образом осудительное отношение к этой роли в каком бы то ни было отношении явится последним словом по данному вопросу: мы, напротив, уверены, что больной вопрос о ней будет еще долго предметом ожесточенных прений. Но когда придет время для рассмотрения и разработки огромного политического опыта последней войны, доныне заслоненной последующими событиями революции, то защитникам правоты еврейской интеллигенции во что бы то ни стало едва ли удастся прикрасами и поправками действительности представить в достаточно привлекательном свете воистину возмутительное, циническое отношение к войне и обороне со стороны огромного, положительно подавляющего большинства периферийной интеллигенции. И если в будущем еврейский народ когда-нибудь и получит признанное право на некоторую гордость жертвами, принесенными на алтарь отечества, то будет признано, что эти последние были понесены почти исключительно низовой народной массой, безропотно переносившей и боевую страду неудачной войны, и ужасы ускоренного обучения в запасных частях, и медленное голодное угасание за колючей проволокой в плену, в то время когда просвещенные социалистической или сионистской премудростью периферийные юноши, за исключением немногих признанных неудачников, сидели в тепле, прочно окопавшись за стенами университетских «отсрочек», земгусарских союзов и прочих, еще гораздо худших вещей. Приходилось наблюдать сотни случаев, где люди, мнившие себя солью земли, в постыдной, животной трусости и циничной жажде сохранить блага мещанского спокойствия и уюта, прибегали, чтобы отвертеться от исполнении элементарнейшего гражданского долга, к средствам,

нравственно и физически столь мерзким и приводившим к столь ужасному поруганию собственного человеческого достоинства, что и сейчас, через много лет — и каких лет! — воспоминание о виденном и слышанном вызывает дрожь ужаса и гадливого отвращения. Как существо глубоко пораженное нравственной порчей, периферийный псевдоинтеллигент находил в себе достаточно цинизма, чтобы не только оправдывать свою трусость соображениями «гуманности» и «пацифизма», но и осыпать насмешками и глумлениями тех своих соплеменников, которые осмеливались отстаивать необходимость исполнить свой долг честно и до конца!

Нет, не этими людьми сможет еврейский народ быть достойно представлен в грядущей великой семье народов России-Евразии; и еще через много десятилетий, когда давно умрет бесславная память об уродливом явлении периферийной интеллигенции, о ее делах и днях, еврейскому народу еще долго, в силу одной исторической инерции, придется замаливать зло, ею содеянное, как свой собственный грех и стыд перед историей.

Есть еще одна существенная черта, которой нравственный и житейский облик периферийного интеллигента далеко расходится с исторически закрепленным национальным характером еврея. Та конкретная реалистичность еврея в отношении его к материальной действительности, которую впервые, кажется, философски осознал Вл. Соловьев, сумевший тут же связать ее с некоторыми положительными религиозными и духовными ценностями и отделить ее как от пошлого утилитаризма, так и от смутного, утопического, псевдофилософского материализма, отнюдь не стоит в центре теоретического интереса периферийного человека. Конечно, именно в наше время в житейски-бытовой стороне периферийного облика как раз мещански-утилитарная жадность к устроению личного благополучия проявляется в весьма антипатичных, даже отвратных формах. Но мы видели, что и в других чертах периферийной сущности проступает некое противоестественное смешение искаженных и утрированных черт основного национального характера с посторонними примесями — либо столь же искаженными инонародными, либо вымышленными больной утопической фантазией.

Эту конкретную реалистичность, столь характерную еврейского нравственно-социального облика, мы хотели бы здесь выдвинуть в ее экономическом, обращенном к миру земных ценностей и полезностей, частнобытии. В своих теоретических построениях и в творчестве своих социальных идеалов периферийный интеллигент стоит на точке зрения утопического отрицания значения и ценности личной инициативы в области социально-экономического творчества и защищает безбрежные, всеподавляющие, поистине человекоистребительные крайности коллективизма. Еврейскому же народу искони свойственно такое ценение хозяйственно-творческой деятельности человека, которое положительно выходит за пределы диалектических и узкоутилитарных подходов, оказавшихся столь роковыми для социально-экономического мышления и творчества Запада, и возвышается до уровня утверждений и освящений нравственных и даже религиозных. Людям предубежденным или имевшим действительно случай сталкиваться с какими-нибудь некрасивыми проявлениями еврейской жадности и сребролюбия, слишком легко будет переложить смысл наших утверждений в терминах сатирико-пародических. Но самый факт еврейской активности, предприимчивости и даровитости в области создавания, концентрация и распределения экономических ценностей не будет никем оспариваться, равно как и то, что способности эти могут быть, при направленности по известному руслу, применены на пользу государственного целого. (Например, исследователи экономических явлений русской действительности недавнего прошлого единогласно признают спасительную роль, сыгранную подспудным, мешочным товарообменом, в самочинно-стихийной организации которого как раз еврейские контрабандисты и переправщики сыграли немалую роль, для оживления экономического организма страны, обескровленного во время «военного коммунизма» фантастическими экспериментами утопического самодурства.)

Основная государственно-экономическая проблема Евразии, в ее обосновании трудами П.Н. Савицкого, состоит в необходимости приспособления всех функций и особенностей ее экономического организма к основному и первенствующему фактору огромности ее континентальных протяжений при незначительности и разделенности («четвертованности») ее открытых для плавания побережий и при редкости и неравномерной разбросанности населения. Было бы проявлением некоторой материалистической ограниченности сводить вытекающие отсюда задания к исключительно технической задаче преодоления пространств путем железнодорожного и т. п. строительства, и в этой связи наличность туземного, экономически активного и подвижного элемента, каким является торгово-промышленный слой еврейства с его наследственными навыками к экономической организации может сыграть в будущем весьма положительную роль хотя бы в некоторой существенно и пространственно ограниченной области.

В своей книге «Сумерки Европы» Г.А. Ландау в небольшой главе, отнюдь, по нашему мнению, не исчерпывающей глубины своей темы попутно намечал грядущую роль еврейства в деле восстановления разоренной, пошатнувшейся в своем мировом значении Европы. Здесь факт территориальной разбросанности еврейского народа по многочисленным государствам, число которых еще столь несообразно увеличилось в результате средне— и восточноевропейских балканизационных экспериментов, оценивался г. Ландау как нечто положительное и скрывающее в себе творческие и благотворные возможности. Мы разделяем многие стороны настроенности и положений г. Ландау, но в то же время вынуждены признаться, что в этом приписывании положительно-творческих функций именно «международному еврею», в котором мы усматриваем самую, может быть, беспочвенно-утопическую и отвратную фигуру среди многочисленных обличий, которыми типологически обращена вовне наша периферия, — нам почудилось нечто оптимистически-прекраснодушное и фальшивое. И предносящийся нам образ еврея в грядущей России, преодолевшего наследие кошмарной опеки своей выродившейся периферии, отвергшего ее безбожные, утопические лжеидеалы, осознавшего реальность и ценность своей связи с многообразным российским культурно-историческим миром и на благо этого мира направившего свои недюжинные практические дарования, — в корне отличается от ныне вездесущего коммивояжера во Израиле, международного в том же смысле, что и спальный вагон, в котором он ездит, всюду примелькавшегося и всюду чуждого, — образа, к сожалению, в материальном смысле слишком реального, при всей внутренней его меонической призрачности и какой-то жуткой фантастичности.

Таким образом, грядущему передовому слою русского еврейства не понадобится ни особенных личных усилий, ни тем менее насильственной ломки или искажения народного характера, чтобы принять действенное участие в великом труде по созданию евразийского культурного мира. Возвращаясь к теме евразийской экономики, отметим одно совпадение, с первого взгляда, может быть, незначительное, но при ближайшем рассмотрении не лишенное некоторого положительного смысла, выносящего его за пределы простой курьезности. Экономическая доктрина евразийства обязана своему основателю, П.Н. Савицкому, смелой попыткой наметить философию хозяйственных явлений, свободную от устарелых и ложных догматических шаблонов европейской буржуазно-социалистической экономики, исходящей в своих построениях из абсолютной взаимонепроницаемости сфер деятельности человека как существа религиозно-нравственного и как творца материальных, хозяйственных ценностей. (В этом отношении евразийство отчасти развивает и конкретизирует начала, выдвинутые в свое время С.Н. Булгаковым и позднее С.Л. Франком.) Выходя за пределы чисто теоретических, объективных определений и прозревая в некоторых особенностях русского экономического обихода мало раскрытые западной мыслью черты качественно-нравственного ценения хозяйствования, хозяйственной инициативы и онтологического единовластия хозяйственно-организующей воли в экономическом процессе П.Н. Савицкий в начале своей статьи в 4-й книге «Евразийского временника» обронил интересное замечание о том, что в европейских языках не встречается слова, которым можно было бы точно перевести русское слово «хозяин» во всей его эмоциональной насыщенности не только материально-экономическим, но и юридическим, житейски-бытовым и нравственным смыслом. Прочитав соответствующее место, пишущий эти строки не мог не поразиться тем обстоятельством, что слово, которым переводится «хозяин» на разговорно-еврейское наречие (слово это — семитического, очень древнего происхождения), часто употребляется с оттенком похвального отношения к единоличной хозяйственной инициативе, к разумной и нравственной твердости хозяйствующего, а производное от этого слова прилагательное («хозяйский») даже совсем утеряло свой первоначальный, материальный смысл и употребляется ныне уже исключительно для обозначения положительных, похвальных качеств, в смысле солидности, честности, происхождения из честной и хорошей, хотя бы и бедной семьи, обладания твердыми нравственно-традиционными устоями и т. п. — вообще, для обозначения качеств, совсем несовместимых с голой, вульгарно-материалистической любостяжательностью!

В заключение отметим еще, опираясь на факты не особенно давнего прошлого, ту широту размеров, в которых проявилось участие еврейских предпринимателей и техников в железнодорожном строительстве последних десятилетий прошлого века (Штиглицы, Поляков, А.А. Абрагамсон) и легкость приспособления этой предприимчивости к масштабам и условиям Евразии, которую показывает видное участие еврейских элементов в экономическом внедрении русского влияния на Дальнем Востоке и в полосе КВЖД, а в особенности — факт быстрой акклиматизации и Расселения по степным пространствам Новороссии в XIX веке. В этой несколько неожиданно обнаружившейся тяге восточного еврейства к степным пространствам России можно усматривать преемство от того древнего «избирательного сродства», которое когда-то влекло его предков на равнины Хазарии и Золотой Орды.


* * *


Этими мимолетными и разрозненными замечаниями положительных возможностях соучастия еврейского народа в грядущем труде воссоздания и упрочения особого, самобытного в своей многонародности культурного мира в центре и на северо-востоке Старого Света и отстаивайся его от агрессивно-жадных вожделений со стороны Запада мы закончим нашу по необходимости слишком программатическую, малосвязанную работу. Мы хорошо сознаем, в какой большой мере основываемся в своих суждениях исключительно на данных субъективного опыта, сознаем также, что дали, может быть, слишком много простора чисто интуитивному осмыслению трагической действительности нашего времени и что отсутствие подкрепления многих наших утверждений фактическим и цифровым материалом делает их легко уязвимыми со стороны противников. Тем не менее мы нисколько не сомневаемся, что всякий еврей, в ком злопамятная, наигранная ненависть и завистливо-ограниченный утопизм еще не убили до конца способности к правильной перспективе и независимой оценке явлений непосредственно-ближайшей действительности и беспристрастному их учету, вызовет из глубины своего личного опыта достаточное количество житейски-бытовых проявлений отмеченных нами типических особенностей еврейской утопической периферии. Самое трудное здесь будет состоять в преодолении извечного, воистину постыдного нашего «страха иудейска» перед признанием своих даже несомненнейших недостатков, особенно на людях, т. е. перед общественным мнением окружающих нас народов. В этой черте наш народный характер диаметрально и непримиримо противоположен русскому, в котором потребность и вкус к публичному самоуничижению и самооплеванию, наоборот, достигает столь преувеличенных размеров. Мы, евреи, еще очень плохо поняли, что еврейская проблема затрагивает отнюдь не нас одних только и что она поэтому не только может, но и должна быть предметом гласного и широкого обсуждения. Именно наша объективно несносная привычка вечного суетливого секретничания и шушукания исключительно между собою, преследования и заушения тех, кто осмеливается поведать миру какую-нибудь горькую правду о нас самих, — именно все это не только питает лживые и подтасованные легенды врагов нашего народа и веры, но и ставит нас, во вселенских перспективах, в нелепое и комическое положение сфинкса, загадка которого давно и многократно разгадана.

В наше страшное время элементарный подход ко всякой из запутанного клубка многосложных проблем, не разрешенного и не рассеченного, а поставленного и осложненного революцией, требует полной и беспощадной искренности — беспощадной прежде всего к самому ищущему разрешения. Только максимализм искренности и бесстрашного правдоискательства может быть противопоставлен бурному разливу человекоистребительного максимализма современных социально-утопических лжерелигий; и здесь заключена самая действительная защита «третьего максимализма», заключенного в евразийском учении, против критики со стороны духовных вершин дореволюционного утонченного западничества с его упадочной проповедью минималистической умеренности.

И нам кажется, что как раз в еврейской среде даже люди, преисполненные неподдельной тревоги за будущность своего народа и его связи с Россией и за его истинное благо (более высокого порядка, чем только внешнее благополучие и удовлетворенность), слишком часто склонны малодушно уменьшать высоту нашей требовательности к самим себе, тем уподобляясь сионистскому главарю г. Жаботинскому, некогда провозгласившему «право иметь своих подлецов» при восторженном одобрении полуинтеллигентно-периферийной улицы, или тому молодому сионистскому профессору из одного самоопределившегося государства, который не так давно обосновывал не менее чудовищное «право на банальность».

Со своей стороны мы именно в сознании неизменно проникавшего нас стремления быть, в меру своих духовных сил, до конца откровенными и правдивыми в своей трактовке русско-еврейской проблемы будем черпать силу, которая поможет нам нести свою ответственность за высказанные на этих страницах утверждения.

Последнее замечание приводит нас к мысли о необходимости отдать себе отчет в том, к кому обращена наша речь, в какой среде ожидаем мы найти правильное понимание и отклик.

В этом смысле мы оставляем за пределами своего внимания рассеянные за рубежом России по всем культурным центрам Запада серые и шумливые толпы последних эпигонов нашей интеллигентской периферии, роль которой окончательно сыграна и которая уже не извлечет из слишком мелких недр своего безблагодатного, неблагословенного духа хотя бы того призрачного подобия национально-культурных ценностей, которое доныне давало ей право на водительские и заступительские функции по отношению к народу. Мы проходим мимо нашей глухой и безжизненной интеллигентщины, нашей соли, сделавшейся пресною и брошенной на попирание под ноги исторического шествия народов; и (да простится нам употребление стертого и заезженного революционно-трафаретной фразеологией выражения) через голову старой периферии мы обращаемся к лучшей, качественно отборной части младшего поколения, хотя и выросшего среди кровавых ужасов революции и отчасти обязанного последней своим продвижением в состав ныне формирующегося социально-водительствующего слоя, — но не отравленного злопамятной горечью, переживаний, связанных с утеснениями со стороны старой, изжившей себя дореволюционной власти и успевшего ознакомиться на практике с прелестями социалистического рая или, mutatis mutandis, национально-демократической политики на самооопределившихся окраинах. Есть признаки, позволяющие утверждать, что поколение это, по крайней мере в лице своих лучших, наиболее чутких представителей, разочаровалось в методах решения политических и социальных проблем, заключенных в широковещательных проектах утопистов. Оно ощутило в грозовой трагедии пережитой катастрофы некий сверхисторический смысл, выводящий за пределы устаревших рационалистических воззрений, постижение которого властно толкает современного человека, после опыта столетий гуманистического ослепления и гордыни прогрессистской лжеверы, в лоно старой и вечно живой в людях истинной веры. Это — вера в незримое сопутствие Божьих сил и замыслов мятежным земным страдам человека, в существенно-трагический характер власти и общественного водительства как служения и вольного подвига, а не цели похотливых вожделений. Поколение это также должно было оценить по-новому нравственное и эстетическое величие отечественного великодержавия и его основного следствия — органической возможности плодотворного сожительства и сотворчества народов среди глубокого и прочного имперского мира, вопреки упадочным и лживым домыслам самоопределенческих идеологов национального взаимоотчуждения и распыления, от которых на наших глазах теряет свое мировое значение, слабеет, распадается и гибнет среди ядовитых испарений национальной злобы некогда великая культура Запада.

Старые рационально-позитивистские воззрения, кошмар которых еще столь сильно тяготеет над еврейским духом, в наше время достигли своего наивысшего напряжения и заострения в утопической фантасмагории коммунизма, истребляющей лицо человека небывалым захватом своих абсолютистских притязаний. В лице коммунизма, захлебывающегося в им же самим вызванном безбрежном разливе низменных стихий злобствующей ненависти, канонизованной лжи и лицемерного насильничества, погибают с позором старые учения науковерческого безбожия, теряя власть над лучшими умами современности, несмотря на внешнюю видимость победного шествия по шумным торжищам распыленных человеческих толп Запада. И мы верим, что и среди нашего восточного еврейства падет очарование ложных кумиров и что лучшие люди следующих поколений нашего народа устремят свою духовную энергию по руслам истинно творческих, мировых заданий, стоящих перед народами России в ее грядущем религиозном подвиге спасения и вознесения истинно божественных, вечных начал, на которых зиждется культурная и историческая жизнь человечества.

Мы хотели бы здесь еще раз напомнить и подчеркнуть основную задачу, предстоящую еврейской религиозной мысли, которая, по нашему крайнему разумению, может быть выполнена только в той атмосфере первостепенного ценения религиозно-метафизических и историософистских постижений, которую принесет с собой чаемое в грядущем осуществление евразийских государственных, правовых и философских идеалов. Только на пути глубинного утверждения и обоснования несомой нашим народом догматической истины и мистического призвания возможно отстоять существование нашей национально-религиозной правды среди остального единобожески верующего человечества. Устремление исторически присущих нашему народу конкретных дарований и энергий на ложные пути внешнего, политически-правового и материального устроения или, еще хуже, социально-утопических химер приведет только к дальнейшему обессилению и разложению нашей культурно-национальной сущности, среди которого нам останется только то сомнительное, но столь многих из нас, увы, удовлетворяющее, утешение, что рядом с нами тот же нивелирующий и обезличивающий процесс проделывают и другие народы. Нам надо хорошо помнить, что размеры духовного опустошения, произведенного в еврейской душе современными богоборческими, уравнительно-смесительными утопиями так страшны, что только поворот на новые, истинно плодотворные пути способен еще спасти нас от возникновения последнего, страшнейшего сомнения в подлинности и спасительности пронесенной нами через века тяжелого исторического странствия религиозной истины. Только такой религиозный труд очищения и возрождения докажет нам и другим, что не погиб и не обесценился наш исконный, спасительный религиозный максимализм, не смущенный и не поколебленный внешней мощью зла в земной юдоли века сего, но обращающий всю силу своей пламенной веры к грядущим исходам и свершениям вселенской истории. Чем бы ни суждено было завершиться мировой трагедии христианско-иудейской распри — пока жива иудейская религиозность, не будет ни забыт, ни отвергнут народ, издревле одержимый Богом, в день последнего, страшного суда Божьего.

Как бы то ни было, старые пути, уже достаточно исхоженные и изведанные, могут привести нас только к обращению недюжинных духовных сил еврейского народа на службу духу конечного, всемирного и вечного зла. Для всякого искреннего еврея, не потерявшего бесповоротно способности правильного видения и нравственной оценки действительности, такой исход нашей земной истории должен представляться чем-то стократ более страшным, чем полное прекращение нашего национального существования, и признание проигрыша нашей тысячелетней тяжбы с христианством, или даже чем насильственное, физическое истребление целого нашего народа.

Выполнение сложных и многотрудных задач нашего будущего в составе народов России требует от нашего народа прежде всего большого и творческого усилия для выделения из своего состава таких духовных и организаторских сил, которые смогли бы взять на себя великий труд национального водительства и представительства в тех трагических условиях реальной исторической данности, каких можно ожидать после крушения ныне разлагающегося и изживаемого коммунистического режима насилия и устрашения, уже успевшего отравить народы России столь сильно действующими ядами социального разложения. Наш старый представительствующий слой, насквозь отравленный ложью утопического богоборчества, растерявший все духовные ценности, связывавшие его с живым этническим примитивом народа, безнадежно и безоправдательно скомпрометированный своим активным участием или попустительством в ужасах утопического эксперимента нашего времени, — духовно нищ, нравственно разложен и обречен быть выброшенным на свалочное место истории.

Счастливый факт концентрации основного этнографического массива нашего народа в непосредственном соседстве и культурном окружении русского народа не только спасает нас от нивелирующего процесса обезличения, в которое вовлечено западное еврейство; в религиозной стихии православия, с его онтологическим ценением национальной свободы и своеобразия, заложено немало духовных энергий и кладов, из которых сможет черпать наша культурно-религиозная мысль в своем искании выхода из нынешнего своего состояния жалкого упадка на вольные просторы истинно благодатного творчества.

Нельзя отрицать огромное значение современных попыток обоснования и апологии иудаистической догматики со стороны некоторых представителей западного еврейства, воспитанных на лучших традициях немецкой идеалистической философии (в особенности высоко следует поставить в этом отношении замечательную религиозно-философскую систему Франца Розенцвейга[29]), о которой см. статью C.Л. Франка в № 2 журнала «Путь»[30].

Но отсутствие живущего истинно национальной жизнью культурно-народного субстрата, сведенного к размерам нескольких десятков разбросанных религиозных общин, лишает эти попытки большого значения в смысле исторической действительности даже для самого западного еврейства, для которого гораздо более типичным и остаются жалкие «реформаторские» потуги «съездов либерального еврейства» и т. п., и настоящее понимание и применение они смогут найти только на Востоке.

Тем из нас, кто, по инерции слишком долго длившейся национальной замкнутости, страшится сближения с иноверной религиозной стихией, следовало бы почаще вспоминать, что элементы отталкивания от иноверия в нашей религиозной традиции всегда связаны со стихийной реакцией против опасностей язычества и безбожия (приведем как первые попавшиеся примеры среди бесчисленного множества других: Исх. XXIV, 16; Иезек. XXIII, 30). И нам пора преодолеть пережитки нетерпимого невежества, кощунственно отождествляющего с язычеством единобожие, хотя и иноверное, у окружающих нас народов, тем впадая в тот же грех самовозносящейся гордыни, что и католичество, столь часто усматривающее даже в наиболее близких к себе христианских церквах только потенциальный объект миссионерского воздействия.

Но мы должны также признать, что и русский народ, как основной и связующий народ евразийского мира и преобладающий в нем не только численно, но и по своим культурам и политическим заслугам, вправе, со своей стороны, предъявить нам, евреям, большие и важные требования. Именно заложенные в русском православии начала уважения и ценения чужой духовно-региозной самобытности и свободы тем более оправдывают его охранение и защиту православия как своей высшей, последней духовной ценности, в наши дни угнетаемой и поносимой приспешниками воинствующего безбожия, в сонмище которых мы находим непомерно большое число представителей еврейской периферии, факт восстания которых против религиозных начал вообще, в том числе и еврейских, никак не может служить нам оправданием.

В наши дни, спасаясь от напора разрушительных волн всезатопляющего разлива европейской безбожной и бездушной, безлико-смесительной пошлости, от упадочного эпигонства некогда великого и творчески активного западного духа, среди величайшей на памяти людей исторической бури и непогоды, оснащается в дальний путь, к новым, еще неведомым берегам и вершинам, корабль многострадальной России, подобно некоему новому ковчегу Ноеву, и в нем сокрыты истинные, последние смыслы и исходы грядущих вселенских судеб. Войдут ли в этот ковчег, яко тварь чистая, и потомки народа, древле явившего миру трагический пафос религиозно-мессианского избранничества?

Это зависит прежде всего и больше всего от самого еврейского народа, от того, найдется ли в нем самом достаточно творческих сил, воли к бытию, мужественной и зрячей ненависти к духу зла, гибели и небытия, чтобы спастись и возродиться из нынешнего своего глубокого исторического и духовного упадка.


Вместо послесловия


В промежутке между написанием первого очерка настоящей работы и ее напечатанием судьба забросила пишущего эти строки в атлантическую метрополию Нового Света — Нью-Йорк. Таким путем ему открылось поле наблюдения за различными чертами «осуществления» еще одной утопии, некогда упорно привлекавшей к себе еврейскую периферию, успевшую заразить ею народную массу, пожалуй в большей степени, чем какой бы то ни было другой. Заманчивые горизонты страны долларов не только влекли к себе жадные глаза неприспособленных и неудачников перспективой вольготной и сытой жизни. Из-за них также до уха периферийной интеллигенции доносились некие райские звуки. Бойцов за идеалы парламентаризма и «свобод» Америка не только снабжала целым арсеналом наглядных доводов и доказательств от противного, но и, сверх того, дарила их настоящей находкой, еще одной утопией, для которой не только русская, но и европейская обстановка тех времен едва ли давала достаточно питательных материалов. Социальный идеал безликой, стандартизованной массы рабочих муравьев, упорным трудом сооружающих гигантское тело нового, механического Левиафана, окончательно преодолевал все религиозные и иррациональные предрассудки, давая достойное увенчание всему комплексу революционноутопических замыслов.

И потому да не покажется этот американский экскурс слишком далеким от нашей основной темы, имеющей в виду, в первую очередь, русское еврейство. К тому же современная американская диаспора связана с русским месторазвитием еще очень крепкими генетическими связями и очень свежей памятью. Самая пульсация подъемов и спадов еврейской эмиграционной волны в Америку в течение недавних десятилетий перед революцией очень точно совпадала с ритмикой развития политической борьбы в России. Самый вопрос о возникновении столь странного образования на территории, отвоеванной англо-саксонскими поселенцами у вымирающих рас, сразу устанавливает прямую и кровную связь со старой родиной, бередит незажившие раны.

Уже самая картина географического расселения еврейских масс по поверхности нового отечества чем-то напоминает доброе старое время на старой родине. Дело не в одной только стихийной тяге к крупным населенным пунктам городского типа. Есть тут еще другая, более разительная черта: скопление основного этнографического массива диаспоры на северо-восточном атлантическом побережье, в месторазвитии, посредствующем между новым отечеством и еще вчера родным Старым Светом и наиболее густо насыщенном связями и культурными влияниями этого последнего. Здесь перед нами опять пафос промежуточничества, тяга к накаленной атмосфере борьбы миров, аналогичная оседанию еврейства в течение XVIII и XIX веков на окраине евразийского мира, тоже обреченной быть ареной прошлой и грядущей борьбы двух враждебных миров, к несчастью для человечества не разделенных океаном. Еще раз происходит самопроизвольное зарождение типичной еврейской «черты», и при наблюдении этого своеобразного явления в новых условиях невольно улетучивается многое из старого одиума, и восстанавливается правильная историческая и правовая перспектива, прежде столь сильно перекошенная туманом головных страстей, напущенным фанатиками рационалистических утопий. Опять перед нами этот особый тип расселения — сосредоточение некоторого культурно-национального ядра на ограниченном пространстве и преимущественно в пределах «мирового города» при параллельном ответвлении многочисленных, но слабых групп по более обширной территории. Этот тип, по-видимому, так же характерен и неизбежен для культурно-национального утверждения небольшой группы, уже имеющей позади значительное историческое прошлое, как для молодой расы, впервые почуявшей таинственный зов на арену истории из недр этнического первобытия, характерно стихийное, все сметающее на своем пути переселение — эта низменная начальная веха в запутанном лабиринте начальной истории нации. (Еще один пример первого, «диаспорного» типа расселения в настоящее время представляет современная русская эмиграция с ее «столицами» и «провинциями». Сам собою напрашивающийся ряд дальнейших аналогий между нею и еврейством выходит за пределы нашей темы.)

После многих лет еще раз чувствуешь себя в многочисленной среде, где, пусть и в причудливой стилизации, сохраняется бережно многое из наследия незабвенной родины. Это огромное, миллионное гетто Бруклина, Бронкса и Ист-Сайда — что оно, как не гипертрофия и концентрация Малой Арнаутской, Подола и еще сотен безвестных уездных городков и местечек? Неказистые и баснословно грязные, хотя и асфальтированные мостовые и сильная примесь итальянского, негритянского и армяно-греческого элемента не уменьшает, а даже, пожалуй, увеличивает сходство соответствием старым молдаванским, цыганским и тем же армяно-греческим соседствам. (Не лишена интереса и эта тяга евреев к экзотичности окружения: не скрыто ли в ней восполнение того почти полного отсутствия экзотики в их собственном облике, которое без труда констатирует в них даже самая инородная среда?) Обыкновенно тут же, в соседних кварталах, и наиболее значительные скопления русских, уже не в виде «господствующей народности», а, наоборот, столкнутых в ту же геенну «низших рас» англо-саксонским псевдоаристократическим высокомерием. И от этого спадают покровы лжи и предрассудков, обнажается истинное, реальное ядро вещей, стихают старые распри и недоверия, сходное и общее тянется друг к другу с запоздалым узнанием и признанием, рассеиваются призрачные туманы вековых недоразумений как бы от действия внезапной культурно-исторической анамнезы.

Кругом, конечно, бесконечное множество бытовых мелочей напоминает, что здесь не Россия; но и в самых различиях более пристальное внимание открывает новые сближения и аналогии. Общепризнанная lingua franca всего этого разноплеменного населения, конечно, английский язык; но его чуждые, односложные и сухие звуки здесь окрашены той же знакомой небрежно-певучей акцентуацией несомненного одесского происхождения. Вокруг — несметное множество многословных вывесок, лишенных почти всяких живописных украшений, трафаретно болтливых и фамильярных. Но глаз узнает нечто давно знакомое в некоторой небрежности орфографии, иногда нарочитой, и в наивно-приспособленной транскрипции имен на «берг» и «штейн», к которым здесь почему-то чаще, чем на родине, примешиваются языковые ингредиенты славянского происхождения: здесь встречаешь и Кринских, и Львовых, и Лебедевых, и даже Ломоносовых. Вместо дореформенных таратаек патриархальных балагул всюду снуют и тарахтят грузовики и автомобили, но наружность обманчива, и перебойный, ковыляющий бег изношенного еврейского автомобиля обдает давно знакомой жутью, мистическим гротеском еврейской упряжки на грустном фоне бескрайной степи, тонущей в осенней слякоти. Отовсюду несется назойливый шум радиоаппаратов — этих непременных аксессуаров буржуазного благополучия еврейской семьи: пробуешь выделить слухом один из них из общей какофонии и узнаешь «Камаринского» или «Пой, ласточка, пой». На углу нищий скрипач пилит что-то нескончаемое: подходишь ближе и в скрипучих фальшивых звуках не сразу и не без изумления узнаешь «Дубинушку».

Культурно-исторические связи американского отпрыска русского еврейства со старой родиной неожиданно оказываются очень крепкими — может быть, даже крепче, чем — при том же числе разделяющих поколений — у коренных русских, в общем, легко поддающихся здесь нивелирующим влияниям механической цивилизации. Для старших еврейских поколений религиозно-бытовые навыки, вынесенные из старой родины, служат тем духовным трамплином, на который опирается активное неприятие новшеств и противление нивелирующим идеалам и жизненным целям молодого поколения. Среди географического разнообразия исходных культурных очагов в Старом Свете, русско-евразийский комплекс занимает центральное положение в этой борьбе — не только в смысле численного преобладания своих выходцев, но и как тот координатный центр, к которому относимо все наиболее значительное в еврейской национальной культуре за XVIII–XX вв. Русский Западный и Юго-Западный край, со своими многочисленными центрами духовной деятельности, овеянный таинственностью старинных легенд, стоит доныне в центральном узле национально-культурной мнемы. Лучи света от волынских, подольских и литовских школ книжной мудрости, уже редкие и рассеянные, еще доходят через дали пространства и времени до отдаленных углов американской диаспоры по-разному и в разной степени воспринимаемые и хранимые. Отсюда — своеобразная национально-культурная градация и дифференциация по месту происхождения на евразийских и прилегающих к ним территориях. Эта «табель о рангах», устанавливающая порядок личного достоинства между литовской, белорусской, малорусской, польской, балканской, бессарабской, румынской и др. еврейскими группами слишком сложна, чтобы о ней распространяться. Отметим только интересный факт, что настоящими париями в этой системе местничества оказываются евреи галицкие. Нравственный инстинкт народа с большой отчетливостью угадывает гибридность и неустойчивость галицко-буковинского типа с его наследственным грехом культурного смесительства восточных и западных начал. (Здесь — аналогия со стихийной ненавистью украинского крестьянства к нахлынувшим из Галичины в 1918–1920 гг. массам рвачей, указчиков и пропагаторов москвоедства габсбургского изделия.)

Воспоминания о далекой родине, покинутой некогда с тяжелым сердцем, во время очередного пароксизма преследований, крепко держатся в заветном уголке души. В этих воспоминаниях годы войны и революции кладут особую грань между прошлым и настоящим, старшим и младшим поколениями. В старшем поколении еще сохраняется живое сознание первостепенной значительности судеб Россия, глубоко пессимистическое восприятие современной катастрофы и проникновение в ее неизбывную трагику. За последние годы в недрах гетто нашли приют немногие тысячи счастливцев, после многих мытарств и приключений ушедших живыми и от изуверских опытов насаждения земного рая, и от первобытно-расовой ненависти утопистов «национально самоопределения», и из-под горячей руки неразборчивых мстителей за поруганную честь родины. Это — последняя волна переселенцев с родного востока: с тех пор Новый Свет захлопнул свои двери перед пришельцами низших рас, спасая свое социальное спокойствие и «уровень цивилизации». Рассказы беглецов и редкие письма с родины с воплями о помощи диктуют реалистическому чувству народа весьма умеренные мнения о прелестях социалистического рая, что бы там ни рассказывали шустрые молодые люди, зачитывающиеся коммунистическими газетами.

Особое, промежуточное положение между старшим, патриархальным поколением русско-еврейской эмиграции и молодежью с ее фанатическим культом утопического мифа о советском рае занимает особая группа последних могикан освободительного движения, доныне исповедующих демократические и социалистические идеалы в их изначальной чистоте — по крайней мере, в этом они сами убеждены. Нью-Йорк представляет собою те Помпеи, где, по исключительному стечению обстоятельств, окаменев и похоронив себя, уцелело многое из того наследия недавних времен, что столь быстро и бесследно рассеялось в бурных волнах революционного моря — как внутри СССР, так и в эмиграции. Русско-еврейский Нью-Йорк — одно из немногих мест, где еще только и можно встретить сейчас эту кунсткамерную редкость — людей, у которых часы внутреннего мира навсегда остановились на девятисотых годах. Вот где еще теплится трогательная, романтическая влюбленность в Каляева, в Гершуни, в героев процесса 193-х, вера в универсально-историческую важность споров соцдемократов с соцреволюционерами, в неувядаемость лавров, добытых в славной борьбе за «рабочий народ» против кровавого самодержавия.

Кто посещает русскую комнату большой нью-йоркской публичной библиотеки, нередко видит за столами этих немолодых мужчин и дам еврейского типа, перелистывающих всяческие канонические и апокрифические писания пророков старого революционного подполья, женевские и штутгартские памфлеты на тонкой, «контрабандной» бумаге, русскую история Шишко, воззвания комитета «Народной воли». Снаружи доносится неумолчный лязг и грохот «мирового перекрестка» 5-ой авеню и 42-ой улицы, в окна засматривают тысячами световых реклам многоярусные капища современного Вавилона. Но мысли читателей блуждают далеко, — уносясь воспоминаниями то к таинственных «явкам» в трущобах Молдаванки, Печерска и Выборгской, то к шумным студенческим митингам на Моховой и Б. Владимирской, то к годам уединенных размышлений в дымном и горьком тепле якутских стойбищ, затерянных во мгле полярной ночи. А со страниц томов революционных воспоминаний на них смотрят фотографии молодых людей в косоворотках, со впалыми глазами и упрямой складкой у сжатых, широких, речистых ртов, и девушек — мучениц и бессребрениц с трогательными косичками, заплетенными над высокими, чистыми лбами. Не такими ли точно были когда-то и они сами, эти читатели и читательницы, в те как будто столь бесконечно далекие дни, когда так легко и ясно жилось в веселой нищете студенческих коммун с этой адамантово-крепкой верой в торжество «святых идеалов», когда такими яркими красками переливались цвета еще неосуществленной, и именно поэтому в некотором высшем смысле реальной, утопии?

Но неумолим рок, ведущий сменяющие друг друга идеалы поколений чредой на кладбище развенчанных иллюзий. Все эти люди когда-то беззаветно отдавали жизнь за «идеалы добра и правды»; у них еще и сейчас есть неясное ощущение того, что с наследием этих идеалов произошло что-то неладное и что не совсем несомненна законность преемства тех, кто ради торжества этих идеалов посылает во множестве на мучительную смерть других, от тех, кто шли на мученичество сами. Но обманчив и соблазнителен призрачный свет утопии, и тонкие талмудические споры теорий и фракций ныне потеряли смысл перед фактом беспримерной политической удачи одной из них. И многолетние ужасы красного террора уже не пробивают коры равнодушия у эпигонов; тяга к духовному упокоению, к мифу о благополучном завершении усилий и страданий целых поколений берет верх над живым нравственным чувством и заглушает призывы к новой борьбе. Многолетние навыки кружковщины легко одолевают доводы отвлеченной морали, соблазны мифического счастья грядущих поколений с избытком искупают зло и безобразие настоящего. Непримиримые оказались весьма покладистыми, рыцари прогресса и движения остановились и успокоились на давно преодоленном этапе, неподкупные мечтатели потеряли чуткую зрячесть и обросли каменным бесчувствием. В результате — без настоящего и безоговорочного сочувствия утопическому эксперименту еврейско-интеллигентская среда из старых бегунов и борцов против насилия ныне составляет заметную часть той большевизанской клаки, которая доныне пестует в Америке в неприкосновенности всю мрачную мифологию кровавого самодержавия и настойчиво прививает американскому мещанству убеждение в необходимости «признания России» (так на упрощенном политжаргоне называется признание советского правительства[31]).

Рутинным и некритическим большевизанством не ограничивается трансформация, проделанная еврейской периферией в Новом Свете, и сюда можно прибавить и другие важные черты. Так, люди, некогда возведшие экономически-бытовую категорию мещанства в степень метафизического духа зла и окружившие это чудовище высокой стеной презрения — ныне с сочувственным почтением следят за небывалым цветением духа мещанства, уже давно угрожающим выйти за пределы их новой родины и обратиться в мировую опасность пострашнее старого русского самодержавия. Начитанная из книг твердокаменная ненависть к мифической, нигде прежде, собственно, не виденной буржуазии — обтесалась и смягчилась в стране сверхкапитализма, при виде всякого рода «достижений» и «чудес техники». Высокие идеалы народоправства с неожиданной снисходительностью мирятся с безобразием административной и избирательной практики демократических дельцов и с ее тесной связью с уголовщиной.

И еще один неожиданный результат долгого развития в кругу освободительных и космополитических идей: в тех, кто когда-то приносил на алтарь братства народов всю горечь и боль векового бесправия и отверженности, — ныне проснулся демон нетерпимейшего расового отъединения. Здесь мы подходим к проблеме, все возрастающей в своем значении и губительном влиянии на подрастающие еврейские поколения.

Общеизвестное ожесточение, с которым еврейская печать повсеместно борется против всякого движения, отрицающего космополитические принципы XIX-го века (как фашизм, гакенкрейцлерство, гитлерство, Action Francaise и т. п.). Тем не менее измышления фанатиков самоутверждения национальной гордыни, пытающиеся всегда опереться на некоторое подобие системы идей, положительно бледнеют перед потоками бездумного, поверхностного и пошлого национального самохвальства американско-еврейской печати. Конечно, и это течение питается водами из того же старого русско-еврейского русла. Мы наблюдаем здесь еще один изворот мировоззрения вчерашних всечеловеков в сторону уродливого элефантиазиса национальной гордыни, того идолатрического поклонения факту сохранности плоти Израиля, на котором мы останавливались в другой связи. Можно было бы сказать, что в мире рождается на наших глазах еще один очень опасный и нетерпимый шовинизм, если бы не сознание его совершенно безнадежной отсталости и провинциальности на американской почве.

Слишком притягательны противоположные влияния нивелирующей цивилизации сверхкапитализма, чтобы запоздалая пропаганда национального самосохранения могла удержать будущие поколения от присоединения к нынешнему победному бегу троглодита верхом на мотоциклете, другими словами, подрастающий еврейский шовинизм будет своевременно задушен и съеден шовинизмом американским, тоже очень тупым и бездумным, но несравненно более мощным и грозным и обладающим гораздо большей вербующей силой.

В терминах материализма эти крайности шовинистской агитации, которую ведет американско-еврейская полуинтеллигенция и печатным и устным словом, достаточно объяснимы тем поистине отчаянным положением, в которое ставят ее продукцию прекращение иммиграции и угрожающие успехи американизации среди молодежи. Корпорация «жаргонных» писателей, журналистов и актеров многочисленна. Но по мере растраты и вульгаризации российского идейного и культурного наследия, скудость ее духовного багажа становится слишком ощутительной даже на фоне отсталости и малой одаренности Америки, которой ее язык все же открывает широчайшие возможности мирового общения.

Но, конечно, в дальнейших планах вся эта беззастенчивая и бездарная демагогия также восходит к старому, вынесенному из России наследию затхлой социалистической кружковщины. Попав на новую почву, освобожденческие идеалы с неожиданной легкостью приспособились к практике американского делячества. При всей своей прозаической трезвости, американизм, с его своеобразным пониманием социального идеала, с его наивной верой во всемогущество количественных мерок, нашел ответные струны в регистре периферийно-еврейского утопизма и с новой стороны показал его в истинном свете. Эти благоприобретенные черты идейного лика периферии вместе со многими давно знакомыми наиболее ярко выразились в американско-еврейской печати — ее основном создании на новой почве. В ней повышенная социальная возбудимость уживается с верой в оправданность погони за материальными благами; неустанное и беспокойное внимание к вопросам социальной организации и профессиональных интересов — со специфическими особенностями американской печати: нахальной гонкой за сенсациями, пренебрежением к уголовному уложению и систематическим выращиванием инстинктов погони и убийства в городской черни. Эти усилия уже сейчас дают осязаемый результат: для тех, кто помнит предмет всегдашней гордости еврейских идеологов и деятелей в России — трезвость и низкий процент преступности среди русских евреев — будет новостью, что в потрясающей картине американского бандитства и пьянства евреи занимают почетное и прочное место.

Наследие социалистического подполья и легенда о революционно-освободительном движении тщательно культивируются еще и в другом, более близком к ним смысле: они оказывают решающее влияние на взгляды американско-еврейской интеллигенции, буржуазии и рабочих на русский вопрос — вопрос вообще очень актуальный и волнующий в Америке. Человекоистребительные крайности русского коммунизма в умеренных органах еврейской печати осуждаются; но всякие попытки правительства стать на путь активной борьбы с красным интернационалом встречаются энергичным и непримиримым протестом. Тут же, конечно, ведется настойчивая агитация за «признание России», и никто из еврейских деятелей даже не считает нужным соблюдать при этом хоть малейшую осторожность и такт. Имена еврейских участников героической эпопеи большевизма выделяются с чувством законной национальной гордости; что же до текущих революционных дел, то борьба интернационалов, грызня между фракциями старой РСДРП и даже современные склоки между «уклонами» и «линиями» излагают в патриархальных тонах внутриеврейской семейной истории[32].

Рядом с культивированием ультраинтернационалистских начал идет фанатическая проповедь национального самосохранения, — конечно, не в смысле религиозно-культурного самоосознания — об этих пережитках прошлого никто не заикается — а в элементарнейшем, доступном для городской черни виде — безоговорочного расового обособления и слепой нетерпимости к христианству. На высоту безусловной, общенациональной ценности возводится путем беззастенчивой агитации сионистская утопия в ее последней, фашистоидной и насильнической формации. Явление это в стране, не знавшей правового ограничения евреев, и при, в общем, полной удовлетворенности еврейского населения в гражданско-правовом смысле, весьма наглядно опровергает исходную, убежищеискательную доктрину сионизма и с новой стороны изобличает самостоятельное и безотносительное к осуществимости значение утопии как орудия отрицания и разрушения живых тканей общественно-государственной реальности.

Этой стороной своей деятельности та еврейская интеллигенция в Америке, которая не без гордости относит себя к российской культурной традиции, наиболее сближается с экономически, наиболее крепкими кругами еврейской псевдоаристократии, которым эта традиция в лучшем случае ничего не говорит. Эти круги наиболее заражены безграмотными «евгеническими» теориями американских ученых о «высших» и «низших» расах, разделяющими общую участь подобных теорий — развращать и разлагать по-разному, но с одинаковой неизбежностью и «высших», и «низших». В этой среде культурно-житейские традиции американизма и этикетные нормы американского bon ton’a являются предметами слепого подражания, напоминания о свежем восточном происхождении отвергаются с ожесточением, мифы о генеалогических древах, восходящих ко временам войны за независимость или хотя бы гражданской, культивируются с заботливостью. Не брезгуя никакими усилиями, лишь бы получить доступ в касту промышленно-биржевой знати стопроцентно туземного происхождения, эти круги насаждают известного рода антисемитизм по отношению к презренной низшей братии, над которой тяготеет позор открыто признаваемого российско-восточного происхождения.

Культурные и общественные интересы этих кругов обслуживает особая печать (конечно, на английском языке оксфордской чистоты), проводящая начала социально-политической благонамеренности и патриотизма и, в более или менее умеренных формах, известную дозу хвастливого возвеличения иудаизма, главным образом в форме перечисления еврейских достижений и рекордов на разных поприщах культурной деятельности, т. е. в форме количественных определений, наиболее доступных американскому восприятию. Тут же, в благопристойных и литературно-изысканных формах, попытки религиозно-догматической самозащиты, наивность и беспомощность которых еще раз напоминает о жалкой скудости религиозной мысли в современном еврействе; у этих незадачливых апологетов образ иудаизма по привычке драпируется в убогую мантию рационалистического скептицизма, из-под складок которой невзначай и некстати высовывает свой знакомый лик банальнейшее безбожие. Именно из колчана воинствующего атеизма извлекаются злейшие и ядовитейшие стрелы для вящего уязвления христианских противников — зачастую в весьма нетолерантной и неджентльменской форме.

За последние годы наблюдается тревожный феномен протестантизации иудаизма, уподобления его одной из бесчисленных сект, столь своеобразно окрашивающих картину американской духовно-религиозной жизни крикливой пестротой эксцентричного провинциализма. Мистико-догматическая сущность и глубокий метаисторизм иудейства подменяется нравоучительным пустословием и ханжеской мертвечиной. Даже и во внешнем облике, и в душевном стиле «реформированного» еврейского духовенства начинают проглядывать небывалые и отвратные черты. Вместо истовой скромности и ясной тишины наших старых «равви» — знака сосредоточенности внутреннего слуха на голосе высого призвания — плебейская говорливость модных проповедников и корыстное внимание к малым и темным делам биржевых и политических торжищ. На ординарных, бритых физиономиях реформатских раввинов — ненужный и дерзкий вызов тысячелетней традиции народов азийского круга культур, тупое нечувствие литургического и эстетического смысла староотеческих канонов, возвеличивающих благообразие брадатого лика.

В стране, вознесшей экономию усилий на высоту национального идеала, естественна была эта встреча на линии наименьшего сопротивления обездушенного и урбанизованного иудаизма биржевых дельцов с запоздалой и нетворческой рецепцией ветхозаветных начал у протестантства в его наименее соборной и вселенской формации. Но метаисторические пути разрешения иудео-христианской трагедии пролегают в героическом направлении наибольшего сопротивления, и потому протестантские уклоны в иудаизме таят в себе, может быть, не меньшие опасности, чем проникновение его социально-утопическими и авторитарными началами европейско-католического происхождения. При всей количественной незначительности и творческой ничтожности этих уклонов, они зато с большой ясностью выказывают типические симптомы утопической одержимости — корыстные соблазны могущества и власти и прельщение кажущейся легкостью осуществлений.

Указанные выше формы утопического засилья в американско-еврейской жизни развиваются в среде материально благополучествующей, держащейся или тянущейся к некоторой высоте культурных притязаний. Но, конечно, наряду со всем этим в безликих стотысячных массах, куда стекается вся муть первобытной классовой зависти, вся горечь разочарования неудачников и неприспособленных в осуществимости принесенных из-за океана мечтаний о легкой и богатой жизни, утопическая одержимость облекается в более Доступные и элементарные формы. Коммунистические и анархические учения пышным цветом распустились в урбанизованном, опролетарившемся еврействе. В сущности, почти все наличные кадры американского коммунизма состоят из выходцев из нью-йоркских гетто. В коммунистической пропаганде находят себе выход мстительные инстинкты ущемленного самолюбия еврейской полуинтеллигентщины; в ее неспокойных водах находят убежище и разрешение все личные драмы разбитых счастий, преждевременно увяданий и непризнанных притязаний. Потертые еврейские юноши из рабочих кварталов и всюду снующие девицы не первой молодости с фанатическим рвением штурмуют твердыни капитализма в многочисленных забастовках и демонстрациях, стоически вынося удары дубинок атлетических полисменов. Пусть, на взгляд классового врага, эти твердыни неприступны, ресурсы правительства неисчислимы, шансы на успех для небольшой кучки восточных евреев и «сознательных» негров и китайцев ничтожны. В минуту слабости закрадывается мысль, что только чудо, утопическое чудо творимой безбожной легенды, может сокрушить главу капиталистического змия. Но чудеса сделались возможными в наше безумное время: не в наши ли дни оно явлено было миру в далекой, таинственной и могущественной стране? Были полуистертые в памяти имена городов и местечек среди безграничных степей — места первых детских игр с забытыми товарищами, куда еще возвращались только старческие воспоминания отцов и матерей. И вдруг эти имена заиграли яркими огнями в газетных реляциях о гигантской гражданской войне, о небывалой победе, одержанной в стране их детских снов такими же, как они сами, рабочими и невиданными, суровыми, добрыми и страшными крестьянами над вековыми угнетателями, хозяевами и капиталистами. И создалась, и с тех пор все крепнет и ширится небывалая легенда о невозможном, разгораются огни небывалого патриотического рецидива в старых не по возрасту еврейских глазах.

И сейчас в библиотеки русско-еврейских кварталов повалила, на смену остаткам былой политической эмиграции, нового рода публика. Стриженые девушки и кудлатые молодые люди, воскрешая в памяти все оставшееся от языка Ленина, сидят, углубившись в многозначительный и радостный смысл пророческих глаголов нового откровения, вешаемого со страниц книжек на грубой бумаге с пестрыми и госиздатскими обложками.

От полноты истины, возвещенной в этом откровении, радостные искры сверкают в многозначительно переглядывающихся глазах и молитвенные восторги играют на бескровных лицах. Столь долго искомая человечеством истина, этот философский камень алхимиков социальной утопии, оказывается целиком схвачена и вложена в три тома плохого русского перевода Маркса и в двадцать с лишним более жидких томов легендарного мудреца и провидца, воссиявшего миру со снежных степей далекой Московии, этой столь чудесно, как в сказе, обретенной, первой и подлинной родины.

Конечно, лишь сравнительно немногим счастливцам доступно духовное пиршество столь изысканной роскоши. Остаются еще многие десятки, даже сотни тысяч алчущих благой вести со старой родины об осуществившейся невозможности, о пришествии истинного и на этот раз окончательного спасения. Это — та безликая масса, которая оплачивает фальшивый, убогий комфорт машинной цивилизации долгими часами рабочей кабалы в истинном аду тысяч портняжных и меховщицких мастерских, в поистине кошмарной атмосфере физической и нравственной. (Вот, кстати, единственный рациональный, хотя далеко не достаточный довод, оправдывающий пышный расцвет социальной утопии на американской почве именно среди евреев: едва ли в какой-либо иной национальной среде многоплеменного Нью-Йорка можно наблюдать такое садистское надругательство «хозяев» и хозяйчиков над человеческим достоинством рабочих, как именно в еврейской. В этом еще один верный признак глубокой упадочности и изношенности культурно-бытовых начал, которыми живет современное урбанизованное и «социализованное» еврейство.) Всех малых сих их более счастливые и просвещенные соплеменники уже позаботились снабдить доступной и доброкачественной духовной пищей. Для них переложен на скромный жаргон и несколько трудный, заумный и путаный Штирнер, и гораздо более домашние и понятные мемуары Кропоткина, и речи Бакунина, и исторические эпопеи Троцкого о подвигах гражданской войны, и избранные страницы вождя вождей. А главное, для них издаются, и на «жаргоне», и по-русски, и по-английски, но всегда по какой-то особенной, ультрановейшей орфографии, издания газетного типа, той особенной неряшливой и подозрительной внешности, от которой все еще, как известно, несвободны даже и советские газеты, на четырнадцатом году пролетарской власти все еще как будто наскоро набираемые в захваченной с налету чужой типографии. Слова бледнеют перед попыткой охарактеризовать эти газеты. Все то чадное, сумбурное и истерическое, что знакомо Европе по «Humanite» и «Rote Fahne», здесь помножено на разочарование от несбывшихся обещаний «страны золота», на убогий провинциалам жалких гетто, на напряженность грозной проблемы «низших» и цветных рас, на тревожность самочувствия среди чужой страны, все еще далеко не до конца приятной, все еще не стершей до конца тоску разлуки с обширной восточной родиной. Лишь одна линия четко различима во всем этом суматошно-изуверском словоизвержении: суеверное послушание «генеральной линии» партии, утрированный пафос покорности существующей в данный момент власти над плацдармом «мировой социальной», слепое поклонение псевдорелигиозной силе утопического факта.


* * *


В летние дни, с их особенной нью-йоркской парной духотой, на ступенях террасы мраморной публичной библиотеки (кстати, едва ли не единственного во всем колоссальном городе публичного здания с некоторыми претензий на архитектурно-художественный стиль) идет беспрерывный митинг, во многом напоминающий бессмертное лето нашего 1917 года. Седовласые книжные черви, вышедшие из читален подышать и отдохнуть, защищаются цитатами из Милля, Брайса и Джефферсона против бойко наседающий молодых людей неопределенных занятий и далеко не англосаксонского типа. Не только имена и термины, сыплющиеся в их страстных репликах, но и самый строй и мелодика их английской речи напоминают, в новой форме, о давно и интимно знакомых вещах.

Внизу льется густой поток стальных машин, время от времени останавливаемый на несколько секунд магической дубинкой полисмена и миганием цветных огней. Со всех сторон на невысокое здание библиотеки и на толпу интеллигентных молодых людей с головокружительной высоты недоверчиво и неодобрительно смотрят короны небоскребов. Вечереет, и эти вершины зажигаются электрической иллюминацией; от ее холодного света еще более жуткой кажется тьма в тысячах окон, зияющих на колоссальных фасадах. По тротуарам льются бесконечные вереницы пешеходов, с опасливой оглядкой на извечных врагов — автомобили — движущихся к автоматическим ресторанам и к залитым светом входам в «говорящие» кинематографы: законная награда нехитрыми удовольствиями приходит чредой после дня утомительной и бессмысленной работы.

Оба лика двуединой утопии материалистического века глядятся друг в друга на этом клочке мостовой огромного, но всячески невеликого города, переполненном толпами стандартизованного демоса. Бесчисленные этажи символических твердынь сверхкапитализма, банальная роскошь магазинов мод и поддельных предметов искусства, великолепные многоцилиндровые автомобили переглядываются с толпами рабочих и конторских барышень, с серыми пятнами безработных в скверах и с кучками еврейских радикальных интеллигентов, осаждающими библиотеку.

Еврейский элемент здесь богато представлен в обоих лагерях, у толстых и у тонких, и нигде, может быть, так ясно, как в американско-еврейской среде, не чувствуется существенное единство, скрывающееся вот уж именно под обоими видами материалистической одержимости и о котором уже догадываются некоторые мыслители, несмотря на всю показную шумиху «классовой борьбы». Игрой грязных пальцев биржи явственно вдохновлены громовые филиппики социалистических ландскнехтов печатного слова. Высшая математика университета на знаменитой Уолл-стрит намного опередила устарелую элементарщину революционных катехизсов с их топорным учетом «конъюнктур» и исчислением сроков вожделенного взрыва: с ее точки зрения, этот взрыв есть всего лишь один, весьма невероятный шанс в крупной игре, в гомерической борьбе за богатство и власть. Стандартизация и систематическое оглупление распыленных масс мировых городов посредством спорта, криминальных сенсаций, кинематографа и социализма вместе с неустанной проповедью доступности и желанности малых жизненных благ мира сего почти идеальным образом обеспечивают основные интересы имущих классов.

История американско-еврейского опыта завершается еще одной неудачей на длинном пути народа-неудачника. Миллионные цифры американских гетто и их мнимые количественные достижения в смысле общественной организации, самопомощи и того, что на демократическом языке именуется просвещением масс, не должны никого обманывать. Детальное описание действительности, скрывающейся под соблазнительной и хорошо оплачиваемой рекламой, завело бы нас слишком далеко. Удовольствуемся утверждением, что эта действительность во всем под стать общему для Америки жизненному стилю анархически-безобразной крупности, лишенной истинного величия.

Американско-еврейский замысел разделяет еще другую особенность этого стиля: его культурную провинциальность и несамостоятельность. Социально-бытовые формы жизни американского еврейства могут вызывать интерес своей курьезной уродливостью, но не в состоянии прибавить что-нибудь существенно новое к нашему культурно-историческому опыту.

Все пути, стоящие перед американским еврейством — бытовая американизация, религиозная протестантизация, окончательное порабощение магнатами биржи или окончательное подпадение под одержимость социальной утопией по-разному ведут в один и тот же тупик.

Основные вопросы будущности исторического еврейства будут решены в пределах его евразийского сосредоточения. Факт существования современного американского центра ничем не уменьшает важности этого основного культурного очага. Рассмотрение комплекса неблагополучных американско-еврейских проблем опять приводит к основному русско-еврейскому узлу. Тем не менее результаты американского опыта исполнены высокой поучительности. Его предостерегающий пример должны непрестанно иметь перед глазами те, кто хочет честно послужить в будущем родному народу, не впадая опять в рецидивы утопизма.

Да будет нам позволено заметить, что и чисто русская эмиграция в Америке, не исключая и ее последнего, наиболее патриотического наслоения — беженцев гражданской войны, с тревожной быстротой поддается соблазнам демократической стандартизации. Для дела грядущего возрождения России большинство этой массы можно считать безвозвратно потерянным.

К несчастью, американские соблазны обладают силой действовать и на расстоянии. Об этом красноречиво свидетельствует пример Европы. Над угрозой американизма не мешало бы призадуматься и идеологам, и вождям общерусской политической эмиграции, в среде которой в последнее время не редкость встретиться с вожделениями об американизации будущей России.

Настает время, когда американский опыт еще раз и по-новому становится доказательством от противного.


Я.А. Бромберг. О необходимости пересмотра еврейского вопроса[33]


В грозном испытании революционной катастрофы достигаются истинные отношения и сокровенные смыслы вещей, прежде закрытые пыльной паутиной лжи и условной словесности. Впервые облеклись в плоть и кровь предметы доступные прежде только логизирующему отвлечению; разделилось незыблемо соединенное, соединилось несовместимое, и истинная цена людям и вещам обозначилась с предельной ясностью и остротой.

С каждым днем все яснее обнаруживается истинный нравственный лик самого безнадежно закоренелого адепта оптимистического изуверства, самого ненасытного меломана призрачных звуков утопической музыки — еврейского «периферийного» интеллигента. Окончательно и невозвратно уходит в прошлое столь знакомый, столько раз увековеченный разночинно-интеллигентской литературой образ неприкаянного еврея, вечно гонимого идеалиста-непротивленца, взыскующего земного царства истинной правды в людях. Не ушел и он от великого пересмотра сущностей и ценностей, глубоко забирающий скальпель великого испытания отделил и в нем существенное от привходящего и случайного, и во вчерашнем аскете-бессребренике со слишком недвусмысленной ясностью проступают черты мстительного хищничества, злобного изуверства, идоложертвенной ярости и холопского, слепого, нерассуждающего усердия перед калифами на час (отнюдь не только коммунистическими). Исполняются как будто предсказания злейших антисемитов, и все беспомощнее звучит оправдательный лепет еврейских «прогрессивных» деятелей, все еще тщетно хватающихся за мнимые остатки давно промотанного нравственного капитала, нажитого предыдущими поколениями в десятилетиях преследований и страданий. Мало можно найти случаев, где бы столь выпукло проявилось много раз изобличенная органическая неспособность «прогрессивных демократов» к мало-мальски соразмерному пониманию происшедшего в наши страшные годы — во всей его грозной непоправимости, упраздняющей и обессмысливающей все унаследованные из прошлого мерки и шаблоны.

Основные, численно подавляющие кадры еврейской периферийной интеллигенции сейчас либо густо вливаются в ряды служителей и хвалителей коммунистической власти, ее практики и теории осуществления земного рая, либо с не меньшим рвением впрягаются в колесницу нивелирующего мещански-демократического европеизма, в больной периферийной среде обернувшегося своеобразно-уродливым явлением сионизма. Последнее направление заслуживало бы пристального внимания исследователей и со стороны широко принципиальной, представляя собою настоящее экспериментальное reductio ad absurdum современной эволюционно-гуманистической и декларативной теории национально-большинственного государства «по вильсоновским пунктам», с его мнимой независимостью, добровольно подчиняющей себя идейно-европейскому шаблону демократизации и секуляризации, а конкретно-политически — интересам крупных западных держав. Автор не имеет возможности на предоставленных ему немногочисленных страницах вдаваться в сравнительный разбор обеих социально-исторических утопий современной еврейской периферии, произведенный им в упомянутой выше более обстоятельной работе. В ней обе главные разновидности еврейского утопизма возводятся к общим основным причинам, коренящимся в полном помрачении и омертвении основной религиозно-культурной субстанции иудаизма как вероучения и как исторической категории, окончательно и непреложно обнаружившемся в периферийной среде его ныне «правящего слоя», — единственного, к несчастью, носителя исторической роли еврейства в глазах окружающего человечества.

Зародившись в конце XVIII века быстрым вкоренением в высших слоях еврейской среды идей и мироощущения европейского нивелирующего просвещенства (напомним только о деятельности М. Мендельсона, доныне не нашедшего настоящей религиозно-философской оценки как в хороших, так и в дурных своих сторонах), еврейская периферия безостановочно концентрировала в себе крепчайшие настои католическо-протестантского европеизма. (Конечно нет нужды добавлять, что здесь имеется в виду отнюдь не сокровенное догматически-метафизическое существо Латинства и Реформации, а более отдаленные его последствия обращенные к поверхности культурно-правовых и политических отношений и философских течений. Что тут есть сокровенная связь начал и концов — установлено с достаточной ясностью русской критикой западных начал от И. Киреевского до Н. Бердяева.) Все назойливее и соблазнительнее становится перед духовными очами периферии лжерелигиозная утопия всеобщего спасения и устроения человечества в пределах земного царства. Парадокс истории именно в еврейской среде взрастил самые пышные цветы того социального и сверхнационального лжемессианизма, который явлен был некогда в папоцезаристской первоутопии ускоренного низведения на землю Царствия Божьего мирскими средствами авторитарно-организационного устроения и овладения материальной плотью мира.

И не случайно в этой же периферийной среде, в лице ее сионистского крыла, предстает в наиболее уродливом заострении тот примитивно-стяжательский лженациональный шовинизм этнических особей, в котором исходит на наших глазах та европейская «новая история», над колыбелью которой некогда воссиял гордый замысел национального государства. В обезбоженной и обездушенной периферийной среде верность еврейской религиозно-культурной сущности как конкретному вселенско-историческому началу, освященному чаемыми мессианскими, метаисторическими свершениями, на наших глазах все явственнее и циничнее подменяется нетерпимейшим эгоизмом и автоидолатрией (самопоклонением). Осуществляются зловещие пророчества благороднейшего из сынов еврейства, М. О. Гершензона, высказанные в его лебединой песне — «Судьбах еврейского народа».

Количественная огромность масштабов, выражающих размеры участия еврейской периферийной полуинтеллигенции в худших проявлениях коммунистического изуверства, увы, слишком достаточно известна. Нелепо и недостойно для всякого еврея, желающего истинного и последнего духовного блага своему народу, защищать это участие увертливыми уловками строптивого законничества вместо мужественного приятия всей тяжести своей национальной доли вины в крайностях фанатического утопизма, явленных ужасами российской катастрофы. В переживаемые дни нам подобает не прислушиваться к праздному суесловию самообманывающегося оптимизма, а в сосредоточенном самопознании обретать новые пути к очищению и спасению.

На этих путях нам надлежит, прежде всего, произвести переоценку исторической роли нашей насквозь европеизованной периферии, заполонившей словами и делами своего утопического рвения всю поверхность еврейской национально-общественной жизни, в полной мере использовав жесточайший разгром и обескровление народных масс в процессе революции и гражданской войны, в исходе которых «черта оседлости» оказалась расчлененной и брошенной по частям под ноги коммунистических экспериментаторов и жрецов мнимо национальных самоопределений. В стане долголетних, привычных водителей нашей кругом обманутой и обнищалой массы царит тем не менее безмятежное ликование и беззаботный оптимизм: пал ненавистный старый режим, и нет пределов безбрежному разливу розово-утопических мечтаний, все глубже и слепее погрязает в нем «вожди» и «деятели». И чудится, будто исполняются времена и сроки, подходит к концу тысячелетняя тяжба христианского и иудаического мессианства, и перед всяким искренним религиозным сознанием в среде еврейства встает кошмар не только бесславного проигрыша дела иудаизма во вселенских и метаисторических масштабах, но и полного порабощения народа Божьего на службу силам смесительного безбожия и последнего, космического зла.

Но зрелище разверзающейся пропасти обязывает напрячь последние усилия к спасению, и приближается тот двенадцатый час, когда восточноеврейский народ будет с предельной повелительностью поставлен перед трагической дилеммой: либо окончательно раствориться в недрах— даже не религиозного иноверия, а — европейского смесительно-безбожного небытия, подобно огромнейшей части своих западных собратьев, либо с крутой решимостью отречься от лжеутопических дел и настроенности своего ныне «правящего отбора», насквозь проникнутого тлетворным духом поверхностной европеизации и прогрессистско-науковерческого невежества.

Восточноеврейский народ не будет одинок в борьбе за религиозно-культурное освобождение от мертвого груза материалистического упростительства, наследия духовно обмелевшей и опровинциаленной Европы. Рядом с ним, на бескрайних просторах евразийского Востока, среди огромных пепелищ от недавних потрясений и разрушений, обильно удобренных человеческой кровью для неведомых грядущих произрастаний, в царстве безгранично-надменного деспотизма богомятежных утопистов, кладутся основы новому вселенско-историческому замыслу. Ищутся пути к построению и утверждению новой культуры имперски-мирового, сверхнационального характера, освобождающей от печального наследия великой неудачи «новой истории» Запада и зиждущейся на основах «бытового исповедничества» и религиозно-культурной самобытности, отстаивающей себя в борьбе против буйного разлива утопического смесительства и воинствующего безбожия.

Восточному еврейству пришла пора отказаться от роли равнодушного зрителя по отношению к ходу и исходу великого противоборства восточных и западных начал. Волей— неволей придется ему выйти из состояния бесплодного нейтралитета религиозно-культурной замкнутости, в котором ухитряется его держать, при всей своей «прогрессивности» и «международности», его периферийное возглавление. Исполнен глубочайшего, доныне во всей его мере неосознанного смысла факт расселения основного этнического массива остатков древнего Израиля на стыке двух миров, в поле, до крайности насыщенном перекрещивающимися силовыми линиями притяжения и отталкивания. Юго-западный угол Евразии именно ныне, в обнажающем сокровенные смыслы и сущности опыте революции, в которой сметание пресловутых «правовых ограничений» оказалось ничтожнейшей деталью, окончательно выявлен как избирательно-сродственное «месторазвитие» нашей особой прослойки среди окружающего славянского субстрата. И есть более чем преступная небрежность, есть гибельная слепота бездарности и обреченности в изумительном факте полного равнодушия еврейской «периферийной» интеллигенции к факту настойчивого натиска хищнических сил Запада на этот основной очаг нашего реального национально-культурного бытия, натиска уже обошедшегося нам за короткое время во многие десятки тысяч кровавых жертв (здесь имеются в виду события 1917–1921 гг. на Украине, в Бессарабии и Галиции). И жертвы эти, и зрелище бесславного угасания западного еврейства в мертвой трясине уравнительно-демократической пошлости должны побудить нас произвести твердый и недвусмысленный выбор, должны обратить наши взоры опять к вечнонемеркнущему свету с востока, ныне воссиявшему с костра самозаклания России.

В понятии «месторазвития» — этом основном теософском построении евразийской культурно-исторической концепции — постигается надисторический и телеологический смысл встреч и сожительств народов, в нем преодолевается удушливый кошмар вражды и взаимонеприятия, тот роковой тупик, от которого все пацифистские фразы благонамеренного демократизма не спасают хитрой машины европейского эволюционного рационализма. В данном конкретном случае можно уповать, что в евразийской концепции впервые получит органическое осмысление роковое, исполненное мистической и онтологической значительности сплетение судеб народа, пронесшего через века живое ощущение мессианского избранничества, с великой страной, в наши дни возложившей на себя, перед лицом духовно скудеющего и погибающего человечества, тяжкое бремя вселенского призвания, в основных своих устремлениях выходящего за пределы чисто мирских планов и перспектив в область иного, чаемого Царства.

Вложение в борьбу против сил ныне одолевающего в этом мире мятежного безбожия ставит перед восточным еврейством целый ряд насущнейших задач духовно-органического строительства. Назовем только главнейшую и насущнейшую: философское оформление и обработка религиозно-метафизической догматики и мистики иудаизма, доныне пребывающих в одном и том же, для современного человека уже неудовлетворительном состоянии, со времен ясного обозначения великих неудач талмуда и хасидизма. Ибо еврейство может существовать в этом мире только как носитель определенного религиозного начала, имеющего вселенский и провиденциальный смысл, — или вовсе не существовать. Менее всего оно может быть традиционно-рационалистической сектой или ходячим примером для иллюстрации и испытания евгенических теорий.

В настоящее время никакая философская работа по укреплению и углублению религиозных начал не может пройти без внимания мимо обширного здания русской религиозно-философской мысли, созданной трудами нескольких поколений писателей, образующих, при всем различии духовных индивидуальностей, некую отчетливо очерченную школу, восходящую к традициям православно мыслящего славянофильства и ныне получившую признание своего первостепенного в мировом смысле значения и влияния.

Последнему опыту религиозно-культурного самоосознания, для которого история еще предоставляет еврейству возможность, не случайно дано совершиться на русской почве, в окружении православной стихии. Отсюда, при всем различии обеих религиозных субстанций, исключающих всякие легкомысленные идиллии, проистекает не только нужность с точки зрения еврейских духовных интересов, но и возможность сближения на некоторой общей почве.

Парадоксальность подобного сближения только на взгляд упорствующей нетерпимости может представляться непреодолимой. Эта мнимая невозможность в значительной степени преодолевается в свете существенных попыток нахождения неких непреходящих ценностей в религиозно— догматическом содержании иудаизма со стороны некоторых представителей русской религиозной мысли (B.C. Соловьев, В.В. Розанов, Л.П. Карсавин, В.Н. Ильин). С другой стороны, нельзя недооценивать того обстоятельства, что и талантливейшие представители еврейства в мире русской философии и художественной критики влеклись по путям, несомненно восходящим к религиозно-утверждающим и антирационалистическим началам славянофильства (М.О. Гершензон, A.Л. Волынский, Ю.И. Айхенвальд, Л.И. Шестов).

Для того, кто воспринимает религиозное начало не в абстрактном отъединении от полноты жизни, а в слиянности с далеко разветвляющимися проявлениями культурной и житейско-бытовой сферы, несомненно соучастие еврейских элементов в общей картине российско-евразийского своеобразия. И здесь можно видеть разительную иллюстрацию к обоснованию евразийской концепции органического построения общеимперской, сверхнациональной культуры при учете и иерархическом сопряжении многоверных и многоплеменных начал.

Выполнение великих задач обновления и перевоспитания требует огромного волевого усилия народа, ныне поставленного на крайнюю грань опасности закабаления силами зла и разрушения, и органического возникновения из недр его нового возглавления, нового «правящего слоя», входящего в иерархическую систему соподчиненных сфер общегосударственного деления в области культурной и политической. Старая невежественная полуинтеллигентная периферия, безнадежно скомпрометированная участием или злорадным сочувствием самым ужасным деяниям утопического изуверства и рабствующая перед соблазнами европейского смесительного оскудения, обречена на бесславный конец. В процессе революции она уже обнаружила полное отсутствие способности к принятию твердых и ответственных решений и к верному учету истинных и высших чаяний и нужд и разгромленного народа, соединенное порою с поистине циническим надругательством над его свежепонесенными жертвами.

Труд предстоит тяжелый, упорный и многолетний, ибо разрушения произведены ужасающие, окружающая ненависть и недоверие возросли многократно задела, в которых нам зачастую некого будет винить, кроме самих себя. Нужна для этого труда прежде всего — беспощадная и последняя искренность и с самими собой, и с другими, трезвая прозорливость истинного реализма и мудрая воздержность требований и притязаний. Наипаче же надо гнать от себя соблазны пошло-оптимистического нетерпения и не обманываться насчет истинных размеров сил зла в этом мире. Во времена безудержного разгула розово-утопического оптимизма вожделений и страстей разумные и честные люди должны делами и словами проповедовать здоровый пессимизм самообуздания и самоограничения.


Я.А. Бромберг. ЕВРЕЙСКОЕ ВОСТОЧНИЧЕСТВО В ПРОШЛОМ И БУДУЩЕМ


Тридцатые годы. Утверждение евразийцев. Б.М., 1931.


«Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые»… Конечно, не скоропреходящее земное блаженство имел здесь в виду поэт: в его время, в те, другие, классические 30-е годы еще свежа была память о грозных годах революции и империи. Но за слепой борьбой страстей и вожделений скрываются иные, высшие и оправдывающие смыслы. В духовной глубине человека живет неистребимо «любовь к року», жажда подвига и ответственности, вины и искупления. И потому возможно утвердительное приятие исторической катастрофы во всей ее неизбывной трагике — для кабального подданного невиданной по деспотизму власти, как и для подневольного изгнанника.

В лотерее истории на долю нашего поколения опять выпало тяжкое счастье выигрыша. При нас закончился некий звездный цикл, «великий год», и именно мы удостоились наблюдать очередное затмение солнца истории, и для нас оно заиграло невиданными, нездешними огнями. Будем же, как звездочеты, ловить драгоценные мгновения нашего тяжкого опыта, в котором столь явственно заколыхалось «покрывало Майи», зашатались еще вчера, казалось, непоколебимые устои, и сокровенный смысл всего того, что раньше прикрывалось косностью мысли, ложью и условностями, придвинулся к нам до жуткой близости. На наших глазах половодье истории смывает и разбивает в щепы целые царства, навеки разрушает давние и привычные скрепы, уводит в область предания целые культурные миры. Но в то же время завязываются новые, еще странные и непривычные связи, выявляются неожиданные итоги предыдущих развитий, облекаются в плоть неожиданнейшие сопоставления и на многие годы устанавливаются очертания новой исторической реальности, совсем не похожие на то, что предсказывалось глубокомысленными научными прорицателями и не в меру нетерпеливыми утопистами.

Универсально-историческая катастрофа русской революции одним из своих ответвлений и следствий означает крупный поворот на длинном историческом пути ветхого деньми Израиля. Колеблется и обваливается идейное здание, больше ста лет с надеждой и тщанием возводившееся евразийскими идеологами и «властителями дум». Истончаются и рвутся бесчисленные нити на поношенных одеждах еврейского просветительства и рационализма западничествующего толка. При всем официальном оптимизме еврейских деятелей и дельцов опасность духовного оскудения неминуемо следует за небывалым территориально-политическим и экономическим разгромом основной этнической базы иудейства — востоеврейского народа России.

Все надежды фанатического еврейского западничества на наших глазах заканчиваются крушением — и вожделенное царство разума и справедливости, оказывается, либо не задалось совсем на земле, либо придет совсем не оттуда, откуда все его ожидали. Наряду с неуклонным распылением социальных связей в среде урбанизованного и стандартизирующегося западного человечества по мере его «освобождения» от высших сословий, от уз церкви, монархии и плутократии (последнее, конечно, еще только in spe) растут в то же время в Европе и Америке силы национально-культурной дифференциации в первобытном, расово-этническом смысле. И не добром, к изумлению еврейских деятелей и идеологов, этих самых верных рыцарей «свободы» и «прогресса», поминается теперь их неустанная историческая борьба против «темных сил» за «нашу и вашу» свободу и право. Не настает гармонического слияния культур и народов в служении истине и справедливости, все крепчают диссонансы духовных ритмов европейско-арийской и азийско-еврейской стихии, все напряженнее и непримиримее делается силы отъединения и отталкивания.

Завершает свой предустановленный круг дело М. Мендельсона, не оправдав чаяний, на него возлагавшихся, и исторические итоги его взвешены на весах и найдены очень легкими. Впрочем, отбросим привычную еврейскую односторонность: как общее правило, всякий культурно-исторический почин губится руками не врагов и гонителей, а адептов и последователей, и наследие Мендельсона постигла та же участь. Первоначальная чистота учения и возвышенность личного примера основоположников, как всегда, помутнела и измельчала у эпигонов и подменялась слепой притязательностью оскорбленных самолюбий, нетерпеливой жаждой преждевременных итогов и удовлетворений.

Наступает конец еврейского западничества, не в меру засидевшегося за столом истории, и последние остатки его духовных энергий быстро растрачиваются в идейном организме еврейско-интеллигентского фанатизма — как в лжегосударственнической, сионистской, так и в лжерелигиозной, коммуно-социалистической разновидности единой утопии.

Но еще жив и силен дух древней религиозно-культурной традиции в народных низах, в реалистической и практической тенденции народной мудрости, сложившейся в тысячелетиях житейского и политического опыта. И расхождение между основной культурно-религиозной стихией восточноеврейского народа и его «правящим слоем» интеллигентов, утопистов и денежной буржуазии, столь давно и привычно представляющим Израиль на исторической сцене, к нашему времени достигло необычайной остроты. Не будет большого преувеличения в сравнении этого расхождения с общеизвестной послепетровской культурной псевдоморфозой «правящего слоя» в России, расколовшей русский народ глубокой трещиной надвое и повлекшей в конечном счете за собою революционную катастрофу наших дней.

В условиях небывалых культурно-государственных экспериментов, в моральной атмосфере, нагнетаемой до невыносимого давления под действием жестоких и хищных сил, поделивших вчера еще единую территорию «черты оседлости», заканчивается процесс напряженной поляризации.

Пали завесы, воздвигнутые досужим утопизмом и оптимистическим празднословием, и, как в страшной гоголевской легенде, «вдруг стало видимо далеко во все концы света»: истинная мера и цена вещам все выпуклее и ярче обрисовывается при зловещем освещении революции. Уже не беспочвенные домыслы идеологов ныне предопределяют (по крайней мере, внешне) формы национально-культурно, го бытия восточного еврейства, как это было еще столь недавно. Сейчас реалистическая проза житейского опыта, горьких разочарований понуждает его пересмотреть заново культурные устои еврейства, опять приникнуть к истокам вод, его питающих. Из-под спуда, из-под пыли долгих десятилетий прозябания на задворках культуры приходится ему извлечь старое восточное, азийское наследие, тот самый жупел, которым пугали и попрекали его враги, который так основательно был спрятан на дне души, под грудами условностей и выдумок. И уже начинает одумываться даже кое-кто из идеологов и деятелей, и уже еврейскими устами начинают произноситься еще робкие и отрывистые слова о «единственных в Европе подлинных азиатах». Для восточного еврейства пришла пора перестать напрашиваться на двусмысленные комплименты и полупризнания со стороны просвещенного Запада и по-новому, в свете исторического опыта современности, осмыслить факт нахождения исходной точки своего исторического пути в пределах — не азиатской, впрочем, а азийской, еще вернее — асийской, ближневосточной икумены. Этот основоположный факт сразу создает известную генетическую общность религиозно-культурных начал с «народом-хозяином», которого рецепция византийского православия в ином смысле вводит в круг асийских культур. Как бы ни переоценивать глубокую разницу догматического содержания православия и иудейства, и то и другое в своем мирском, универсально-историческом аспекте восходит к тому единому кругу асийской, магической культуры, яркая характеристика которого составляет одну из заслуг О. Шпенглера.

Для пытающегося постичь глубокий смысл этого факта открываются новые и неожиданные точки зрения на великую историческую драму, развертывающуюся в непосредственном соседстве и окружении восточного еврейства, при участии немалого — слишком немалого! — числа его собственных сынов, но также и при большем числе кровавых жертв и всяческих страданий с его стороны.

Еврейское сознание только сейчас начинает понимать, задним числом, смысл и глубокое значение старой борьбы западных и восточных начал в русской душе, в свое время прошедшей как-то почти совсем мимо его внимания.

Что восточное еврейство только теперь ощутило не только метаисторическую важность судьбы России, но и неслучайность своей собственной прошлой и будущей роли в ней, и многочисленность точек соприкосновения своей собственной культурной сущности с душой России, и даже просто хронологическую исконность своих связей и сношений с нею, — все это есть тоже одно из следствий тумана, напущенного в историческую науку устарелыми схемами и категориями западничествующей подражательности. Но к нашему времени историческая наука расширила свой предмет далеко за пределы Европы и Средиземноморского бассейна, еще не так давно почитавшихся монопольными носителями вселенско-исторического замысла. В частности, евразийская критика и научный почин с большим рвением пытаются пролить свет на те доселе темные места и провалы истории евразийского мира, мимо которых традиционная вульгата русской истории проходила с небрежной и невнятной скороговоркой. Может быть, именно последнему обстоятельству мы обязаны скудостью и нераспространенностью сведений об одном из замечательнейших в религиозно-культурном отношении эпизодов истории евразийских степных пространств. Мы имеем в виду историю зарождения, расцвета и гибели обширного Хазарского царства, основавшегося на степных раздольях нынешней Новороссии, нижнего Поволжья и Предкавказья и в котором господствующей верой была еврейская, при большой терпимости к христианству и исламу, также имевшим в нем распространение.

С собственно еврейской точки зрения хазарский эпизод представляет собой завершение целого культурного цикла, в еврейской (да и во всеобщей) истории очень мало освещенного, несмотря на свою большую религиозно-историческую важность. Государственная и прозелитическая деятельность евреев в Хазарии представляет собой последнюю крупную попытку евреев выйти за пределы своей национально-культурной ограниченности и замыкает собой целую цепь исторических попыток, развертывавшихся на Ближнем Востоке, в черноморских царствах и по обоим берегам Красного моря (Аксумское, Гимьяритское царства). Именно на этих местах впоследствии, с окончательным ослаблением еврейской тяги к прозелитству, обоснуются православные общины — от нынешнего юга России через Балканы и Коптский Египет до далекой Абиссинии, отдельные остатки которых впоследствии выдержат даже стремительный смерч новоявленного ислама. В Хазарском каганате иудаизм совершает самую существенную попытку утвердить свою вселенскую сущность в рамках некоего земного царства. Отсюда, из укрепленных убежищ в устьях великих степных рек (Дона, Днепра и Волги) иудео-хазарское царство, верное вековым территориально-политическим инстинктам последовательно сменявших друг друга кочевых культур, тянулось на запад, к подчинению и введению в область своего культурно-религиозного влияния южных племен восточного (позднее ставшего русским) славянства. Здесь разыгрались первые эпизоды провиденциальной встречи России с еврейством.

Хазарский каганат осуществил если не самый первый, то все же один из самых ранних организованно-государственных замыслов на территории современной России, и притом замысел, нигде не выходящий за ее будущие пределы.

Уже в нем явственно звучит один из лейтмотивов евразийской истории, восточнославянский этнический субстрат вовлекается здесь в государственное сожительство с кочевыми народностями туранского и отчасти семитического происхождения — покуда еще только в первом наброске государственных границ будущих евразийских царств: от Карпат до Тьмутаракани.

Но в ход иудео-хазарской истории еще раз вмешался тот таинственный рок, который начиная с 70 года по Р.Х. неизменно сокрушал всякие попытки еврейства обосноваться в пределах некоего земного царства, вновь и вновь уничтожал воздвигнутые государственные здания и гнал еврейство обратно в рамки чисто духовного религиозного consensus’a, не отвлекаемого в сторону заботами о мирском властодержательстве. И Хазарское царство как политическая сила погибло насильственной смертью: оно пало под ударами воинствующего язычества в лице новой силы, рвавшейся по встречным путям на просторы евразийских степей. Этой силой было Новгородско-Киевское княжество во главе с неутомимым и грозным воином Святославом Игоревичем, этим последним и «сознательнейшим» язычником поры раннего христианства, какой известен истории вне пределов греко-римского мира. В далекой глуши степей, в глубокой тайне от современников и потомства произошла, по-видимому, одна из самых кровопролитных сеч в бурной истории евразийского мира; о ней глухо и отрывочно сообщает Несторова летопись под 965 годом. Судьба решила великий спор в пользу славянства; но Хазарское царство не было уничтожено, а только лишилось своего былого политического могущества.

Замечательно, однако же, что интерес иудейства к русскому славянству как к объекту религиозной проповеди не минул и после политического столкновения. Знаменитый эпизод с посылкой евреями послов к кн. Владимиру на единственный в своем роде конкурс религий все еще не понят и не истолкован во всем своем значении. Мы все помним летописный рассказ:

«Се слышавше Жидове Хозарьсти придоша рекуще: «слышахом, яко приходиша Болгаре и хрестеяне, учаша тя кождо вере своей; хрестеяне бо веруют, его же мы распяхом, а мы веруем единому Богу Аврамову, Исакову, Яковлю». И рече Володимер: «что есть закон ваш?» Они же реша: «свинины не ясти, ни заячины, субботу хранити». Он же рече: «то где есть земля ваша?» Они же реша: «в Ерусалиме». Он же рече: «то тамо ли есте?» Они же реша: «разгневаля Бог на отци наши, и расточи ны по странам грех ради наших, и предана бысть земля наша хрестеяном». Он же рече: «то како вы инех учите, а сами отвержении от Бога и расточении? аще бы Бог любил вас и закон ваш, то не бысте расточении по чужим землям; егда нам тоже мыслите приятии?»

Еврейская периферия доныне видит в словах кн. Владимира чуть ли не первоначальную идеологию русского антисемитизма. На самом деле в этих словах едва ли содержит неприязненная критика иудаизма. Ритуальная практика еврейства не показалась кн. Владимиру чрезмерно обременительной, не в пример мусульманству с его «сухим законом». Рецепция иудаизма не казалась ему также слишком резким разрывом с традицией отцов: в этом смысле наименее приемлемой верой для него было немецкое латинство. Отрицание еврейства у Владимира вызвано соображениями чисто мирского, политического характера, смешанными со смутным, еще по-язычески суеверным страхом перед необычайностью земных судеб Израиля, поразившей его, конечно, еще до непосредственной встречи с еврейством в лице послов. Но, может быть, под понятным нежеланием связывать будущее Руси с трагической судьбой векового исторического неудачника скрывается еще нечто другое. В лице св. Владимира мы впервые на русской почве встречаем сознание значительности и поучительности судеб еврейства в этом мире и вместе с тем смутное предчувствие, на конкретном примере от противного, иноприродности путей России к ее чаемому мессианскому призванию. Историческому назначению России суждено было осуществиться в своеобразном сопряжении религиозного пафоса аскетической скудости и самоуничтожения с упорной волей и оригинальным вкусом к обширному государственному строительству как высшей форме утверждения и приятия земной реальности в целом. Иудейство всегда шло (и притом в глубочайшем смысле добровольно) от одной национально-государственной катастрофы к другой, никогда не завязывая порванной нити, а начиная всякий раз новую и как бы отталкиваясь от соблазнов землеустроения и властодержательства. Россия неизменно воскресает с новыми силами и в новом образе после таких катастроф, усваивая наследие разрушителей и обращая его на новые цели. Не здесь ли, в этой глубочайшей разнице путей и в неясно предвосхищаемом единстве целей и назначений таятся корни русско-еврейской проблемы, даже поскольку она ставится в чисто мирском, культурно-историческом аспекте?

Долговременному плену и русских, и еврейских историков у подражательного, шаблонного западничества мы обязаны тем, что историография русско-еврейских отношений все еще не вылилась в связный, непрерывный рассказ. Только оторванные эпизоды, отдаленные друг от друга вековыми промежутками, свидетельствуют об «избирательно-сродственной» тяге евреев на евразийский Восток. Почти одновременно с основанием крупного культурно-политического центра на крайнем юго-западе европейского мира, в рамках и в сотрудничестве с Кордовским халифатом, происходит другое расселение, затрагивающее юго-запад евразийских равнин (еще до того, как он стал русским). Расселение это опирается как на исходный пункт на Крымский полуостров, этот замечательный морской привесок «континента-океана», извечный плавильный котел народов и немаловажный перкуссионный центр переселений-взрывов. Кипучая торговая деятельность еврейских общин Каффы и Херсонеса, от которых остался немой, но красноречивый памятник — некрополь Чуфут-Кале, — не раз соприкасалась на побережье «Русского моря» с военно-стяжательской предприимчивостью варяго-славянских вольниц и с широким хозяйственным оборотом приднепровских князей. Что еврейская «черта оседлости» заходила довольно далеко на север уже при первых христианских князьях-рюриковичах, об этом свидетельствует весьма вероятное еврейское происхождение Никиты Затворника и новгородского епископа Луки Жидяты, первого русского писателя и проповедника. Проникновение евреев на Русь продолжалось и позже: так, есть известие о том, что среди ближних слуг и дружинников вел. кн. Андрея Юрьевича (Боголюбского), составивших против него заговор и умертвивших его в 1175 г. (первый дворцовый переворот на Руси революционного характера), находился и еврей по имени Ефрем Моисич. (Напоминание об этом факте может послужить — или уже послужило — лишним доводом для поддержания антиеврейской аргументации в известных кругах; но — из песни слова не выкинешь.)

Золотоордынский период евразийской истории был также весьма небезразличен для судеб еврейства. При всей известной религиозной терпимости монгольских ханов (по крайней мере, до принятия ими мусульманства), в разных частях их необъятных владений (в южнорусской степи, в Крыму, на Кавказе, в Средней Азии и, по-видимому, на Руси в тогдашнем смысле) не редкость было встретить еврейские общины. О них неоднократно упоминает Рубруквис в описании своего путешествия в ханскую ставку. К сожалению, эта глава истории евреев в России почти совсем не освещена наукой.

Упадок Золотой Орды и переход политической гегемонии над евразийским миром к Москве совпадают с новой широко задуманной попыткой некоторых еврейских групп развернуть прозелитическую деятельность в пределах Московской Руси. Крымский еврей Схария заносит с собою на Москву зерна нового учения, пытающегося сблизить ветхо— и новозаветное направление асийской религиозной традиции. В Новгороде Великом объявляется «ересь жидовствующих», в которой еврейское влияние проявляется не только посредством личного участия (количество еврейских полемистов, судя по числу имен, сохранившихся в истории, было, по-видимому, невелико), сколько в неожиданно обнаружившемся созвучии ветхозаветных начал каким-то сектантски-хлыстовским и утопистским элементам русской стихии, здесь впервые встретившимся с еврейским пафосом мессианского избранничества.

Ответные отклики «ересь жидовствующих» вызвала не только среди простонародья, но и в среде крупной думной и приказной бюрократии, при великокняжеском дворе и даже среди духовенства. Благосклонный нейтралитет по отношению к движению занимал сам вел. князь Иван Васильевич. Оно все разрасталось, вовлекая в свою орбиту крупные государственные вопросы (например, вопрос о престолонаследии).

Ересь вызвала в недрах православия ответное движение, некоторыми чертами на сто лет предварившее европейское явление контрреформации. Пресловутое «бродильное начало» в иудаизме вполне оправдало себя: в диспутах с еретиками впервые получает полемический закал богословская мысль русского православия. Для борьбы мобилизуются все его наличные культурные силы, возникает полемическая литература, производится пересмотр положительного содержания религиозной традиции (Библии, Житий Святых). Но приходится отдать справедливость православию в целом: «каленое железо» не фигурировало в числе средств борьбы с ересью. Были уклоны и соблазны, и даже на огромном расстоянии, понаслышке из десятых уст, действовала грозная повесть об Инквизиции (эпоха «ереси жидовствующих» знаменательно совпадает с гибелью мусульманско-еврейского месторазвития на Пиренейском полуострове). Кое-кто грезил и тогда о праведном насилии, о мече карающем и очищающем. Но против почитателей Фердинанда Католика зазвучал предостерегающий голос «заволжских старцев» с знаменитым пустынником Нилом Сорским во главе. По парадоксу истории на полемике вокруг жидовствующих на Руси впервые идеологически оформляется отталкивание от догматики и практики католичества; этим упраздняется то опасное наследие, которое таило в себе «пораженческое» поведение московско-русской делегации на Флорентийском соборе 1439 г., этом своеобразном церковном прообразе германо-большевистского действа в Брест-Литовске.

Шестнадцатый век знаменует массовое устремление евреев на места, на целые века сделавшиеся «месторазвитием» восточноеврейского народа. Движение надолго задерживается на крайних западных пределах древней Хазарии. Здесь еврейская масса впервые соприкасается с западнорусской стихией, переживающей смутную эпоху польского анарховладычества. Общеизвестна печальная роль, которую сыграло малорусское и галицийское еврейство как орудие эксплуатации крестьянства польскими магнатами — колонизаторами и латинизаторами. Она едва ли чем-нибудь может быть оправдана, и еврейство за нее жестоко поплатилось ужасами хмельнищины. Едва ли не ужаснее сказалась рука карающей Немезиды в тяжком духовном и нравственном наследии многих поколений еврейских «факторов» и посредников, этих, в известном смысле, еще более жалких жертв тяжелогнетущего ясновельможного самодурства, чем кабальная крестьянская масса, исповедовавшая «хлопскую веру». Но, с другой стороны, есть основания думать, что и в ответной борьбе западнорусского крестьянства против насилий шляхты еврейство сыграло известную роль. Еще ждет своего исследователя история еврейских отношений с казачеством; отношения эти отнюдь не ограничивались услугами маркитантского характера, бессмертное олицетворение которых мы имеем в лице гоголевского Янкеля, (Последний, кстати, является первым крупным опытом художественного освоения еврейства русской литературой и внедрения его как составной части в русский географический и культурный ландшафт.)

Вопреки распространенному мнению, уже в XVII (и даже XVI) веке проявляется после долгого перерыва тяга евреев в Великороссию, несмотря на резко отрицательное отношение московского правительства. Так, именно в середине XVII века укоренился в России род Шафировых. Знаменитому вице-канцлеру Петра Великого его еврейское происхождение часто припоминалось в ссорах «птенцов гнезда Петра» из-за власти и влияния. Совершенно равнодушен к этой особенности биографии Шафирова был сам Петр с его умением практически использовать людей различнейшего звания для государственной работы. Великому царю не пришлось раскаиваться: общеизвестен факт спасений Петра из прусской ловушки, расставленной румынским вероломством, благодаря дипломатическому искусству Шафирова.

Ярким примером непреодолимой тяги в Россию у евреев является в несколько более позднюю эпоху судьба известного героя дела «о совращении» в 1738 г. — Боруха Лейбова. В нем как бы оживает дух Схарии Новгородского; его влечение к России (из которой он несколько раз был изгоняем) явно доходит до маниакальной idee fixe, за которую он поплатился трагической гибелью.

Волна массовых еврейских переселений остановилась на пороге пустынных и бесхозяйственных пространств нынешнего юга России. Как и малорусское крестьянство, восточное еврейство переходит этот порог только после первого раздела Польши, от которой русская государственность впервые унаследовала территорию с большим еврейским населением. Еврейские публицисты и историки, кажется, ни разу не помянули добром первого крупного факта в истории отношений русской государственности со своими еврейскими подданными: мы имеем в виду расширение границ еврейской «черты оседлости» на обширные пространства Новороссии (кажется, первый пример этого рода в истории христианских государств). В это самое время во многих микроскопических государствах просвещенной и философической Германии евреи при въезде в города еще платили за себя «скотскую пошлину». Вообще, история евреев при Екатерине II производит как бы experimentum crucis над позднейшими предрассудками западничествующих еврейских деятелей и историков, фанатиков рационализма и уравнительства. Например, льготы еврейскому населению Риги давались екатерининским правительством втихомолку от просвещенного остзейского бюргерства.

Первым русским государственным деятелем, обратившим пристальное внимание на еврейский вопрос, был знаменитый поэт Г.Р. Державин. Его пространное «Мнение о предотвращении в Белоруссии голода и устройстве быта евреев» проникнуто искренним доброжелательством к евреям, несмотря на, в общем, отрицательное о них мнение, и обличает желание подойти к трудной и сложной проблеме с широко государственнической точки зрения. Это не помешало тому, что в еврейской «периферийной» среде укоренился взгляд на Державина как на отъявленного антисемита.

Конец восемнадцатого века, принесший гибель изжившей себя польской анархо-государственности, вознес в то же время петровскую Россию на большую высоту политических успехов (приобретение Белоруссии, Волыни, Подолии и Новороссии). В это время в духовный инвентарь восточного еврейства входит новый чрезвычайной важности элемент. Зарождается духовное движение хасидизма, одними встреченное восторженно, как ответ на тоску народной души, как избавление от слишком долгого засилья религиозного формализма и законничества; другими же анафематствуемое, как опасная и соблазнительная ересь.

Уже встречались замечания о том, что мистический аскетизм первоучителя хасидизма Израиля Межибужского, философски разработанный в трудах его ученика Бера Межирецкого и др., во многом сходен с воззрением его младшего современника Тихона Задонского. Основной стержень хасидического учения, и по богословским и полемическим писаниям его основателей, и в аскетической практике первых знаменитых «цадиков» Подолии, Волыни и Белоруссии (Наум Чернобыльский, Залман Борухов-Шнеерсон, Арон Старосельский и др.), состоит в крайне напряженном ощущении благодатной близости Божества к творению. Из этой близости проистекает возможность посредничества между Богом и человечеством в лице многих праведников одновременно, сокрытых от ведения мира, но уже при жизни почитаемых в тесном кругу посвященных. При всей глубине непрестанного духовного созерцания Божества сила благодати у праведника обращена не столько к единоличному душевному спасению, сколько к высшему благополучию верующих, проявляясь не только в исповедничестве и учительствовании, но и в мирском делании.

Таким образом, хасидизм, возникая у самого географического рубежа латинства и православия, сближается с последним в своем теургическом и нравственном идеале назначения праведника в этом мире. Как известно, именно в этом пункте традиция русского старчества столь сильно расходится с крайностями воззрений латинства на монашеский затвор и умерщвление плоти. Учение же основателей хасидизма об обязательности духовной радости о Господе, о слиянии с Божественной субстанцией в молитвенном восторге — также противоположно суровому, отрешенному от реальности творения духу католического монашества, доходящего в экзерцитациях Лойолы и в «трупном повиновении» иезуитов, при всей их обращенности к суете мира сего, до некоей болезненной некрофилии.

Есть глубокий смысл в близости местозарождения хасидического движения к русско-восточному миру. Географическое, ландшафтное окружение основателя хасидизма и его ближайших последователей не напрасно совпадает с местностями, освященными в православии старинной религиозной и культурной традицией. Зародившись в глинистых пещерах у Буковинских Кутт, где Израиль Межибужский (Бал Шеи Тов) проводил целые месяцы в молитве и размышлениях, новое учение неудержимо влеклось на Восток, через Подолию и Волынь в Киевщину и Белоруссию по тем же дорогам, по которым шли паломники в Киевские Печеры, Почаев и Острог. Очень важная и доселе, по-видимому, не осознанная сторона хасидизма была в том, что в нем впервые сказался протест против векового загона в немецкое и польское гетто, жажда приближения к земле, к природе, тяга к внедрению в определенные ландшафтные рамки. Хасидизм был порождением главным образом местечкового и сельского еврейства юго-западной окраины евразийского мира; в нем есть много свежего, степного воздуха и живое ощущение обширности родных пространств с их разбросанными поодиночке жилищами и сборищами верующих. Драматическое действо хасидической легенды развертывается в уединенных степных корчмах, в таинственных далях бескрайних полей, изрезанных бесконечными петлями проселков, по которым ветхозаветные «балагулы» везут через непролазную, черноземную грязь таинственных пассажиров. Над таинственными прибежищами легендарных еврейских затворников Полесья и Белоруссии веют те же древние, мистические ветры, что и над срубами исконно русских скитских пустынножительств. И белорусский или подольский крестьянин в культурно-географическом реквизите хасидической легенды фигурирует не как статист, но как частый гость, как бессознательное орудие божественных предначертаний, как излюбленный праведниками образец для преодолеваний, воплощений и сокрытия от нескромных мирских взоров в их земных странствиях. (Замечательно, что, с другой стороны, картина хасидической религиозности и быта всегда вызывала глубокий интерес окружающего крестьянского населения.)

Могучие восточнические тяготения хасидизма оказали решающее влияние на отношение еврейства к событиям 1812 г. Русское командование в Отечественную войну сумело установить наилучшие отношения с еврейским населением западного театра войны и не раз отмечало его похвальную верность русскому идеалу. Донесения французских разведчиков в штабы о том, что на пути Великой армии «все исчезает и ничего нельзя достать, даже евреев», верно выражают действие, произведенное на евреев ужасом перед именем Наполеона, внушенным слухами о его смесительных и уравнительных новшествах.

Вообще хасидическая культура, развертываясь на самом стыке русского и западного миров, рано и с большой настойчивостью ставит себе вопросы об отношении к государству, о судьбах и иерархии земных царств. Легендарные сказания о могуществе Белого царя упираются в область мистического и потустороннего, кульминируя в личности имп. Николая I. Изощренный политический опыт еврейства с большой ясностью ощутил в этом монархе ту предельную высоту могущества петровской империи, за которой начиналось нисхождение ее фантастической кривой. Странным образом с этим началом понижения совпадает начало упадка самого хасидизма; именно в эпоху Николая I обозначается впервые ущерб и излет хасидических энергий, который можно приурочить к вынужденному выселению (по мотивам, доселе не совсем выясненным) некоторых «цадиков» с многочисленными группами последователей из пределов империи. Замечательно, однако же, что вся эта хасидическая эмиграция не рассасывается по западным странам еврейского рассеяния, а жмется тесно к русской границе, как бы в ожидании вести о снятии запрета. Возникает ряд хасидических центров в Галиции, Буковине, Молдавии: Чортков, Боян, Садагора, Бочач, Стефанешты — ожерелье огненных точек, обрамляющее те заветные владения Белого царя, откуда идет беспрестанный поток верующих паломников, идейной переписки и денежных средств от скудных лепт из местечек и сел: все это благодаря благосклонному нейтралитету русских пограничных властей, в общем не чинивших напрасных препятствий. Так возникла своеобразная еврейская вариация Белой Криницы, и паломничества в это близкое заграничье были непрерывной практической школой, где беспрестанно дебатировался извечный вопрос о Западе и Востоке. Ответ на вопрос получался сам собою: только на Востоке способно было соблюсти себя беспримесно строгое благочестие отцов. Разложение хасидизма произошло не только под напором вольнодумных идей «берлинского» просветительства — этой первой ласточки «периферийной» лжекультуры и измельчания: ему способствовал также роскошный образ жизни некоторых цадиков, пришедший на смену освященной преданиями героической бедности, на который тратились трудовые гроши верующей массы. Хасидическая легенда иссякла и изошла уже на глазах современного поколения, когда кое-кто из «цадиков» стал уходить на Запад, в чужую, негостеприимную и грешную Вену и еще дальше, а с Востока пришла в конце концов вместо снятия запретов война и за нею революция. Наконец, тяга «последних в роде» цадиков и хасидов за океан, на потеху и удовлетворение тщеславия снобов и выскочек Бруклинского гетто, является последним грустным аккордом некогда могучей и торжественной мелодии. Без сомнения, однако, некоторые элементы культурного наследия хасидизма еще живы сейчас в искаженном виде в разных областях еврейской жизни. Так, несомненно, что всеобщий социальный утопизм русско-еврейской периферии, восходя идейными корнями своими к западной традиции, получил свою эмоциональную окраску лжерелигиозной исступленности из пережитков хасидического наследия. Из него же черпает свою тематику и мирочувствование и еврейское искусство последних десятилетий, в котором столь сильно представлен лжерелигиозный пафос футуристского разлагательства и подмены реальности. Есть жуткая символика в том, что, как и русская деревня, еврейское местечко со своей фантастикой беспочвенности, внезапно вырастающей из степного ландшафта, с хаотической перекошенностью перспектив и планов своего убогого строительства, оказалось настоящей находкой для футуристского лжехудожества, вышедшего из социальной мути мировых городов Запада. Совпадение русских и еврейских элементов утопического разрушительства в искусстве являет обратное и искаженное подобие тех творческих созвучий, которые в свое время проявились, например, в деятельности И.И. Левитана и ряда других евреев, сделавших вклад в развитее русского искусства.

Здесь было бы уместно провести некоторые аналогии из области искусства и литературы и остановиться на отражении русско-еврейских отношений в общерусской культуре. Немаловажное участие евреев в строительстве этой последней не раз трактовалось, по большей части с апологическими и самопревозносительными целями, в писаниях радикально мыслящей «периферии» с особенным подчеркиванием освободительной и радикально-утопической публицистики. Гораздо новее и своевременнее было бы напомнить, во-первых, о своеобразном отношении (независимо от оценок) к еврейству во всей русской литературе нового времени, столь исключительно отличающейся от европейских своим подходом к теме еврейства как бы изнутри, без европейской расовой надменности (Пушкин, Гоголь, Достоевский, Лесков, Розанов, славянофилы, Мережковский, Л. Андреев); во-вторых, об участии еврейских писателей в антирационалистических и восточнических течениях русской мысли (М.О. Гершензон, Л.И. Шестов, А.Л. Волынский, Ю.И. Айхенвальд) и в литературе, обличающей утопические крайности современного радикализма, в том числе и еврейского (Г.А. Ландау, Д.С. Пасманик, И.М. Бикерман и др.). Но обширность этих тем, выходящая далеко за пространственные пределы настоящей статьи, заставляет ограничиться одним неполным перечислением имен.

В русской революции подвергается полному разгрому весь основной культурный массив восточного еврейства в смысле физического существования, территориально-политического единства, религиозно-культурного процветания и экономического благополучия; в этом смысле она представляет собою одну из самых грозных катастроф в его истории, хотя еще до сих пор — что весьма показательно — не осознанную в качестве таковой современным «правящим слоем» еврейства — его интеллигентской периферии. Но зато в ней же получила полный простор для злой игры своего рационалистического фанатизма и социально-утопического изуверства еврейская западническая полуинтеллигенция. Проблема активности еврейского участия в самых разрушительных крайностях революции на долгие годы останется краеугольной для восточноеврейского самосознания и требующей для своего уразумения и преодоления прежде всего беспощадной искренности и прямолинейности, не совращаемой со своего пути ложным стыдом или страхом. В другом месте мы попытались показать возможный подход к этой проблеме и не будем здесь повторять там сказанного. Отметим только, что если еврейское западничество сыграло столь вредную роль в русской истории последних десятилетий, то, с другой стороны, нельзя не поразиться тем обстоятельством, что если обратить тему настоящего очерка и попытаться найти в русской стихии черты сходства с еврейской и библейской, то наиболее яркое подобие можно будет найти именно в стихии русского религиозно-сектантского, хлыстовского изуверства и революционно-утопического разрушительства. Еще на заре времен библейское мироощущение, в наивной цельности своей воспринимающее действительность исключительно как функцию сверхмирового начала, сводит и олицетворяет стихию разрушительства в идолопоклонном отступничестве; и русский революционный утопизм, развертывая свое злое марево уже в поздний час истории, открыто приемлет наследие тех древних богоборцев, о которых тревожная повесть дошла до нас из уст старейших насельников земли. Так азийское начало в русской стихии, столетиями искривляемое и уродуемое в угоду чужеродным началам, в наши дни кульминирует в небывалом, вселенских размеров, Валтасаровом пиршестве изуверского богоотступничества.

Но, по нашему твердому упованию, судьбы русской утопического замысла уже взвешены на весах вселенских судеб, и по роковому сплетению исторических свершений его гибель будет также крушением надежд и идеалов еврейско-западнической периферии.

Минет наконец всемирно-историческая катастрофа русской революции, прейдет преходящее, изобличится лживое и фантасмагорическое, но живое, истинное и вечное останется, будет жить и восстанавливать то, что восстановимо из разрушенного.

Освобождение России от цепких пут утопического наваждения застанет восточноеврейский народ в состоянии небывалого духовного и материального оскудения. Не только развеяны в дыме революционного пожара плоды труда и бережливости целых поколений незаметных, упорных тружеников, но подорваны глубочайшие основы всего многовекового быта, как он успел сложиться на обширных пространствах «черты». И вина за это разрушение падает почти исключительно на идеологов и утопистов, которые сами вышли из «черты», и ни на кого не может быть переложена, вопреки всем самообольщающимся усилиям «общественных деятелей». Экономическая почва, на которой веками держалось еврейское ремесло и мелкая торговля, надолго, если не навеки, обеспложена, и подвижное, деятельное население, еще столь недавно сыгравшее спасительную роль своей изворотливой борьбой против самодурского декретотворчества военного коммунизма, сейчас окончательно превращено в миллионную массу нищих побирушек. В религиозных гонениях на иудаизм, воздвигнутых уже не жестокими иноверными царями, как во времена оны, а жестокой и фанатичной чернью из «евсеков», что-то самое драгоценное и хрупкое из всего тысячелетнего духовного наследия навсегда разбито и обезображено. Значительные части как лесной, так и степной части «черты» разбросаны по рукам разными дружественными или самоопределившимися державами, и еврейское население этих областей загнано в культурные колодки пресловутых «прав меньшинств» и задыхается в непривычной атмосфере самодовлеющего и нетерпимого провинциализма.

Но еще одна, может быть, самая высшая, и уже, во всяком случае, самая невосстановимая и невознаградимая ценность утеряна восточным еврейством в мутных волнах революционного половодья. Это — та некогда столь прочно установленная непричастность к неизбежному, функциональному злу, сопряженному со всякими видами участия в управлении и властодержательстве, в которой можно было видеть единственную положительную сторону еврейского бесправия. Сейчас весь нравственный капитал, накопленный в десятилетиях правового прижима, без остатка растрачен в изуверских эксцессах тех десятков тысяч выходцев из черты, которые либо приложили руку к напраснейшим, бессмысленнейшим насилиям революционной стихии, либо образуют собою ее самую убежденную и восторженную клаку. Грубое прикосновение революции и здесь сорвало покровы лжи и условностей с неприглядной истины — и в результате еще на одну легенду — легенду о «народе-непротивленце» — стало беднее наше прозаическое человечество.

Обнищалым, раздробленным, выбитым из колеи привычного быта, духовно опустошенным и обезглавленным, вдобавок с бременем ужасного обвинения перед судом истории, — выйдет восточное еврейство из огненного кольца революции. Но то, что уцелеет от великого пожара, сможет и должно будет жить и изживать лихолетье.

Всякая великая национальная катастрофа есть призыв к пережившим произвести пересмотр духовных ценностей, которыми жил до нее народ, и именно под знаком этого самоуглубленного пересмотра нарождается новая жизнь после урагана, а не из бесславного наследия утопического насильничества. И вопреки оптимистическим прорицаниям социалистических и сионистских утопий, усыпляющим в пароде его острое чутье реальности, для российского еврейства пришла пора радикально пересмотреть основы своего духовного достояния, как оно сложилось в полутора веках жительства в рамках русской государственности и в течение многих веков исторических тяготений к своему современному «месторазвитию». Ему надо прежде всего проникнуться духом реальности — не в том смысле, какой придают ему пошлые адепты материалистической цивилизации и утопические проходимцы, а в ином, религиозном и вечном, ныне вновь освобожденном из-под идеологического хлама очистительной грозой революции. Практически это означает — стать на путь по-новому и в положительном смысле этого слова, революционный, рвущий со всеми бесславными пережитками европейского XIX века, со всем тем, что с таким яростным, псевдорелигиозным рвением проповедуют мистагоги материальной вещественности и устроители всеобщего счастья из еврейско-интеллигентской среды. Утопическое увлечение этого еврейского «правящего слоя» соблазнами западного рационализма и «внешнего», политического революционаризма с его непримиримым отрицанием исторически сложившейся государственности, при всей его кратковременности (можно считать бесспорным, что революционные симпатии в русско-еврейской среде гораздо более позднего происхождения, чем в собственно русской) существенно способствовало разрушению «общего дома» — государства, принесшему с собою, в частности, как раз для еврейства величайшую катастрофу за всю историю диаспоры.

Но поворот на исконные пути своего векового культурно-исторического прошлого означает для русского еврейства отнюдь не только реакцию против духовных корней минувшего национального несчастья. Еще не минуло господство утопических изуверов, хотя уже подорвана идейная основа революционной легенды и рассеиваются — пусть и очень медленно — ядовитые туманы одержимости. Своевременное отвержение еврейским народом идейного наследия его перманентно разлагающейся периферии, столь безраздельно и неоспариваемо его представляющей за последние десятилетия, еще способно сыграть (и даже в некоторой степени уже сыграло) известную роль в борьбе живых сил страны против мертвящих объятий коммунизма.

И более того. Есть основания опасаться, что и с падением власти утопистов чаша испытаний России еще не будет выпита до дна. Опасность еще раз угрожает с Запада, но на этот раз уже не в виде утопических учений, против которых Запад, сбыв свое опасное наследие наивному русскому западничеству, оказался в достаточной степени иммунным; дело идет о непосредственных и откровенных захватнических стремлениях. К настоящему времени вульгарно-народоправческие устремления европейской политической мысли XVII и XIX веков проделали свой полный круг и обернулись пред лицом изумленной современности небывалым разлитием похоти властвования и угнетения — уже не у отдельных только честолюбцев, а у обширных масс уличной черни современных мировых городов. В частности, по отношению к еврейству совсем неожиданный результат выказала эволюция тех демократических учений, которые еще доныне вербуют столько восторженных адептов в еврейской среде. То, что еще столь недавно считалось одним из наиболее несомненных предрассудков, обреченных очень скоро исчезнуть перед победным шествием разума и демократии — расовые предубеждения, — в настоящее время выказало прочную укорененность в самых основах европейской стихии и обрело молниеносное распространение. И, как уже столько раз, первобытная ненависть непросветленного этноса, начинающего одолевать устои национального государства (в этом один из симптомов оскудения Европы), обрушивается в первую очередь на самого подлинного представителя азийского начала в Европе — на европейское еврейство.

Но в то же время расистское поветрие наших дней ищет для себя также и более существенных, а главное — доходных объектов порабощения и эксплуатации. И в первую голову на роковую чреду нового, «массового» империализма поставлена Россия с ее неисчислимыми естественными богатствами и пресловутым «неумением управляться». В расистских ячейках, где фанатическая национальная гордыня уже носится с проповедью железопоклонного язычества и отпадения от слишком еврейского христианства, зреют также планы разделов и аннексий. Таким неожиданным путем выявляется ныне органическая зависимость судеб восточного еврейства от путей России. Так грядущее участие еврейства в борьбе за Россию, в обороне общей родины от опасности, грозящей с Запада, — обращается в буквальном смысле в борьбу за самое заветное и последнее — pro aris et focis.

Еврейскому народу пришла пора по-новому осмыслить глубокое значение столь трагического для обеих сторон сплетения своих судеб с судьбой России в самый критический час вселенской истории. Есть какие-то созвучные струны в древ, нем еврейском мессианизме, пронесенном через века скитаний, и в мессианизме русском, в муках искупающем вину и груз величайшей на памяти людей национально-государственной катастрофы. И есть, с другой стороны, некое умопостигаемое сходство между нигилистским, пересмешническим богоборчеством еврейской периферии в ее непрерывном состоянии разлагающего брожения — и государственно-самоистребительской яростью русского революционного разночинства, этого последыша западнической псевдоморфозы: в последнем, онтологическом плане у обоих обличается лжерелигиозная одержимость чисто асийского, библейского типа.

В свое время расцвет хасидизма и в то же время первые робкие шаги в сторону культуры Запада не напрасно совпали с периодом смут и тревог на юго-западной окраине Евразии (разделы Польши, наполеоновские войны). Есть все основания ожидать, что мировые катастрофы последних десятилетий не останутся без отклика в народной душе восточного еврейства. Пусть еще тянется мучительный бред материалистической утопии: ее засилье и гнет воспринимаются только как нечто внешнее и навязанное, ее внутренняя живая сила подорвана и утрачивает власть над лучшими умами. Новый смысл исторических реальностей постигается в грозном хаосе разбушевавшихся страстей; новые пути открываются перед мыслью, не застывшей в обветшалых западнических шаблонах. Но на эти новые пути может повести народ лишь новое возглавление, новый «правящий слой», а не старая, безнадежно скомпрометированная, обнищавшая духовно «периферия», обреченная вечно вращаться в кругу сменяющих друг друга утопий, неизменно приводящих к новым крушениям и разочарованиям. И в числе самых насущных духовных задач, стоящих перед новым возглавлением, стоит проблема осознания глубочайших связей восточноеврейского народа с его современным «месторазвитием» на юго-западной окраине Евразийского континента. Предстоит основательное исследование исторического прошлого этих связей, оформление накопившихся религиозно-культурных, бытовых, языковых, литературных и всяких иных общностей. Только на органическом «приятии» единственно данного земного поприща своих судеб может восточноеврейский народ обосновывать свое право на сожительство с прочими народами России и на покровительство общей родины. Меньше всего может помочь та слишком шумная и нескромная требовательность «идеологов» и «деятелей», которая все еще носится с правовыми понятиями и концепциями времен, поистине допотопных.

В области практической политики перед русским еврейством стоит огромная и настоятельнейшая задача: разрыв со старыми методами «нейтрального выжидания» и «лояльного безразличия» по отношению к государственности, столь дорого обошедшимися ему в наши дни, и поворот на новые пути действенного приятия. Ибо только тот может притязать на уважение и недруга и друга, кто в час великой борьбы совершил свободный и всегда глубоко трагичный акт выбора своих соратников, своей судьбы, своего пути, своего назначения и своих врагов. Значение этого выбора сейчас даже объективно немаловажно: в высоко вероятной решительной борьбе русско-евразийского мира против захватнических предприятий, угрожающих ему с Запада, еврейский народ имеет шансы сыграть видную и даже почетную роль.

Не малодушные жалобы на чужое несовершенство способны вывести восточноеврейский народ из его теперешнего тупика, а только приятие своей доли ответственности за общие судьбы России в прошлом и в грядущем, свободное от оговорок законнического лукавства «вождей» и «деятелей». И вопрос о том, хватит ли на это у него духовных сил в ныне наступающий двенадцатый час его истории, есть вопрос о том, быть ему или не быть.

Право на будущее не выигрывается сутяжнически в безнадежных исторических спорах, а обретается в акте свободного творчества своей судьбы. Ducunt fata volentem, nolentem trahunt.


1931 г.


Идет ли мир к идеократии?


От редакции


В журнале «Евразийские тетради» (1934, № 2–3) была предпринята среди евразийцев анкета на обозначенную выше тему. Анкета эта возбудила значительный интерес в евразийской среде, и небольшой тираж упомянутого выпуска «ЕА тетрадей» разошелся полностью. Ряд ответов на этот вопрос пришел уже после завершения номера «ЕА тетрадей». Мы помещаем их здесь, полагая, что они представят интерес и для читателей «Евразийской хроники». Ответы эти понятны сами по себе, без связи с ранее напечатанный; тем более что ответ Н.Н. Алексеева в известном смысле подытоживает их все. Его «эйдократия», как и изображаемый А.А. Шликевичем «процесс центростремительного уплотнения» отдельных стран мира «вокруг некоей метафизической оси», так же как и потрясающая картина американских условий, даваемая Я.А. Бромбергом, будут, думается нам, внятны для каждого, кто прислушивается к голосу современности. Не только Евразия, но также Европа и Америка (а вместе с ними и другие континенты) стоят в настоящий момент под знаком нужды в идеократии как новой форме политического устройства. Но именно Россия-Евразия принесла к настоящему времени наибольшее количество жертв ради осуществления ее в жизни. Эти усилия далеко еще не привели к нахождению гармонических и законченных форм. Но евразийцы уверены, что жертвы эти принесены не зря и что никому иному, как России-Евразии, будет дано явить миру образцы совершенной идеократии. И это для них — не только предмет теоретического предвиденья, но и практическая цель волевых усилий.


Н.Н. Алексеев:


Я нахожусь в преимущественном положении по сравнению с другими участниками предпринятой «Евразийскими тетрадями» анкеты. Передо мною лежит уже ряд продуманных ответов на поставленный вопрос, и возможность считаться с ними значительно упрощает мою задачу.

Интересны прежде всего те различия в мнениях отдельных участников анкеты, которые уже были отмечены редакцией. Оказывается, что по поставленному вопросу среди евразийцев имеются оптимисты и пессимисты. Но я отметил бы и другое обстоятельство, по моему мнению, еще более принципиальное. В анкете обнаружилось несомненное уточнение самого понятия «идеократии»: оказалось, что существуют идеократии истинные и идеократии ложные — «псевдоидеократии», «упрощенные идеократии». Пессимисты наши думают, что до истинной идеократии еще далеко, наступления или приближения ее еще не видно, то же, что в настоящее время нарождается под названием или под видом идеократии, суть политические образования далеко не идеальные. Это в лучшем случае некоторые «рудиментарные идеократии», в худшем — страшные и довольно отвратительные чудовища.

Я думаю, что различие это довольно важно. Оно и ранее намечалось в нашей среде, но не так выразительно. Помню, говорилось даже о том, что следует истинную идеократию называть «эйдократией» (от греческого слова «эйдос», которое в смысле платонизма означает «образец», «прототип», не только фактический, но и идеальный, нравственный). Эйдократическое государство в этом значении равносильно государству «образцовому», «совершенному» «идеалу государства».

По-видимому, с точки зрения «эйдократии» правы наши пессимисты. По правде говоря, нигде не видно, чтобы мир шел к установлению «образцового» государства, напротив, в современном мире наблюдается несомненное одичание форм политического властвования. Но в то же время наблюдается и другое явление, никогда не имевшее места в такой степени: наблюдается организация широчайших на родных масс и участие их в жизни государств. И, наконец становится все более и более ясным, что эти огромные массы должны быть руководимы в гораздо большей степени и другими методами, чем в эпоху парламентарного демократизма.

Названные явления влияют в двух направлениях на наших современников. Некоторые из них, видя варваризацию форм властвования, приходят в отчаяние и ужас, становятся ярыми антиэтатистами. А так как либерально-анархические идеалы ныне выветрились, то названный антиэтатизм приобретает характер пессимизма, культа одиночества (напр., у Бердяева, Федотова и др.). И в то же время у других с особой интенсивностью нарождается сознание, что эпоха наша требует не только организации масс, но и организации ведущего меньшинства, особых требований к этому меньшинству, особого повышенного его уровня. Как это ни странно, но вновь оживает идея правления мудрецов, царства философов и ученых (граф Кайзерлинг, Бертра» Рессель, идея технократии и т. п.).

Я попытаюсь в двух словах формулировать политическую идею «эйдократии», как я ее понимаю. Я считаю, что государство эйдократическое предполагает:

1) что в среде ведущего меньшинства вырабатывается и устанавливается религиозно-философское «миросозерцание большого стиля», основанное на глубоких исторических и традиционных началах евразийской культуры как культуры, в которой «свет Востока» соединен с западный «просвещением»;

2) что это ведущее меньшинство способно создать на почве этого миросозерцания крепкую организацию типа религиозно-философского ордена, вхождение в которую обусловлено не простым «партийным» стажем, но и особо квалифицированным стажем моральным;

3) что это ведущее меньшинство способно сорганизовать широкий демотический правящий отбор, подобный тому, как мы видим у фашистов, национал-социалистов, коммунистов;

4) что этот правящий отбор способен сорганизовать широкие народные массы не путем насильственной диктатуры, но путем привития им вкуса к истинно демотическим учреждениям, путем вовлечения их в государственную жизнь и культивирования чувств жертвенности и служения;

5) что в смысле социологическом эйдократическое государство должно быть построено на гармоническом равновесии сил общественных и сил личных. Другими словами, это не будет «тоталитарное государство» в смысле коммунистическом и в то же время не будет демократическим государством в смысле либерализма;

6) в смысле экономическом государство это будет практиковать государственно-частную систему организованного хозяйства;

7) государство это будет «правовым» в смысле гармонического сочетания между «правомочиями» и обязанностями между свободой и долгом.

Ни одно из послевоенных политических образований не соответствует этому идеалу, хотя в фашистских образованиях и наблюдается нарождение некоторых из упомянутых, свойственных этому идеалу черт. Я верю, что его призвана реализовать евразийская культура.


Я.А. Бромберг:


I


Возникающие ныне всюду демократоборческие движения столь многочисленны и разнообразны, даже противоположны по духу и устремлениям, что понятие идеократии, которое мы покамест в состоянии, вынести за скобку путем затруднительной логической операции, есть бесплотная и бесформенная абстрактность. Надо подождать, пока не обозначатся новые пути, пока не будут поставлены и разрешены новые задачи. Тогда, без сомнения, обрисуются новые Положительные единства тенденций, путей, средств и даже, Может быть, некая гармония целей. Покамест же попытаемся высказать некоторые из бесчисленного множества отрицательных соображений, толкающих современность на новые пути.

Мир устал от разброда культурных областей, от чрез, мерно ремесленной специализации в области науки, от дурной бесконечности технического прогресса, от множества быстро сменяющих друг друга научных, исторических, политических теорий; от бесплодной и разрушительной классовой борьбы; от игры эгоизмов балканизованных племен мечтающих, но не смеющих броситься друг на друга и драться до изнеможения; от циничного хозяйничанья и множества мелких партий, точнее, личных клик, объединенных сообщничеством в бесчисленных шантажах и казнокрадствах; от разлагающего влияния вездесущего финансового капитала, от безумного биржевого ажиотажа, вовлекшего всех в свои грязные сети, подтачивающего самое понятие собственности — отрывом и отчуждением собственниц от собственности, с одной стороны, а с другой — разжижением самого понятия о вещах и экономических полезностях и потоплением их в море дутых ценностей и несуществующих объектов. Но мир устал также от крикливых посулов канатных плясунов коммунизма и социализма, зазывающих зрителей в душные балаганы социальной утопии.

Кстати, о социализме: в известном смысле он может как будто похвастать крупными, даже небывалыми успехами. Его проповедь освобождения труда от капитала сейчас является азбукой для стомиллионных масс. Но зато для социалистов политические выводы, сделанные массами из их проповеди, оказываются убийственными и истребительньми. Второстепенные или даже вредные с точки зрения социализма вещи — политическая особенность национальных личностей, воля к победе в беспощадной борьбе народов за владения, пространства, богатства земные — ныне не отвержены, а, наоборот, поставлены во главу угла народами, схватившимися за топоры с искренней жаждой покончить с экономической эксплуатацией и добыть для всех право на труд и хлеб. Идея как будто на пути к посильному в современных условиях осуществлению, но руководят им чужие, новые люди; люди, по мироощущению, интересам и, главное, стилю, совсем не подходящие к идеалу «светлой личности» по Чернышевскому и Бебелю. Люди же, подготовившие все это десятилетиями упорной работы, не только не пожали никаких плодов, но их еще держат бережно в тюрьмах и концентрационных лагерях или изгоняют в эмиграцию. Кончилась обеспеченная жизнь (иногда недурная жизнь) на партийные средства для вожаков, идеологов и толкователей партийных коранов, и они возопили громким голосом. Сик вос, нон вобис!

Народы, без сомнения, приближаются к строю, отвергающему строение власти на основе преобладания некоторых групповых, корыстных интересов за дымовой завесой теоретического уравнительства; к строю, воплощающему водительство нации активным отбором, руководящимся в своей деятельности стремлениями идеалистического содержания (устранение бесконтрольной эксплуатации, объединение живых сил нации в упряжке положительного общего дела, духовная и нравственная дисциплина, рост значения государства и приближение его к пониманию и заинтересованности масс). Но наряду с этим все яснее обнаруживается преобладающее значение внешнеполитической установки для всякого данного единства, в особенности для национально-государственного, по отношению к которой внутренние отношения играют роль подчиненную и служебную. Раньше мы мыслили в классах, сословиях, правах, свободах, привилегиях, бюджетных статьях, «народных копейках» и т. п. Сейчас же — в государствах, континентах, коалициях, цифрах населения и вооруженных сил и т. д. Всякий шаг по пути освобождения от контроля парламентских клик, от косности, неповоротливости и некомпетентности народных представительств означает большую легкость движений и поступи, больше шансов на успех в небывалой борьбе национальных властолюбий и территориальных аппетитов. Отсюда заинтересованность всякого молодого строя в сохранении старого строя у соседей.

Итак, можно сказать, избегая чересчур формальных обобщений, что народы ныне, каждый своим путем, в зависимости от своих исторических традиций, геополитического положения и условий момента, явно устают от тяжеловесных, прогнивших парламентско-народоправческих форм и подчиняются водительству волевых групп новых людей, берущих на себя ответственность прежде всего за международно-политическое будущее данной нации.


II


Можно ли серьезно говорить о движении в сторону идеократии в стране, где я живу? В Соединенных Штатах плутократический режим обходится без многих фиговых листков, которыми он прикрывается в Европе. Нигде зависимость массы от капитала не принимает таких угодливо раболепных форм, как в С.Ш. Счастливец, использовавший до конца свой «шанс», т. е. свою бессовестность, жестокость и удачливость для личного обогащения, является здесь прежде всего предметом поклонения и примером для подражания, а отнюдь не объектом социального протеста. На сем камне воздвигнуто капище мамоны — в сердцах самих ограбленных и неудачников, и никакая агитация «сознательных» пролетариев его не поколеблет. И деловая жизнь, и школа, и зрелища, и в первую очередь дешевая печать с ее миллионными тиражами ведут изо дня в день упорную, кротовую работу по оглуплению массы, погружая ее в злостное невежество и, прежде и паче всего, сознательно и планомерно разжигая в ней уголовные инстинкты — влечение к убийствам, похищениям, изнасилованиям и т. д. Успехи в этом отношении достигнуты уже громадные. Уже, можно сказать, совершенно выполнена задача вытравить из масс элементарное чувство негодования по отношению к преступнику — шантажисту, похитителю, убийце и т. д. — и заменить его чисто спортивно-состязательным любопытством к борьбе ловкого, популярного вора или убийцы против старых, скучных судейских крыс с их допотопными, хаотическими, не кодифицированными законами. Многое, впрочем, в этих законах весьма современного происхождения (вроде стерилизации или казни синильным газом) и тоже придумано для разжигания человекоистребительных инстинктов. — Над сценой этой борьбы маячит зловещая, но популярная тень электрического стула: он исполняет роль цирковых зверей поздней эпохи классической древности. На него взойдет, проиграв битву, убийца или насильник, об этом событии будет объявлено огромными буквами на первой странице миллионов газетных экземпляров, и о нем несколько дней будут толковать дети в школах и дамы в салонах. На смену придет известие о крупном и злостном банкротстве, о поимке беглого каторжника, о пожаре в какой-нибудь жилой казарме с десятками заживо изжаренных, об очередном расстреле нескольких десятков интеллигентов в Сов. России, о шестом скандальном разводе кинематографической звезды и о миллионе других вещей, под шумок которых обделывают свои делишки партийные политики. Еще, кстати, одно достижение демократии: слово «политик» — «политишэн» в Америке уже вполне, без оговорок и околичностей, равнозначаще словам «темная личность», «мошенник», «паразит» и т. п. Один и далеко еще не самый худший результат такого положения тот, что, напр., среди 10 млн. населения «Большего Нью-Йорка» нельзя найти 10 человек, которым можно доверить городские деньги. Конечно, обыватель, особенно «стопроцентный» американец с остатками былой пуританской закваски, уже давно спрашивает себя с горестным недоумением, как долго все это еще будет продолжаться. Но оформить эти недоумения и выразить их в политическом действии просто некому. Нет здесь, прежде всего, кадра идеалистической молодежи, нет независимого культурного и устойчивого среднего сословия (есть только раболепная толпа слуг крупного капитала, живущих под вечной угрозой быть съеденными в безостановочном процессе централизации и рационализации), нет многочисленной, спаянной традициями, и славными традициями армии (здешние общества ветеранов войн являются, прежде всего, организациями борьбы за законные государственные пенсии против циничного обирательства со стороны акул партийной политики), нет опытной, компетентной бюрократии (даже самой важной в наше время части ее — дипломатического корпуса), — несколько особое положение создается в связи с затянувшейся на целые годы безработицей для десятков миллионов (с семействами) людей. Может быть, здесь таятся известные опасности для существующего порядка. Америка отреклась от европейской и классической культурно-исторической традиции, от искания духовных ценностей и культурного идеала — ради благ мира сего ради разрешения проблемы человеческой нужды, победы над библейским проклятием земной скудости. Голый человек на голой земле начал гигантское строительство, достигнуты были гигантские успехи и поставлены фантастические цифровые рекорды. И вдруг все в один прекрасный день оказалось сатанинским маревом. Библейское проклятие предстало опять в формах какой-то жуткой мороки, опрокидывающей все законы самонадеянного разума. Десятки тысяч людей без крова — при множестве пустующих, обесцененных домов. Сотни тысяч голодающих — вследствие переизбытка хлеба и плодов земных. Миллионы нуждающихся в самом необходимом — вследствие совершенства техники и сказочной быстроты производства.

В американских условиях социальная революция, если бы она произошла, наверное, значительно превзошла бы русскую кровопролитием и нагромождением ужасов. Но, по нашему убеждению ее здесь не будет. Чтобы дать простор инстинктам уголовщины, в виде революции, нужен сначала жертвенный порыв беззаветных идеалистов. Так это было в России. Американский же строй своевременно превратил всю активную часть населения в виртуальных преступников-индивидуалистов. (Малочисленная кучка евреев-агитаторов коммунизма не идет в счет: в ее шумной деятельности не без основания усматривается действие расово-самовозвеличительных инстинктов, и в ней тоже сильно представлен виртуально-уголовный элемент.) — Остается, таким образом, прекрасный шанс для властолюбца, который дал бы (или хотя только положительно обещал) всем минимум хлеба. Но, конечно, не президент Рузвельт, этот человек завтрашнего дня. Громоздкая система его Н.Р.А. сложна и непонятна не только для масс, а главное, по своему стилю (умеренности, сдержанности и доле здравого пессимизма в прогнозах и обещаниях) идет вразрез с традиционной политикой оглупления, опрощения и криминализации масс. Доверие страны к Рузвельту держится на все еще огромных, но истощимых (даже явственно истощающихся) запасах традиционного, первобытного американского оптимизма. — Но если бы даже, положим, пришел другой, «настоящий» человек — насадил ли бы он идеократию? Скорее, наоборот, в его чуде насыщения толпы хлебами было бы, наверное, еще меньше идеократического содержания, чем, скажем, в русском коммунизме, имеющем за собою, как-никак, неукротимый пафос социальной справедливости.

Со всем тем мы бы не решились сказать, что идеократия, хотя бы в одном своем понятии, останется навсегда несовместимой с американизмом. Скажем более. Некоторый минимум идеократических инстинктов (если позволительно так выражаться) уже и сейчас можно проследить в том спасительном неписаном правиле, по которому профессиональные «политики» не пропускаются дальше определенных ступеней иерархической лестницы. Так, в президенты республики здесь может пройти талантливый дилетант (Теод. Рузвельт), несвоевременный оптимист (Хувер), дерзкий новатор (Франкл. Рузвельт), худосочный кабинетный идеолог (Вильсон), загадочный мужчина (Хардинг), незначительность, прикрытая молчаливостью, (Кулидж), даже идеалист-практик (Линкольн) и т. д. Но достоинство нации сравнительно редко подвергается поруганию ставленником политических жуликов. Для стока политических нечистот здесь поставлены клоаки на более низком уровне: городские самоуправления и связанные с ними бесчисленные штатные должности и синекуры, из-за которых совершенно открыто ведется торг; суд и полиция, безнадежно скомпрометированные тесной и деловой связью с уголовным миром; в значительной степени администрация штатов и графств.

Мой общий вывод таков: здешняя плутократия основательнейшим образом разрушила самые понятия о нравственности в праве, об ответственности власти, о служении

государству. Духовное опустошение и распыление, систематическое пестование уголовных инстинктов и умерщвление воли к высшей культуре при безостановочном «поумнении» масс, т. е. безоглядной установке индивидуума исключительно на расчет личной выгоды и удовольствий, зацищ уже так далеко, что в пределах обозримого будущего нет шансов на изменение политической системы, как она ни опостылела очень многим.

Остаются непредвиденные случайности вроде возможности нарождения в городах большого антиеврейского или антикатолического движения. Едва ли оно привело бы сразу к ощутительным изменениям, но могло бы послужить трамплином для возникновения критического отношения к деятельности рыцарей политики и биржи. Главнейшим же образом надо иметь в виду возможность и даже вероятность войны с Японией, к которой Америка, в общем, не подготовлена ни военно-технически, ни морально. В этом случае в народе могли бы быть разбужены какие-то древние инстинкты национально-государственного самосохранения, и тяжелый кошмар засилья биржи и уголовщины мог бы хоть несколько рассеяться.


Нью-Йорк


А.А. Шликевич:


Итак, где же то общее, то органически свойственное нашему времени, что мы могли бы принять как характерную особенность, как основное для современного мира устремление политического и экономического характера? Нам кажется, что общее это заключается в процессе центростремительного уплотнения вокруг некоей метафизической оси. Характер этого уплотнения общ широкой среде, но ось вращения различна в зависимости от местных условий. В России это уплотнение происходит вокруг «коммунистической ячейки», долженствующей осуществить рай на земле. В Германии — вокруг статной фигуры белокурого сверхчеловека. В Италии центром сплочения служат вызванные к жизни тени прошлого, а во Франции и Англии, где процесс этот наименее ярко выражен, центром сплочения является даже не идея, а культивируемый мещанско-обывательский страх растерять свои пожитки. Что касается Америки, т. е. С.А.С.Ш., то этот Левиафан капитализма благодаря своей молодости, неискушенности и обилию жизненных соков может сплотиться даже вокруг какой-нибудь самодельной игрушки вроде «Синего Орла» Н.Р.А. С нашей точки зрения важна и показательна здесь не цель, не центр сплочения, а самый процесс. В этом процессе центростремительного движения намечается процесс кристаллизации отдельных индивидуумов мирового конгломерата. Процесс этот, кроме того, отличается от предшествующей эпохи направлением своего движения. Эпоху расцвета демократии можно охарактеризовать как эпоху движения диаметрально противоположного, т. е. центробежного. Стремления и развитие демократического начала происходило всегда от центра к периферии, и расходящиеся круги, сплетаясь и смешиваясь, тяготели к установлению бесформенной, бесцветной и безжизненной «обезлички народов».


Александр Дугин. Евреи и Евразия


Неудовлетворительность объяснительных схем


Еврейский вопрос продолжает будоражить умы наших современников. Ни искусственное его замалчивание, ни поспешные апологетические выкрики, ни примитивная юдофобия не могут снять этой проблемы. Еврейский народ является уникальным явлением мировой истории. Он явно идет по совершенно особому свойственному лишь ему религиозно-этическому пути, выполняет сквозь тысячелетия таинственную и неоднозначную миссию.

Сразу обратим внимание на то, что никакой убедительной, полностью удовлетворительной трактовки этой темы на сегодняшний день не существует. Часть историков склонна вообще отрицать важность еврейского фактора в русской и советской истории, что является грубым насилием над истиной. Стоит только посмотреть на списки фамилий главных большевиков и политической элиты Советского Государства, как диспропорционально большое количество еврейских имен бросается в глаза. Игнорировать этот факт, отделываясь ничего не значащими фразами, некорректно даже с чисто научной, исторической точки зрения.

Вторая версия относительно функции евреев в России (СССР) в ХХ веке характерна для наших национал-патриотических кругов. Здесь бытует представление о том, что роль евреев была чисто отрицательной, субверсивной, подрывной. Это знаменитая теория «еврейского заговора», которая была особенно популярна в черносотенных, позднее белогвардейских кругах. С этой точки зрения, евреи, следуя своей уникальной этно-религиозной традиции и считая себя единственной общиной, обличенной мессианским статусом, сознательно организовали разрушительное большевистское движение, заняли в нем главенствующие посты и разнесли в дребезги последний оплот консервативных христианских государственности, культуры и традиции. Закоренелые консерваторы-юдофобы переносят эту же модель и на разрушение СССР, в чем также обвиняют евреев, ссылаясь на огромное количество представителей этой нации в рядах реформаторов. Слабость этой концепции в том, что один и тот же народ обвиняется одновременно и в том, что он создал Советское Государство и что он же его разрушил, что он был главным проводником социалистических, антибуржуазных концепций, и он же выступает главным апологетом капитализма. Кроме того, непредвзятое знакомство с судьбами евреев-большевиков доказывает, что они совершенно искренне верили в коммунистическую идеологию, легко жертвуя за нее собственной жизнью, что было бы немыслимо, если принять всерьез версию о группе «циничных и лживых саботажников».

Третья версия принадлежит юдофильским (в предельном случае, сионистским) кругам. Они настаивают на том, что евреи всегда и во всех случаях являются правой стороной, жертвами несправедливых гонений со стороны иных народов, носителями всех позитивных, нравственных, культурных и социальных ценностей. Эта позиция признает руководящую роль евреев во всех важнейших исторических процессах в России, но заведомо утверждает, что и в Революции, и на протяжении советской истории, и в перестройку, именно евреи являются положительным полюсом, воплощающим в себе вечную правду, добро, ум, гуманность.

Все эти версии страдают очевидными недостатками. Как обстоят дела на самом деле?


Новая версия


Заметим, что антисемитская и сионистская версии объяснения роли евреев в современной русско-советской истории, исходят из некоего подразумевания глубинного единства еврейства, единства его исторической рефлексии и воли. Иными словами, налицо тенденция рассматривать евреев не просто как этнос наряду с другим, но как своего рода организацию, партию, орден, лобби и т. д.

Иная версия, напротив, исходит из того, что никакого единства евреев не существует и что как и в случае иных народов каждый еврей выступает в истории обособленно, от своего собственного «я» как личность, которая лишь в фоновом, второстепенном, психологическом смысле определяется этническими факторами (в этом случае сам термин «еврейство», как его понимают антисемиты и сионисты, не имеет права на существование).

Отметая все эти подходы из-за их почти очевидной неадекватности, мы предлагаем иную версию. Если нас не устраивает ни персоналистский подход, ни общегрупповой подход, то есть ни концепция неопределенной множественности, ни концепция сплоченного единства, естественно предположить некоторую промежуточную модель. Имеет смысл говорить о внутренней двойственности евреев, о наличии внутри этого уникального этноса ни одной воли, но двух воль, двух «организаций», двух «орденов», двух центров исторической рефлексии, двух сценариев мессианского пути.


Восточники и западники в рядах еврейства


Известный евразийский автор Яков Бромберг в свое время выдвинул очень похожую идею в своей статье «О еврейском восточничестве». Речь шла о том, что в среде российского еврейства явно различимы две антагонистические группы, представляющие собой полярный психологический и культурный архетип. Одна группа хасидско-традиционалистской ориентации. Для нее характерны мистицизм, религиозный фанатизм, крайний идеализм, жертвенность, глубокое презрение к материальной стороне жизни, к стяжательству и рационализму. В некоторых крайних случаях такой мистический тип еврея переходил от этно-религиозного партикуляризма к универсализму, распространяя идеалы национального мессианства на иные народы. Но кроме ортодоксально религиозный среды тот же самый психологический тип давал, секуляризируясь, пламенных революционеров, марксистов, коммунистов, народников. Причем одна из ветвей мистического еврейства отличалась не просто абстрактным марксизмом, но глубокой симпатией и искренней солидарностью с русским народом, особенно с русским крестьянством и русскими рабочими, т. е. со стихией не официальной, царистской, но коренной, почвенной, донной, параллельной России — России старообрядцев и мистиков, «зачарованных русских странников».

Бромберг объединяет эту хасидско-марксистскую, мистико-социалистическую среду в одну группу — «еврейское восточничество». Это «евразийская фракция» в еврействе. Другой выдающийся историк советского Михаил Агурский приходит к схожему выводу в своей эпохальной работе «Идеология национал-большевизма», где он указывает на истоки столь распространенной в еврейских революционных кругах русофилии, которая была характерна для многочисленных деятелей советского национал-большевизма еврейского происхождения — в частности, для крупнейших идеологов этого течения Исайи Лежнева и Владимира Тан-Богораза. Многие евреи видели в большевизме возможность слиться, наконец, с большим народом, покинуть гетто и черту оседлости для того, чтобы эсхатологически соединить русское мессианство с мессианством еврейским под общей эгидой евразийской революции, уничтожения отчуждающих законов капитала и эксплуатации. Таким образом, крайние круги мистически ориентированных восточно-европейских евреев (от хасидов до саббатаистов) представляли собой питательную среду для большевиков, эсеров и марксистов, и не случайно большинство вождей красных вышли именно из хасидских семей и местечек, охваченных мистическим эсхатологическим мессианским пафосом. Не смотря на всю внешнюю парадоксальность такого сближения между хасидским типов еврейского фундаменталиста и ярыми строителями атеистического большевистского общества была теснейшая, типологическая и психологическая связь, так как и те, и другие принадлежали к «евразийской», «восточнической», мистико-иррационалистической части еврейства.

Противоположная группа объединяла в себе совершенно иной еврейский тип — тип еврея-рационалиста, буржуа, прохладно относящегося к религии, но, напротив, страстно прогруженного в стихию алчности, личного обогащения, накопления, рационализации хозяйственной деятельности. Это, по Бромбергу, «еврейское западничество». И снова как в случае с еврейским восточничеством мы видим здесь сочетание внешне полярных позиций. — С одной стороны, к этой категории принадлежат религиозные круги крайних рационалистов-экзотериков, наследующих ортодоксальную линию Маймонида, т. е. аристотелевско-рационалистическую линию в иудейской религии. В свое время этот талмудический лагерь активно боролся с распространением в еврействе каббалистических, страстно мистических тенденций, противоречащих по своему духу и мифологической форме сухой креационистской иудаистической теологии. Позже его вожди резко выступили против псевдо-мессии Саббатаи Цеви, мессианского вождя еврейской мистической гетеродоксии. В XVIII и XIX веках из их среды составилась партия т. н. «митнагедов» (дословно «противников», на иврите), которые отчаянно боролись с хасидизмом и возрождением крайнего мистицизма среди восточно-европейских евреев. Этот лагерь основывался на религиозном рационализме, на талмудической традиции, очищенной при этом от всех мистико-мифологических напластований. Как ни странно, к той же самой категории евреев принадлежали и деятели «хаскалы», «еврейского просвещения», которые предлагали модернизацию и секуляризацию евреев, отказ от религиозных обрядов и традиций во имя «гуманизма» и «ассимиляции» с «прогрессивными народами Запада». В России этот тип евреев, хотя и крайне оппозиционно настроенный в отношении консервативного номинально монархическо-православного режима, стоял на западнических, либеральных позициях. Пиком чаяний этой группы была Февральская революция, полностью удовлетворяющая буржуазным, рационалистическим и демократическим стремлениям всего этого типа. После большевистской революции «еврейское западничество» в целом поддержало «белое дело», так как несмотря на расовую близость к вождям большевиков, оно не узнавало себя в универсалистски и мистически ориентированных «еврейских восточниках».

Подобно тому, как русские разделились в революцию на «белых» и «красных», — и тоже на основании глубинных архетипических особенностей (но об этом отдельный разговор), — так и еврейство разломилось в политическом смысле по глубинной линии, намеченной гораздо раньше, на два внутриеврейских лагеря — хасидско-каббалистический (большевистский), с одной стороны, и иудейско-просветительский (буржуазно-капиталистический) — с другой.

Итак, типологизация Бромберга-Агурского на исторических примерах подтверждает тот вывод, к которому мы пришли по чисто логическому пути: еврейство, представляя собой этно-религиозное единство (что еще не так очевидно!), все же является сущностно разделенным на два лагеря, на два «ордена», на две «общины», на два типа, которые в определенных критических ситуациях демонстрируют не только различие, но и фундаментальную враждебность. Каждый из этих полюсов имеет как религиозное, так и светское выражение, оставаясь сущностно единым. «Еврейское восточничество», «еврейское евразийство» (по Бромбергу) или «еврейский национал-большевизм» (по Агурскому) заключают в себе религиозный уровень (хасидизм, саббатаизм, каббала) и светский уровень (марксизм, революционный социализм, народничество, большевизм).

«Еврейское западничество» также двойственно; в нем религиозная плоскость совпадает с маймонидским рационалистическим талмудизмом (позже виленские «гаоны», центры «митнагедов», антихасидских кругов), а светская версия выражается в либерал-демократическом, «просвещенном» гуманизме.


Два примера


Вскрытая нами фундаментальная двойственность мгновенно объясняет множество факторов, остающихся непонятными и парадоксальными в иных интерпретационных методологиях. В частности, логичное объяснение получает загадочный феномен т. н. «еврейского антисемитизма». Так, критика Марксом Лассаля, в который Маркс употреблял крайне юдофобские выражения, а также радикально антиудейские пассажи Маркса в целом, отождествлявшие иудейство с капитализмом, становятся совершенно понятными, так как еврей Маркс по всем своим характеристикам однозначно принадлежит к мистико-хасидскому, мессианскому типу, который традиционно видит в буржуазии и капитализме, (где важную роль — и в философском и в практическом смысле — играют евреи) своего главного противника. В статье «К еврейскому вопросу» Маркс писал: «Какова светская основа еврейства? Материальные потребности, своекорыстие. Каков земной идеал еврея? Торгашество. Кто их земной бог? Деньги… Деньги — вот ревностное божество Израиля. Эмпирическая суть еврейства — торгашество».

Другой пример. В свое время группа каббалистов-зогаритов (поклонников каббалистической книги «Зохар»), последователей мистика-саббатаиста Якова Франка перешла групповым образом в христианство, причем параллельно «разоблачив» человеконенавистнические обряды талмудистов (раббанитов), своих извечных врагов. Еврейский историк Г.Л.Штрак в книге «Кровь в верованиях и суевериях человечества» так описывает конфликт между последователями Франка и талмудистами: «В 1759 г. они (франкисты — А.Д.) объявили архиепископу Вратиславу Любенскому, что они жаждут крещения, как олень источника воды, и предлагали доказать, что талмудисты проливают больше невинной христианской крови, чем язычники, жаждут ее и употребляют ее». В то же время они просили назначить им места для жилья к востоку от Лемберга, чтобы они могли жить трудами рук своих там, где «талмудисты-шинкари разводят пьянство, сосут кровь бедных христиан и обирают их до последней нитки. <…> Вскоре после диспута, по настоянию польского духовенства, приняло крещение около тысячи зогаритов».

На этих двух примерах мы видим единство духовного противостояния на разных уровнях. Атеист Маркс отождествляет Капитал с фигурой «еврея», и на этом основании проклинает и евреев и их «эмпирическое божество». Мистики «франкисты» проклинают талмудистов по совершенно иным основаниям, упрекая их — в соответствии с уровнем всей полемики — в том, что они «пьют кровь христиан». Поразительно, что и у зогаритов всплывают социальные мотивы: «раббаниты обирают христиан до последней нитки», а сами зогариты собираются «жить трудами рук своих». Духовный конфликт мистиков-созерцателей, мифотворцев, гностиков, фанатиков и духовидцев против религиозных моралистов, сторонников чистого обряда, культовых формалистов как-то незаметно и естественно переходит на противостояние социалистов и капиталистов, большевиков и либерал-демократов.


Евреи против евреев


В целом еврейство накануне революции было едино в том, что оно противостояло существующему строю. Это касалось обоих секторов. Евреи-восточники противились капитализму и религиозному консерватизму, отчуждению и формализму в сфере культуры, жаждали революционных перемен и открытия волшебной эры мессианских свершений. Евреи-западники не принимали царизм по совершенно иным причинам, считая его отсталым, недостаточно капиталистическим, цивилизованным и гуманным режимом, подлежащим доведению до уровня западной цивилизации. Все еврейство в целом было солидарно в необходимости свержения династии и революции.

Совокупным действием всех этих сил при наступлении благоприятной ситуации была осуществлена Февральская революция. Но сразу же за ней обнаружились неснимаемые противоречия в лагере победивших. После свержения царского режима со всей ясностью обнаружила себя вторая линия раскола (на сей раз внутреннего), и она-то и предопределила все последующее. После Февральской революции на первый план вышло противостояние революционных и эволюционных сил, левых восточников и левых западников, евразийцев и европеистов. В среде самого еврейства со всей ясностью обнажился фундаментальный дуализм типов.

Большевистский полюс объединил в себе именно представителей «еврейского восточничества», хасидско-саббатаистский тип, евреев-коммунистов, евреев-социалистов — тех самых, которые еще в конце XVIII века хотели «жить трудами рук своих». Это трудовое, эсхатологическое, универсалистское, в большинстве своем русофильское еврейство солидаризовалось с национал-большевистским течением русских «левых империалистов», видящих в Октябрьской революции не конец национальной мечты, но ее начало, новую красную зарю, второе пришествие Советской Руси, тайного старообрядческого Китежа, утраченного в мрачное двухсотлетие санкт-петербургской синодальной безблагодатной пародии. Большевизм постепенно впитал в себя не только марксистов-ортодоксов, но и огромное число эсеров, особенно левых эсеров, которых вполне можно назвать русским аналогом национал-революционеров. Одним словом, еврейская струя в большевизме является логичным и триумфальным завершением исторического пути огромного органичного для еврейства сектора, корни которого уходят в далекие религиозные споры седого средневековья.

Врагами же этой эсхатологической общины «евреев-восточников» стали все капиталисты мира, и особенно еврейские буржуа, светское, эмпирическое (по Марксу) воплощение древних раббанитов. Отсюда и парадоксальный большевистский «антисемитизм», не чуждый и многим евреям-коммунистам. Агурский приводит в своем труде интереснейший случай, когда еврей Владимир Тан-Богораз заступается за русского большевика, позволившего себе грубую антисемитскую тираду, не только заступается, но целиком его оправдывает. Как это напоминает приведенную историю с зогаритами!

С другой стороны, антисемитизм мог быть направлен и в противоположную сторону, причем и в этом случае его носителями вполне могли быть либо евреи, либо управляемые ими политические деятели. Так, к примеру, широко известны антисемитские высказывания Черчилля, который, указывая на еврейское происхождение большинства вождей большевизма, говорил о «еврейской опасности, грозящей цивилизации с Востока». При этом сам лорд Черчилль опирался в своей политической карьере на право-сионистские круги Великобритании и США, как убедительно показывает Дуглас Рид. Следовательно, подобно тому как существует «правое» и «левое» еврейство, так существует «правый» и «левый» антисемитизм.

От Февраля к Октябрю проходит водораздел двух половин мирового еврейства, и с определенного момента это противостояние приобретает жесточайшие формы.


Жить трудами рук своих


Нет сомнений, что евреи отличаются уникальными способностями в некоторых социальных, хозяйственных и культурных областях. Века рассеяния многому научили маленький, но стойкий, упорный народ, не желавший отказываться от своей древней мечты, от многотысячелетней религии, от далекого завета. Глядя на все окружающее, как на временное, отстраненное, преходящее, евреи выработали ряд поразительно динамичных черт, позволяющих им мгновенно ориентироваться в социальной динамике, в быстротекущих процессах государственного и национального масштаба, протекающих в среде «больших народов», которые, «будучи всегда у себя дома», воспринимали все с определенным отставанием, с замедленной, апостериорной рефлексией. Но эти навыки могли использоваться по-разному в разных ситуациях. Так, евреи-большевики приложили все свои усилия, все национальные таланты, все духовные силы для создания мощнейшего советского государства, империи социальной справедливости, евразийского бастиона сухопутной геополитики. И многочисленные элементы еврейской диаспоры в Европе, Америке, Азии, выходцы из тех же религиозно-духовных, мистических, «восточнических» по духу, «евразийских» сред, были долгие десятилетия структурной опорой Советов, геополитическими агентами влияния Великой Евразии, проводниками большевистского мессианства. Именно они составили основу Коминтерна, сплели могущественную евразийскую сеть, тонкую агентуру Москвы во всех уголках планеты. Но снова подчеркнем, что речь шла не просто о евреях, но об особой категории евреев, об особом еврейском лагере, о «евреях-евразийцах». Кстати, на определенном этапе именно они, эти «красно-коричневые» евреи-евразийцы и подготовили создание государства Израиль, вступив под руководством (и с санкции) Москвы в жесткую схватку с англичанами-атлантистами, с силами капитала и либеральной демократии. Они же составили ось левых сил Израиля, плодом их усилий были знаменитые кибуцы. Все то же зогаритское — «жить трудами рук своих».

Апологеты еврейства как такового, представляя всех евреев исключительно невинными жертвами, никак не могут объяснить тот факт, что в эпоху суровых репрессий, как ленинских, так и сталинских чисток, евреи были не только жертвами, но и палачами, причем не в индивидуальном, чисто личном, а именно в групповом, партийном, фракционном смысле. Это не укладывающееся ни в антисемитские, ни в юдофильские рамки обстоятельство на самом деле объясняется тем, что и во время советской власти внутренняя борьба в еврействе не прекращалась, тем, что большевистские, «хасидские», «зогаритские» элементы, хорошо знающие навыки и змеиные манеры своих собственных соплеменников, их склонность к интригам, к хамелеонству, к заговорам, нещадно сражались с буржуазными элементами еврейства, с остатками «евреев-западников», с наследниками «раббанитского» духа, с идейными потомками «митнагедов». Отсюда и парадокс — в центре ярко выраженных антисемитских чисток сплошь и рядом стояли сами евреи.


От перелома к краху


Критической точкой в истории еврейского евразийства является 1948 год. В этот момент Сталин и его приближенные приходят к выводу, что с созданием государства Израиль, которое в самом начале с энтузиазмом поддержало советское руководство (как хасидско-социалистическую конструкцию), оказалось инструментом буржуазного Запада, поскольку линия капиталистов-митнагедов одержала в нем верх. Сионистские тенденции стали пробуждаться и в советском еврействе, а это означало переход инициативы к остаткам «западнического» сектора, чье тотальное искоренение оказалось лишь видимостью и чья живучесть превзошла даже бдительные подозрения евреев-евразийцев.

Этот момент стал фатальным — как показывают последние события конца нашего века — для всего советского государства, для социализма во всем мире. Когда антисемитские тенденции в советском руководстве перешли определенные границы — особенно вопиющим было уничтожение Еврейского антифашистского комитета, состоящего практически на 100 процентов из убежденных евразийцев и прямых агентов Лаврентия Берии (что говорит только в их пользу) — только самые стойкие евреи-национал-большевики смогли остаться непоколебимыми на своей русофильской, советско-имперской позиции. В целом же в глазах еврейской массы влияние евразийцев было в достаточной степени подорвано, а их основная геополитическая и идеологическая линия существенно дискредитирована. С другой стороны, из партийной и военной среды к вершинам власти стали подтягиваться великорусские и малороссийские элементы, которым был совершенно непонятен мессианский пафос левого национализма, мессианского национал-большевизма, лежавший в основе духовного союза еврейских и русских евразийцев еще с начала века. Эта новая генерация ощущала себя более государственниками, чем проповедниками Новой Истины, наследуя либо армейский «романовский» дух царистской касты военспецов, не до конца выкорчеванной большевиками, либо простонародный, рабоче-крестьянский шовинизм с определенной долей нерефлективного, инстинктивного антисемитизма. Эти армейские кадры, не знавшие революции и высшего духовного, исторического напряжения, ей сопутствовавшего, не вникали в тонкости национальной политики. Особенной глухотой в этом вопросе отличались выходцы с Украины, которые с определенного времени — вместе с Хрущевым — стали все плотнее оккупировать высоты власти в СССР. И хотя сразу после смерти Сталина Берия полностью прекратил антисемитские «дела врачей», самое непоправимое было совершено.

Далее наступил фатальный перелом. Русское-еврейское, евразийское-континентальное, интернационал-имперское, мессианское, революционное течение, являвшееся становым хребтом Советской Власти, было подорвано, надломлено, дисфигурировано в своей основе. Государство, власть, хозяйственные организмы стали функционировать по инерции. Чистки, в основе которых всегда неизменно лежали скрытые идеологические, метаполитические, фундаментальные причины, завершились, на их место пришла возня кланов, постепенно «обуржуазивание» социализма, его скатывание в мещанство, в обывательщину. Революционный эсхатологический пафос выветрился. Советским государство продолжало оставаться лишь по инерции. База мировой эсхатологической евразийской революции превратилась в сущности в обычное государство. Мощное, гигантское, своеобразное, но лишенное накала изначальной вселенской миссии.

На уровне еврейства это означало полное поражение «хасидско-саббатаистского» лагеря и постепенный выход на первые роли евреев-рационалистов, кантианцев, гуманистов, митнагедов, западников. Тайный альянс национал-большевизма был расторгнут, еврейское восточничество ускоренными темпами маргинализировалось. Его влияние, его позиции катастрофически падали.

Постепенно сам тип еврея-большевика был сдвинут на периферию, и во главе еврейской общины в СССР выдвинулись представители маймонидского, талмудического толка. Чаще всего в светской, омирщвленной, гуманистически-либеральной версии.

Этот буржуазный, право-сионистский фланг отныне работал только на развал советского строя, готовил крах социализма, подтачивал гигантскую геополитическую конструкцию изнутри.


К евразийскому будущему


Еврейское восточничество не является сугубо современным, исключительно советским феноменом. Оно коренится в глубинах национальной истории. Возможно за ним стоит какая-то страшная религиозная или расовая тайна. Как бы то ни было, не вызывает сомнений, что победа «митнагедского» лобби, еврейского западничества не является и не может являться необратимым и тотальным фактом. Нельзя отрицать, что позиции еврейского восточничества сейчас как никогда слабы и маргинальны. Но это вполне может быть лишь временным явлением. Сама национальная идентификация определенной части еврейства не мыслима без жертвенности, великого сострадания, мучительного и идеалистического поиска истины, без глубинного мистического созерцания, без гадливого презрения к темным рабским законам «мира сего» — к законам рынка и эгоистической выгоды. Еврейское восточничество, подвиги смирения и возвышенного юродства первых легендарных цадиков, искреннее сострадание к ближним, независимо от их расовой и религиозной принадлежности, фанатичная вера в справедливость и честное устройство общества, и наконец, смутно угадываемая солидарность с трагическим и прекрасным, тоже избранным, богоносным народом истории — русским народом — все это неистребимо у определенной части еврейства, неотделимо от его уникальной судьбы.

Зажатое между (отчасти оправданным) антисемитизмом русских патриотов и западнической, рационалистической, рыночной, подрывной и антигосударственнической ориентацией основной массы нынешних российских евреев-либералов, еврейское восточничество переживает тяжелые времена.

Но не следует отчаиваться. В жизни этого народа были и не такие испытания.


Александр Дугин. Обреченны