Book: Кровавые скалы



Кровавые скалы

Джеймс Джексон

«Кровавые скалы»

Моей матери Люси — с любовью и благодарностью

В 1530 году госпитальеры святого Иоанна, члены последнего великого ордена христианских рыцарей, сохранившегося со времен крестовых походов, обосновались на средиземноморском острове Мальта. Восемью годами ранее величайший из султанов Османской империи Сулейман Великолепный вытеснил иоаннитов с Родоса, и теперь они фактически представляли собой уникальный анахронизм, некий пережиток прошлого в эпоху национальных государств XVI века. Посвятив себя непрерывной религиозной борьбе с исламом и язычеством, обогащаясь за счет пролегавших вдоль северного побережья Африки опасных торговых путей османов, рыцари неминуемо пробуждали в Константинополе гнев и возмущение. В конце концов терпение султана иссякло. В 1565 году — спустя более сорока лет после первого вооруженного столкновения с орденом святого Иоанна — Сулейман вновь направил армию в бой. На этот раз ни ошибок, ни пощады не будет. Османам требовалась окончательная победа и полное истребление врага. Произошедшее навсегда запечатлелось в истории под названием Великой осады.


Многие описанные события являются документально подтвержденными историческими фактами.

Начало

Наместник Аллаха на земле окинул взором безмятежные сверкающие воды Золотого Рога[1] и увидел, что море спокойно. Ибо был он Сулейманом Великолепным, султаном Османской империи, Царем Царей, Властителем Властителей Всего Мира, Владыкой Востока и Запада, Господином Душ Человеческих. И пред ним простирался его флот, эскадра из почти двухсот кораблей, армада, готовая отправиться в путь по первому приказу, захватывать и порабощать во имя своего повелителя. На суше и на море султан владел самой могущественной армией, самой обширной империей, которую когда-либо видел мир. От врат Вены до садов Вавилона, от гавани Адена до града Будапешта — его воля и власть проникала всюду. Но этого было недостаточно. Подходил к концу март 1565 года. Благоприятное время, чтобы начать вторжение и пропитать землю христианской кровью.

Султан почувствовал острый укол подагры, разъедавшей ногу. В возрасте семидесяти одного года он пал жертвой превратностей судьбы и бренности человеческой плоти. Боль способна заставить кричать, ожесточить сердце. Но ничто не в силах нарушить ауру царственного величия, по крайней мере в присутствии подданных. Вспышки ярости должны остаться во внутренних двориках, инкрустированных самоцветами покоях, скрытых от чужих глаз розариях и благовонных галереях роскошного сераля. Таков он — живое воплощение божественной власти. Таков он — возвышающийся над всеми правитель, окруженный блеском шелковых одежд и облаченный в отороченный горностаем халат с усыпанной драгоценными камнями саблей на поясе, в тюрбане с алмазной пряжкой и эгретом из павлиньих перьев. Султан внушал трепет любому, кто встречался с ним. Он даровал жизнь и обрекал на смерть.

Черные бусины глаз Сулеймана мерцали при взгляде на богатство и суетливую многочисленность придворных. Тысячи облеченных властью людей сливались в калейдоскоп изумительных красок: зеленые шелка министров и визирей, синие наряды шейхов, золотые и алые уборы послов, белые одеяния муфтиев. Каждый играл свою роль и знал свое место. Неподалеку, сверкая драгоценностями, в окружении свиты стоял великий визирь. Здесь же присутствовал и глава черных евнухов Кизляр-ага — обрюзгший, нелепого вида человек в цветастом шелковом платье и высокой шляпе с конусообразной тульей. Вокруг расположились остальные: главный оружейник, главный егерь, главный астроном, главный смотритель колибри, смотритель цапель, хранитель ключей, стременной, тюрбанщики, благовонщики — враждующие группы и раболепные союзники, вырядившиеся в роскошные одежды и украшенные шелками и бриллиантами. Лучшими в Константинополе. Они прибыли отдать дань уважения своему султану, приветствовать его, похвастаться друг перед другом, поучаствовать в общей сутолоке и пощеголять нарядами. Они явились торжественно проводить турецкий флот на войну.

Владыка Востока и Запада, Сулейман чуял в воздухе запах соли, слышал колеблющийся ритм барабанов, звон кимвал, рев труб и рогов, пронзительные свистки галерных боцманов. Ничто не могло с ними сравниться. Таков завораживающий пульс боевого похода, побед былых и грядущих, который заставит кровь врагов застыть в жилах. Порыв ветра потянул за край монаршего халата, принося с собой медные гремящие звуки оркестра янычар. О да, его янычары, неуязвимые, копье в руке его, метко нацеленное в дрожащее сердце недругов. Воины готовились к битве. Их повелитель и полководец нашел для них новую жертву.

Неискушенному наблюдателю маленький средиземноморский остров и архипелаг, куда султан посылал свое войско, показался бы целью весьма ничтожной. Но сам Сулейман I Великолепный едва ли был человеком неискушенным. Как ни была ничтожной и проклятая скала, эта никчемная груда известняка. Как песок в глазу способен разозлить великана, так и безжизненный клочок суши под названием Мальта способен отравить и подорвать устои и благополучие турок. В этом заключалась его ценность. Остров располагался в проливе между Сицилией и Северной Африкой и отделял восточное Средиземноморье от западного, угрожая сдавить беззащитное горло османских торговых путей. Сулейман оказался в весьма затруднительном положении, которое со временем делалось невыносимым. В 1522 году он захватил остров Родос, навеки изгнав христианских воителей, этих фанатичных рыцарей благородного ордена Святого Иоанна Иерусалимского. Не осталось в них и капли благородства. Они пираты, изуверы, посвятившие себя разжиганию войны против истинной веры; воры, которые грабили купцов, нападали на порты, держали подданных султана на цепи в зловонных подземельях и, как рабов, приковывали к веслам на своих разбойничьих галерах. За восемь лет после ухода с Родоса они собрались с силами и осели на Мальте. Остров предоставил им убежище и стал форпостом, позволив совершать вылазки и наносить удары по исламскому миру. Оскорбление следовало за оскорблением, унижение громоздилось на поругании. Даже торговое судно самого Кизляра-аги, направлявшееся в Константинополь, эти мародеры захватили неподалеку от острова Занте. Они были вездесущи. До сего дня. Султан совершил ошибку, проявив милосердие и позволив им покинуть Родос живыми. Оплошность же рыцарей состояла в том, что они вновь пробудили его гнев. Он их раздавит.

Новый раскат фанфар — и два полководца предстоящего похода приблизились и, низко пригнувшись, застыли в почтительном поклоне. Сулейман неторопливо наблюдал за самоуничижением подданных. Абсолютная власть не терпит поспешности. Пред ним был Мустафа-паша, главнокомандующий наземными войсками, безжалостный ветеран Персидской и Венгерской кампаний, потомок Бен-Велида, знаменосец пророка Мухаммеда. Он участвовал в сражении на Родосе и на Мальте завершит начатое. Рядом стоял адмирал Пиали, командующий галерами, влиятельный человек с обширными связями, ставший зятем наследника престола, Селима, и к тридцати пяти годам уже снискавший славу грозы итальянского побережья. Соратники, верные слуги, желавшие лишь одного: изгнать иоаннитов с их укрепленного острова и всех христиан со Средиземноморья. Конечно же, полководцы окажутся не единственными в пантеоне и диаспоре ислама — к ним присоединятся и те, кто остался предан, кто жаждал удостоиться чести служить султану. Хассем, губернатор Алжира; Салих, реис[2] Салика; Эль-Лук Али Фартакс, самый грозный турецкий пират в Эгейском море; но прежде всего Драгут — Меч Ислама — легендарный корсар и губернатор Триполи. Священная война, демонстрация силы, захват новых земель. Все было готово.

Сулейман поглаживал седые завитки длинных усов и раздвоенной бороды.

— Вы готовы покарать неверных?

— Почти сорок тысяч воинов уже на борту, Божественный. — Почтение и торжественность лежали на Мустафе-паше тяжким бременем. — Непобедимая армия. Недолго придется, выкуривать гадюк из логова.

— Мы быстро срубим им головы.

— Они малы числом и слабы, Божественный.

— Пока с нами сила Аллаха, вес и мощь наших осадных орудий и аркебузиров, превосходство янычар, завоевателей Буды, мы истребим их.

— Они обратятся в пыль, Божественный. Несколько сотен рыцарей-христиан, несколько тысяч испанских солдат, горстка местных островитян, простых крестьян и рыбаков.

— Рыбаков, которые станут вылавливать из моря собственные поруганные тела.

— Защитники трепещут и скрываются в фортах, содрогаются пред твоим божественным величием и славой ислама.

Султан кивнул:

— Их уже бросили. Правители Запада оставили их на произвол судьбы. На помощь никто не пришел, не выслали подкреплений ни Рим, ни Испания, ни Австрия, ни Германское королевство. Даже вице-король Сицилии медлит, отказывая в помощи и поддержке великому магистру и его войску. И все же мальтийские пираты продолжают готовиться.

— Тщетно, Божественный.

— Сокрушив их, мы получим прекрасную возможность продолжить наше великое дело.

— Пристань, остров и прямую дорогу к самому чреву Европы, Божественный. Их ничто не спасет.

Вот именно, ничто, думал Сулейман. Он не раз сам обошел верфи и арсеналы, казармы и пороховые склады, смотрел, как до сего времени наливалась силой военная мощь его Османской империи, нацеленная на скопление голых скал в Средиземном море. Почти сто тысяч пушечных ядер и пятнадцать тысяч квинталов пороха уже погрузили на галеры и галеасы. Около семи тысяч янычар, девять тысяч сипахов[3] с черными перьями в плюмаже, четыре тысячи айяларов[4], десять тысяч новобранцев и волонтеров — созовут всех. Они пройдут маршем и ступят на борт кораблей, где к ним присоединятся корсары и головорезы из Северной Африки. Так готовились боеприпасы и скапливалась живая сила для вторжения. Остров будет принадлежать ему. А впереди лежали остальные земли неверных, словно созревший плод, который останется лишь сорвать. Сулейман I, властитель властителей всего мира. Мальта обратится наковальней, о которую он переломит хребет христианства.

Султан повернулся к Пиали:

— А ты, адмирал? Пронесется ли твой флот кровавой волной по водам морским?

— Как слышишь, Божественный. — Честолюбивый расчетливый взор флотоводца вспыхнул ярким огнем, когда он указал на свою армаду. — Это шум ста тридцати галер и почти семи сотен транспортных судов, несущих божественное пророчество и твое священное и царственное величие.

— Тогда я возлагаю на вас двоих волю Аллаха, дабы вы услышали Его призыв и исполнили мой замысел.

Военачальники замерли в глубоком поклоне. Они были могущественными людьми, которые разыгрывали беспомощность у ног господина. Статус, звание и голова на плечах — все было шатко в потаенном мире монаршего сераля. Все могли даровать или отнять по малейшей прихоти, по одному лишь намеку султана. Шею подстерегала шелковая тетива шестерых глухонемых убийц, которых содержал Сулейман. Голова любого могла закончить свои дни на копье и остаться гнить над башенными вратами во Второй двор. Это считалось большой честью. Мустафа-паша и адмирал Пиали предпочитали избежать подобных почестей.

Властитель жестом приказал полководцам приблизиться.

— Кто из воинов Средиземного моря восхищает меня больше всех?

— Драгут, Божественный, — ответили оба в унисон.

— Верно. Меч Ислама. Величайший мореход нашего времени, лучший осадный тактик во всей империи. Советуйтесь с ним, прислушивайтесь к его словам.

Мустафа-паша энергично закивал:

— Как прикажешь, Божественный.

— Будет исполнено, Божественный. — Пиали проявлял не меньше усердия.

— Возвращайтесь на корабли. Победа ждет вас.

С подобающей церемонией, под звон литавр, указывавший на их высокие звания, генерал и адмирал отправились на свои корабли. Сулейман — высокий, бесстрастный, — постояв немного, проследовал по устланному коврами и охраняемому алебардщиками проходу к царским шатрам, раскинутым вдоль берега.

Изнутри помещение напоминало пещеру, где сливались воедино несметные богатства и безраздельная власть. Горели лампы, их мягкое свечение мерцало на стенах, увешанных жемчугом и золотой парчой, и разливалось по настилу, укутанному шелковыми тканями с серебряными нитями. На низком столике из драгоценного металла и редкого мрамора были расставлены малахитовые курильницы, украшенные алмазами кальяны и подсвечники, россыпи изумрудов и рубинов. Всюду царила роскошь и избыточность. Впрочем, это не имело значения для пресыщенного вкуса Сулеймана Великолепного.

Он уселся на диван и глубоко вдохнул, позволив резкому запаху мускуса, роз и ладана коснуться обоняния. Слуги принесли большие блюда, нагруженные фруктами, прибывшими со всех концов империи: финиками и черносливом из Египта, виноградом из Смирны и Трапезунда[5]. Взмахом руки султан отослал прислугу. Аромат роз навевал воспоминания. Правитель подумал о своей возлюбленной супруге, Роксолане, той девочке-рабыне, что завладела его сердцем и стала первой наложницей гарема, а потом и супругой, той, что с одинаковой легкостью вошла в его сады и душу и вот уже семь лет была мертва. Теперь правителя сопровождали лишь старость, подагра и ненависть. Простым смертным не дано ощутить истинной утраты, подлинной горечи.

Настроение султана, тревожное и непостоянное, резко менялось под наплывами горя. Быть может, шербет вернет былое расположение духа. По одному лишь знаку возник поднос с ледяным лакомством, источавшим запах меда Кандии[6], с экзотическим привкусом янтаря, фиалок и водяных лилий. Лед доставляли в войлочных седельных сумках со склонов Олимпа. Не было в жизни султана ничего чрезмерного и ничего недоступного. Горстка госпитальеров во главе со стареющим магистром на обреченном острове вскоре познают это на своей шкуре. Сулейман выбрал кубок и отпил из него. Талая вода освежающим нежным потоком наполнила горло правителя. Двум его пленникам придется испить нечто не столь прохладное. Время пришло.

Хлопок ладоней — и в шатер втащили упирающихся узников. Аудиенция не продлится долго. Сулейман пил шербет, а его бесстрастные глаза взирали поверх золотого кубка. Несчастные были генуэзскими купцами, шпионами — их обнаружили, когда те следили за флотом, отмечая численность войск и записывая секретные послания невидимыми чернилами на пергаменте, предназначенном для отправки на Мальту. Буквы, начертанные лимонным соком, можно прочесть, подержав бумагу над горящей свечой. Переодетые торговцами вражеские лазутчики сознались, уступив настойчивому обаянию палача. Султан чувствовал во рту острый аромат фиалок. Вкус к пыткам, ко всем видам турецкой казни, равно как и ко всему османскому, приобретается со временем. Закованные в кандалы пленники стояли на коленях, умоляя и дрожа от страха. Что ж, они служили ложному господину, падали ниц пред ложным троном. Приговор вынесен уже давно.

Занавес убрали в сторону, чтобы намеренно показать несчастным, какая казнь их ожидает. Расплавленный свинец. И все-таки неверные не могли пока осмыслить происходящего. Сулейман сидел, застыв в полной неподвижности. В такой же позе он наблюдал за убийством своего первого сына, когда глухонемые убийцы боролись с принцем в попытке затянуть на его шее тетиву. Возились долго. Казнь обреченных шпионов — дело не столь хлопотное. Похоже, пленники наконец уразумели, что должно произойти. Возможно, подействовал запах дыма или жар близкого пламени. Быть может, они все поняли, когда им силой запрокинули назад головы и заставили раскрыть рты. Так легче кричать и пить.

Когда раздались предсмертные хрипы, Сулейман подумал над иронией ситуации. Прислужники христианских собак испускали последний вздох, но он и сам прибегнул к хитрости и услугам лазутчиков. В самом сердце ордена иоаннитов, в близком окружении великого магистра, Жана Паризо де Ла Валетта, скрывался изменник, шпион. Он уже указал все оборонительные позиции, подробно сообщил о количестве вражеских орудий и солдат, их боевой готовности и размещении. Вскоре изменник обрушит скалы на головы собратьев, сдаст остров своему османскому повелителю. Такова воля Аллаха. Всевышний благоволит к истинно верующим. Султан осушил кубок, отерев насухо тонкие, искривленные в унынии губы.

Оставляя позади минареты, купола и поросшие кипарисами холмы Константинополя, армада двигалась клином вдоль побережья. Весла поднимались и опускались, треугольные паруса полнились бризом, а рыбацкие каики мелькали между кораблями, когда громадный флот проплывал мимо. Зрелище было грандиозное. В авангарде шли суда командующих: резная позолоченная галера Мустафы-паши и величественный шестидесятивосьмивесельный левиафан с адмиралом Пиали на борту. Над кормой второго корабля реял стяг Великого Турка[7], конские хвосты трепетали под золотой сферой с полумесяцем. Штандарт извещал всех о начале кампании и пророчил уже предопределенный исход. Султан принял решение, и он победит.



Глава 1

Страх расползался по острову Мальта. Он явился вместе с пылью и ветром, людским шепотом, щелчками кнутов и скрипом запряженных ослами повозок. Иногда по воздуху плыли доносившиеся издалека рокот канонады и гул грохочущих выстрелов. Пальба шла полным ходом: все строения, расположенные по ту сторону обнесенных стеной деревень Большой гавани — Сенглеа и Биргу, — разрушались до основания. Это лишь усиливало напряженность, ускоряло торопливую суету. Здесь жили отважные люди, закаленные жизнью и привыкшие к набегам и нападениям разбойников с Пиратского берега[8], уводивших пленников в рабство. Но на сей раз все было иначе. Народ собирал пожитки, подгонял детей, уводил подальше скот. Разрозненные группы беженцев направлялись в глубь острова к Мдине мимо перекопанных заброшенных полей, с которых уже убрали невызревший урожай. Они не оставят врагу ничего, кроме выжженной земли и камней. По приказу великого магистра Ла Валетта и рыцарей ордена Святого Иоанна. Шла середина мая 1565 года. Войны было не избежать.

По тропинке вдоль берега на восточной оконечности острова бежал рысцой крупный серо-стальной масти андалузский жеребец. На боку у всадника висел меч, а на спине был лук и колчан со стрелами. Однако на седоке отсутствовали привычные доспехи и какие-либо знаки отличия, которые бы указывали на его звание или положение. Высокие сапоги были истоптаны, а бригантиновый жилет выцвел — малиновый бархат спереди полинял от морской влаги, внутренние металлические пластины и позолоченные медные застежки расшатались от носки и драк. Всадник был высокий, сильный, поразительно привлекательный юноша с зоркими голубыми глазами и лицом северного европейца. Он уверенно держался в седле, а линия подбородка выдавала в нем стойкость бывалого солдата. Шрам от мушкетного ранения на виске свидетельствовал о некогда выигранном сражении и едва не потерянной жизни. Звали его Кристиан Гарди.

Он проехал всего нескольких миль, проверяя, исполнено ли воззвание великого магистра и все ли рыбацкие деревни пусты. Его конь, Гелиос, нуждался в разминке. Когда начнется осада, подобного шанса может уже не представиться. Усомниться было трудно лишь в одном: вскоре грядет битва огромной исторической важности и неимоверной жестокости. Многие погибнут. Возможно, он тоже окажется в числе павших. Но эта мысль едва ли тревожила Кристиана.

Судьба всегда переменчива, а смерть — беспощадна. Первая принесла корсаров, которые, покинув свое средиземноморское логово, совершали жестокие набеги на южное побережье Англии. Второе же постигло его семью и родную деревушку в Дорсете. Кристиан был еще мальчишкой десяти лет от роду, когда на его глазах зарезали отца, который кинулся на защиту своего дома. Он слышал крики матери и сестер, доносившиеся из подожженного жилища. Месть его была скорой. Ослепленный гневом, Кристиан набросился на пиратов с серпом, проткнув живот одного врага и едва не обезглавив второго. Это спасло ему жизнь и обрекло стать живой добычей на окаймленной пальмами скотобойне Пиратского берега. И вновь он выдержал испытание: схватывал все на лету, рос сильным, орудовал кинжалом в переулках Алжира и Бужи, боролся на пляжах Джербы[9], воровал на базарах Триполи.

Англичанин подавал большие надежды. Одни из турецких командиров похвалил его, назвав достойным кандидатом, способным вынести суровые условия школы янычар. Корсары протестовали. Они забрали Кристиана на чужбину и вырастили как своего. Он мог обскакать их лучших наездников, ориентировался по звездам и течениям не хуже опытных мореходов, с проворством и свирепостью дервиша брал на абордаж медленные торговые суда из Неаполя. Другие корсары рукоплескали Гарди и восхищались им. Сам Драгут отдавал ему дань уважения. А однажды тихой безлунной ночью англичанин сел в утлую лодчонку и ускользнул на север.

Гелиос зафыркал, желая пуститься галопом. Гарди не стал сдерживать скакуна. Они были старыми друзьями. Коня Кристиан заполучил, просидев целый вечер за игрой в кости с одним аристократом из свиты дона Гарсии де Толедо, вице-короля Сицилии. Ему достался прекрасный жеребец, выведенный для охоты и сражений, масть которого с возрастом все больше походила на белый мрамор. Естественно, великий магистр поначалу не одобрил Кристиана, но позже уступил. Будучи обычным простолюдином, не удостоенным звания рыцаря, Гарди все-таки мог пригодиться ордену Святого Иоанна. Он знал врагов как никто другой, ибо жил среди них, овладел их мышлением, понимал повадки и хитрости и мог выследить до самого логова. Одни считали Кристиана наглым и несдержанным. Другие принимали за беспринципного наемника, чужака и отступника, лишенного истинной веры. Плевать! Гарди наслаждался покровительством Ла Валетта. Мальта стала его пристанищем, и он считал своим долгом защитить остров. Возможно, когда-нибудь он вернется в Англию и преклонит колени пред неухоженной могилой семьи. Когда-нибудь так и будет. А пока еще многое нужно сделать, чтобы добыть избавление огнем и мечом.

Среди скал возник мальчик и, задыхаясь, с обезумевшим взглядом бросился прямо на Кристиана. Рядом с ним бежала собака, дворняга, такая же взъерошенная и дикая, как и ее хозяин. Гарди осадил Гелиоса и остановился понаблюдать. Его конь по приказу мог забить копытами до смерти любого.

— Мальчик, ты либо спасаешься бегством, либо одержим.

— Враги! Я их видел! — отвечал тот отрывисто, хватая ртом воздух. — Пойдемте, сеньор. Вы должны пойти со мной!

Гарди спрыгнул наземь.

— Как твое имя?

— Люка.

— Что ж, мастер Люка, по всему побережью расставлены патрули, а на каждом холме есть сторожевая башня. Никто пока не заметил турецкого флота.

— Там не флот. Солдаты. Магометане. Говорят на своем языке. Прячутся в заброшенной хижине недалеко от залива. Пойдемте скорее.

Внимательно посмотрев на мальчика, Гарди почувствовал, что его настойчивость не случайна. Глаза юнца излучали грубую независимость человека, привыкшего выживать в одиночку, а выносливое тело покрывали затянувшиеся шрамы, оставленные жизнью беспризорника. На вид Люке могло быть около тринадцати лет.

— Где твои родители, Люка?

— Их забрали корсары из Гозо много лет назад.

— Тогда мы оба имеем претензии к сарацинам.

Потянувшись к седельной сумке, Гарди извлек инструменты своего ремесла. Если врагов окажется много, он схитрит и воспользуется оружием, которым снабдил его друг-мавр.

Мальчик взволнованно переминался с ноги на ногу.

— Я помогу вам, сеньор.

— Ты должен был отправиться в Мдину, в безопасное место.

— Я хочу драться.

— А как же твой друг?

Гарди указал на собаку. Она припала к земле, прижав уши, и оскалилась.

— Он тоже будет драться.

— В таком случае нас уже целая армия. Врагов много?

— Я слышал двоих, сеньор.

— Лодку видел?

— Нет.

Вероятно, они высадились под покровом ночи и затопили лодку в надежде обосноваться надолго. Сарацины могут быть серьезно вооружены, и их, возможно, больше, чем предполагалось. Или же они плод детского воображения? Мальчик, который слишком долго прожил на берегу, целыми днями гарпунил рыбу, а по ночам ел морских ежей, мог тронуться умом и утратить рассудок. Гарди сам все разведает.

Он заботливо шлепнул Гелиоса по боку и обратился к мальчику:

— Что ж, дадим бой врагу.

— Я не подведу вас, сеньор.

— И не станешь подвергать себя опасности, чтобы мне не пришлось выручать тебя из беды. Ты будешь подчиняться мне во всем.

— Слушаюсь.

Приземистая обветшалая хижина представляла собой заброшенное, возведенное для уже позабытых целей строение, которое постепенно разваливалось, оседая на окружавшую его прибрежную скалу. Вот где мальчик и его дворняга нашли приют и отдых. Не каждый станет сюда заглядывать. Но сейчас там кто-то был.

Гарди лег на живот, наблюдая за входом; острые края серых камней впивались в кожу, иглой вонзилось в спину напряжение. В хижине темно. Ни единого признака обитателей, ни одного часового. Но Гарди знал, что Люка не ошибся. Годы, проведенные среди корсаров, обострили его чувства и научили настораживаться, предчувствуя опасность. Определять присутствие врага по звукам, запахам, содроганию воздуха. Морские волны все так же накатывались на берег; облака продолжали плыть своим едва различимым курсом. Но атмосфера изменилась. Здесь были турки.

Вновь появился Люка — он по-обезьяньи вскарабкался на проломленную известняковую крышу жилища, сжимая в руке глиняный шар. Дымовой горшочек. Зажженный фитиль потрескивал. На мгновение мальчик остановился, балансируя на краю, чтобы насладиться своей ролью, а затем подался вперед и метнул взрывчатку в дыру. В точности как и было велено. Пустота под ним извергла клубы серного дыма — удушливого, слепящего, едкого от скипидара. И тут показались сарацины. Они вывалились наружу, кашляя и протирая глаза.

На свет, спотыкаясь, выбежали пятеро. Один был объят пламенем и бешено колотил руками по одежде. Он упал первым. Стрела Гарди пронзила его грудь, остановив яростные движения и оборвав крики. Вторая стрела поразила крупного воина, слепо рубившего воздух саблей.

Гарди поднялся и обнажил меч. Он столкнулся с численным перевесом врага и уравнял шансы, но оцепенение после взрыва постепенно проходило, и оставшиеся в живых турки быстро оценили ситуацию. Они растянулись полукругом, обступая противника. Воины обходили Гарди с флангов, сжимали кольцо. Солнце блестело на изогнутых клинках и коротких кинжалах. Кристиан видел лица магометан, чувствовал на себе средоточие их напряженного внимания. Для стрельбы из лука не оставалось времени. Он принял устойчивую позицию и приготовился к схватке.

Вперед выступили двое, но неожиданно стук камня о череп оборвал атаку. Центральная фигура в группе нападавших медленно опустилась на колени, глаза закатились. Позади, на крыше, триумфально сжимая пращу, Люка танцевал джигу победителя. Он точно поразил цель. За те мгновения, пока остальные турки колебались, а сарацин слева обернулся, чтобы противостоять новой угрозе, Гарди решил вступить в бой.

Лязгнула сталь. Кристиан отскочил назад, приманивая противника и выкрикивая ругательства. Взбешенный осман кинулся вслед и, вне себя от ярости, набросился на Гарди. Глаза и мускулы сарацина выдавали его свирепость и неимоверное напряжение сил. После обманного выпада Кристиан парировал и ударил его в грудь. Турок блокировал клинок, резким движением запястья очертив саблей круг. Он хорошо фехтовал, но даже самые лучшие поединщики ошибаются и спотыкаются, когда им в глаза кидают песок и бьют ногой в пах. Турок был не уличным драчуном, а всего лишь оттоманским солдатом. Он растерялся. Попытался стереть песок с лица, гневно что-то кричал и неуверенно шел вперед. Гарди пропустил турка мимо и, подтолкнув ударом кинжала в спину, обезглавил падающего врага.

Последний осман взвыл от отчаяния, осознав безвыходность своего положения, но не сдавался. Он низко приседал и каждый раз резко подпрыгивал, отбивая удары. Таков был танец последней надежды. Гарди наспех вытер меч о парусиновые штаны безголового противника. Вежливо улыбнувшись сопернику, Кристиан заговорил с ним на его родном языке:

— Твои собратья погибли. Сдавайся или присоединишься к ним.

Сарацин презрительно отверг предложение, сверкая глазами и бешено размахивая саблей. Османа загнали в угол, хотя и был он мал ростом, жилист и быстроног. Гарди внимательно посмотрел на врага. Турок вдали от Константинополя. До расстояния удара их отделяло всего несколько шагов. Но собака первой преодолела его и принялась кусаться, рычать и, бегая кругами, чтобы запутать жертву, стала нападать со спины. Турок завертелся на месте, его сабля рассекала воздух, высекая искры о камни. Едва отскочив назад, дворняга вновь стремглав кинулась на врага. Турок затравлен. Растерзан. С громким рыком собака набросилась на сарацина, схватила его за ногу под коленом, сжала челюсти и изо всех сил затрясла головой и всем телом.

Раздались пронзительные вопли. Теряя равновесие и размахивая от боли руками, турок принялся беспорядочно хвататься за землю. Выронив саблю, он пытался ударить ногой разъяренного пса. Слишком поздно. Едва осман вытащил из металлических ножен кинжал, Гарди одним ударом отправил его на тот свет.

Итак, все пятеро повержены.

Англичанин обыскивал тела в поисках ценностей, когда к нему присоединился Люка.

— Ты хорошо владеешь пращой.

— Для пропитания я охочусь на морских птиц, а в человека попасть легко.

— И человек часто оказывается трупом при деньгах. — Гарди перерезал шнурок, на котором крепился кошель, и вытряс содержимое на ладонь. — Серебро, на которое можно было бы купить верность и молчание островитян. Наши трофеи. Ты получишь ровно половину.

— Благодарю вас, сеньор.

— И я благодарю тебя, Люка. Без твоей меткости и собаки я бы столкнулся с коварным недругом.

Лицо мальчика расплылось в довольной улыбке.

— Теперь я солдат. И зажиточный.

— Который служит благородной цели. Если ты не отправишься в Мдину, тебе придется вернуться со мной в Большую гавань. Семья рыбаков позаботится о тебе.

— Я сам о себе позабочусь, сеньор. — Мальчик снимал с убитого жилет и куртку.

— На открытой местности тебя поймают, Люка.

— На открытой местности я свободен.

— Надолго ли? Пока турки и корсары не захватят остров, пока не найдут тебя и не сдерут заживо кожу или не разрежут на тысячу кусочков ради забавы? Вспомни своих родителей, Люка.

В одежде турка, которая была ему велика, мальчик казался еще меньше. Его собака продолжала грызть ногу мертвеца.

— Я не могу бросить друга.

— Вскоре он набьет брюхо трупами, которые усеют всю Мальту. На его долю уж точно хватит.

— Он умрет, если я уйду.

— Он умрет, если ты останешься.

Двое постояли молча, а затем пришло время отправляться в путь. Наконец Гарди взобрался на скалистый утес и по дороге направился к тропе, пролегавшей вдоль берега, где остался его конь. Кристиан собрал вещи и приготовился седлать скакуна. Гелиос зафыркал, почуяв кровь. Он понимал все — и всегда.

Кивнув на прощание, воин медленно поднялся в седло и пустил коня шагом. Он пролил первую кровь, взял первую добычу. Люка смотрел вслед Гарди, и лицо его застыло без единого выражения. Собака сидела рядом.

— Постойте!

Мальчик побежал вдогонку, ноги его шуршали, а движения были неловкими в просторной одежде мусульманина. Кристиан Гарди не стал ни оборачиваться, ни останавливаться. Опустив руку, он подтянул юнца и помог ему сесть сзади. Люка сжал кулак и воздел к небесам. Так был заключен союз и скрепились узы дружбы. Мальчик обернулся назад лишь раз. Собака завыла, задрав голову, а затем побежала вниз по склону обследовать трупы. Гелиос ускорил шаг. Они направлялись в цитадель рыцарей на берегу Большой гавани.


Подготовительные работы на побережье велись в непрерывном лихорадочном темпе — трепет перед грядущей осадой усиливался. На протяжении последних пяти лет рыцари ордена находили здесь приют и укрывались от опасности. Они отстроили дома, соорудили укрепления, возвели госпиталь, церковь, часовни и обержи, где могли принимать сыновей знатных христианских родов Европы. Теперь вся юго-восточная окраина крошечного островка была под угрозой.

Беспалубные суда, перегруженные припасами и воинами, курсировали в устье гавани, направляясь к небольшому, выстроенному в форме звезды форту Сент-Эльмо, что высился над северной частью бухты. Воздвигнутый на голых скалах у подножия горы Скиберрас, этот форт занимал уязвимую, изолированную, но в то же время стратегически важную позицию, потому как охранял вход в Большую гавань с одной стороны и пролив, ведущий в гавань Марсамшетт, — с другой. Рыцари имели достаточно причин прислать на мыс больше подкреплений. Отсюда и вдоль западного берега Большой гавани простиралась низменность под названием Марса. Равнину уже опустошили, а немногочисленных местных поселенцев переправили подальше в глубь острова. Их место заняли фуражные отряды, пехотинцы, собиравшие пригодные для строительства камни, и всадники, травившие колодцы и источники льном[10] и горькими травами. Не многое будет брошено на произвол судьбы, туркам же не достанется ничего. На юге Марсы, возвышаясь над похожими друг на друга полуостровами в дальней части залива, располагались укрепленные селения Сенглеа и Биргу. Со стороны суши узкий проход в деревушку Сенглеа закрывал форт Сент-Микаэль. Биргу находилась дальше, и ее защищали два величественных бастиона-близнеца, возведенных на мощных высоких стенах почти в две мили длиной. Незыблемая твердыня, угрожающее и внушительное зрелище. Именно в Биргу рыцари святого Иоанна возвели свой редут. Он разместился на окраине селения, нависая над гаванью, и выходил на форт Сент-Эльмо, огромные пространства которого почти полностью просматривались. Форт Сент-Анджело, ставка ордена.



В Зале совета, на вершине главной башни крепости, в самом разгаре шло заседание Священного собрания — верховного совета ордена. Здесь на скамьях вдоль украшенных гербами стен расселись люди, возглавлявшие орден. Епископ, деканы, приоры, монашествующие бейлифы, рыцари Большого Креста, главы всех лангов[11] — присутствовали все, облачившись согласно сану в черные ризы с восьмиконечными крестами святого Иоанна. Орден госпитальеров. Братство воинов-священников, наследников миссии, зародившейся еще во времена крестовых походов, когда основатели ордена первыми взялись ухаживать за немощными пилигримами, шедшими в Святую Землю, а позже вооружились, чтобы встать на их защиту. Навыки боя и врачевания сохранились. Каждый член братства дал обет безбрачия, бедности и смирения; каждый поклялся служить папе римскому и до самой смерти непрестанно сражаться против неверных мусульман. Они были живым воплощением истории, иностранным легионом воинствующего христианства, явлением неуместным в эпоху городов-государств и национальных государств XVI века. Последними в своем роде. Во главе ордена стоял великий магистр Жан Паризо де Ла Валетт. Сейчас он угрюмо и молчаливо воссел на троне в Зале совета.

Великий магистр слушал, как перед собравшимися зачитывали вести из Мессины. Снова отговорки вице-короля Сицилии, снова пустые обещания, снова отсрочка. Пока рыцари вокруг спорили, Ла Валетт оставался равнодушным и неподвижным, являя собой безмятежную фигуру, излучавшую покой и власть. Новости ужаснули совет, хотя иного и не ожидалось. С каждым часом гибель становилась все более вероятной, постепенно превращаясь в неизбежность.

Громкие голоса сливались в единый гомон. Один из старших воинов справедливости[12] взял слово.

— Я повторяю, братья мои, король испанский, Филипп, и его наместник на Сицилии бросают нас в трудный час. Король Франции, Франциск, отвернулся от нас. Император Германии отправился в военный поход. Королева-еретичка Елизавета Английская не станет помогать католикам. Чем мы обязаны этим монархам? По какой причине мы защищаем их жирное брюхо?

— По причине нашей торжественной клятвы перед Господом, — ответил поднявшийся с места епископ. — По той причине, что император Карл V, передав Мальту нам во владение, возложил на нас обязанность сражаться с вероломными врагами святой веры.

— И чем же нам сражаться, брат епископ? Даже его святейшество папа римский глух к нашим прошениям.

— Его святейшество — наш покровитель, наш владыка.

— Однако вместо солдат он шлет лишь пустые эпистолы и свою благосклонность. В строю осталось всего семь сотен рыцарей, четыре тысячи испанских солдат и столько же мальтийских новобранцев.

— Они тоже под защитой Господа. Его милостью мы выстоим.

— Против тридцати тысяч сарацин? Или сорока тысяч?

— Против миллиона язычников.

Со скамьи встал другой рыцарь.

— На Родосе, укрывшись за высокими стенами, нас было девять тысяч, и мы сдерживали турок полгода.

— Именно так, — кивнул епископ. — На Мальте мы вновь задержим врага.

Вмешался один из бейлифов:

— Не более чем на несколько недель. Форт Сент-Эльмо стоит у подножия горы Скиберрас, а здешние стены просматриваются с холмов Коррадино. Турки захватят холмы и пушками разобьют нас в прах.

— Тогда в прах мы и обратимся. Наше дело свято.

— Если мы останемся здесь, наше дело и вера обречены.

— И что вы предлагаете? — вскочил на ноги разгневанный крестоносец по имени Лакруа. — Прятаться подобно глупцам? Бежать, словно испуганная стая? Сдаться, как забитые псы?

— Отправиться на Сицилию. Разместить наше войско там, где можно будет восполнить запасы и выступить совместно с объединенными силами христианства.

— В этом случае вы поклонитесь туркам.

— Полагаю, наш брат бейлиф склоняется лишь пред Господом, брат Большого Креста.

Де Понтье, магистр и воин справедливости, заговорил тихим мягким голосом. Но лукавые злобные глаза его неотрывно следили за старым недругом — Лакруа. Своим поведением он старался заручиться поддержкой последователей. Но сказано было еще не все.

— Я согласен с нашим братом бейлифом и посему предлагаю не сдаваться, а отступить. Отступив, мы останемся живы и сможем сами избрать поле боя и бить язычников на своих условиях.

— Решение принято. Остаемся на Мальте.

— На голых скалах без всяких преимуществ.

— Почти сорок лет эти голые скалы были нашим домом. — Лакруа пристально посмотрел на де Понтье. — Когда Сулейман вытеснил нас с прекрасного Родоса, мы восемь лет скитались, как евреи по пустыне. Сколько еще лет нам скитаться? Восемьдесят? Восемьсот?

— Командор Лакруа жонглирует цифрами.

— В то время как вы жонглируете будущим нашей веры и судьбой благородного ордена.

Приор Гарза, испанец и сторонник де Понтье, ткнул пальцем в сторону Лакруа:

— За считанные дни магометане захватят этот христианский остров, войдут в Мдину, овладеют островом Гозо и отрежут путь к отступлению на север. Наш единственный шанс — начать переговоры с турками и добиться перемирия и безопасного отступления.

— Я не в силах слышать подобное.

— Как не в силах узреть петлю на наших шеях.

Епископ неуклюже подался назад на своей скамье.

— Все ясно, брат приор.

— Мы лишь хотим спасти веру, — убаюкивающим голосом заговорил де Понтье.

Лакруа покачал головой, а лицо его от злости пошло пятнами.

— Вы лишь хотите спасти свою шкуру.

Разразился спор. Раздоры не ослабевали, вспомнились и национальные разногласия, и личная неприязнь, союзы и объединения возникали и распадались. Великий магистр встал и подошел к распахнутому окну. Казалось, он погрузился в раздумья, вероятно, прислушиваясь к отдаленному шуму узеньких улочек Биргу или размышляя над полемикой в зале. Разговоры стихли. Члены совета, вдруг онемев, наблюдали за предводителем, устыдившись собственной глупости.

Гроссмейстер принял властную позу.

— Братья мои!

Он обернулся к совету, высокий семидесятилетний муж, обладавший важностью и достоинством священника и выправкой полководца. Борода его поседела, а кожа огрубела в нескончаемых сражениях. Но глаза Жана Паризо де Ла Валетта излучали силу и уверенность, пленявшую окружающих. Его нрав, репутация и железная воля были выкованы из таких элементов, которые пробуждали в людях желание следовать за ним. Рыцари сосредоточенно внимали его словам.

— Перед вами стою я, великий магистр этого ордена. Ордена, что пережил тамплиеров и тевтонцев, выдержал испытание временем и ужасы осады, людские пересуды и тяготы жизни в изгнании. Я был вместе с рыцарями, когда они покинули Родос, выдворенные султаном, который ныне послал против нас свой флот.

Ла Валетт обвел взором зал, пристально глядя на собравшихся.

— Некоторые из вас хотят, чтобы мы прятались. Другие же ратуют за договор с язычниками. Доколе нам скрываться? Пока нас не перебьют, пока не заклеймят вечным позором и проклятием, пока не снесут все святые обители, что мы, рыцари-госпитальеры, возвели на Святой Земле? Быть может, мы малы числом, но сильны духом. Быть может, мы лишены могучих стен Родоса, но провизии и пороха здесь предостаточно, и ведет нас Дух Святой. Братья рыцари, нет больше той славы, чем пасть во имя веры. Господь наш страдал и умер за нас на голых камнях Голгофы. И во славу Его и во имя Его мы обретем спасение на камнях здешних. Не бывать мне последним великим магистром. Посему помиритесь. Мы остаемся и принимаем бой.

Гроссмейстер закончил. Его речь достигла цели, развеяла сомнения, восстановила единство. Дальнейших дискуссий не будет. Пришло время молитв и раздумий, когда командирам осталось лишь отдать последние приказы. Рыцари Кастилии будут удерживать один из главных бастионов Биргу, воины Оверни, Прованса и Франции займут стены, примыкающие к бастиону и обращенные к берегу. В других местах выстроятся члены Германского и Арагонского лангов, а также боевые отряды сэра Оливера Старки, английского секретаря Ла Валетта. Они возьмут под охрану стены, ведущие к форту Сент-Анджело — обнесенному камнем и огражденному сталью сердцу ордена. Здесь оно будет биться чаще.


Несчастные глупцы, радовался предатель. Ни Богу, ни великому магистру их не спасти. За горизонтом, пересекая на запад Ионическое и Средиземное моря, приближалась огромная неотвратимая армада османских кораблей. За пределами этого собрания аристократов, прелатов и рыцарей существовали вопросы государственной и политической важности, тайные попытки изменить мир. Подобные дела не вершатся одним лишь звоном мечей. Он здесь, дабы нарушить честную игру. Там, где зародится надежда, он посеет раздоры и сомнения. Там, где будет свет, он сгустит тьму. Мальтой придется пожертвовать. Изменник пристально посмотрел на своих товарищей, будущих жертв его хитрости и проницательности. Их, несомненно, ждет гибель. От его руки и по его замыслу.


В Зале совета раздался стук посоха о массивную дверь. Вошел паж, поклонившись, приблизился к гроссмейстеру и заговорил шепотом. Прибыли вести. Заседание могло прерваться лишь по этой причине. Члены Священного собрания нетерпеливо заворчали, силясь по мельчайшим интонациям голоса и выражению лица разгадать, что же произошло. Возможно, вице-король Сицилии извещал о подкреплении; возможно, быстроходная галера христианских дозорных докладывала о приближении врага. Грядущая битва всегда пробуждала тревогу.

Ла Валетт кивнул. Паж направился к выходу, чтобы вернуться к своим обязанностям, а великий магистр вновь обратился к совету:

— Братья мои, похоже, первый бой с неприятелем уже состоялся. Вскоре появится и вражеское войско.

Хмурая гримаса исказила лица собравшихся, когда, приветствуя всех символическим поклоном, порог зала переступил Кристиан Гарди. Он редко соблюдал формальности, пренебрегая вычурными правилами придворного этикета. За что его и недолюбливали.

— Ваша светлость, господа члены верховного совета, мой долг сообщить вам о столкновении с турками на побережье менее чем в шести милях к востоку.

— О каком столкновении идет речь? — поинтересовался бейлиф.

— Пятеро сарацин прятались в хижине. Разведчики перед прибытием основных сил.

Рыцарь Большого Креста Лакруа устремил взгляд на Кристиана.

— Они убиты?

— Несомненно, сир.

— Наши поздравления.

— Другие сарацины там были? — спросил, в свою очередь, де Понтье.

— Не могу знать, сир.

— Потому как вы не сумели взять пленных и допросить. — В речи рыцаря слышались сарказм и скрытая враждебность. — И оставили нас в неведении.

— Я оставил себя в живых.

— В данный момент это не преступление. Но было бы значительно больше пользы, если бы нам удалось допросить турок.

— Допрос был предельно краток, сир.

Приор Гарза решил поддержать нападки своего союзника.

— Обнаружены пятеро, но их уж нет. Где доказательства?

— Слово чести.

— Слово простолюдина немного значит пред лицом Священного собрания.

Лакруа громко хлопнул рукой по скамье.

— Наш орден всегда доверял слову истинного воина.

Вокруг раздался приглушенный шепот одобрения.

Гарди извлек из-за пояса льняной мешочек и бросил на каменные плиты пола. Он внимательно смотрел на де Понтье и приора.

— Доказательства, благородные господа. Внутри уши, оставленные пятью мертвыми магометанами.

— Хватило бы и пары-тройки кинжалов. — Де Понтье улыбнулся, услышав вызванный им же смех. — Кроме того, у язычников нет души.

Великий магистр поднял руку, и в зале воцарилась тишина. Возможно, в глазах его промелькнула искорка радости, выражение отеческой благосклонности или аристократического порицания. Лицо же осталось непроницаемым. Гарди все понимал. Ведь когда-то Ла Валетт был пленен корсарами и испытал все тяготы рабской жизни галерного гребца. Такие испытания меняют людей, ожесточают их сердца, отдаляют друг от друга. Кристиан и великий магистр находились на разных полюсах этого мира.

— Медлить нельзя. Лазутчики сарацин высадились на берег, значит, и флот уже неподалеку. У нас всего один день, самое большее — два. Где ударят турки, месье Гарди?

— Здесь, ваша светлость. Шпионы сошли на берег с восточной стороны, мне думается, они направлялись на юг.

— В Марсамшетт?

— Так точно, ваша светлость. Турки самоуверенны и полны решимости. Их галерам потребуется якорная стоянка. Они жаждут обрадовать султана скорой победой.

— Я придерживаюсь того же мнения.

— В этом случае форт Сент-Эльмо — ключ к победе, ваша светлость.

— Ключ ко всему, месье Гарди, — к нашему триумфу или поражению. Захватив Сент-Эльмо, они смогут встать на якорь. Пристав к берегу, сумеют добраться в любую часть острова, блокируют Большую гавань, ударят со всех направлений. Одно за другим сомнут наши укрепления и не спеша раздавят нас.

— Мы помешаем им, ваша светлость.

— Таков наш план. — Ла Валетт пробежал пальцами по цепи на шее, полагавшейся ему по титулу, провел ладонью по краям креста святого Иоанна. — Поспешите. Возьмите моего племянника, шевалье Анри де Ла Валетта, скачите в Мдину и передайте губернатору Месквите, чтобы отправил сюда свою пехоту. Именно на этом берегу Большой гавани враг нанесет свой главный удар.

Кристиан Гарди с почтением поклонился. Гроссмейстер рисковал многим, решив оставить Мдину без защиты, полагаясь на свое предчувствие. Но столицу Мальты можно было сдать. Лишь в фортах Сент-Эльмо, Сент-Анджело и Сент-Микаэль рыцари объединятся, дабы сойтись в схватке с врагом и решить свою судьбу. Зал совета все еще пребывал в молчании, когда Гарди ушел.

Глава 2

Чья-то рука крепко сжала его плечо.

— Ты обладаешь храбростью льва, упрямством быка и ушами нескольких мертвых турок. Необыкновенное сочетание, Гарди.

Позади, в полумраке освещенного свечами коридора раздался хриплый голос и возникла седая голова рыцаря Большого Креста Лакруа. Кристиан обернулся приветствовать его.

— Я в долгу перед вами, сир, за поддержку на Священном собрании.

— А я перед тобой за твою настойчивость, — улыбнулся бывалый солдат, а его лицо исказилось дружелюбными морщинками. — Твой подвиг должен стать примером для наших молодых братьев.

— Многие члены совета с вами бы не согласились.

— Пусть. Ни один совет не способен ходить в атаку, брать на абордаж корабли и протыкать мечом горло неверного. В час опасности решения принимают воители, а не священники и политики.

— Вы и сами почтенный ветеран многих сражений.

— Я всего лишь старик. Но старики многое видят. И слышат. — Он похлопал Гарди по руке и зашагал рядом. — На каких четырех принципах, лепестках нашего креста, зиждется орден Святого Иоанна?

— На благоразумии, умеренности, стойкости и справедливости.

— Среди нас есть те, кто позабыл о них. Эти рыцари пали духом, едва узнав о приближении турок.

— Под гнетом опасности вера способна воскреснуть.

— А боевой дух может быть сломлен. Вражда разгорается, а соперничество процветает. Ты нажил врагов, Гарди.

— Приор Гарза?

— Змея.

— Де Понтье?

— Скорпион в союзе со змеей. Он расчетлив, беспощаден и, кроме того, возмущен нашим пребыванием на острове. Пока великий магистр не запретил дуэли, де Понтье нанес немало ран.

— Он играет множество ролей.

— И большинство из них опасны.

Лакруа остановился, завершая прогулку.

— Наблюдай за собой, Гарди. Наблюдай за окружающими. Ты снискал поддержку и благосклонность гроссмейстера. Иногда этого недостаточно.

Дальше Гарди шел в одиночестве, размышляя о разных делах и мерно шагая по переходам и галереям. Он не принадлежал к числу людей, которых озадачивали предостережения и интриги верховного совета. Змею можно избежать, а скорпиона проигнорировать. Кристиан спустился по лестнице, которая вывела его из сумрака внутренних помещений на ярко освещенную солнцем орудийную террасу. Под дулами выстроенных в ряд пушек простиралась Большая гавань, а ее голубые медлительные воды плескались о фундамент уединенного форта Сент-Эльмо, покоящегося на утесе над северным берегом. Описав в полете круг, в небе крикнула чайка.

Раздался шорох. Гарди отреагировал мгновенно, поймав вытянутой рукой брошенную корзину.

— Ты играешь с огнем, мавр.

— В то время как ты забавляешься в самом логове верховного совета, Кристиан Гарди.

— Есть ли хоть что-то, чего ты не знаешь?

Его друг продолжил скручивать фитиль.

— Черная кожа — хорошее прикрытие для дел почернее. Я поэт и философ, изучающий людей соглядатай и сплетник, а также твой помощник и советчик.

— Как я погляжу, сегодня ты военный алхимик.

Облаченный в белый тюрбан и длинный халат мавр с довольным видом сидел по-турецки среди орудий своего ремесла. Вокруг были разложены глиняные горшки и свернутые кольцами веревки для фитилей, кувшины со смолой и черным порохом, ингредиенты зажигательных смесей, взрывчатые компоненты. Вдоль крепостной стены стояли готовые связки полых трубок — они наполнялись скипидаром и льняным маслом, которые смешивались в особых пропорциях, и изрыгали пламя длиной пятнадцать футов и более. Рядом покоились зажигательные снаряды, которые многократно окунались в бренди, селитру, порох и смолу, оборачивались в хлопок, пропитывались маслом и предназначались для того, чтобы ловить врага в пламенные объятия. Мавр всегда стремился превзойти самого себя.

Гарди повертел на ладони запечатанный сосуд, изучая просмоленные веревочные отрезки, обернутые вокруг узкой горловины. Предмет примитивный и в то же время смертоносный.

— Твои огненные горшочки — дьявольская штука.

— В них не простой огонь, Кристиан Гарди, а греческий. Лучший от Востока до Запада. Селитра, смола, сера, камедь, соли аммиака и скипидар. Волшебная смесь, чей рецепт достался мне от предков.

— Моча здесь твоя собственная.

— Которая может спасти эти форты.

Мавр наклонился, чтобы смазать сургучом готовый снаряд.

— Мой дымный горшок пригодился?

— Турецкие шпионы немного подкоптились.

— То, что ты видишь перед собой, их и вовсе поджарит. Куда направляешься на сей раз?

— В Мдину. По поручению великого магистра.

— По зову страсти и гениталий. В городе ведь живет леди Мария.

— Ты забываешься, мавр.

— Ты тоже. Она средиземноморская красавица, дочь мальтийского вельможи, который ненавидит орден.

— В ее глазах не было ненависти, когда она улыбалась мне в лесу Нашшара.

— Военные дела важнее.

— Они не занимают сердца.

— Так займи разум. Десятки тысяч сарацин будут взбираться на эти стены, желая устроить бойню.

Гарди встал на краю стены, пристально глядя вдаль.

— И все во имя Господа.

— Господа? — Мавр покачал головой и тихо рассмеялся. — Если правитель посылает свое войско в бой, то лишь ради выгоды и наживы, дабы заполучить земли, золото, торговые пути и власть. Если же он поступает так во имя Господа, то он богохульник и лжец.

— А те, кто за него сражается?

— Глупцы.

— Кто же мы с тобой?

— Еще большие глупцы. Потому как это не наше дело. Ты связан с орденом как наемник, а я мавр, ненавистный магометанин, которого оставили в живых лишь потому, что он вместе с Ла Валеттом был когда-то прикован цепью к одному веслу на галере, принадлежавшей корсару по имени Абд-ур-Рахман Куст.

— Ты спас жизнь великому магистру.

— Это не избавит от смерти и не убережет в случае опасности. Будь осторожен, Кристиан Гарди.

Гнетущая атмосфера предстоящей осады потревожила людские умы и помутила рассудки, подумал англичанин. Сначала Лакруа, теперь мавр. Оба советовали поостеречься, выражали озабоченность. Они слишком много волновались. Громким возгласом Кристиан окликнул двух человек, приближавшихся по эспланаде крепости. Товарищи, которых он поджидал.

— Анри, мы должны отправиться в Мдину. Кони готовы.

— Дядя распорядился, чтобы мы взяли с собой Юбера. Придется убеждать святого отца-пустынника фра Роберто вернуться в Биргу.

Юбер уныло улыбнулся:

— Многообещающее предприятие.

— Тебе же, Анри, предстоит заверить мальтийских аристократов в том, что им нечего бояться, если мы оставим их без пехотинцев.

Улыбка Анри Ла Валетта была не столь радостной. Подобно своему дяде, великому магистру, он был высок и держался с достоинством, этот храбрый госпитальер с добрым сердцем, ученой головой и серьезным нравом. Гарди нередко сопровождал его в путешествиях. Он посвящал молодого дворянина в военное искусство, не раз спасал его от ударов ятагана, вместе с ним захватывал вражеские галеры. Анри, однако, стремился к Господу и книгам и неизменно носил с собой религиозный часослов. Полю битвы он предпочитал безмятежность монастырской обители и спокойствие госпиталя. Истинный рыцарь. Юбер был другим. В возрасте восемнадцати лет, хрупкого телосложения и преисполненный духовности, он стал послушником, монашествующим капелланом и всегда выглядел улыбчивым и жизнерадостным. Возможно, слишком благопристойный от природы и слишком доверчивый для священнослужителя, Юбер оказался во владениях ордена по чистой случайности и остался благодаря стечению обстоятельств. Шевалье Анри, капеллан Юбер, наемник Кристиан. Трое друзей.

— Смотрите.

После прикосновения зажженной свечи огненное кольцо загорелось. Мавр держал его на весу огромными щипцами, наблюдая за тем, как пламя стремительно распространяется, вспыхивая на внутренней поверхности. Зрелище было жуткое. Напрягшись изо всех сил, мавр метнул снаряд через стену — кольцо завертелось и, раскалившись добела, устремилось к подножию форта. Друзья вытянулись на месте, чтобы разглядеть падение снаряда. Вспыхнув ярким светом, он взорвался и остался гореть.

Довольный своим опытом, мавр кивнул:

— В следующий раз жертв не избежать.


Со своей удобной позиции на более высоком ярусе укреплений изменник видел, как огненный диск полетел вниз по спирали, а затем исчез, словно падающая звезда. Бесполезное оружие. Результат безнадежных стараний отчаявшихся людей. Ничто не изменится. Их судьба уже предрешена.


Верхом на скакунах трое друзей осторожно продвигались по многолюдным улочкам Биргу. Из-за наплыва беженцев население возросло; всюду слышался гомон беспокойных голосов, между домами с плоскими крышами толпились люди. Со всех сторон нескончаемым потоком струились звуки. Грохот повозок, лошадиное ржание, звон кузнечных молотов и стук камнетесных киянок — каждый отсчитывал время, отбивал собственный ритм. Нужно было подправить доспехи, починить кольчуги, подковать лошадей. На главной площади врукопашную упражнялся мальтийский отряд ополчения. В подвалах и внутренних двориках расставляли бочки, складывали мечи и копья. Средь прочих устало брели группы подгоняемых плетью рабов, тащивших на веревках всевозможные грузы.

Увернувшись от целого выводка спасавшихся бегством кур, Люка прибавил шагу и нагнал Гелиоса.

— Сеньор! — громко обратился он к Гарди. — Я поеду с вами.

— Сегодня битвы не будет, Люка. Останься, здесь ты нужнее.

— Я хочу убивать турок.

— Удостоверься прежде, чтобы они не убили тебя. Займись делом.

— Где, сеньор? И как?

— Зайди на пороховой склад и начни переносить порох. Сбегай в кузницу и займись полировкой доспехов. Загляни к моему другу мавру и помоги нарезать фитили и наполнять горшки.

— Скучноватая работенка для воина, сеньор.

— Но она может спасти чью-то жизнь. И эта жизнь может спасти твою.

Всадники оставили мальчика на пыльной улице и направились к центральным вратам между бастионами. Рыцари Кастильского ланга уже занимали позиции, чистили орудия и поднимали к бойницам пушечные ядра в дерюжных сетках. Поприветствовав и ободрив солдат громкими возгласами, трое друзей поехали дальше. Анри де Ла Валетт молчаливо смотрел вверх на отверстия[13] в каменных сводах прохода. Подобные моменты навевали мрачные мысли.

Подъемный мост был опущен. Друзья пересекли его единым строем. Все увиденное и услышанное привлекало их внимание: игра света на стенах бастиона, ряды рабов-сарацин, копавших оборонительный ров. Наносились последние штрихи, завершалась подготовка неприятных сюрпризов для врагов. Вскоре во рву будет барахтаться еще больше магометан, подумал Кристиан Гарди. Он пришпорил Гелиоса, и конь пустился галопом. Позади, забыв о собственном достоинстве и правилах верховой езды, с гиканьем и улюлюканьем мчался Юбер. Анри же скакал, не проявляя эмоций. Несдержанность не достойна дворянина, командора ордена и племянника великого магистра. В таком порядке, окутанные облаком дорожной пыли, они приближались к Мдине.

На склоне земляного вала, соединявшего горный хребет с городскими стенами, группы мальтийцев наполняли родниковой водой глиняные бутыли для отправки в Биргу. В других местах питьевые запасы были скудны, а в стане рыцарей на побережье Большой гавани они почти отсутствовали. Такова была причина их суеты. Местные жители отдали своих мужчин в ополчение, а теперь делились живительной силой своих родников и колодцев. Там же, среди женщин и детей, повязав длинные черные волосы обыкновенным платком, босиком, с забрызганными руками, заливалась смехом Мария.

— Анри, поезжай дальше, к губернатору. Юбер, отправляйся на поиски священника. Я присоединюсь к вам позже.

Потомок Ла Валетта остановился рядом с Кристианом и прикрыл глаза от солнца.

— Целомудрие и послушание — устои нашего ордена.

— Они не пошатнутся от одной лишь беседы.

— Кристиан, враг уже за горизонтом.

— Тем больше причин успокоить душу, обрести мир и покой в сердце.

— Причин? Она дворянка, а ты даже не рыцарь.

— Ты говоришь совсем как мавр.

— Мавр благоразумен.

— Я могу хотя бы предаться мечтам, Анри.

— А также выразить свое почтение губернатору Месквите и завершить наше поручение.

— В свое время.

Пришпорив Гелиоса, Гарди направил скакуна к скалистому склону; позади послышались смиренный вздох Анри и унылый стон Юбера. Мария подняла голову и заметила Кристиана. Она изящно выпрямилась и стала наблюдать за его приближением, всем своим равнодушным видом стараясь изобразить превосходство. Но взгляд ее выражал нечто совсем иное. Глубокие светло-карие глаза излучали некую силу, не ограниченную воспитанием и происхождением. Эти глаза однажды и пленили Кристиана. Гелиос кивал головой, осторожно ступая по неровной земле.

— Миледи. — Гарди соскользнул с седла и поклонился девушке.

— Гость с манерами дворянина и в одежде корсара. Как любопытно!..

— Мне тоже, миледи. Знатная особа, которая босиком трудится у родника.

— Таков мой долг.

— Вы веселитесь за работой.

— Дни скорби еще впереди, месье Гарди.

— Вам знакомо мое имя?

— И ваша репутация.

— Она тревожит вас, миледи?

— Отнюдь. Однако ваше присутствие отвлекает от дел.

Ее губы разомкнулись в легкой улыбке, а из бутыли в руке пролилось содержимое.

— Нужно наполнить целую гору сосудов — десять тысяч.

— Сейчас я не прочь обойтись и без воды, миледи.

— Мой отец с удовольствием посмотрел бы, как вы умираете от жажды.

— Наши разногласия касаются турок.

— В нападении которых он обвиняет вас. Он терпеть не может орден святого Иоанна. Подобно другим знатным семьям этого города. Во всех бедах, что обрушились на нас, они винят рыцарей. Они сетуют на ваши пиратские набеги, которые разгневали османского султана.

— Наше сегодняшнее послание не улучшит их настроения.

— Их невозможно уговорить.

— Однако вы, миледи, покинули городские стены вместе с другими знатными жителями и собираете для нас воду.

Глаза Марии блеснули решимостью.

— Ваша религия — это наша религия. Ваши враги — наши враги.

— Наш остров — ваш остров.

— Он всегда будет нашим. — «Останетесь вы или нет», — читалось в ее интонации.

«Я бы остался», — решил Кристиан.

— Сражение будет кровопролитным, миледи. Почему вы не укроетесь на Сицилии?

— А вы почему, месье Гарди?

— Я солдат.

— А я дочь одного из старейших родов Мальты. Мой брат и овдовевший отец остаются. Я же останусь с ними, моим народом и защитниками Мальты.

Кристиан был благодарен ей за эти слова и за те редкие, брошенные украдкой взгляды, которыми они обменивались среди лесов и трав окрестных деревень. Мария была не миражом, но плотью и кровью, средоточием внутреннего света и телесного совершенства. Ее красота была столь притягательна, что от нее захватывало дух.

Присев, Кристиан взял бутыль и наполнил из родника. Он лишь искал повод задержаться, продлить мгновение. Мария наблюдала за ним с усмешкой.

— Бойцовый петух на коленях. Редкостное зрелище.

— Которое может не повториться. — Гарди передал сосуд девушке. — Я опаздываю к губернатору.

— Вы найдете его в компании моего отца.

— Выходит, сегодня день для дел семейных.

Кристиан поклонился, коснувшись губами руки Марии.

— Мой отец вовсе не изверг, месье Гарди. Он заботится об острове и своем городе.

— И я тоже.

Кристиан запрыгнул в седло и развернул Гелиоса.

— Надеюсь увидеть вас вновь, миледи.

— Несомненно, так и случится.

Сотрясая гривой и хлопая хвостом, конь направился к воротам Мдины. Гарди обернулся, коротко взглянув на склон. Мария смотрела ему вслед.


— Еще одно отребье нелегкая принесла.

Это колкое замечание должно было ранить. Отец Марии — обеспокоенный старик, дряхлеющий очевидец упадка собственной семьи — одарил Кристиана сердитым взглядом. Изменилась внешне и Мдина, некогда нареченная Тихим Городом. Подобно Биргу, ее переполнял шум людской толпы и звуки трудившихся ремесленников, а тенистые улицы стали прибежищем тех, кто готовился к осаде. Здесь же, в прохладе этого внутреннего дворика, лишь губернатор Мескита, Анри де Ла Валетт и припозднившийся Кристиан Гарди мирились с гневом хромого мальтийского дворянина.

Гарди не утратил самообладания.

— Это вы обо мне? Даже отребье способно заслужить спасение, сир.

— Или продолжать бездельничать и грабить. Как и все вы. Как всякий рыцарь, ступивший на наш остров. — Престарелый аристократ ударил тростью о мостовую. — Что полезного вы для нас сделали? Какую еще напасть навлекли на наши головы?

Анри был опечален.

— Мы защищаем веру, сир.

— Вы защищаете свои привилегии, форты и укрепления в Большой гавани. А стены Мдины придется охранять разве что женщинам и детям.

— Великий магистр убежден, что осада начнется с другой стороны.

— Весьма удобно для Ла Валетта. А если он ошибается? И турки решат прежде истребить нас?

— Все мы в руках Господа.

— Надеюсь, Он проявит больше милосердия и мудрости, чем орден, во власти которого мы были целых тридцать пять лет.

— В ополчение вступило около четырех тысяч человек, месье. — От злости щеки губернатора покрылись пятнами. — Они стоят плечом к плечу с рыцарями на стенах Сенглеа и Биргу и верят в справедливость своего дела.

— Справедливость? Куда подевалась справедливость, когда над нами нависла угроза?

— Нам угрожает один захватчик.

— Ты, португальский рыцарь из чужого ордена, пытаешься говорить о захватчиках. Похоже, один захватчик порождает другого. — Слезящиеся злобные глаза вновь устремились на Анри. — И ты, племянник Ла Валетта, посланец и палач, оставивший наш город без охраны.

— Я выполняю свой долг.

— А я выполняю свой. У меня есть сын и дочь. Неужели им суждено погибнуть зря? Неужто мой народ перережут или угонят в рабство из-за тщеславия и гордости всеми забытых крестоносцев?

— Выбирайте выражения, сир. — Терпение губернатора лопнуло.

— И не подумаю. — Старик источал презрение. — Более того, вы привели сюда этого англичанина, необузданного дикаря, который руководит набегами на османские корабли и вынуждает султана пойти войной. Он навлек на нас эту напасть.

— Вы приписываете мне слишком многое, — произнес Гарди, поклонившись.

— Я проклинаю тебя всем сердцем и всей душой.

Даже отребье способно заслужить спасение. Ему следовало бы выразить признательность этому озлобленному старику, поблагодарить его за то, что он дал миру такую дочь. Пока остальные размышляли над грядущей битвой, Кристиан мог думать о ней. Мария была особой причиной, побуждавшей сражаться.

Где-то неподалеку возникли беспорядки, и напряженную тишину внутреннего двора нарушил какой-то отдаленный шум. С улиц эхом доносились крики. Затем послышался возбужденный гул людских голосов и возмущенный ропот толпы, протестующие возгласы стражи, треск дверей.

Губернатор закатил глаза:

— Снова фра Роберто.

В подтверждение сказанного возник Юбер, который, на бегу хватая ртом воздух и задыхаясь, хриплым перепуганным голосом сообщил следующую весть:

— Кристиан, Анри. Священник в Мдине. Он неуправляем.

— Он всегда таков. — На губах губернатора появилась слабая вымученная улыба. — Желаю вам удачи, господа.

Анри поклонился.

— Нас всего трое, чтобы вернуть его в Биргу, губернатор Мескита.

— Вернуть? Сначала вам придется его задержать.

Отец Марии покачал головой, а на его лице застыло выражение упрека.

— Вот видите! Ваши священники пренебрегают нашими законами и попирают их. Что уж говорить об остальных членах ордена?

На этот вопрос ответил Гарди:

— Они проявят себя в бою, сир.


Фра Роберто был в городе. Этот бородатый исполин в изорванных одеждах затеял драку, обыкновенную пьяную драку: двоих солдат с треском опустил на бочку с дождевой водой, а третьего швырнул в стену. Поединок был неравный, и победитель с важным видом маршировал, пританцовывал и бил себя в грудь, удивленно глядя на ошеломленных зевак. Двое крепких парней из числа местных жителей кинулись на него и были отброшены в сторону. Другой, вооружившись дубиной, напал на святого отца и, получив удар кулаком, растянулся на земле. Не успев приземлиться, он был благословлен. Священник продолжал свой непредсказуемый путь по кругу, рыком вызывая кого-то на бой, бормоча ругательства и вознося молитвы. Иногда он спотыкался, но тут же восстанавливал равновесие. Временами фра Роберто шел неуверенно, покачиваясь и маневрируя, колотя невидимого противника и вышагивая с напыщенно задранной головой. Он был рад любому смельчаку. Казалось, святой отец и вовсе не чувствовал чужих ударов.

— Довольно!

Фра Роберто резко развернулся посмотреть, кто посмел его потревожить, и тут же в лицо ему плеснули водой. Сбитый с толку, он заморгал, отирая слезящиеся глаза и сотрясая слипшимися волосами. Перед ним маячило острие меча.

— Вы готовы убить святого мужа?

Анри не стал убирать меч.

— Святые не устраивают драк. Братья нашего ордена не навлекают на себя дурной славы.

Рядом с ним с пустым ведром в руке стоял Гарди.

— С кем имею удовольствие говорить?

— Шевалье Анри де Ла Валетт. Племянник великого магистра.

— Это честь для меня. — Священник поднял подол сутаны и низко склонился в ироничном и неловком реверансе.

— Предпочитаю видеть вас стоя, фра Роберто.

— Поборник дисциплины, совсем как дядюшка. — Поморщившись, священник с трудом выпрямился. — Кто же ваш спутник, эта прелестная доярка с ведром?

— Кристиан Гарди.

Фра Роберто вздернул бровь.

— Наслышан о тебе. Отличный солдат, прекрасный фехтовальщик, стрелок и поливальщик. А каков ты на кулаках? — Священник поднял сжатые руки и стал раскачиваться.

Анри принял защитную стойку.

— Приберегите свой норов для турок.

— Приберегите свои слова для тех, кому они интересны. Оставьте меня в покое и не нарушайте моей жизни в безмятежном созерцании.

— Ваша жизнь ни безмятежна, ни созерцательна. Что привело вас в Мдину?

— Слухи о войне, желание испытать себя среди обитателей Содома и Гоморры, необходимость запастись провизией.

— Разве отшельнику недостаточно саранчи и дикого меда?

— Мне нужно чем-то питать тело.

— А точнее, обжираться. И пьянствовать.

Священник пожал плечами и рыгнул.

— Скалы да пещеры не осудят за невоздержанность, молодой шевалье.

— Наш суд будет строже. Вы вернетесь с нами в Биргу.

— Чтобы вновь познакомиться со старинными друзьями? Как поживает этот червь, приор Гарза?

— Он остается верным собратом нашего ордена.

— Собратом? Хотите послушать о братстве? — Фра Роберто погрозил пальцем. — У Гарзы есть брат-близнец, монах-францисканец на службе у испанской инквизиции. Говорят, сущий дьявол. Сущий ловкач. За пристрастие к сжиганию еретиков его прозвали Вертелом.

— Аутодафе и дела инквизиции нас не касаются, фра Роберто.

— Де Понтье, трижды червь. Что о нем слышно?

— Наш орден и форты в опасности. Вы обязаны присоединиться к нам.

— А если я откажусь?

— Мы доставим вас в кандалах.

— Меня повезут с эскортом? — Лицо фра Роберто расплылось в счастливой улыбке. — Великий магистр нуждается во мне.

— Он требует вашего присутствия. Не более.

Священник кивнул и размеренной походкой направился к бочке с водой. Без единого слова он погрузил голову в воду. Довольный и промокший, фра Роберто выпрямился и медленно зашагал обратно, чтобы сообщить о своем решении.

— Как капеллан, истинный служитель церкви и бывший секретарь Священного собрания, я последую Слову Божию и повинуюсь приказу Жана Паризо де Ла Валетта. Выдвигаемся.

Соглашение достигнуто. Показавшись из своего укрытия, из редеющей толпы зевак опасливо вышел Юбер, который был встречен одобрительным ревом и заключен в медвежьи объятия. Послушник вел себя словно безродный посыльный, ставший посредником между орденом и его своенравным блудным сыном. Так зародилась дружба. Но Юбер поступил правильно, решив осторожно передвигаться на цыпочках, подобно егерю, сопровождавшему недавно укрощенного зверя.

Когда полуденный свет поблек, уступая место ранним сумеркам, все четверо, завершив наконец свою миссию, реквизировав лошадь и повозку, были готовы отправиться в путь. Фра Роберто взобрался на борт фургона и взял поводья.

— Стало быть, так мне суждено въехать в ад.

Верхом на лошади Анри остановился рядом с повозкой.

— Туда попадут лишь язычники. Мы же устремимся в рай.

— Быть может, брат шевалье, каждый из нас обретет его.

Их скромный караван тронулся в путь, вливаясь в поток других путешественников, ехавших в Большую гавань. Над стенами Мдины полным ходом велись строительные работы. В ожидании первых пленных турок устанавливались виселицы. Когда фра Роберто щелкнул поводьями и процессия ускорила шаг, небо на западе зарозовело, а на клеверных лугах растянулись темно-багровые тени.


Облаченный в стальную кирасу, с двуручным мечом в руке, великий магистр де Ла Валетт стоял на вершине деревянных подмостков. Позади вздымалась громада форта Сент-Анджело, а перед гроссмейстером столпились закованные в броню воины всех гарнизонов. Не доносилось ни звука, ни шепота, ни кашля — ни один рыцарь не шелохнулся. Все смотрели на предводителя. Он преобразился, словно древний воитель перед сражением, воскресший Карл Великий, полководец, преисполненный Святого Духа и вещающий Слово Божье. Началась проповедь.

— Братья мои, настал час испытаний, грядет битва Креста и Корана. Нам суждено сдержать удар вражьих сил. Нам суждено вершить судьбу Европы и всего света. Падем мы — вслед за нами канут в огонь все христианские народы, и над каждым городом древних земель наших заплещут знамена языческого полумесяца. Мы малы числом. Но немногие удостоились столь великой, благословенной участи. Не надейтесь спастись чужой помощью. Уповайте лишь на себя и на Господа. Ибо мы избранные воины Креста, и если Святые Небеса потребуют пожертвовать собой, то не будет для нас лучшего времени и места, чем ныне и здесь. Причастимся же, как когда-то причащался тайн Господь Наш. Возродим же обеты наши чрез Тело Христово. Пусть меч будет нам крестом. Будьте верны церкви и преданы своему долгу. Не теряйте веры. Бесстрашно примите смерть. Возрадуйтесь гибели. Ибо в Судный день суждено нам обрести спасение. Ибо быть нам средь избранников Божьих и стать неуязвимыми. Готовьтесь!

Запели трубы, зарокотали барабаны, и Ла Валетт во главе торжественной процессии повел свое войско через улицы Биргу к Монастырской церкви. Там они помолились Владыке Милосердному, склонились перед распятием Христовым и усыпанной драгоценностями ракой, содержащей длань святого Иоанна Крестителя. Снаружи, не замедляя шаг, мимо проходили группы рабов. Чтобы перекрыть канал между Биргу и Сенглеа, неподалеку от Сент-Анджело подняли на лебедке и укрепили на плотах выкованную венецианскими кузнецами огромную, длиной около двухсот ярдов, цепь. В морской заводи позади форта галеры были в безопасности. Неподалеку от Сент-Эльмо на северном берегу Большой гавани не покладая рук трудились рабочие: укрепляли земляной фундамент внешнего равелина, закладывали кирпичом каменные блоки внутренних стен.

Зазвонил колокол Монастырской церкви. В штольнях и подвалах люди в ожидании прижались друг к другу. На крепостном валу, распевая гимны и вознося молитвы, поднимались на позиции рыцари ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

Над холмом на краю обрыва, где располагалась Сенглеа, крылья двух мельниц завертелись под порывами восточного бриза — попутный ветер гнал вперед корабли турок.

Глава 3

— Зовите остальных! Поднять тревогу!

Наступила пятница, 18 мая 1565 года. Дозорные что-то заметили. В предрассветном тумане очертания виделись смутно, призрачные сгустки на далеком горизонте возникали и таяли. На высоких караульных башнях Сент-Эльмо и Сент-Анджело воины напрягали зрение. Ложные тревоги были обычным делом. Натянутые нервы способны волшебным образом сотворить иллюзию из воздуха. Но на этот раз видения не растворились, а стали отчетливее и обратились в корабли, которых становилось все больше и больше, пока они не закрыли собой северо-восточную часть горизонта. Когда дымка рассеялась, в Сент-Эльмо прогремел залп сигнальной пушки. В ответ раздались три выстрела из Сент-Анджело, которым вторили со стен Мдины. Рокот канонады долетал до цитадели на острове Гозо. Ошибки быть не могло. Вспыхнули сигнальные огни. На всех ярусах зубчатых стен и прибрежных сторожевых башен запылали яркие точки, растянувшиеся на восемнадцать миль в длину и девять в ширину по всей Мальте. Громадный боевой флот Сулеймана Великолепного прибыл.

Кристиан Гарди запрыгнул в седло и пустил Гелиоса шагом. Они присоединились к кавалерийскому отряду, наблюдавшему за судами, и смотрели, как армада, развернувшись к югу, направилась вдоль берега. Дух захватывало от такого зрелища — на веслах и под парусами галерная эскадра скользила по воде, выстроившись в длинную золоченую шеренгу менее чем в полумиле от утеса, на вершине которого стояли всадники. Минул не один час. Суда шли непрерывно, ни разу не отклонившись от курса. Делимара-Пойнт, залив Марсаси-рокко, рыбацкая деревушка Зуррик, остров Фильфла. Мимо проплывали селения, оставались позади удобные для высадки берега. Порой доносился тихий всплеск, словно что-то уронили в воду, — это за борт бросили труп очередного галерного раба. Ослабевших гребцов убивали на месте. Таков закон моря, османский обычай. Все здесь должно было устрашать. Флот двигался, словно на победном параде, предварявшем окончательную капитуляцию врага либо первый оружейный залп. Ничто не могло поколебать решимость турок.

Сумерки. Весь день напролет всадники следили за кораблями, видели, как кормчий на головном галиоте измерял глубину веревкой; высматривали величественные очертания галер, несших на борту Мустафу-пашу и адмирала Пиали. Непрестанно стучали барабаны, по ветру разносились призывы муллы, требовавшего крови и священного триумфа. Защитникам дали время поразмыслить и повод дрогнуть от страха. Враг стал на якорь. Завернувшись в плащ, Гарди привалился к теплому боку спящего Гелиоса и стал вглядываться в даль с высоты утесов в заливе Айн-Туффиха. Внизу, на темных водах, словно падающие звезды сверкали огни тысяч фонарей. Кристиан как будто вновь ощутил смрад, долетавший из внутренних помещений галер. Он мог представить себе зловоние, исходившее от гниющих заживо измученных рабов, и помнил, как выглядят стонущие люди, закованные в цепи и истекающие кровью на собственных испражнениях. Таковы были воспоминания о Северной Африке.

Гарди не станет спать. Быть может, он ошибся, а вместе с ним и великий магистр. Возможно, турки высадятся здесь, на западном побережье, и двинутся маршем в глубь острова, захватят Мдину и обрекут рыцарей на медленную смерть. Но такой исход едва ли вероятен. В этом и заключалась военная хитрость турок. Им требовались укрытие, пристань, пресная вода для войска и победа в открытом бою — все это сарацины могли получить лишь на востоке. Кристиан решил переждать. В ранние часы утра он бодрствовал, оставшись наедине со своими мыслями. Некоторые воины робели, приблизившись к врагу. Но только не Гарди. Он восхищался силой и величавым обликом сарацин, его вновь посетили отголоски юности. Собратья могут испытать свою веру. Он же испытает самого себя. Короткие стычки, абордажные схватки, набеги на мусульманские поселения — все было лишь прелюдией к предстоящей битве. Кристиан расположился на вершине утеса прямо над турецкими судами, и жизнь его обрела смысл.

Когда день зарделся новым рассветом, корабли снялись с якоря и двинулись, огибая остров, обратным курсом на юг.


Гарди оказался прав. Близ Марсаси-рокко, рассеиваясь по местности, османы устремились на берег и растянулись в глубь острова, направляясь к просторным холмистым берегам Большой гавани. В заброшенной деревне Зейтун отряд янычар и новобранцев выискивал провизию. Но скот уже угнали, поля опустошили, а в жилищах не оставили ни овощей, ни зерна. Убрали даже козлиный навоз, как возможное топливо для костров, и снесли каменные стены, чтобы враг не сумел за ними укрыться. Указ Ла Валетта исполнили и здесь, результат наблюдался повсюду. Командир янычар с отвращением плюнул на бесплодную землю.

Гелиос тихо заржал и затряс головой. Он увидел цель. По всей конной шеренге, проникая в душу каждого воина, пронеслось неукротимое чувство предвкушения схватки. Гарди успокоил скакуна. Рядом звенели уздечки, храпели кони, раздавался громкий угрожающий скрежет и лязг блестевших в лучах полуденного солнца доспехов, копий и обнаженных клинков. То был дозорный отряд кавалерии числом около сотни, отправленный на поиски неприятеля. Приказ предписывал атаковать всех, кто попадется по пути, и уничтожать уязвимую пехоту. Появившись из укрытия, они нашли что искали. Столкновения не избежать.

— За Бога и веру! В атаку!

Волна обрушилась, и Гарди был на самом ее гребне. Она захлестнула всех, словно нечто необузданное, идущее из самой души, будто некая неистовая сила, рухнувшая в оглушительном грохоте копыт и воплях людей. Взмыленный Гелиос вращал глазами и прядал ушами. Он стал частью летящей лавины. Гарди приник к шее коня и, ликуя, кричал, охваченный эйфорией. Действия каждого воина слились во всеобщий хаос. Турки бежали и падали, стоя стреляли из аркебуз и, приседая, поднимали пики. Тщетно. Их рубили и кололи. Гарди словно со стороны наблюдал, как протянулась его рука с мечом, как чья-то голова отделилась от шеи и фонтаном брызнула кровь. Галопом пронеслась одна картина. Беззвучно, безмолвно, на ее месте возникла другая — глазам предстало зрелище далекой битвы.

Один из рыцарей кувырком слетел с лошади и упал замертво, лицо его было обезображено выстрелом. Гарди узнал герб. Он принадлежал Месквите, молодому новобранцу из Португалии — племяннику губернатора Мдины. Пал первый дворянин-европеец. Гарди развернул Гелиоса и ринулся на визжащего турецкого рекрута, который в отчаянии бросил оружие. Осман споткнулся. Свесившись с седла, Гарди проткнул его спину. Вздрогнув, сарацин замер. Трое сипахов присоединились к всеобщему замешательству, их арабские скакуны с плюмажами из перьев стали кружить, чтобы седокам было легче целиться из лука, а затем рванули с места. Гелиос затрепетал от удовольствия. Он столкнулся с ведущим скакуном, стал пятиться, кусаться и, перебирая копытами, выбил из седла турка, который пытался замахнуться стальной булавой. Повиснув на стременах, сарацин оказался беззащитен. Клинок проник в плоть.

— Убейте меня! Братья, убейте меня!

Двое других сипахов тащили за руки раненого рыцаря. Он кричал и брыкался, но хватка пленителей была крепка. Хотят защитить свою честь, взяв трофей в этой проигранной битве. Не так быстро. Гарди пришпорил Гелиоса, желая ринуться в погоню, но мушкетная пуля, оторвавшая лоскут кожи от его куртки, оповестила и прочих опасностях — с фланга стреляли пехотинцы. Кристиан ударил мечом аркебузира, заряжавшего оружие трясущимися руками. Лезвие и эфес окрасились кровью. Другой турок безуспешно атаковал, изготовившись ударить прикладом мушкета. Гарди сделал выпад, Гелиос завершил дело. Сипахи и их пленник скрылись из виду.

Промедлений не будет. Тактика партизанской войны, когда приходится нападать и прятаться, не оставляла времени осмотреть поле боя. В любой момент могли появиться другие сипахи, мог прибыть отряд янычар. Пришла пора отступать. Пересчитали раненых, собрали вражеское оружие, тело молодого Месквиты привязали к седлу его лошади, а трупы сарацин обезглавили. Гарди отер пот с глаз и отсалютовал в ответ на приветствие и поздравления командира. Эта стычка была лишь началом. Она забудется в грядущей бойне.


Спустя два дня с тех пор, как дозорные впервые заметили турецкий флот, Мустафа-паша сошел на берег. Верхом на белом арабском скакуне, в сопровождении военного совета главнокомандующий османской армии торжественно прошествовал к лагерю, разбитому неподалеку от побережья. Он мог позволить себе слегка улыбнуться в душе и не стал отказываться от удовольствия устроить небольшой парад. Мустафа-паша чувствовал, что поступил правильно, прибыв на Мальту. Приятно начинать кампанию, которая прославит Аллаха, возвеличит Сулеймана и пропитает эту каменистую пустыню кровью и потрохами христиан. Роскошь и великолепие процессии лишь подтверждали могущество империи. Выстроившиеся в шеренги янычары, обнаженные сверкающие ятаганы, развевающиеся плюмажи из перьев цапли на головных уборах — все свидетельствовало о стремительной победе. Исход войны предрешен.

В блеске ярких шелков, под звуки труб старшие командиры вошли в свои временные обители. Завтра или спустя несколько дней они отправятся дальше, чтобы обосноваться на командных постах, откуда просматривается Большая гавань. В этот час их войска продвигались мимо Заббана, захватывая территорию на высотах неподалеку от Биргу. Вскоре, вселяя ужас в сердца рыцарей, вершину холма увенчает первый стяг. А еще некоторое время спустя вся мощь османского воинства сомнет стены вражеских редутов. Все еще впереди. Тем временем командиры могут отдохнуть после долгого путешествия: пить шербет, курить гашиш и развлекаться с наложницами. Они могут занять себя чем угодно, пока не придет время подсчитывать добычу.

Мустафа-паша пристально посмотрел на адмирала Пиали. Он знал, что это дурной союз, ибо капризный султан опрометчиво навязал командование ключевой кампанией двум полководцам. Подлинное заблуждение, сущий вздор. Который и противопоставил его огонь холодности Пиали, его опыт преувеличенным успехам адмирала, его военные походы мелким морским набегам флотоводца. Мустафа-паша: бесстрашный, внушающий трепет военачальник. Пиали: изнеженный дворцовый фаворит и государственный сводник. В глазах султана они дополняли друг друга. Лишь ноющая боль оставалась сама по себе.

— Вы выбрались на берег, адмирал Пиали.

— Здесь мне так же комфортно, как и в море.

«Но вам не так же рады». Мустафа-паша уселся на шелковую подушку.

— По крайней мере ваши драгоценные галеры в безопасности.

— Эти галеры везли через все море ваших людей, лошадей и снаряжение. Без моего флота ваше вторжение не состоялось бы.

— Без моей армии вы не сумели бы угрожать рыцарям неминуемой гибелью, как не было бы повода для триумфального возвращения в Константинополь.

— Похоже, мы преданы одному делу, Мустафа-паша.

— Прикованы к одному веслу, Пиали.

Адмирал улыбнулся:

— Занятная дилемма. Уверен, мы сможем разрешить ее, проявляя такт и терпение.

— Я уже проявил терпение, Пиали. Ибо ни по какой иной причине я бы не согласился с вашим планом атаковать Мальту с юга.

— Но именно здесь находятся рыцари, Мустафа-паша.

— Опасность же таится на севере. А если подкрепления из Сицилии все же прибудут? Если вспомогательная армия укрепится на берегу или укроется в Мдине?

— Добейтесь быстрой победы — и о подмоге можно будет не беспокоиться.

— Рассуждения истинного адмирала.

— А также тактика командира. Мои корабли нуждаются в якорной стоянке, а она в руках рыцарей.

— Мы и здесь в безопасности.

— Пока не подули ветра и не поднялся шторм. Мне нужен проход Марсамшетт, который находится под охраной форта Сент-Эльмо и открывает путь в Большую гавань.

— Драгут будет против.

— Драгут не женат на дочери наследника османского престола.

Таково было откровенное предупреждение, язвительное напоминание о том, кто обладает истинной властью.

Мустафа-паша не стал отвечать на выпад. Он достаточно умен, чтобы разгадать уловку адмирала и верно оценить соперника. Безусловно, Пиали распоряжается флотилией. Наслаждается прочной поддержкой придворных. Но адмирал, будучи человеком самоуверенным и невежественным, непременно перестарается. Кроме того, врага разобьют на суше, а это уже будет делом армии, царством Мустафы-паши, где властвовали осадные инженеры, канониры, стрелки и фехтовальщики. Ради выгоды и призрачного единства главнокомандующий проглотит обиду.

Гнев всегда можно унять и жить, невзирая на разочарование. Мустафа-паша вошел в шатер для допросов и приказал палачам выйти. Времени они не теряли. На столе из толстых досок было растянуто прикованное кандалами обнаженное истерзанное тело мужчины. Мустафа-паша подошел ближе. Подобный вид живых останков ничуть не тревожил его. Пальцы на конечностях жертвы отсутствовали, правая нога сломана, мертвенно-бледную кожу покрывали рубцы и ожоги. Тем не менее это был образец ужасающей красоты. Потому как перед генералом предстало полумифическое существо, раненый рыцарь-госпитальер, настоящий кладезь сведений. И эта тварь рыдала и молилась на своем наречии.

— Война — кровавое дело. — Заговорив по-итальянски, Мустафа-паша принялся задумчиво жевать рахат-лукум. — Ты Адриен де Ла Ривьер?

— Именно так. — Тягостные слова с трудом слетали с треснувших губ.

— Незавидная участь для столь благородного имени.

Воцарилась тишина. Пленник мог потерять сознание или упустить ход мысли. Мустафа еще раз откусил от лакомства и подвинул стул — так легче разговаривать и наблюдать. По горлу тонкой струйкой потекла сладость.

— Ты совершил глупость, возглавив атаку кавалерии, Адриен де Ла Ривьер.

— Таков был приказ.

— Расстаться с жизнью по бессмысленному жесту?

— Я страдаю, как и Господь мой когда-то страдал.

— Ты будешь страдать гораздо сильнее. — Склонившись, Мустафа-паша учуял запах пота и крови и заметил, как прерывисто поднимается и опадает грудь пленника. — Где же твой Бог, Адриен де Ла Ривьер?

— Он со мной.

— Нет, неверный пес, с тобой я. Твоя жизнь зависит от моего решения, а твоя смерть — от моей воли.

— Во мне жива вера.

— В тебе жив страх.

Генерал был прав. Он смотрел, как все тело рыцаря сотрясала дрожь. Подобные случаи редко отличались один от другого. Пленник мог оказаться сильным или слабым, смелым или трусливым, самоуверенным или подавленным, но боялись все. Все они сдавались перед клещами и раскаленным клеймом. Мустафа-паша видел подобное в Австрии, Венгрии и даже в Персии. Разные языки — результат один. Шевалье Ла Ривьер не был исключением.

— Ответь, рыцарь, мои выжившие воины рассказывают о всаднике на сером коне, о воине в одеждах обычного корсара, который дрался как сущий дьявол.

— Это Кристиан Гарди. Англичанин.

— Твой великий магистр набрал пиратов со всего света. Но никому не выжить.

— Они возрадуются в Царствии Небесном.

— Они войдут туда, нарезанные на куски. Ибо завтра же наши армии атакуют их крепость. Завтра мы узнаем, верно ли ты указал брешь в обороне.

— Я не лгал.

— Ты поведал, что стены Биргу слабы и кастильские рыцари на огромном бастионе малы числом.

— Мы рассеяны по всей стене. Великий магистр де Ла Валетт отослал их в другое место.

Мустафа-паша ударил по сломанной голени пленника металлическим жезлом. Крики длились долго, рыцарь дергался и извивался в путах. Наконец вопли затихли, превратившись в протяжный стон. Мустафа-паша сжал изуродованное лицо большим и указательным пальцами.

— Не шути со мной, презренный пес. Ты вновь утверждаешь, что Кастильский бастион ненадежен?

— Да… да… — Ответ был едва слышен и прозвучал в потоке неразборчивого бормотания.

— Если ты солгал, я прикажу подвесить тебя перед крепостным валом и бить палками по пяткам.

— Я рассказал все.

— Тогда я тоже поделюсь с тобой одним секретом.

Мустафа-паша наклонился к уху израненного француза и шепотом рассказал о шпионе в самом сердце ордена святого Иоанна. Предатель позаботится о том, чтобы братство рыцарей развалилось изнутри. Ла Ривьер всхлипнул. Откровение может быть жестоким. Ла Валетта и его вооруженных последователей ждала измена, подобная вероломству Иуды. Предательство, эта неотъемлемая часть истории христианства, определит исход предстоящей осады. Обреченному человеку можно довериться, не опасаясь за последствия. Рыцарю нечем заткнуть уши.

Завершив свой рассказ, Мустафа-паша встал, намереваясь уйти. К завтрашнему дню еще многое нужно было проверить. На заре он испытает отвагу загнанных в угол рыцарей. В лобовой атаке он сумел бы выбить их из бастиона. Лишь в случае неудачного штурма Мустафа-паша обратит свое внимание на форт Сент-Эльмо и уступит желаниям неугомонного адмирала. А Ла Ривьеру он дарует быструю смерть. Быть может, когда-нибудь на этом столе растянут Пиали. Турецкий генерал плюнул в лицо пленнику и вышел.


Было их великое множество, словно с юга надвигался рой разноцветных диковинных насекомых. Наступил двадцать первый день мая 1565 года. Турки устремились в наступление, проверяя на прочность первую линию обороны христиан. Сарацины жаждали лишь одного — убивать. С внутренних укреплений Биргу и Сенглеа раздался призыв к оружию. Воины бежали, низко пригнувшись, и толпились на стенах, выглядывая наружу; канониры заряжали орудия. Настал их час. С противоположной стороны неровного поля приближались треугольные стяги и лязгающая музыка османов, земля содрогалась, свет на горизонте потускнел, и воздух был полон напряжения и грядущей опасности. Далеко впереди виднелась рыцарская кавалерия, кружившая и молниеносно атаковавшая врага, безрезультатно бросаясь на неумолимо наступавших сарацин. Ничто не в силах было замедлить их шаг.

На зубчатой вершине Кастильского бастиона в окружении старших командиров стоял великий магистр Ла Валетт. Он ждал и наблюдал. Скоро неприятель подойдет на расстояние выстрела. Однако сами турки не стали готовить артиллерию. Мустафа-паша мог мириться с потерями, потому как был безразличен к чужой смерти. Так о нем рассказывали. Генерал не щадил людей с одной лишь целью: запугать защитников и отыскать слабые места в обороне. Такой подход обходится дорого.

— Грандиозное зрелище, ваша светлость.

Ла Валетт пристально вглядывался в даль.

— Греки сдержали полчища Ксеркса. С Божьей помощью и нам удастся.

— Кавалерия хорошо себя показала.

— Они лишь выполняют приказы.

Рыцарь де Понтье прочистил горло.

— Они несут большие потери, ваша светлость.

— Такова суть войны, брат шевалье.

Де Понтье искоса посмотрел на далекую панораму.

— Немало молодых рыцарей жаждут присоединиться к схватке.

— Мы сбережем их рвение для здешних стен. Нас слишком мало, чтобы расточать силы за пределами крепости.

— Слишком поздно, ваша светлость.

Рыцарь указал рукой вперед. Внизу, перебегая подъемный мост, сотни защитников могучим потоком ринулись на врага. Они вооружились алебардами и пиками, мечами и булавами, христианские знамена развевались, бросая вызов мусульманской орде, а призывные песнопения доносились до Ла Валетта и его помощников. На флангах заряжали ружья мушкетеры, а в центре, присев на колени, приготовились к стрельбе арбалетчики.

Рыцарь Большого Креста Лакруа отвернулся от своего наблюдательного пункта, лицо его исказилось гневом и тревогой.

— Это безумие, ваша светлость. Я дам приказ к отступлению.

— Нет. — Ла Валетт помедлил, затем невозмутимо произнес: — Обратим безумие в нашу пользу.

— Солдаты не подчинились приказам, ваша светлость. Они нарушили дисциплину.

— Тем не менее они рвутся в бой.

— Этого недостаточно против вражеской мощи. Вы сами предостерегали о подобном.

— Именно. Всего минуту назад, брат Большого Креста. Но за минуту обстановка может измениться, а полководец может выиграть или проиграть войну.

— Позвольте мне присоединиться к молодым собратьям на поле битвы, ваша светлость, — пользуясь случаем, попросил де Понтье. — Им понадобится совет опытного ветерана.

— Мне также пригодится такой совет. Пусть все идет своим чередом. Мы позволим молодым рыцарям принять боевое крещение и явим неверным сарацинам силу христианского духа. Тогда уж никто не усомнится в том, какая битва их ожидает.

Сомнений быть не могло. С нарастающим грохотом бесчисленная османская армия набросилась на защитников форта, устремляя свои силы на Кастильский бастион. Глазам Ла Валетта предстала ужасающая картина. Он приказал открыть огонь из пушек, и жерла орудий стали изрыгать огонь, со стен и башен вылетали дым и пламя, выстрелы оставляли на теле вражеских рядов широкие рваные раны. Однако прорехи в строю заполнялись и турки двигались дальше. Авангарды столкнулись, сцепившись мертвой хваткой; беспорядочная бойня на большом расстоянии казалась едва ли не организованным действом. Но людские вопли и возгласы, лязг и скрежет стали, прерывистый грохот аркебуз означали лишь одно — смерть.

Сливаясь в единый поток разноцветных шелков и чешуйчатых пластин, турки штурмовали ров, были отброшены и вновь ринулись в бой. Некий рыцарь в сверкающих серебром доспехах, высоко подняв меч, возглавил контратаку. Он вдруг заколебался, словно оглушенный, и исчез, погребенный под ударами бегущих ног и разящих клинков. Окруженный и отрезанный от остальных, отряд христианских аркебузиров торопливо перезаряжал оружие. Стрелки возились слишком долго. В другом месте фаланга облаченных в доспехи защитников форта прорубила проход в кольце окружения, позволив остальным прорваться вслед за ними. Число убитых росло, османы настойчиво продвигались вперед.

Не издав ни звука, к ногам Ла Валетта замертво упал испанский солдат. Его глаз превратился в зияющую рану.

Великий магистр посмотрел вниз.

— Следует отдать должное меткости турок. Они значительно превосходят нас в искусстве стрельбы.

Вторая мушкетная пуля достигла цели — паж захрипел от боли, схватившись за шею.

— Ваша светлость, здесь слишком опасно.

— А там, внизу? — Ла Валетт кивнул, указав на суматоху, царившую под стенами форта. — Вы хотите, чтобы я покинул войска? Чтобы прятался от судьбы?

— Отойдите хотя бы за стену, мессир. Бастион хорошо простреливается.

— В таком случае все мы в руках Господа.


Он служит для них примером, словно могучий дуб, гордо противостоящий буре, размышлял изменник. Но с какой легкостью можно валить деревья, разрубать их стволы и отравлять корни. Разработка плана отняла некоторое время, а исполнение замысла уже не за горами. Все зависело от того, в какой момент прибудут турки. Защитников медленно теснили назад, они сминались под тяжестью превосходящей силы. Ла Валетту ничего не останется, как приказать трубить отступление. Горячая мушкетная пуля, отскочив рикошетом, с шипением пролетела рядом с его щекой. Предатель прижался спиной к стене. Другие рыцари стояли на более открытой позиции и потому лучше подходили на роль жертв.


Битва окончилась. Истекли шесть часов тяжелого сражения, которое унесло жизни двадцати одного рыцаря. Но тела павших врагов устилали землю сотнями, окровавленные груды, раскиданные орудийными выстрелами и изрубленные мечами и алебардами. Быть может, Мустафа-паша усвоил урок или, напротив, преподнес, продемонстрировав свое презрение к окруженным войскам противника. Обессилевшие защитники форта брели по улицам Биргу. Одни ликовали, другие погрустнели после столь сильного потрясения, невредимые несли раненых и подставляли плечо хромавшим. В Монастырской церкви все возблагодарят Господа за дарованную после первой битвы жизнь и столь раннюю победу.

— Сеньор, где же ваш конь Гелиос? — Люка дожидался возвращения англичанина.

Гарди швырнул ему украшение из золота и самоцветов и повел дальше раненого солдата.

— Когда делят добычу, лошадям доля не полагается. Я отослал его в Мдину вместе с остальной кавалерией.

— Вы не отправитесь за ним?

— Мое место здесь.

— Мое тоже, сеньор. Я перетаскивал порох из складов к орудиям и помогал мавру наполнять взрывчатые горшки.

— Мы рассчитываем на тебя, Люка.

— Скольких неверных вы убили на этот раз, сеньор?

— Достаточно! — Гарди потряс трофейными браслетами, висевшими на запястье.

— Они дорого стоят?

— Они принадлежали туркам и были захвачены в борьбе, а посему бесценны.

Казалось, мальчик обрадовался такой вести. Он шел, не сбавляя шаг, и все расспрашивал, желая узнать подробности. Ответы Гарди передавались по цепочке, множа слухи и усиливая радость в толпе. Проходя мимо, фра Роберто подмигнул. Он вышагивал, перекинув через плечо тело убитого рыцаря в полном облачении. Казалось, святой отец не обращал ни малейшего внимания на вес своей ноши, который мог составлять примерно три сотни фунтов. Позади Юбер нес стальной шлем рыцаря и льняной саван. Они направлялись к часовне, дабы провести первые похороны.

Из дверей склада вышел рыцарь Большого Креста Лакруа.

— Тяжелая выдалась схватка, молодой Гарди.

— То ли еще будет, сир.

— Тебя уже объявили героем. Гроссмейстер и военный совет наблюдали за твоим искусством верховой езды со стен бастиона.

— В бою на прорыве требуется не умение управлять лошадью, сир, а храбрые друзья. Такие, как он.

Лакруа улыбнулся раненому солдату, который опирался на англичанина.

— Ты прав. Мы все теперь пехотинцы. Не буду задерживать вас на пути к лазарету.

— Благодарю, сир.

— И я тебя благодарю. Сегодня мы пустили кровь язычникам.

Старый рыцарь пошел дальше, отягощенный душевно и телесно заботами о гарнизоне и благополучии подчиненных. Гарди вернулся в поредевший после сражения строй. Он слышал радостные возгласы, приветственные крики, адресованные оставшимся в живых солдатам, громкие стенания тех, кто оплакивал павших.


Она возникла перед ним с полоской бинта в одной руке и миской травяной припарки в другой. Кристиан заморгал, не веря глазам.

— Миледи?

— Месье Гарди.

— В Биргу нечасто встретишь благородную даму.

Мария выдержала его взгляд.

— Потому что это рыбацкая деревня и резиденция рыцарей? Или потому что битва уже началась?

— В лазаретах чинов не различают.

— Похоже, вы тоже их не различаете, месье Гарди.

— Мы в осаде, миледи.

— Весь остров в осаде. Я не могу ни забыть об этом, ни отказать в помощи нуждающимся.

— Ваш отец, брат, все знатные семьи находятся в Мдине.

— Здесь от меня больше проку. — Она указала на ряды коек и подстилок, расставленных по всему сводчатому помещению. — Довольно скоро свободных мест не останется.

— Вас ожидает ужасное зрелище, миледи.

— Совесть и воображение могут вынести и не такое. Полагаете, у меня не хватит сил? Вы, верно, считаете, что девушка моего возраста и происхождения не должна ухаживать за больными, что она не может вставать среди ночи по первому требованию?

— Я полагал, с вас довольно и возни с родниковой водой.

— Вы ошиблись, месье Гарди.

— Вы меня исправили.

Гарди позволил словам остаться на языке, а страсти отразиться в глазах.

Мария не проявила недовольства.

— Я пригнала из города повозку с припасами. И теперь оказалось, что я взаперти и все дороги перекрыты.

— Удачное совпадение в неудачное время.

Кристиан хотел обнять ее, закрыть собой, услышать, как она просит его о помощи и защите. И вновь замешкался. Легче преодолеть ясность сражения, чем неопределенность чувств. Девушка странно посмотрела на англичанина в ответ на его улыбку. Именно этот взгляд — отчасти твердый, отчасти вопрошающий — поверг Кристиана в задумчивость, вернул его во время их первой встречи, когда она ехала верхом неподалеку от Нашшара, в день их первой беседы на склонах Мдины. Кристиан мог представить, как умрет за Марию. Но что важнее, он бы охотно за нее убивал.

— Миледи, еще не поздно отплыть в Сицилию. Великий магистр Ла Валетт продолжает по ночам посылать на шлюпке депеши вице-королю.

— Мне нечего добавить к этим депешам, месье Гарди.

— Вдали от здешних мест вы будете в большей безопасности.

— А разве вы не были бы в большей безопасности в Англии?

Гарди подошел к столу и раскатал на нем рядом друг с другом две полоски ткани.

— Вот полуострова, где находятся Биргу и Сенглеа. А вокруг — море и турецкий флот. Со стороны суши перед нашими стенами и бастионами стоит турецкая армия. Они окопаются и укрепятся, уверенность их возрастет, а вместе с ней и их жестокость.

— Похоже, мы оба думаем не о побеге.

— О чем же, миледи?

Они улыбнулись друг другу. Ему было двадцать два года, ей — восемнадцать. Обстоятельства свели их вместе, а взаимная симпатия могла сблизить еще больше. Мария опустила глаза. То был признак нежданной робости или мимолетной покорности; на мгновение она ослабила свою защиту. Такого знака и ждал Кристиан.

Прибыли новые раненые.

— Прошу меня простить, месье Гарди. Я должна позаботиться о больных.

— Я же должен вернуться к своим военным обязанностям, миледи.

Кристиан удалился, согретый уверенностью в том, что Мария приехала в Биргу, дабы разыскать его. Отъезд из Англии, жизнь среди корсаров, бегство из Северной Африки — все это привело его сюда, в осажденный анклав. К ней. Волей судьбы и стечением обстоятельств. Скитания его окончены.


В напоенном ароматами ночном воздухе средь тихих стонов, молитв и мольбы умирающих, едва преодолев расстояние над опустевшим полем брани, раздался некий звук. Часовые на стенах Биргу прислушались. До них доносился высокий пронзительный крик. Мустафа-паша сдержал обещание. За завесой земли и кустарников пленный рыцарь Адриен де Ла Ривьер страдал за свою ложь. Истязатели обратились палачами. Они били француза деревянными дубинами — сначала по пяткам, затем по ногам, животу и груди. Умелые руки методично исполняли свою работу. Но к счастью, им не пришлось долго стараться. Еще до рассвета рыцарь испустил дух. Его внутренности превратились в месиво, а нескончаемо кровоточившие сосуды порвались. Воцарилась тишина, но отголоски криков Ла Ривьера, казалось, еще витали в воздухе. Он покинул своих братьев, не оставив сомнений в фанатизме турок.

Глава 4

Осадные пушки были уже в пути. В темноте, освещенные лишь редким пламенем горящих факелов, под вездесущий треск кнутов длинные неповоротливые вереницы запряженных рабов и воловьих пар с трудом продвигались вперед. Позади, водруженные на деревянные повозки, тянулись орудия. Там были восьмидесятифунтовые пушки, кулеврины[14] поменьше и громадные василиски[15], способные стереть с лица земли любые укрепления двухсотфунтовыми зарядами из железа, камня и мрамора. Немногие стены могли выдержать их залп, и лишь некоторые не разваливались сразу. Пред этими орудиями падали на колени целые города, сдавались на милость замки. Теперь же они направлялись к форту Сент-Эльмо.

Запершись в небольшой комнате для аудиенций в форте Сент-Анджело, великий магистр Ла Валетт был занят тем, что отправлял друга на смерть. Это оказался Пьер де Массуэ, более известный как полковник Мас, выдающийся воин, любимый подчиненными командир и, подобно самому Ла Валетту, закаленный в боях рыцарь из Прованса. Оба знали, что шансы на успех невелики. Но никого из них это не пугало.

— Я требую слишком много, Пьер.

— Не больше, чем от самого себя или любого другого рыцаря, Жан Паризо. Я охотно исполню приказ, уповая на Господа.

— Ты возьмешь две сотни испанских пехотинцев и отправишься в Сент-Эльмо. Я выделю столько солдат, сколько смогу.

— Не ослабляй гарнизон.

— Я хочу ослабить турок. Чем дольше ты продержишься в Сент-Эльмо, тем выше вероятность, что они отступят. Их потери возрастут, решимость ослабнет, а атаки на Биргу и Сенглеа станут безрезультатны.

— Что ж, я рад, что мне выдалась такая возможность.

— Каждая минута, каждая жизнь, каждый выстрел должны быть на счету. Изнурите этих язычников, сокрушите их так же, как они вознамерились сокрушить стены форта.

— Наш дух непоколебим, Жан Паризо. Слово чести.

— Тебе выпал шанс увековечить имя нашего ордена.

— В форте есть провизия, вода и полторы тысячи воинов. Со свежим подкреплением и верой в сердце мы покажем, на что способны.

— Не сомневаюсь.

— Ты удостоил меня великой чести, Жан Паризо.

— Я полагаюсь на тебя. Помощь придет, но потребуется время. И ты его выиграешь. С каждым днем, проведенным в сражении, истекает лето. С каждой неделей, пока враги остаются без победы, приближается сезон осенних штормов, когда их галерам придется отплыть восвояси.

— Сент-Эльмо станет для турок самым горьким плодом.

— Пусть они поперхнутся.

Полковник Мас кивнул.

— Бролья во главе гарнизона, де Гуарес за старшего помощника, и весь цвет европейского рыцарства плечом к плечу. Мы непобедимы.

— Лодки уже готовы. — Ла Валетт встал. — Мы еще увидимся, Пьер.

— Быть может, в раю.

— Будь тверд, друг мой.

Рыцарь преклонил колено и коснулся губами протянутой руки.

— Молись за нас, Жан Паризо.

Когда полковник Мас отбыл, Ла Валетт остался в одиночестве, чтобы вновь внимательно ознакомиться с последним посланием вице-короля Сицилии. Храбрые мальтийские рыбаки рисковали жизнью, доставляя это письмо. Но, как оказалось, напрасно. Дон Гарсия де Толедо тянул время, перечислял трудности, с которыми столкнулся, созывая войско. Он не собирался спасать Мальту. Вице-королю и без того хватало забот: сберечь собственную шкуру и защитить свой остров. Он даже предлагал ордену бросить оставшиеся галеры ради большего блага. Болван и трус. Ла Валетт поднес документ к очагу и смотрел, как бумага съежилась в огне. Мальта обречена.

Размышления гроссмейстера прервал вошедший паж, который объявил о прибытии посетителей. Магистр примет их.

— Месье Гарди, мавр и мой племянник Анри. Грозная компания.

Все трое поклонились.

— Полагаю, ваше дело не терпит отлагательств.

За всех ответил Гарди:

— Тому виной час испытаний, ваша светлость.

— Говорите.

— Турецкие ятаганы обрушатся на Сент-Эльмо. Наш долг и намерение в том, чтобы ослабить их удар.

— У вас есть войско?

— План, ваша светлость.

Гарди указал на мавра, который извлек из парусиновой сумки небольшое взрывное устройство с прилаженным медным конусом. Предмет передали Ла Валетту на обозрение.

— Дополнение к нескольким отрезанным ушам, месье Гарди? Мавр, по обыкновению, черпает идеи из своего темного воображения и мастерит наиболее разрушительные военные изобретения.

— Если заложить это устройство в дуло пушки, оно может разорвать орудие на части, ваша светлость.

— Это так?

Мавр был серьезен.

— Надеюсь всей душой, ваша светлость. Мощь выстрела будет направлена не вдоль ствола, а в стороны. Под действием взрыва дуло расколется.

— А если нет?

— Мы пробьем их гвоздями, подожжем деревянные лафеты, на которых пушки в данный момент перевозят на гору Скиберрас.

Заговорил Анри:

— У врага есть оружейники, но им не удастся переплавить орудия. Есть плотники, но им не выпилить новые лафеты там, где почти не осталось древесины.

— Для этой цели они разберут на доски галеры.

— В таком случае мы выиграем время. Разве не этого жаждут защитники Сент-Эльмо, сир?

— Полагаете, вам удастся подкрасться незаметно?

— Ночь — наш союзник. — Гарди заметил нетерпение, скрытое под непроницаемой маской великого магистра. — Десяток всадников в капюшонах, десяток вороных коней с обернутыми в ткань копытами. Враг надеется перевезти пушки тайно. Это нам только на руку.

— Ваши люди готовы?

— Мы уже нашли добровольцев.

— А ты, Анри?

— Лишь с вашего позволения, сир, я поеду с Кристианом.

Ла Валетт не стал мешкать.

— Я не вправе приказывать другим исполнить то, чего не приказал бы своему племяннику. Благословляю вас.

— Примите нашу преданность и благодарность, сир.

— Делайте все, что в ваших силах, дабы уничтожить эти пушки.

Гроссмейстер перекрестил Кристиана Гарди и Анри де Ла Валетта. И они ушли, ступая не тропой мира, но войны.


— Кто идет?

Изменник припас собственные замыслы и приемы. Часовой на обращенных в глубь острова стенах Биргу не станет подозревать собрата. Ему не оставят ни единого шанса. Фонари не выносили, свечи зажигать не дозволялось, дабы не привлекать внимание турецких стрелков. Это облегчало задачу. Предатель назвался. Воин был искренне удивлен его присутствию.

— Все спокойно?

— Никаких признаков движения со стороны язычников, сир.

— Они будут залечивать раны и молиться за своих мертвецов. Недавнего сражения им не забыть никогда.

— Мы одолели их в честном бою, сир.

— В чем же честность? И что считать боем?

Воин, казалось, был озадачен. Как будто это имеет значение, подумал изменник. Эта незначительная беседа станет лишь передышкой перед окончательной расстановкой сил, позволит подобраться ближе.

— Какие на тебе доспехи?

— Шлем и кольчуга, сир.

— Твое оружие?

— Пика, сир.

— Мы носим с собой лишь самое необходимое. Некоторые способны лучше других послужить делу и принять вызов судьбы. Ты бдителен на посту?

— Так точно, сир.

— В таком случае ты мне поможешь.

— Каким образом, сир?

Часовой стоял недвижимо и был неловок. Он оказался не готов к нападению. Без предупреждения предатель шагнул вперед и, схватив солдата за голову, ударил стилетом снизу. Лезвие вонзилось вертикально, проткнув челюсть, язык и нёбо. Убивать легче, когда не видишь лица жертвы. Убийца чувствовал, как трясутся конечности умирающего часового, как вздрагивает его тело. Он ловко перенес труп назад к амбразуре и аккуратно вытолкнул в пустоту. Так будет безопаснее, а когда турки явятся вновь, одним защитником станет меньше.

Не мешкая, изменник снял с плеча лук и приладил стрелу. Он прицелится повыше и выстрелит наугад, пустив стрелу так, чтобы та приземлилась среди мертвых османов по ту сторону рва. Его послание отыщут. Предатель натянул тетиву, прицелился и отпустил. Стрела взмыла в воздух. Довольный результатом, он привел в порядок свое оружие и продолжил обход. Игра началась. Связь установлена.


— Не мог бы и я поехать с тобой, Кристиан?

— Юбер, достаточно твоего благословения.

Гарди поправил сбрую позаимствованного черного скакуна, затем склонился, чтобы снова проверить седельные ремни и тряпичные обмотки на копытах коня. Расположившись неподалеку, Анри с отрядом добровольцев занимались тем же. Они готовились к ночной вылазке. Медные части амуниции были приглушены, доспехи сняты, а облик скрыт плащами. Перед самой атакой они явятся в образе бесшумных призраков.

Молодой капеллан наблюдал за происходящим.

— Ты идешь на битву без Гелиоса. Он будет обижен.

— Его серая масть быстро выдаст нас врагу. Кроме того, Гелиос в Мдине. Сегодня мы наведем ужас без него.

— В то время как ваш друг Юбер будет отсиживаться в безопасности.

Гарди повернулся и положил руку на плечо священнику.

— Познай себя, как говорил великий Сократ. Твое место у алтаря.

— Он прав, Юбер, — сказал подошедший Анри. Он держал между пальцев четки. — Без тебя мы ничто. Мы обладаем лишь той силой, что дарует нам Господь.

— Благополучного возвращения, братья мои.

Отряд был готов к бою. Солдатам приказали подпрыгнуть и пробежаться на месте, пока Гарди и Анри де Ла Валетт обходили строй, прислушиваясь и убирая звеневшие предметы, которые могли обнаружить воинов. На открытой местности звуки разносятся далеко и могут предупредить врага о приближении всадников.

— Каждый знает свою задачу. — Откинув капюшон, Гарди стоял перед солдатами. — Помните, ваши кони и вы сами уязвимы без доспехов. Действуйте быстро и безжалостно. Прорывайтесь, если вдруг вам грозит окружение. Да пребудет с вами Господь. По коням!

Когда Гарди вставил ногу в стремя, Юбер прошептал ему:

— Не хочешь покаяться, Кристиан?

— Мне и с моим грехом неплохо, — ответил тот, запрыгивая в седло.

Раздались тихие хлопки одиноких ладоней. Из дрожащей тени возник де Понтье, худое лицо казалось белым на фоне черного военного плаща.

— Ба, да это же братья-доминиканцы! Я заинтригован.

Гарди придержал коня.

— Мы собираемся расстроить планы врага и уничтожить его орудия, прежде чем он доберется до Сент-Эльмо.

— Воодушевляющее зрелище. Однако старания ваши тщетны. Форт обречен.

— Он выстоит.

— Впрочем, как и вы — перед лицом верховного совета. — Де Понтье говорил слегка ворчливым тоном, но взгляд его оставался коварным. — Идею подал брат Лакруа?

— Нет, мы сами, сир, — ответил Анри и, выехав вперед, закрыл собой друга.

— A-а, драгоценный племянничек нашего великого магистра. Полагаю, ваш дядя Жан Паризо одобряет подобную выходку?

— Одобряет.

— Беспристрастный и мужественный акт самопожертвования.

— Мы сражаемся с общим врагом ради единой цели.

— Но только не все из нас согласны подчиняться наемнику, шевалье Ла Валетт.

Гарди отвернулся и произнес:

— Уходим.

— Исполните свое предназначение, я же исполню свое. Прощайте.


В свете факела показался силуэт конного часового, охранявшего фланг. Переход давался ему гораздо легче, чем рабам. Время от времени слышались вскрики тех, кто спотыкался, потеряв опору, или погибал под ударами кнутов. Иногда заупрямившиеся волы сходили с тропы и, потянув за собой погонщиков, давили носильщиков. Но порядок всегда восстанавливали и шаг не замедляли. Развернув лошадь, часовой стал пристально вглядываться в иссиня-черную мглу. Впереди и сзади разворачивалось одно и то же зрелище. Всюду движение не прекращалось, армия продвигалась вперед. Если Мустафа-паша пожелает свернуть горы, османское войско исполнит его волю. Командующий представлял здесь султана, а султан являлся наместником Аллаха на земле. Христианам не выжить.

Испустив едва слышный вздох, часовой замертво упал с лошади. Вдоль строя, атакованные без вызова и предупреждения, гибли другие караульные. Редкий шорох вряд ли услышат, случайный шум едва ли привлечет чье-то внимание. Истекая потом, колонна продолжала изнурительное шествие. На вершине горы Скиберрас инженерный отряд турок готовил площадку для батареи: рабочие рыли траншеи и орудийные окопы, сооружали защитные бермы из доставленных с галер мешков с землей. Суровая местность. Тем не менее сарацины трудились, уверенные в том, что расположенный внизу форт Сент-Эльмо ожидает поражение, а его защитники вскоре будут смотреть прямо в жерла османских орудий.

Но не всем пушкам суждено было добраться до вершины. Под стремительным градом стрел турецкие надсмотрщики оседали, не сходя с места. Вперед зашагала лошадь, чей всадник обмяк в седле со стрелой в груди. Другая, встав на дыбы, сбросила седока и галопом ускакала прочь. Ее хозяин рухнул наземь. Ошеломленный падением, он, спотыкаясь, встал на ноги и, тщетно крича, пытался сориентироваться в окружившем его хаосе. Он видел очертания и тени темных всадников, которые, подавляя всякое сопротивление, пытались втиснуть в утробу василиска какие-то свертки и опорожняли кожаные бурдюки с некой жидкостью прямо на деревянную станину самого большого орудия. Они разжигали погребальный костер. Сарацины с воплями спасались бегством; кто-то метал горящие факелы. Вспыхнули и побежали языки пламени. Затем в блеске адского фейерверка прогремели взрывы, раздался скрежет расколотого железа. В отдалении несколько перепуганных волов, сбившись с пути, тащили неведомо куда горящие деревянные повозки. Неподалеку, освободившись от упряжи, падали наземь и заживо горели в цепях рабы. Турецкий командир наблюдал за происходящим. Прошептав молитву, он потянулся к мечу. И был пронзен копьем.

— Кристиан! Сзади!

Это кричал, предупреждая об опасности, Анри де Ла Валетт. Гарди заметил угрозу — ринувшегося вперед и вооруженного пикой новобранца в тюрбане. Гелиос лягнул бы его, и от такого удара сарацин полетел бы кувырком. Но сейчас англичанин сидел на незнакомом скакуне. Приближались еще двое османов, острия их копий грозно сотрясались и в свете пламени сверкали оранжевым блеском. Конь учуял погоню, почувствовал хищников и понял, что окружен. Его загнали в угол.

Гарди яростно пришпорил лошадь, низко подныривая и отражая удар копья, а затем скользнул мечом вдоль древка, пока клинок не погрузился в плоть. Сила инерции понесла его дальше мимо врага, вырывая лезвие меча из живота поверженного турка. Наблюдая за участью собрата, оставшиеся османы не заметили нападения Анри.

— Анри, прими мою благодарность. Пора отступать, брат.

— А турки другого мнения, Кристиан. Смотри!

Сипахи. Забили тревогу и запустили в небо осветительные огни. После мгновенной ослепляющей вспышки мир стал ярко-белым, и повсюду, словно от всполохов грозы, исчезли тени. Гарди заслонил глаза рукой. На горизонте показалась подвижная черная рябь. Стремительной рысью наступала турецкая кавалерия.

Анри привстал в стременах, чтобы разглядеть сипахов.

— Это ловушка, Кристиан.

— Они хотят окружить нас с фланга. — Гарди обратился к своему отряду: — Не мешкайте. Следуйте за мной, разделите строй, только когда враг будет близко.

— За святого Иоанна!

Они пустились оглушительным галопом, завывая и выкрикивая боевой клич, устремившись к сужающейся бреши во вражеском строю, в то время как сипахи торопились ее закрыть. Донеслось пронзительное улюлюканье оставшихся позади турок. Лошадь споткнулась, стряхнув седока, и в нарастающем ужасе бросилась вперед. Гарди все видел. Оцепив положение, он догнал лошадь и, схватив поводья, развернул ее широким полукругом, чтобы подобрать упавшего. Воин вновь забрался в седло, но время было потеряно. Подобно черному лесу перед ними выросли плюмажи вражеской кавалерии — их строй был непроницаем, боевой порядок нерушим.

— Мы окружены, Кристиан.

— Будем надеяться, что наши братья добрались до безопасного места и нам удалось отвлечь врага.

— Чего ждут эти язычники?

— Своего часа. — Гарди отбросил в сторону черный плащ и прижал меч к сапогу.

— Почему они не пронзят нас стрелами?

— Это лишь испортит удовольствие. Они предпочтут изрубить нас клинками.

— Лучше бы ты за мной не возвращался, Кристиан.

— И упустил такую схватку? — сказал он, улыбнувшись, и обернулся к воину. — Когда-нибудь они сложат о нас песню.

Взорвался еще один сигнальный огонь, разлив свет по всей равнине. Турки стояли неподвижно в ожидании приказа или того особого момента, когда напряжение достигнет предела и грянет бой. Неравная сеча.

— Ты готов биться?

Воина стошнило. Он отер рот латной рукавицей.

— Мне страшно, Кристиан.

— Страшись лишь за свое доброе имя и душу. И то и другое неприкосновенно.

— Для меня честь служить и умереть рядом с тобой, Кристиан.

— Если нам и суждено погибнуть, то как мужчинам! — Гарди поднял меч. — Приготовься!

Готовиться не пришлось. Разразился ураган. Он налетел под звуки рога, обрушившись на османов с фланга столь яростно, что их строй содрогнулся. Спустившись со склонов Мдины, на врага бросился конный отряд маршала Копие.

— Это наш шанс. Смерть или слава, друг мой!

Оба всадника устремили лошадей вперед к открывшейся бреши в рядах сарацин. И прошли сквозь вражеский строй.


— Вы ранены.

— Раненым считается лишь тот, кто не в силах стоять на ногах.

Мария подвела Кристиана к скамье и принесла чашку с теплой водой. Поставив сосуд на стол, она принялась омывать и протирать губкой длинный порез на тыльной стороне его руки.

— Рана неглубокая. Вам повезло, месье Гарди.

Он молча согласился. Впервые они касались друг друга при таких обстоятельствах. Наступила минута сдержанной нежности, когда Кристиан мог рассмотреть изгиб ее шеи, взмахи ресниц, движения рук. Мария вспыхнула, пытаясь скрыть смущение за потоком слов.

— Как вас угораздило так пораниться?

— Подобные истории не для женских ушей.

— Сделайте милость, месье, расскажите.

— Во время прорыва латную рукавицу разорвало. Один турок ударил меня саблей.

— И вы отбили ее рукой?

— Лучше рукой, чем головой.

— Тогда можно было бы испытать мои навыки врачевания, месье Гарди.

— Я бы уговорил вас попробовать.

Девушка насухо вытерла рану и теперь перевязывала руку.

— Я бы предпочла, чтобы вы избегали турецких сабель.

— Мое ремесло не оправдает ваших предпочтений.

— Значит, это никчемное ремесло.

— Против достойных предпочтений.

Мария вновь покраснела, чувствуя себя неловко и неуверенно в присутствии Кристиана. Он мягко сомкнул пальцы на ее ладони. Девушка не вздрогнула и не отдернула руки. Любая дама дворянского происхождения закричала бы и, вероятно, позвала стражу. Но Мария пристально посмотрела в глаза англичанина.

— Вы работаете допоздна, миледи.

— Раненых могут привезти в любую минуту.

Кристиан был благодарен судьбе, что оказался в их числе, и удивлен, что пережил ночь, после которой землю усеяли разбитые пушки, неподвижные и вздрагивающие тела сарацин.

Близился рассвет, когда Гарди ушел в казармы. Непременно нужно было выспаться, но уснуть он все равно бы не смог. Кристиан немного постоял возле Святого лазарета, наблюдая, как небеса светлеют позади темной громады форта Сент-Анджело. Мария сказала, что ему повезло. Однако много ли везения в том, чтобы найти любовь посреди войны в тени грядущей осады?..

— Снова перехитрил турок, Гарди?

Приветствие оказалось едва ли дружеским, а встреча, видимо, не случайной. Приор Гарза робко приблизился к Кристиану. Он был мал ростом и тучен, с круглым лицом обжоры и цепким ртом, утолявшим не одну только жажду. Благочестие плохо сочеталось с его обликом. Высокий пронзительный голос и женственные манеры выглядели еще более странно. Приор встал рядом с англичанином.

— Побеседуем, с твоего позволения.

— Больше не с кем, приор.

— Немного истины в сих словах. Благородная леди, хотя бы и мальтийка, и человек без роду, без племени. И в такой-то час.

— Требовалось перевязать раны.

— Точнее, обуздать свои порывы. Это недостойно.

— Как и подглядывание недостойно приора.

— Орден не допускает подобных союзов.

— Вы ставите под сомнение ее честь и мой мотив.

— Твой мотив? — Взгляд приора был долгим и одновременно вульгарным и осуждающим. — Ты носишь браслеты и прочие побрякушки павших турок. Радуешься своим привилегиям и своенравию. Ты уверен в собственном превосходстве над нашими законами.

— Я уверен лишь в том, что нахожусь в осажденной деревне.

— У тебя мало союзников, Гарди.

— Достаточно.

— Его светлость великий магистр не будет жить вечно.

— Бессмертие даровано лишь избранным, приор.

— Новый магистр не наградит тебя той же благосклонностью. Ты нарушаешь наши обычаи, пренебрегаешь ими и игнорируешь наш кодекс.

— Однако я сражаюсь за этот орден. Я лишь солдат, не более.

— А я приор. Помни об этом.

— Забыть непросто. Воистину — неисповедимы пути Господни.

Приор Гарза внимательно посмотрел на Кристиана, скривив губы и сверкая маленькими глазками. Он не менее опасен, чем де Понтье. Даже во время войны существуют тайные планы, подводные течения, способные скрыть похоть и ненависть, преданность и предательство.

— Ты неразумно заводишь друзей, Гарди. — Приор скорчил гримасу на блестящем от пота лице. — Выбирай сторону с осторожностью.

Аудиенция окончена. Скорпион Гарза поспешно удалился.


На рассвете четверга 24 мая 1565 года, спустя четыре дня, как на берег Мальты сошел Мустафа-паша, начался обстрел форта Сент-Эльмо. Ночная вылазка едва ли замедлила темп строительных работ. На каждом гребне горы Скиберрас гремели пушки. Ядра со свистом врезались в известняковые стены, рикошетили, перелетая через крепостной вал, и падали в море. Форт содрогался до самого скалистого основания. Спустя час над полуостровом повисло желто-коричневое облако пыли. Спустя два — из стен крепости с грохотом стали вываливаться каменные блоки. Разрушение было не остановить. За осыпавшимся валом укрывались воины гарнизона, изо всех сил стараясь заново отстроить свое убежище. Передышки не будет.

С каждым днем огневая мощь батареи возрастала. Под грохот выстрелов рабы и инженерный отряд турок пробирались все дальше. Они выкапывали брустверы, устанавливали фашины, рыли траншеи вдоль кольца внешних земляных укреплений. Вместе с ними пришли стрелки. Притаившись в кустах, они убивали часовых по одному, пока уже никто из солдат не осмеливался показаться наружу, и, перемещаясь вдоль побережья гавани Марсамшетт, проникали в тыл и обстреливали из мушкетов обращенную к морю стену форта. Палили со всех сторон. Канониры Сент-Эльмо отвечали врагу залпом на залп, целясь по огневым рубежам османов, круша взрывами их боевые позиции и подбрасывая в воздух тела убитых и груды камней. Не прерываясь ни на минуту, турки скатывали трупы в траншеи и продолжали стрельбу.

Вражеское кольцо вокруг Сент-Эльмо сужалось. На вершине кавалерийской башни Сент-Анджело Ла Валетт наблюдал за противоположным берегом Большой гавани и смотрел, как рушатся стены, поднимается дым и дрожат от ударов постройки. Это была его агония, его медленная смерть. Магистр просил осажденных братьев о невозможном, требовал пожертвовать собой ради ордена. Долг обязывал их противостоять натиску турок и сдерживать их, пока последний рыцарь не испустит дух, пока последняя горсть пороху ни будет отстреляна. Ночью магистр пошлет шлюпки, чтобы доставить добровольцев и забрать убитых и раненых. Но и это не продлится долго — враг непременно помешает. Солнце поднималось все выше, и летний зной усиливался.


— Дядя, мои извинения.

— Ты пришел не случайно.

Великий магистр пошевелился и поднял глаза. В эти ранние часы ночи, в один из последних дней мая он молился. Сон нужен воинам помоложе. Ла Валетт же нашел прибежище пред Святым Крестом, а утешение — в беседе с Господом. Но сейчас вошедший без приглашения Анри возвращал его к делам мирским, к беспрестанному грохоту орудий и мучению Сент-Эльмо.

Ла Валетт поднялся на ноги.

— Вести с того берега?

— Защитники провели вылазку, дядя.

— И какую же?

— Внезапную и решительную. Похоже, наши рыцари отважились под покровом ночи атаковать превосходящего по силе врага.

— Чем ответили турки?

— Поговаривают, что язычники в ужасе бежали. По этой причине я и хотел найти вас, дядя.

— Благодарю, Анри. Если твой рассказ правдив, весть обрадует сердце каждого здесь. Будем настороже.

В сопровождении Анри, помедлив лишь чтобы укрыться плащом от ночной прохлады, Ла Валетт направился вдоль вала на вершину кавалерийской башни. По дороге он слышал гром битвы, лязг и звон мечей, дробные раскаты мушкетных залпов. Вокруг стояли на часах солдаты гарнизона. Воины спотыкались о зубцы стен, сонно уставившись вперед, пытались разглядеть нечто вдали и что-то понять в царившей суматохе. Все, что они видели и слышали, было в высшей степени необычно, почти невероятно. Турки отступали.

Виной тому стал полковник Мас. Когда великий магистр со своей наблюдательной площадки окинул взглядом проступившее в дыму поле битвы, мощь атаковавших защитников Сент-Эльмо волной прокатилась вперед, удаляясь от маленькой крепости. Полковник Мас решился на отчаянный поступок. Рыцарь тайком повел своих людей по деревянному мосту и ударил без предупреждения, набросившись на группы турецких рабочих, когда те копали землю во тьме. Кирки и ломы оказались плохим оружием против аркебуз и стальных клинков, против опыта и ярости ордена. Сарацины дрогнули и побежали. Их стремительное отступление было заразительным, рождало панику и пронеслось вниз по склонам горы Скиберрас, пока всеобщее замешательство не достигло главного лагеря в Марсе. Казалось, ничто не в силах сдержать этот поток. Несокрушимый турок был повержен. На востоке забрезжил рассвет, а на крепостном валу Сент-Анджело раздались радостные крики.


— Янычары, вперед! Убить всех. Не щадить никого!

Христиане совершили большую ошибку и проявили немалую самонадеянность, предположив, будто завладели преимуществом. Безусловно, неверные застали всех врасплох, смутили противника и нанесли немалые потери. Но они за это заплатят. Мустафа-паша не терпел унижений. Выскочив из шатра, он возглавил контратаку. Верхом на белом скакуне, сжимая в руке украшенную алмазами саблю, главнокомандующий мчался вверх по эскарпу[16]. За ним скакали янычары. Простые солдаты посторонились, а отступавшие инженеры застыли на месте. Ибо перед ними были неуязвимые — элита, подобная древним спартанцам, вооруженная ятаганами и резными мушкетами, в шлемах с плюмажем из перьев цапли. То были фанатичные мусульманские убийцы, родившиеся христианами. Империя захватила, вскормила и воспитала их в духе военной дисциплины и полного повиновения воле султана. Их взрастили, чтобы резать неверных.

— Узрите янычар! Следуйте за ними! Сражайтесь, как они, вы, вшивые шлюхи! Или я прикажу всех вас забить камнями!

Мустафа-паша ударил саблей одного из пробегавших мимо рабочих, одним махом разрубив тюрбан и голову. Убийство способно приободрить и послужить убедительным примером. Новобранцы колебались. Генерал провел клинком по горлу другого подданного, заметив, как растеклась кровавая полоса, а человек пошатнулся и упал.

— Устремитесь в рай! Перебейте язычников, возвеличив свои души!

Вмиг все переменилось. С оглушительным ревом слившихся воедино возгласов и боевых кличей янычары врезались в ряды рыцарей. Одни сарацины пали под огнем орудий Сент-Эльмо, другие полегли под дальнобойными выстрелами пушек, паливших с высоких стен Сент-Анджело. Но натиск турок не слабел. Действия одного могли изменить ход схватки, а несколько мгновений — итог всего боя. И мгновения эти настали. Все, что некогда представляло собой атаку христиан, теперь превратилось в беспорядочное отступление. Рыцари были рассеяны по полю и уязвимы. Их ряды дрогнули. Когда дневной свет, разогнав на северо-востоке принесенный южными ветрами туман, заструился по полуострову, стяги янычар уже развевались на оборонительном контрэскарпе, ведущем к земляному равелину. Всюду покоились тела убитых. Турки подобрались к самому форту, и оживленные возгласы на стенах Сент-Анджело сменились безрадостным безмолвием.


Одинокая галера. Она появилась под вечер на юге и теперь быстро приближалась к Большой гавани. Быть может, она несла туркам вести с Пиратского берега и передовой отряд корсар на борту. На укрепленном валу Сент-Анджело защитники форта пристально наблюдали за судном. Сначала они сумели разглядеть лишь силуэт корабля, движущиеся ряды весел и волны, разбегавшиеся в стороны от рассекавшего воду носа. Затем очертания стали отчетливее. Показались флаги и вымпелы, крест святого Иоанна, штандарт командора де Сент-Обэна. Союзники.

Сущее безумие. Галера направлялась к устью переполненного турецкими судами залива, намереваясь прорваться к безопасным водам позади Сент-Анджело и встать на якоре во рву. Неизменный смельчак де Сент-Обэн испытывал и провоцировал противника. Он мог бы с тем же успехом разворошить осиное гнездо. От османской эскадры отделилось шесть галер, решивших атаковать и захватить незваного гостя. Де Сент-Обэн дал залп из носовых орудий и остановил весла по правому борту. Корабль развернулся. Началась погоня. На внешних стенах Сент-Анджело христиане кричали и взывали к Господу, раздавались воодушевляющие возгласы. Взору защитников предстало дружественное судно, которое спасалось бегством от турецкого колосса. Они увидели свою надежду, веру и самый жуткий кошмар, воплощенные в подвиге высочайшего мужества и мореходного искусства.

Христианский корабль уходил в отрыв. Пять турецких судов отстали, ослабев за время стремительного преследования и сбавив скорость. Но одна галера все еще держалась в хвосте. Не следовало забывать о гневе адмирала Пиали и поставленной на карту гордости Османской империи. И то и другое могло придать решимости любому капитану и заставить любого надсмотрщика сильнее хлестать рабов кнутом. Турецкая галера настигала командора. Крики на стенах Сент-Анджело превратились в неистовый рев. Если де Сент-Обэна и его людей схватят, турки не явят ни пощады, ни милости. Возможные последствия были ужасны, а представшая глазам рыцарей сцена — невыносимой. Разрыв сократился до нескольких сот футов.

Но турки не учли нрав командора де Сент-Обэна, забыли, что рыцари ордена Святого Иоанна властвовали на море. Пиратство проникло в их кровь, а отчаянная ловкость стала неотъемлемой частью ремесла. Совершив отвлекающий маневр, галера христиан вновь развернулась. Нацелившись на турецкое судно, она устремилась к врагу. Наблюдатели затаили дыхание. Де Сент-Обэн атаковал. Он превратил разведывательную миссию у берегов Северной Африки в игру с огнем, а близкое столкновение с неприятелем — в бравурное представление навигационного мастерства. Гонимая христианами турецкая галера обратилась в яростное бегство.

Шум ликования стих. С высоты форта Сент-Анджело рыцари и солдаты видели, как турецкая галера присоединилась к остальным, а судно де Сент-Обэна, изменив курс, в итоге направилось на север, в Сицилию. Защитники вновь остались одни, как никогда ощутив свою отчужденность. Пальба с дальнего берега Большой гавани не утихала ни на минуту. Казалось, Сент-Эльмо был погребен под облаком пыли.


Но корабль де Сент-Обэна оказался не единственным. В последних числах мая неподалеку от южного побережья Мальты появилась галерная флотилия. Ее прибытие было отмечено торжественной демонстрацией османской военной мощи: весь турецкий флот выстроился в ряд кормой к корме и принялся обстреливать Сент-Эльмо с моря. Подобное действо устроили по особому случаю — на остров прибыл Меч Ислама, легендарный Драгут.

Глава 5

— Ты убит, Анри.

— Увы, уже в четвертый раз за несколько минут.

Молодой рыцарь отошел в сторону, чтобы поднять меч, который Гарди выбил у него из рук. Они усердно фехтовали, отрабатывая ключевые приемы и коварные уловки, благодаря чему англичанин стал наставником, а его друг — учеником.

— И вновь, Анри.

— Ты поверг меня окончательно, брат, — произнес Анри, запыхавшись; его обыкновенно бледное лицо зарумянилось от напряжения. — При таком-то избиении даже моя репутация съежилась от страха.

— Однако твои навыки улучшились.

— Не отрицаю, Кристиан. И все же я объявляю тебя трижды дьяволом, колдуном и задирой.

— В наши дни наставнику большего и не требуется.

Проделав очередной трюк, Гарди виртуозным движением подбросил меч в воздух и поймал точно в ножны. Раздались аплодисменты. Перед ним сидели Мария, Юбер и Люка, а чуть поодаль расположились испанские и мальтийские добровольцы, сопровождавшие англичанина в ночной вылазке. Друзья и товарищи, пришедшие поучиться у непревзойденного мастера.

— Обращаюсь ко всем. Ваши движения должны быть просты, ноги проворны, а ум остер. Перехитрите врага. Всегда знайте наверняка, где находитесь и куда хотите переместиться.

— Похоже, никто из нас не хотел бы оказаться у ваших ног. Но видимо, так тому и быть! — крикнул один из испанцев.

— Лучше оказаться живым у моих ног, чем мертвым у ног янычара. — Кристиан поднял руку. — Таких у вас две. Используйте обе. Взяв в одну руку меч, найдите применение для второй. Ведь ею можно парировать удары и бить, сжать в кулак, держать мотыгу, палку или кинжал, можно отвлекать врага или бросаться землей и песком.

— Вы нечестный поединщик, Кристиан Гарди.

— Манеры оставим для погребальных церемоний. Здесь мы сражаемся. Юбер, становись!

— Кристиан?

— Это твой шанс снискать славу.

— Ты хочешь, чтобы я дрался?

— Нет, учился.

Молодой капеллан, неуверенный, но в то же время довольный, внезапно воспрянув духом, встал на ноги; лицо его излучало мальчишеское рвение.

Гарди бросил ему деревянный нож.

— Во время представления ты не должен пораниться.

— И что мы будет изображать?

— Естественные правила боя. Кого ты ненавидишь больше всех, Юбер?

— Османского султана.

— А еще?

— Приора Гарзу.

Солдатам понравилась шутка.

— Что ж, кандидатура подходящая. Представь, будто я приор и угрожаю всему, что для тебя дорого. Атакуй меня.

Юбер повиновался и был отброшен в сторону, растянувшись на кипе соломы. Пытаясь отдышаться после удара, он лежал смирно и с виду напоминал не столько молодого тощего священника, сколько скелет в мешке. Когда капеллан перекатился на спину, возле его горла появился меч.

— Правило первое: упасть — значит, погибнуть. — Протянув руку, Гарди поднял друга на ноги.

— А второе?

— Атакуй еще раз.

Юбер произвел выпад — и вновь оторвался от земли и полетел, молотя по воздуху руками и ногами.

— Правило второе: будь готов к неожиданностям.

Ученик со стоном поднял деревянный нож и, пошатываясь, встал. Со зрительских мест раздались свистки и веселые возгласы, на которые Юбер ответил ироничным поклоном. Улыбка не сходила с его лица.

— Подозреваю, есть еще и третье правило, Кристиан.

— Не только.

— Судьба жестока. — Капеллан вновь пошел в атаку. — Правило третье: не поднимай рук и не раскрывайся. Правило четвертое: стой к противнику только боком и никогда не поворачивайся прямо.

Каждый урок объяснялся, усваивался слушателями и завершался падением и условным ударом меча. Покрытый синяками, но неунывающий Юбер смирился со своей участью акробата.

По завершении очередного урока священник лежал на земле, хватая ртом воздух, с выражением страдальческой радости на лице.

— Миледи, господа, представление окончено.

— Ты быстро учишься, Юбер.

— Каждая моя косточка говорит о том же, Кристиан. Не гожусь я для таких занятий.

— Только что ты сам открыл последнее правило боя.

— И какое же?

— Никогда не совершай того, что тебе не по силам.

— Еще немного, и я унесу это правило в могилу.

Капеллан ползком добрался до своего места, приняв помощь Марии, чье лицо в равной степени выражало озабоченность и веселье. Она понимала ценность такой науки.

Что, однако, не помешало ей высказать тактичное замечание:

— Вы нанесли ему множество ран, месье Гарди.

— Корсары Драгута нанесут ран еще больше, миледи.

— Как бы вы преподали урок защиты от этих зверских пиратов хрупкой женщине?

— С должным вниманием к ее особе и чуткостью к ее надобностям.

— Мне тоже придется падать?

— Зависит от обстоятельств, миледи. — Кристиан протянул руку и улыбнулся, когда Мария вышла вперед, оказывая ему любезность. — Главное правило — обезоружить противника.

— Вот увидите, я прилежная ученица, месье Гарди.

— Предлагаю павану[17].

— Приступим.

Начался придворный танец, неспешный и строгий, сопровождаемый сдержанной радостью зрителей. Он покорил своим мерным ритмом немало светских дам в Мессине и Неаполе. Когда шум канонады эхом разносился по Большой гавани, здесь утверждались жизнь и крепость духа. Пара двигалась невозмутимо и размеренно. Однако Гарди ощутил прилив сил, тот самый пульсирующий магнетизм, который притягивал их друг к другу, когда Мария бинтовала его раненую руку. Другим не дано было разглядеть что-либо под маской веселья и дразнящей точности шагов. Лишь им двоим. Там таились ухаживание и страсть.

Мария выдержала взгляд Кристиана.

— Чему же я должна научиться, месье Гарди?

— Тому, что проиграть — значит, погибнуть, миледи.

— В таком случае я уже в некотором смысле погибла.

— Что же вы проиграли?

— Лишь самое незаменимое, месье Гарди.

— Быть может, теперь вы стали сильнее.

— И все же я чувствую себя слабее.

Они продолжали танцевать, их пальцы слегка соприкасались. Когда танец окончился, Кристиан поклонился Марии, и девушка ответила ему реверансом. Воин так и не сумел должным образом выразить свои мысли.

— Я уверена, Меч Ислама испугается нас, месье Гарди.

— Вместе мы добьемся, чтобы так и случилось.

Кристиан напрягся, заметив изумление в глазах собравшихся и самой Марии. Удар нанесли сзади, под колено. Он поверг Гарди в бесславное падение прямо на юного противника.

Люка ликовал. Вдохновленный своим хулиганским поступком, он уселся верхом на грудь жертвы и принялся молотить кулаками по воздуху.

— Второе правило боя, сеньор!

— Верно. — Кристиан резко оттолкнулся ногами, поймал мальчишку за плечи и, перекатившись, тут же заставил его сдаться. — Будь готов к неожиданностям.

Гарди встал, отряхиваясь, и заметил, что Мария смотрит на него. Она смеялась вместе со всеми, но взгляд ее говорил совсем о другом.

— Мастер Люка доказал, как важно в нашем деле доверие. И докажет еще раз.

— Правда, сеньор?

— Возьми пращу. Набери камней.

— Вы подыскали мишень, сеньор?

Кристиан подошел к груде видавших виды глиняных кувшинов и амфор и выбрал несколько сосудов. С треснутым горшком в каждой руке он отмерил шагами расстояние и установил один горшок на подпорку из песчаника рядом с собой, а другой водрузил себе на голову.

Сдерживая волнение, заговорила встревоженная Мария:

— Разве это разумно, месье?

— Не менее разумно, чем война.

— Но вы ведь с ним не ссорились.

— Нас связывают лишь доверие и дружба. — Гарди посмотрел на тринадцатилетнего мальчугана. — Слово за тобой, Люка.

Праща засвистела, камень рассек воздух, и глиняный сосуд под рукой Кристиана разлетелся вдребезги. Люка вновь снарядил оружие. Смерил взглядом новую цель и, прищурившись, стал неспешно прикидывать расстояние и траекторию. Промах означал смерть. Судя по всему, это отнюдь не входило в его расчеты. Вокруг, затаив дыхание, сидели взрослые, прекрасно знавшие о возможных последствиях. Англичанин был весьма эксцентричным наставником.

Во второй раз завертелась праща, и камень устремился к цели. Удар. Горшок с треском взорвался, осыпав Кристиана осколками. Среди зрителей раздались вздохи облегчения и изумленные возгласы.

Гарди поднял один из глиняных обломков.

— Все мы зависим друг от друга. Помните об этом, иначе нам грозит участь этих вот горшков.

Кристиан был доволен. Его окружали друзья.


Драгут был вездесущ. Облаченный в сверкающие шелка, в сиянии самоцветов, король пиратов осматривал поле боя. В возрасте восьмидесяти лет, с седой бородой и суровым обветренным лицом, он оставался человеком неистощимой энергии. На склонах горы Скиберрас Драгут изучил карты, обозрел с высоты форт Сент-Эльмо и выбрал место для новых огневых позиций. На берегу он окинул взором Большую гавань, отдал распоряжения инженерным отрядам и проследил за ходом строительных работ. Куда бы Драгут ни приходил — всюду закипала жизнь, а темп стрельбы возрастал.

Этот корсар был величайшим мореходом своего времени, мусульманским воином, наводившим ужас на все Средиземноморье. Когда иоанниты перекрыли торговые пути султана, Драгут вселил страх в сердца христиан. Он ускользнул от прославленного генуэзского адмирала Андреа Дорна в Джербе, переправив галеры по суше, захватывал и разорял города по всей Италии, уводил в рабство целые поселения. Десятки тысяч галерных рабов были обязаны ему своей адской участью. Сама Мальта подвергалась его набегам, а жителей Гозо убивали и угоняли на чужбину. Меч Ислама вернулся, а потому рыцари и островитяне могли теперь, без сомнений, ожидать катастрофы.


В источавшем благовония шатре командующего совещались трое. Мустафа-паша задумчиво пыхтел кальяном, адмирал Пиали потягивал кофе, Драгут же оставался сдержан и сидел поодаль на высоком диване. Трех полководцев объединяли обстоятельства и общая цель — служба султану. Но корсар был человеком иного поколения, предводителем, не признававшим лени и медлительности.

— Прибыв на Мальту, я увидел ваш парад вокруг Сент-Эльмо.

Пиали опустил чашу с кофе.

— Форт необходимо захватить.

— Это излишне. Пустая трата сил, боеприпасов и времени. Что скажете о северной части острова, адмирал?

— А что сказать?

— Лишь за сегодняшнее утро вражеская кавалерия из Мдины перебила две сотни ваших солдат неподалеку от Дингли. А если бы к всадникам присоединилось подкрепление из Испании или Сицилии? А если бы кавалерия исчислялась не сотнями, а тысячами?

— Это всего лишь гипотеза.

— Но вполне допустимая. Вы оставили здешние позиции без защиты, адмирал.

— Я оставил за собой право действовать по собственному усмотрению и там, где сочту необходимым. Моим галерам нужна безопасная стоянка; лучшее место — гавань Марсамшетт, а ключ к гавани — форт Сент-Эльмо.

— Сент-Эльмо тут ни при чем. — Драгут подался вперед; золотые серьги обрамляли его испещренное шрамами лицо. — Я плавал в местных водах более шестидесяти лет и осаждал Мальту множество раз. Не бывает здесь ни летних штормов, ни ветров, способных разрушить ваш драгоценный флот на нынешней стоянке.

— Мой флот поистине бесценен. И я его хранитель и командир.

Старик насмешливо фыркнул в ответ:

— Я слышал, шесть галер под вашим началом не сумели изловить одинокого христианского голубка, летевшего на север. Лучше бы вы направили свои усилия на патрулирование вокруг Гозо, чтобы не подпускать к Мальте вражеские суда.

— Вы назойливы, Драгут.

— Потому и дожил до седин и остаюсь губернатором Триполи, потому султан и позвал меня на эту войну.

— В качестве помощника и советчика.

— Так услышьте мой совет, адмирал.

— Сент-Эльмо вскоре падет, а великий магистр со своими рыцарями последуют за ним.

— Не стоит недооценивать Ла Валетта. Я встречал его, когда он был невольником на галере, и однажды увидел вновь, когда сам оказался прикованным к веслу рабом. Магистр — удивительный человек.

— Всего лишь неверный во главе обреченного ордена.

— Они будут сражаться до конца, адмирал.

— Конец уже близко.

— Что ж!.. — Драгут откинулся на диване; на лице его отразились примирение и стойкая решимость. — Если таков ваш замысел, я прикажу установить орудия на мысе Тинье, чтобы атаковать Сент-Эльмо с моря, и усилю батарею на горе Скиберрас еще полусотней пушек для обстрела с суши. Другие орудия разместятся в устье Большой гавани на мысе Виселиц, дабы предотвратить доставку пополнений из форта Сент-Анджело.

— Я впечатлен, Драгут.

— Мы начали войну, так доведем же ее до победы. Пока не завершим задуманное, промедлениям не бывать.

Мустафа-паша откинулся на подушки. Молчание его было не случайным: он хотел добиться преимущества над адмиралом, позволив Пиали и Драгуту не сойтись во мнениях. Назойливый флотоводец уже стал посмешищем. Как же вымещал он свой гнев, осыпая бранью нерасторопного капитана, упустившего христианскую галеру! Теперь настала очередь Драгута столкнуться с его заносчивостью и глупостью. Это позволит быстро переманить бывалого корсара на свою сторону.

Затянувшись трубкой, Мустафа-паша медленно выдохнул из ноздрей гашишный дым.

— Неверным уже не спастись, губернатор Драгут. Наш лазутчик в самом сердце ордена сообщает, что вице-король Сицилии не собирается высылать подкрепление. Они всецело в наших руках.

— Будем надеяться, что так и есть, Мустафа-паша.

— Пока же я распоряжусь, чтобы вас проводили в ставку.

— Моя ставка там, где мои воины, — в окопах на горе Скиберрас.

— В таком случае молюсь, чтобы вы не попали под корабельный огонь адмирала.

Это была лишь небольшая насмешка, потому как после залпов с галер несколько пушечных ядер, перелетев через форт, уже приземлились в турецком лагере. Мустафа-паша не собирался замалчивать такое событие.

— Моим корсарам пушки не страшны. — Драгут встал; этот престарелый воитель чувствовал себя свободнее в бою, нежели в благоухающих шатрах за рассуждениями и полемикой. — Во время последнего набега на эти острова я потерял брата. И вернулся отомстить.


Начало июня, вторая неделя осады, час мести настал. Со всех сторон летели железные и каменные ядра, врезаясь в крошащиеся стены Сент-Эльмо. Час от часу росло число потерь среди защитников форта. Промедлениям не бывать. Драгут сдержит свое слово. Земля нескончаемо содрогалась, воздух отяжелел от пыли, осада тянулась медленно, постепенно подавляя сопротивление. Даже полуострова Биргу и Сенглеа оказались под непрерывным огнем турецких батарей, днем и ночью паливших с высоких насыпей. Все надлежало разрушить, не должно остаться и камня на камне.

С потолка в Зале совета форта Сент-Анджело осыпалась горсть штукатурки. Внизу, в окружении членов военного совета, сидел Ла Валетт. Была поздняя ночь, помещение освещалось свечами и всполохами взрывов, а присутствовавшие внимали словам испанского рыцаря, принесшего весть из Сент-Эльмо.

— Ваша светлость, благородные лорды. — Лицо рыцаря казалось пепельно-серым и было покрыто волдырями, оставленными палящим солнцем; глаза его запали, а тело все еще вздрагивало от грохота орудий. — Вы стали свидетелями тяжких испытаний, выпавших на долю нашего невеликого форта. Ежедневно мы насчитываем более шести тысяч залпов, поражающих стены Сент-Эльмо. Ежечасно они тают на наших глазах. Едва мы успеваем отстроить укрепления, как их тут же сносят. Едва выставим часовых, как их убивают. Повсюду тела павших и раненых.

Ла Валетт пристально посмотрел на рыцаря.

— Естественно, такова осада.

— В этом нет ничего естественного, сир. Бреши в стенах все разрастаются, словно искушают огромную армию османов немедленно атаковать.

— Вы остановите врага.

— Нам не продержаться, сир.

— Таков ваш долг. Долг перед верой. В вашем распоряжении вода и провизия, а также гарнизон из полутора тысяч воинов.

— Полутора тысяч истекающих кровью, обессиленных, измученных безжалостными обстрелами солдат.

— Мы не прекратим высылать подкрепления.

— Надолго ли, сир? Турки снарядили лодки, чтобы преградить нашу ночную переправу. Вдоль берега они возводят защитную стену для стрелков и устанавливают батарею на мысе Виселиц, дабы вовсе нас изолировать.

— Распоряжения Драгута.

— Которые нас уничтожат.

— Мы позаботимся об этой батарее. Что же касается вашей изоляции, то используйте ее, чтобы сосредоточиться, окрепнуть духом и предать себя воле Господа.

— Это честь умереть во имя Господа и ради Святого ордена, сир. Но поступить так в стенах Сент-Эльмо — значит без всякого смысла расстаться с жизнью в непригодном для обороны форте.

— Бог дарует вам смысл. Что годится для обороны, а что нет — решать мне.

— Молю вашу светлость принять к сведению возможность оставить форт.

— Когда вы не продержались в осаде и недели? Прежде чем турки достигли ваших стен?

— Вскоре стен не останется.

— И много ли рыцарей рассуждают так же, как вы?

— Большинство молодых, сир.

— И меньшинство ветеранов. Вместо того чтобы роптать, последуйте их примеру, прислушайтесь к их советам. Пусть полковник Мас послужит вам образцом отваги и благоразумия. Бывалые воины выдержали немало сражений с язычниками. Сносите тяготы вместе с ними.

— Вы просите о невозможном, сир.

— Я прошу не больше, чем наш Господь желал от святых Петра и Павла.

— Они несли по свету Евангелие, утвердили Христианскую церковь. Мы же сидим и ждем смерти.

— Вы будете смиренно сражаться, как никогда прежде. Ваши подвиги утвердят нашу Церковь, веру и орден на века.

— Сент-Эльмо — лишь одинокий разгромленный форт, сир.

— Сент-Эльмо — светоч надежды. Или вы хотите, чтобы я сам разжег его, прибыв с отрядом добровольцев? — Рыцарь склонил голову, не выдержав твердого взгляда и строгих речей. Ла Валетт подошел к закрепленному на стене грубому деревянному распятию и коснулся пригвожденных ног Христа. — Поднимите глаза, шевалье. Мученичество — благородное дело. Теперь оставьте нас. Возвращайтесь в Сент-Эльмо. Доложите братьям, что ответ мой прибудет завтра ночью.


— Мятеж!

В наполняемых лишь отдаленным громом канонады просторах зала эхом отозвался голос де Понтье.

Сохраняя невозмутимость, Ла Валетт присел на скамью.

— Нет никакого мятежа, брат. Лишь опасения храбрецов, которых мы послали на смерть.

— Эти храбрецы спешат поскорее начать отступление.

— Насколько я помню, вы были в числе тех, кто предлагал оставить форт и покинуть остров.

— Прежде чем было решено организовать его оборону, ваша светлость. — Де Понтье продемонстрировал тонкую безгубую улыбку. — Прежде чем меня переубедили ваши доводы. Теперь, я полагаю, наши доблестные братья обязаны остаться в Сент-Эльмо.

— Они должны сражаться с язычниками за каждый камень своей крепости.

— Вы, конечно, не намереваетесь сами отправиться в форт, сир?

— Я не давал обещаний, а лишь предложил приехать в крепость. Это охладит их пыл на некоторое время.

— Какой же ответ вы пошлете завтра вечером, сир?

Рыцарь Большого Креста Лакруа медленно встал, преодолевая вес кирасы.

— Я буду ответом, ваша светлость.

— Это честь для меня, брат командор.

— Я был вместе с вами, когда великий магистр де Лилль-Адам уводил войска ордена с Родоса, сир. Старый пес покажет капризным юнцам в Сент-Эльмо, что такое настоящая осада и стойкость.

— Я не хотел бы потерять вас так скоро. — Ла Валетт знаком пригласил Лакруа сесть. — Не настал еще час испытать моих доверенных советников в открытом бою. — Де Понтье коротко поклонился. — По своему обыкновению, брат Большого Креста удостоил нас щедрым предложением. Мое же будет скромнее.

— А вам есть что предложить?

— Если вы желаете заставить защитников Сент-Эльмо сражаться до последнего, пробудив в них храбрость или стыд, то для сей цели не требуется ни присутствия великого магистра, ни брата Большого Креста.

— И что вы рекомендуете?

— Молодую кровь, сир. Настоящего непоседу, воина, пусть и совсем юного, но уже доказавшего свою смелость и способного воодушевить других, пожертвовав собой.

— Месье Гарди…

— Он ведь не рыцарь и не дворянин, сир. Послать его означает показать, что мы больше доверяем обычному авантюристу, наемнику, чем нашим братьям-рыцарям.

Лакруа вновь был на ногах.

— Что за вздор!

— Наилучшее решение проблемы.

— К чему оно приведет и кто окажется в выигрыше, де Понтье? Неужели вами правят лишь мелочная ненависть и злоба?

— Соображения крайней необходимости и обстоятельства осады. Защитники Сент-Эльмо умоляют дать им новые указания, брат Большого Креста. И доставит их странствующий пират.

Дискуссия все еще продолжалась, когда Ла Валетт удалился в свои покои для аудиенций. Еду уже принесли — ломоть хлеба, тарелку тушеной козлятины и графин вина. Внезапный приступ тошноты скрутил магистра. Сдержав подступившую рвоту, он несколько минут сидел, хватая ртом воздух. В последнее время Ла Валетт чувствовал себя неважно. Возможно, сказывались усталость, бремя ответственности и постоянные опасения за будущее братьев и церкви. Тем не менее его слабость казалась сущим пустяком в сравнении с вторжением турок. Слабость можно скрыть или подавить верой и железной дисциплиной. Гроссмейстер осмотрел себя, готовясь к беседе.

— Ваша светлость. — Кристиан Гарди вошел в покой в сопровождении пажа. — Надеюсь, я не потревожил вас в столь поздний час.

— Лучше бодрствовать и сохранять бдительность, чем беспечно почивать, месье Гарди.

— Не многие из нас спят, сир. Турецкие пушки, должно быть, разбудили людей в самой Сицилии.

— Письма вице-короля свидетельствуют о том же.

— Есть вести о подкреплении?

— Мы не нуждаемся в подкреплении, чтобы избрать свою судьбу. Лишь мы сами способны вершить ее.

— В таком случае я пришел предложить еще одну вылазку.

— На мыс Виселиц?

— Сарацины доставили на сушу орудия и спешно готовятся к обстрелу.

— Несомненно, они планируют оборвать нашу связь с Сент-Эльмо.

— Позвольте мне атаковать их, сир.

— Я не вправе.

— Достаточно людей, которые смогут уместиться в двух лодках, сир. От этого зависит жизнь наших братьев в Сент-Эльмо.

— Возможно, их жизнь будет зависеть от вас. — Глаза Ла Валетта излучали понимание, а их доброта плохо сочеталась с суровостью лица. — Похоже, боевой дух некоторых защитников форта подорван. Поступило предложение укрепить их волю и разжечь пыл.

— Под вашим руководством так и произойдет, сир.

— Или же в вашем присутствии, месье Гарди.

Англичанин не моргнул и не запнулся.

— Когда я должен отбыть, сир?

— Завтра ночью… — Ла Валетт помедлил. — Но это не приказ.

— Какой же солдат не ищет битвы, сир?

— В Сент-Эльмо вас ждет не битва, а смерть, месье Гарди.

— Я отправлюсь наравне с другими добровольцами, сир.

— Вы возьмете с собой две сотни испанских пехотинцев, оставшихся после ухода полковника Маса, а также передадите защитникам наши благодарности и молитвы.

Приговор был вынесен. Гарди поклонился и вышел. Нужно успеть попрощаться.


И да, и нет. Предатель держал двумя пальцами керамическую бутылочку. В ней содержался мышьяк, выбранный им яд, — бесцветная жидкость без вкуса и запаха, которая подобно возбудителю некой болезни заставляла великого магистра совершить первый шаг на пути к последующей гибели. Изменника не заподозрят; никто не сумеет проследить, куда тянется нить от медленно угасающего человека. Кончина гроссмейстера покажется естественным событием, всего лишь трагическим и в то же время привычным итогом жизни, сломленной преклонным возрастом, тяготами службы и бременем войны. Если же сей метод был достаточно изощрен для Борджиа[18], то его хватит, чтобы обмануть рыцарей. Мышьяк вызывал множество симптомов: желудочные спазмы, запор, рвоту, неутолимую жажду, выпадение волос, утомление, жжение во всем теле, — растолковать их будет непросто, и каждый, вероятно, повлечет за собой лечение. Именно это и убьет магистра. В столь ослабленном состоянии Ла Валетт станет принимать лекарства ради исцеления, но совокупное действие снадобий будет лишь отнимать жизнь. По собственному неведению госпитальеры обернутся убийцами. В этом была определенная справедливость и некая логика. Улыбаясь про себя, предатель спрятал флакон в потайной карман под одеждой. Мир ордена начинал рушиться.


Люка обзавелся новыми друзьями и теперь на бегу бросал камешки двум охотничьим собакам. Гончие игриво прыгали на мальчика, смех и лай проносились по пыльной улице. Веселое зрелище. Гарди наблюдал за ними, не желая вмешиваться и оглашать вести, которые нарушат идиллию, погубят радость. Легче было бы незаметно ускользнуть, и все оказалось бы не столь жестоким, не приведи он мальчика в Биргу. Тринадцатилетний парнишка надеялся на Гарди и верил ему, a он пришел, чтобы подорвать его веру.

Люка заметил Кристиана. Должно быть, почувствовал его присутствие, а потому усмирил собак и стоял неподвижно, дожидаясь, пока англичанин подойдет к нему.

— У вас грустное лицо, сеньор.

— Я должен о многом поразмыслить.

— Вы собираетесь уехать.

Слова были сказаны со всей присущей ребенку непосредственностью и прямотой, со всей откровенностью, которой обладают редкие взрослые. Мальчик укоризненно смотрел на Гарди.

— Я отправляюсь в Сент-Эльмо, Люка.

— Вы отправляетесь за смертью, сеньор.

— Быть может, за славной смертью. Ты ведь тоже солдат, мой брат по оружию. И сражаться — наш долг.

— Я спас вам жизнь.

— В форте у меня будет шанс спасти множество жизней.

— Вы лжете.

— Стал бы я лгать другу? Стал бы отдавать жизнь задаром?

— Настоящий друг не стал бы покидать меня, сеньор.

— Я им нужен, Люка.

— Вы и мне нужны. И мавру, шевалье Анри, Юберу. И леди Марии.

— Они поймут, Люка. И ты тоже должен.

— Я понимаю. — Мальчик злился, чтобы скрыть печаль. — Понимаю, что должен был остаться на берегу со своей собакой. Понимаю, что вам на меня плевать.

— Будь это так, я бы сейчас не стоял перед тобой.

— Кто же станет присматривать за Гелиосом?

— Его я оставлю Анри, а свое золото — тебе.

— Золото не заменит друга, сеньор. Золото не будет смеяться, не научит меня стрелять из лука и владеть мечом, не станет играть со мной в мяч и в шашки.

— Мы этим еще займемся, если будет угодно Господу.

— А если нет? Зачем вы пришли, сеньор?

Люка отвернулся, стыдясь хлынувших по лицу горячих слез. В душе его намерение остаться боролось со стремлением убежать, он хотел ударить и в то же время прижаться к человеку, которого ненавидел, и воину, которого боготворил.

— Посмотри на меня, Люка. — Гарди осторожно повернул к себе мальчишеское лицо, взяв его в ладони и пальцами вытирая детские глаза. — Мужчины должны прощаться без слез.

— И притворяться, что это не больно?

— Больно всегда, Люка. Но ведь есть еще война. Мы не владеем своей судьбой.

— Вы решили сражаться с турками в Сент-Эльмо.

— Мы должны бить врагов повсюду. Какой корсар и язычник прибыл под звон фанфар несколько дней назад?

— Драгут.

— Сам Меч Ислама, военачальник, который сжег Гозо и нападал на эти острова, едва ты появился на свет. Будь ты постарше, сам бы дрался с ними, как и твой отец. — Гарди внимательно посмотрел на лицо ребенка, дрожавшее от переполнявших его чувств. — Теперь мой черед драться.

— И я потеряю вас, как потерял отца.

— Я не забуду тебя, Люка. И прошу помнить меня.

— Будет лучше, если мы забудем, сеньор.

— Я не смогу. Ты мне одновременно сын и друг. Ты выдержишь. И станешь жить дальше. Ты будешь оберегать леди Марию. Отстроишь заново дома и остров. Обещай мне.

В ответ Люка рванул с места и, чтобы скрыться от правды, ринулся к каменным ступеням, ведущим к окруженному стеной земляному валу. Собаки хотели броситься следом, но передумали. Радость иссякла, и сказать было нечего. Остался лишь испуганный несчастный мальчик. Гарди подождал, пока Люка скроется из виду, а затем продолжил свой путь. Горе мальчишки не будет последним.


— Я знаю, зачем вы пришли.

— По здешним улицам вести разносятся быстро, миледи.

— Предчувствие — еще быстрее.

Мария была бледна, лицо ее от изнеможения и постоянной тревоги утратило румянец. Каждую ночь лодки доставляли новых раненых из Сент-Эльмо, каждую ночь она неустанно перевязывала кому-то раны, стараясь облегчить чужую боль. В мирное время больные трапезничали бы из серебряных блюд и выздоравливали в тишине и покое госпиталя. Во время войны они лежали на тростниковых подстилках, стонали, кашляли, сплевывая кровь, а среди них, вознося молитвы и отправляя обряды, расхаживали священники. Зрелище не из приятных, и запах стоял отвратительный.

— Сегодня ночью я отправляюсь в Сент-Эльмо, миледи.

— Мне горько об этом слышать.

— Вы не убегаете, как Люка, не обвиняете и не браните меня за эту разлуку.

— Благородные дамы почитают воинский долг, месье Гарди. Я не смогла бы обвинять вас. Однако весьма жаль, что мы успели сказать друг другу так мало.

— Всего не выразить словами, миледи.

— В Мдине я наполняла водой глиняные бутыли. В Биргу я наполняю их мазями и бальзамами. Мы расстаемся, как и встретились.

— Но уже не как незнакомцы.

Кристиан проследил за ее взглядом и увидел, как служитель госпиталя отер лоб раненого рыцаря, что-то бормотавшего в бреду. Марию охватило чувство сострадания, и она отвела глаза.

— Они так отважны.

— Потому я и должен присоединиться к ним в форте.

— Лучше Сент-Эльмо места не придумать. Я же стану еще несчастней.

— Я попытаюсь уцелеть.

Глаза Марии горели безмолвным отчаянием.

— Мы оба знаем, что вам не удастся. Мне бы так хотелось остаться с вами, месье Гарди.

— Вы останетесь здесь, миледи. — Кристиан коснулся своего лба. — И здесь. — Он дотронулся до груди.

— Возьмите. — В порыве чувств Мария сняла свой серебряный крестик и надела Кристиану на шею.

— Я ваш покорный слуга, миледи.

— Вы больше чем слуга, месье Гарди.

— Я рад. — Кристиан взял девушку за руку. — Я буду жить в памяти Анри, Юбера и малыша Люки. Одарите их вниманием и любовью. Позвольте им заботиться о вас.

— Я постараюсь.

Беседа и ухаживание напоминали некий танец, и танец этот подходил к концу. Поклонившись, Гарди коснулся губами пальцев Марии.

— Не забывайте обо мне, миледи.

— Не забуду, Кристиан.


Кристиан. Она назвала его по имени в первый и, возможно, последний раз. Такое событие стоило отпраздновать и в то же время оплакать. Образ прекрасной девушки на фоне мучений умирающих солдат запечатлеется в памяти Гарди так же четко, как лик Девы Марии, который сейчас взирал на него в заповедном сумраке Монастырской церкви. Эта улыбка, безмятежность, мягкая покорность… Кристиан опустился на колени перед распятием. Аромат ладана успокаивал разум, а грохот канонады остался где-то далеко. Гарди молился редко и теперь не знал, обращаться ли к Богу Милосердия или же Богу Войны. Думать о себе было малодушием. Потому уж лучше он поразмыслит о своих друзьях, их жизни и грядущей смерти, о великом магистре, чернокожем мавре, возлюбленной Марии. Смилуйся над ними, Господи. Кристиан стал шепотом читать «De profundis»[19]. Он не сразу ощутил чужое присутствие — кто-то стоял рядом. Анри де Ла Валетт и Юбер преклонили колени, безмолвно выражая свою поддержку и прощаясь с другом.


Сгустились сумерки, и у подножия Сент-Анджело на воду спустили готовые к погрузке шлюпки. Вечерняя заря и вспышки ночных залпов с горы Скиберрас освещали весь путь до форта. Но здесь, во тьме, товарищи шептали друг другу прощальные слова, воины просили исполнить их последнюю волю. Обходились без церемоний, ведь никто уже не надеялся вернуться назад живым и невредимым. Большая гавань обратилась рекой Стикс, а Сент-Эльмо — загробным миром.

Мавр уже стоял у самой воды. Он руководил погрузкой своей драгоценной взрывчатки и низким рокочущим баритоном объяснял, как с ней обращаться. Гарди знал, где его искать.

— Вижу, ты больше озабочен безопасностью своих адских игрушек, чем моей жизнью.

— Ты ведь не испортишься во время переправы, Кристиан Гарди.

— Я никогда не испорчусь, мавр.

— Я знаю. Ордену повезло, что ты на его стороне. Мне же посчастливилось стать твоим другом.

— Мне самому повезло не меньше.

Они обнялись.

— Да сохранит тебя твой Бог.

— Христианин принимает помощь мусульманина. Редчайшее зрелище!

— Отбросы, облаченные в сутану, встречаются еще реже, приор Гарза.

Обернувшись, Гарди увидел скрытую в полутьме фигуру священника. Вероятно, его появление имело множество мотивов, но ни один из них не был благородным.

— Как я погляжу, ты добровольно принимаешь на себя проклятие, Гарди.

— Биться за Христа — значит обрести благословение, приор.

— Ты разве дерешься не только за себя самого?

— Вы разве пришли не только для того, чтобы злорадствовать?

— Я здесь, чтобы отпустить грехи испанским соотечественникам и братьям моего ранга.

— Что ж, слава Господу, что я англичанин.

— Тебе некого будет славить, когда турки насадят тебя на ятаганы.

— Приор Гарза! Ученый церковник, которого я обыскался! — Фра Роберто всей своей массой угрожающе навис над приором. Раздавшийся вскрик боли и визгливые вопли протеста означали, что исполин, должно быть, заключил сеньора прелата в крепкие дружеские объятия. — Не пройтись ли нам немного вдвоем?

— Отпусти меня, болван!

— Болван? Все эти годы мне хватало мозгов жить на севере, подальше от вас.

— Знайте свое место, фра Роберто.

— Я счастлив, что знаю ваше. А ну пошли.

Приор протестовал, сопротивлялся и пронзительно кричал звонким голосом, но все же был выдворен.

Мавр взял Гарди за плечи.

— Ты меняешь одно безумие на другое.

— Я оставляю здесь все, что мне дорого.

Весла погрузились в воду, светящиеся водоросли окрасили их лопасти зеленым, и лодки отчалили от берега. Теперь прятаться было негде. Все оставалось на положенном месте: ритмичные движения гребцов, частый стук сердца и судорожное дыхание напуганных мужчин, облака пыли вокруг одинокого форта впереди. Даже здесь в воздухе витали запах сражения и зловоние, исходившее от плывущих по воде трупов и напоминавшее сладкий запах герани. Наступил тревожный момент.

Кто-то настойчиво прошептал:

— Кристиан, смотри, на кавалерийской башне Сент-Анджело огонь.

Гарди сосредоточенно вглядывался вперед, не сводя глаз с призрачного силуэта Сент-Эльмо. Он искоса посмотрел назад, на свой бывший дом и маячившую в вышине башню. Ничего. Кристиан вновь напряг зрение. Да, там горел маленький огонек, время от времени мерцавшая во тьме лампа, свет которой могли заметить лишь немногие.

— Что это значит, Кристиан? Какой-то сигнал?

— Смотрите вперед. Опасность поджидает нас там.

Гарди не знал, что ответить. Сигнальный огонь на башне мог оказаться всего лишь возникшей по недосмотру оплошностью или фонарем в руке часового, стоявшего на посту или поджигавшего тряпичный фитиль. Кристиан за это не отвечал. Ощущение неопределенности тяготило. Он выбросил эти мысли из головы и, откинувшись на спину, принялся снова смотреть вперед. Рядом скользили другие шлюпки. Они приближались к форту.

Раздался выстрел, затем еще один, грохот аркебуз разрывал тишину, а совсем рядом пролетали пули. Турки вышли на перехват. Послышались крики и возгласы, шум перестрелки, треск ломающегося дерева, когда лодки столкнулись и начался беспорядочный бой. Стоявший подле Гарди солдат со вздохом упал. Сидевший напротив испанский мушкетер встал, чтобы прицелиться, и был сброшен за борт ударом свинца.

— Держаться! Опустить копья.

Воины спешно приготовились к атаке и едва не опоздали. Турецкая шлюпка ударила в борт, обе лодки сцепились, завязалась неукротимая жестокая рукопашная схватка. Один на один. Гарди уклонился от удара. Клинок описал широкую дугу, и Кристиан не дал врагу второго шанса. Поблизости выстрелила аркебуза. Оглушенный и едва не ослепший, англичанин заметил круглый щит и, укрывшись за ним, устремился вперед. Сарацин отступил и, шатаясь, упал, толкнув другого османа, споткнувшегося о труп. За считанные секунды лодка сарацин была опрокинута.

Теперь началась совсем иная забава, состоявшая в том, чтобы вылавливать и колоть мечами и копьями барахтающихся в воде людей. Христиане убивали, пока не осталось ни единого признака жизни. Выжившие турки спасались бегством, яростно налегая на весла, а им вслед летели ликующие возгласы. Победа совсем незначительная. Но рыцари не могли позволить себе ни пуститься в погоню, ни передохнуть — промедление навлекло бы еще большие беды. Они поплыли дальше, пересекая гавань.

Глава 6

— Вы принесли ответ великого магистра на нашу петицию?

Они столпились вокруг — молодые воины, с нетерпением ожидавшие вестей, всем сердцем желавшие оказаться в безопасности за стенами Сент-Анджело. Гарди протолкался вперед. Свет просмоленных факелов озарил перед ним картину разрушения: искореженные руины — все, что осталось от прежнего форта Сент-Эльмо. Его защитники превратились в подобие троглодитов с изможденными лицами, обитателей тоннелей и мелких канав, временных баррикад из камня и обломков фундамента. То были отважные люди. Но под ногами содрогалась земля, а вокруг стояли бесформенные осыпавшиеся остатки стен. Настал критический момент, и избежать его было невозможно. Именно здесь Кристиану придется погибнуть.

Гарди запрыгнул на известняковую глыбу и обратился к собравшимся:

— Вы жаждете ответа на свое прошение. Ответом буду я.

Солдаты были удивлены и растеряны, среди них послышался ропот недовольства.

— Это еще что? Шутка? Игра слов? — выкрикнул кто-то.

— Ни то ни другое.

— Мы хотим вернуться в Сент-Анджело.

— Так возвращайтесь. На сей случай великий магистр прислал шлюпки. Садитесь и плывите к своим лангам, объясните братьям причину вашего бегства.

— Бегства? — Перед Гарди вдруг возникло разъяренное лицо. — Оглянись! Нам неоткуда бежать. Здесь нет ничего, кроме никчемной груды камней.

— Камней, которые стоят многого благодаря духу их защитников.

— Защитников уж не воодушевить, если они рассеяны, если их сминают вражьи ядра.

— От нас было бы больше проку, пойди мы на врага с голым задом и без оружия.

— Но вместо этого вы решили улизнуть.

— Не тебе, наемнику, нам указывать!

— Верно, мы разные. Я остаюсь сражаться. Поступки же благородных рыцарей будут на их совести.

— Не смей сомневаться в нашей преданности церкви и ордену.

— Как можно, благородные братья? — Гарди следил за их лицами и видел, как глубоко ранят его слова. — Вы вынесли больше, чем представить возможно. Вы бились храбро, как и подобает истинным христианам. Вы приняли на себя бремя тягот и чаяний ордена и всего христианства. Великий магистр Ла Валетт признает, что просит слишком многого.

— Ты нас дурачишь.

— Я понимаю вас. Поспешите к шлюпкам. Вас заменят добровольцы, что в этот час сотнями собираются в Сент-Анджело.

Солдаты нерешительно переминались на месте.

— Неужто гроссмейстер Ла Валетт порицает нас за трусость и предательство?

— Нет, не порицает. Вы его братья. Но он умоляет сдать оружие и передать тем, кто решит сражаться здесь, в Сент-Эльмо.

— Зачехлить мечи? Сложить мушкеты?

— Пока у тех из нас, кто останется здесь, есть чем дышать, целы руки и имеется оружие, мы будем драться до последнего.

— Я остаюсь.

— Я тоже.

— Слушайте Кристиана Гарди. Если он с двумя сотнями испанских пехотинцев может биться, значит, сможем и мы.

— Мы пали духом, нас за это вздернут.

— Как нам смотреть в глаза братьям в Биргу, зная, что мы бросили других на погибель?

— Бог нас не простит.

Гарди не стал прерывать их спор. Стыд воодушевит рыцарей, вернет былое единение. Они скорее прикуют себя цепями к боевому посту, чем допустят, чтобы их заклеймили трусами. Кристиан шел среди развалин форта в сторону морского берега, направляясь к ведущему на кавалерийскую башню подъемному мосту. Здесь вонь разложений была слабее. Позади ядро василиска пробило насыпь из песчаника, раздробив скалу и искромсав нескольких укрывшихся неподалеку испанцев. Образовалась новая брешь.

Ступив на мост, Гарди заметил, что его поджидает полковник Мас. Рыцарь приветствовал англичанина:

— Добро пожаловать в могилу, Кристиан.


С береговой стороны Сент-Эльмо находился глубокий ров, огражденный высокими земляными стенами равелина. Это была не простая насыпь, а непреодолимое препятствие, упроченное деревьями, доставленными из лесов Сицилии, и главное внешнее укрепление форта, у подножия которого стояли турки. Осмелившись продолжить штурм, османы не сумели бы преодолеть это величественное сооружение. Начав обстрел, сарацины могли только повредить его, но не разрушить. За бруствером же патрулировали неусыпные часовые, связанные с относительно безопасным фортом узким дощатым мостом, переброшенным между краем земляной насыпи и главными вратами с решеткой. Обе стороны выжидали.

Так продолжалось до рассвета воскресного дня 3 июня 1565 года, который в христианском календаре посвящен памяти святого Эльма. Настал пятнадцатый день осады. Как для защитников, так и для нападавших он не будет отличим от прочих: вновь неумолчно загрохочут пушки, застучат пули, а заключительный штурм отложат до того момента, когда падут не только стены, но и сам дух христиан. Драгут не глуп. Предводитель корсар не станет отдавать приказ и не одобрит лобовую атаку, пока все условия не будут способствовать победе. Сегодня вступит в силу еще одно условие, которое повлияет на исход битвы: первые выстрелы новой батареи на мысе Тинье. Тем временем инженеры проберутся на передовую, дабы осмотреть стены форта и отыскать слабые места. Точный удар требует предварительной разведки.

Небольшой отряд турок ползком приблизился к подножию равелина. В любой момент османы могли попасть под обстрел, наткнуться на ряд ружейных стволов, изрыгающих огонь и свинец. Сарацины осторожничали не зря — христиане нередко прибегали к военным хитростям и устраивали засады. Предыдущие отряды саперов и разведки были перебиты в считанные секунды. А пока — ни звука. Турецкий командир прижал ухо к земляной берме и прислушался. Звон кольчуги, скрежет стали, потрескивание огня на фитиле — все могло предвещать нападение. Сарацин прижался плотнее к земле. Безмолвие озадачивало. Командир сжал кулак — жест означал, что один солдат должен встать на плечи другого и через неохраняемую амбразуру посмотреть, что происходит по ту сторону вала. Турки зашли достаточно далеко и теперь попытают счастья, чтобы разведать еще. Солдаты подчинились приказу, и смотрящего подняли выше. Разведка отняла лишь мгновение. Соскользнувший вниз солдат, дрожа и задыхаясь от волнения, шепотом доложил обстановку. Неверные спали. Не было ни часовых, ни караульной стражи, ни рыцарей, пришедших из форта с проверкой. Воистину Аллах благоволил султану и его армии. Атаковать нужно было немедленно.

Турецкий командир спешно увел свой отряд, а вслед за ним ушли инженеры, возвращаясь по собственным следам через окопы и огневые позиции к шатрам полководцев. Драгут и Мустафа-паша решат, как поступить.


Избавиться от старой привычки непросто. Почти всю жизнь рассвет таил для Кристиана угрозу вражеского нападения или заставлял готовиться к очередному набегу. В Сент-Эльмо подобное ожидание, предвкушение грядущего и вовсе усилилось. Опершись на меч, Гарди наклонился и поднял тяжелую алебарду, а затем направился к закрытым решеткой вратам крепости. Кругом спали изможденные солдаты; их порожденные войной ночные кошмары зловеще витали в воздухе, а из-за огневых позиций и беспорядочно упавших камней доносился храп. Каждый воин остался наедине со своими демонами и мыслями о смерти. Кристиан не тревожил их. Он решил обойти рубежи без лишнего шума и ненужных спутников. Позже, в любой момент могут налететь ядра, и кто-то падет под огнем вражеских аркебуз. Лучше проскользнуть к передовым постам, прежде чем начнет светать и здесь разразится сущий ад.

Кристиан ткнул сапогом стражников у ворот.

— Поднимите решетку, чтобы я смог пройти. Следите за подступами.

Заворчав, солдаты подчинились, едва разумея спросонья смысл приказа. Железные цепи поползли в желобах, заскрежетала лебедка, решетка поднялась на один ярус вверх. Гарди протиснулся наружу. За пределами каменных стен рождалось ощущение некоторой свободы, нечто захватывающее было в том, чтобы пройтись по опасной тропе, отделенной от врагов лишь земляным валом. Выйти в такой дозор мог разве что самоубийца. Гарди неспешно шел, осторожно ступая по узкому деревянному мосту и озираясь. Один неверный шаг — и он рухнет вниз в глубокий ров. Если после падения удастся выжить, дело наверняка завершат вкопанные в дно и измазанные навозом колья. Кристиан снова двинулся вперед, шаркая ногами и опираясь на алебарду, как на посох. Глаза постепенно привыкнут к темноте и слабой видимости.

Тишина окутала поле боя. После ночного обстрела наступила короткая передышка и вокруг воцарилось безмолвие. Удивительно, как охранявшим равелин добровольцам удалось уснуть в эти часы. Тем не менее они спали, довольствуясь тем, что довелось улечься, прижавшись друг к другу, у подножия вздымавшейся стены. Гарди внимательно осмотрелся, Что-то встревожило его чутье. Нечто едва ощутимое, некое необъяснимое чувство. Но Кристиан доверял инстинкту, который когда-то спас ему жизнь. Он резко опустил алебарду, держа оружие наперевес. В полумраке часовые будут бдительнее. Возможно, они тоже задремали или уже мертвы. Гарди скользнул взглядом вдоль вала. Обстановка изменилась — верхний край равелина пришел в движение.

— Турки! Тревога! Тревога!

Англичанин кричал, а над его головой пронеслись первые мушкетные пули, и толпы врагов уже карабкались по штурмовым лестницам и забирались на вершину вала. Безжалостно рубили сабли. Несколько выживших после атаки защитников форта спасались, убегая к мосту, пока Гарди прикрывал их отступление. Он колол алебардой, пятился, двигаясь ощупью и сдавая позиции. В одиночку Кристиан мог сдерживать сарацин некоторое время, пока собратья успеют объединиться и занять стены. Попытка вернуть равновесие сил. Ему придется помешать османам пересечь мост и задержать их на пути к вратам крепости.

Турки толпой бросились на Кристиана. Он проткнул одного янычара, оборвав его пронзительный боевой клич. Тут же, отражая круглым щитом удары копья и рассекая воздух ятаганом, подскочил второй. Гарди вонзил алебарду ему в ногу. Сарацин завизжал, споткнувшись, и, барахтаясь в воздухе, полетел в ров, где и встретил смерть. Его место занял другой воин. Кристиан прижал алебарду к груди, обманным движением крутанул оружием в воздухе и ударил наконечником плашмя. Трое пали — за ними надвигались еще несколько тысяч.

— Беги, Кристиан! Отступай!

Друзья звали его, убеждая вернуться в крепость.

— Кристиан, мы остановим их пушкой! Твое положение безнадежно!

— Надежда есть всегда! — крикнул он в ответ. — Уничтожьте мост! Нужно обрушить его!

— Не успеть! Уходи, Кристиан!

Ноги скользили по доскам. Он приближался к воротам, отбиваясь от наседавшей орды. Враги теснили Гарди, и их вой становился все громче. Они чуяли кровь. Сверху, поражая цели, палили мушкеты. Но янычары безжалостно продвигались вперед, тащили деревянные мачты, пытались соорудить новый мост через ров.

Жалобный вскрик, и, пролетев мимо Кристиана, в канаву свалился рыцарь. Его тело будет погребено под трупами павших врагов.

— Труба[20]! Кристиан, лови трубу!

Некий ангел-хранитель на стенах проявил немалую сообразительность. Бросив взгляд вверх, Кристиан поймал длинный деревянный шест с горючей смесью внутри и метнул в наступавших врагов огненную струю.

Зев трубы пыхтел, изрыгая пламя и поджигая свободные одежды турок. За считанные секунды сарацины обратились в бесформенные силуэты, корчившиеся в потоке огня; одни, шатаясь и распространяя пожар, брели среди своих собратьев, другие пылали, словно восковые свечи, и, рухнув вниз, продолжали гореть на дне рва. Оплавленное жаром, на мост осело тело, лишенное духа и плоти. Деревянные доски начали тлеть. Гарди двинулся вперед, обдав пламенем троих аркебузиров, пытавшихся прицелиться. Они вспыхнули будто факелы, и их изогнутые пороховницы взорвались, оторвав солдатам конечности. Враги с опаской попятились.

Постепенно полыхающий язык трубы ослабел. Сама труба трещала, а ее дыхание стало натуженным и прерывистым. Турки стали теснить Кристиана. Огромный янычар, улыбнувшись, медленно вышел вперед, знаком приказав стоявшим рядом аркебузирам опустить оружие. Он сам разделается с язычником, который будет легкой добычей, очередным трофеем.

— Ты смотришь в глаза смерти, неверный.

Гарди не сдвинулся с места.

— Я смотрю всего лишь на турка.

— На янычара… Неуязвимого.

— Неуязвимых не бывает. — Кристиан увидел, как огонь из трубы угас. — Ты просто шут, ряженный в перья цапли.

— Я воин Султана и Полумесяца, и я напьюсь твоей крови.

— Для этого тебе понадобятся глотка и брюхо.

Чернокожий мавр по-новому оснастил трубу, поместив в ее полую сердцевину медную коробку, набитую мушкетными пулями. И вот теперь заряд сработал. Взорвавшись множеством брызг, пули прорезали ряды турок, отсеивая воинов, повергая их наземь и отбрасывая назад. Сарацины хватались за лица, которых уже не было, держались за животы, излившие свое содержимое. Торс янычара выше пояса отсутствовал.

Преследуемый крошащими все вокруг выстрелами аркебуз, Гарди бросился к мосту и нырнул под решетку ворот. Едва он проскочил, перекатившись по земле, как решетка упала, а пушки над ней открыли огонь прямой наводкой по наступавшему войску. Кристиан устремился в укрытие. Один турок едва не схватил англичанина и был пригвожден громадной решеткой, пробившей ему спину. Выпучив глаза, солдат некоторое время бешено бился в агонии.

В приступе неистовой всеобщей ярости авангард сарацин налетел на ворота, стреляя во внутренний проход, рубя стальную решетку и непрочные известняковые камни стен. Проникновение в форт было их целью, а разрушение — стратегией. Позади остальные янычары потоком хлынули через равелин, поддерживая основную атаку, пренебрегая потерями, перебираясь через ров при помощи абордажных крючьев и самодельных лестниц. Многие гибли. Но смерть не внушала страха, не давала повода замедлять шаг. Мертвые янычары могли сгодиться не хуже живых: послужить ступеньками, строительным материалом, заполнить ров.

— Сюда, Кристиан!

Гарди побежал по оседавшим укреплениям, очищая амбразуры от сарацин, сбрасывая вниз с дымящихся проломов янычар и турецких рекрутов. Один из османов цеплялся за зубец стены, пока ему не отрубили руки. Над стеной показались двое вражеских воинов и тотчас были выпотрошены острием клинка. Казалось, сами камни сочатся кровью. Вместо срубленных голов появлялись новые, вместо отброшенных захватчиков приходило еще больше воинов. Настала пора прибегнуть к последнему средству — греческому огню.

Пламенный вихрь обрушился на врагов. Турок застали врасплох, они оказались беззащитны перед градом разрывных глиняных горшочков. Огонь разливался, прожигал одежды, прилипал к коже и кольчугам, ослепительным каскадом низвергаясь со стен форта. Сарацины вспыхивали, падали, размахивая руками, и увлекали за собой других, устремляясь в адское пламя, бушевавшее во рву. Затем пришел черед огненных колец, которые полетели вниз по спирали и опрокинули несколько отрядов карабкавшихся по лестнице янычар. Одежды обратились в горящий саван, а люди — в пылающие угли, скачущие и пританцовывающие под стенами. Христиане наблюдали за их падением.

На стену взобрался уже не человек, а живой факел, который, бросившись вперед, заключил в объятия испанского солдата, ошеломленного и слишком нерасторопного, чтобы сопротивляться. Двое опрокинулись назад и исчезли. Мушкетные пули искрили, отскакивая от доспехов рыцарей. Один из них, споткнувшись, выронил греческий огонь и тут же был охвачен пламенем. Он стоял как вкопанный, словно заключенный в двадцатифунтовую печь, и готовился поджариться заживо. Но этого не случилось. Гарди ногой толкнул его к бочке с водой и потушил воина, погрузив в жидкость.

— Кристиан, слева!

— Сюда, Кристиан!

— Кристиан, они снова наступают!

Они бились до самого вечера: враги налетали на стены волна за волной, а защитники форта метали каменные глыбы, поливали из котлов горящей смолой, отвечали трубами, огненными кольцами и горшочками. Никто не отступал, никто не сдавался. Заваленный трупами ров пылал, сжигая дотла деревянные обломки корабельных рей и мачт. Над ним висело массивное черное облако дыма, а в воздухе витал тошнотворный запах обугленной плоти.

Не издав ни звука, наземь тяжело повалился рыцарь. То был Бридье де Ла Гардам, овернский дворянин, который упорно сражался весь день и слишком долго простоял на прицеле у стрелков-янычар. Должно быть, пробит доспех. Пригнув голову, Гарди ползком пересек открытую брешь в стене и, пробираясь между ямками, где упавшие пули подбрасывали в воздух горсти пыли, добрался до рыцаря.

— Не приближайся, брат мой, — произнес госпитальер, жестикулируя ослабшей рукой; струйка кровавой слюны потекла у него изо рта. — Меня уже не спасти. Будь с теми, кто еще жив.

Обрушилась часть стены. Гарди освободился из-под обломков и тут же заметил, что прямо на него бежит отряд янычар. Они всегда действовали одинаково и редко покидали свое место на острие атаки. Это могло послужить на пользу. Кристиан внимательно наблюдал, как сарацины бросились к нему, и восхищался их сосредоточенностью, силой духа и единодушным стремлением убивать. Они увидят лишь одинокого врага, вставшего на их пути. Он же видел столпившуюся кучку фанатиков, опрометчивых и не сознававших своего просчета.

В последний момент Гарди шагнул в сторону, скрывшись за известняковой глыбой. На его месте возник обращенный к туркам ствол противопехотной пушки. Орудие сняли с галеры, доставили в форт и заряжали порохом и скрапом, благодаря чему пушка наносила огромный урон судам. На суше она оказалась не менее смертоносной. Грянул оглушительный выстрел, и представшее перед глазами видение окрасилось красным и растворилось.


В первые вечерние часы защитники Сент-Эльмо направились в часовню, чтобы вознести благодарственные молитвы. Несмотря на превосходство турок силой и числом, форт выстоял. Убито было меньше сотни христиан, потери же османов исчислялись тысячами. Трупы вражеских воинов устилали поле боя, накрывали защитный ров. Сарацины заплатили высокую цену, но вскоре она будет забыта, ведь благодаря ей форт лишился равелина, а у подножия осажденного бастиона развевались стяги с полумесяцем. Теперь турецкие пушки могли бить в упор, турецкие стрелки — произвольно выбирать цель, а турецкое войско — атаковать внезапно. Рыцари всего лишь выиграли время, продлили свою агонию. Перед алтарем маленькой часовни покоилось распростертое тело рыцаря Овернского ланга Бридье де Ла Гардама. Смертельно раненный, он приполз сюда на встречу с Господом. Его братья по оружию готовились к тому же.


— Я не могу вернуть их, Анри.

— Потому я и не прошу, дядя.

— Большинство членов Священного собрания отстаивают то же мнение. Они ежедневно обращаются с прошением сдать форт.

Великий магистр и его племянник наблюдали в окно кавалерийской башни Сент-Анджело. На расстоянии полумили — в устье гавани и словно на краю света — османы вновь штурмовали крепость. Обожженная, неузнаваемая и расползшаяся в стороны громада Сент-Эльмо содрогалась, исторгая пламя и осыпаясь камнями. Даже здесь, в Сент-Анджело, сквозь летний зной ощущались пылающий жар сражения и толчки взрывной волны. Выжить в таком месте можно было лишь чудом, но, как ни удивительно, кто-то все еще продолжал сражаться.

— Похоже, Мустафа-паша и Драгут твердо решили стереть с лица земли весь мыс, дядя.

— Несомненно, им это удастся.

— Неужели мы больше ничего не в силах предпринять?

— Мы можем молиться и посылать незначительные отряды подкрепления. Мы можем заставить их стоять до последнего.

— Мой долг — быть среди них, дядя.

— Они исполняют свой долг, а ты — свой.

— Никто из них не ропщет, даже те, кто лежит в лазарете раненый или при смерти.

— Мы все при смерти, Анри. Это и придает нам сил, укрепляет дух и помогает защищать истинную веру.

— Мне не забыть, как стойко они держались ради нас.

— Когда они погибают, язычников гибнет еще больше. Временная передышка — вот единственное, что мы можем извлечь из их бедственного положения.

— Вы полагаете, она продлится долго, дядя?

— Равелин и мост захвачены, стены разваливаются, оборонительные позиции окружены. Несколько дней — самое большее.

Битва вновь вспыхнула с прежней силой: турки карабкались через ров, который совсем обмелел благодаря обломкам крепостной стены и напряженным усилиям османских инженерных отрядов. С каждым натиском сарацин отбрасывали назад сталью, свинцом и огнем. Но с каждым натиском возникала и новая брешь, новые потери нес редеющий христианский гарнизон.

Ла Валетт положил руку на плечо племянника.

— Месье Гарди хорошо себя зарекомендовал, Анри.

— Я слышал рассказы раненых. Говорят, он не раз оборачивал ход битвы в пользу защитников.

— Это не изменит судьбу Сент-Эльмо. — Великий магистр смахнул тонкий слой пыли, принесенной ветром из осажденной крепости и скопившейся на его дублете. — По ту сторону равелина язычники возвели насыпь и теперь станут обстреливать из пушек и мушкетов весь форт. Наши братья погибнут туркам на забаву.

— Кристиан предложит им потеху потруднее.

— До сей поры его смекалки хватило лишь на то, чтобы избегать тяжелых ран.

Когда же итог предрешен, смекалка бесполезна. Ни Гарди, ни новые подкрепления не изменят уготованного. Всех защитников истребят. Закрыв глаза, Ла Валетт вдохнул пропитанный сражением воздух. Иного пути не было, удачный исход невозможен. Вице-король Сицилии вновь писал и вновь солгал, посулив выслать подкрепление к концу месяца. Пустые обещания, прощальные слова политика.

— Ты спрашивал, можем ли мы еще что-либо предпринять, Анри?

— Все требования будут исполнены, дядя.

— Тогда взгляни на мыс Виселиц. Что ты там видишь?

— Готовую к бою батарею Драгута.

— Которая замыкает кольцо вокруг Сент-Эльмо и ночью обстреляет наши лодки, дабы мы наверняка не сумели ни доставить подкрепления, ни вывезти раненых.

— Позвольте мне возглавить вылазку, дядя.

— Месье Гарди приходил ко мне с предложением атаковать батарею. Теперь мы лишились этого воина, однако вражеские орудия все еще на месте. Возьми с собой любого, кто потребуется.

— Я не подведу вас, дядя.

Ла Валетт с нежностью посмотрел на Анри:

— Что же случилось с моим племянником, который довольствовался книгами и мирным искусством врачевания?

— Он подружился с Кристианом Гарди и бился с турками.

— И то и другое — по-своему наука и крещение.

Анри отвернулся. Его внимание было приковано к Сент-Эльмо — судьбой назначенной могиле и чистилищу его друга и наставника Кристиана. Слова были излишни. Англичанин сражался за деньги и запретил товарищам оплакивать его. Но тем, кто остался позади, от этого не стало легче.

Телодвижение подле Анри вдруг оборвалось. Он обернулся и увидел гроссмейстера, который, склонившись, привалился к балюстраде и сморщился от боли.

— Дядя, вам нехорошо?

— Всего лишь старческий недуг. Не более.

— Не совсем, дядя. Следует незамедлительно вызвать лекаря.

— И не подумаю. — Ла Валетт выпрямился и пристально посмотрел в глаза племяннику. — Ты мой ближайший родственник по крови, а потому выслушаешь и поклянешься жизнью. Ты не видел ничего, что здесь произошло. Ты не ведаешь, в каком я нахожусь здравии. От этого зависят судьба ордена и исход осады.

— Клянусь пред лицом Всевышнего, дядя…

— Что ж, договорились. Забудем об этом.

Анри де Ла Валетт кивнул, и еще одно сомнение преумножило море тревог.


В Святой лазарет доставили Луиджи Бролью, командира защитников Сент-Эльмо. Кости его были переломаны, а лицо — исцарапано и обожжено, он же молча терпел, пока врачеватели перевязывали раны. Этот рыцарь был лишь одним из многих. Подле постели дежурил его давний друг рыцарь Большого Креста Лакруа, который говорил о былом, предаваясь воспоминаниям о проделках юности, жизни на Родосе и лучших временах. Но никто из них не в силах был забыть о темных стенах вокруг.

Мария вздрогнула при звуке орудийного залпа. Еще одна пушка нацелилась на Сент-Эльмо, еще одно железное ядро с грохотом устремилось в сторону Кристиана. Она шепотом помолилась и склонилась, чтобы приложить горячие камни к гниющей ноге очередного раненого. Мужчина вскрикнул.

— Прошу простить меня, месье. Это необходимо, чтобы извлечь яд.

Повторив процедуру, Мария услышала резкий вздох и сдавленные всхлипы. Спустя день он станет бредить, спустя два потеряет ногу, а спустя три — умрет. Во всем, что происходило, заключалась некая мучительная предсказуемость. В глазах солдат Мария могла прочесть будущее, одним прикосновением отличить ночной озноб от предсмертного холода.

Кровь громко закапала в чашу, когда лекарь вскрыл вену лежавшего ничком рыцаря. Словно недостаточно крови было пролито на поле брани. Мария вошла в следующий альков и, опустив на пол лампу, склонилась, чтобы осмотреть повязки раненого. Личинки кормились, поглотив уже большую часть сгнившей плоти.

— Мужайтесь, месье. Вы поправляетесь.

— Не обманывайтесь, миледи. Сент-Эльмо прикончил меня.

— Его дух воспрянет и вдохновит других.

— Если уж сам командующий лежит здесь, то итог очевиден.

— Но Господь еще может вмешаться. — Руки Марии тряслись, когда она бинтовала рану.

Солдат сжал в ладони пальцы девушки.

— Если бы вы побывали там, миледи, то убедились бы сами: Господь уж давно оставил форт.

Чей-то голос умолял принести воды. Мария поспешила прочь, желая поскорее завершить беседу и избавиться от предательского чувства и подступивших слез. Она позволяла себе плакать, лишь уединившись в своих покоях. Ей довелось увидеть и услышать то, с чем она никогда не сталкивалась, сидя в тесной клетке Мдины, такие чудеса отваги и ужасы войны, которых не могла и вообразить. Марию захлестнула жалость к израненным воинам. Но вместе с жалостью проснулась и зависть, ведь совсем недавно эти солдаты были рядом с Кристианом, делили с ним все опасности. Она такой возможности не имела. Какое глупое и эгоистичное чувство, но заглушить его будет совсем не просто. И все-таки… Вновь тот же голос попросил воды.


Юбер произнес последние слова молитвы. Поднявшись с края постели, он вдруг увидел, что его ожидает Мария.

— Надеюсь, я не потревожила вас, Юбер.

Капеллан залился ярко-красным румянцем, смущенный своей робостью и присутствием девушки.

— Моя миссия не столь безотлагательна, миледи.

— Господние молитвы важны не менее любого иного дела. Каждый из нас исполняет все, что в его силах.

— Я смиряюсь пред их деяниями, миледи. Это храбрейшие из воинов, я же самый дюжинный из новообращенных капелланов.

— Без капелланов не было бы ни церкви, ни ордена, ни брата Юбера, способного врачевать души в час нужды.

— Вы так добры, миледи, — улыбнулся Юбер.

— Я лишь правдива. Как эти души, а впрочем, и любой из нас мог бы обойтись без твоей дружбы и заботы?

— Я здесь отчасти благодаря дружбе с Кристианом и заботе о нем.

— Я тоже, милый Юбер.

— Пока его нет на этих подстилках, он, верно, еще жив.

— Пока ты поддерживаешь его раненых братьев, ты помогаешь и ему.

— Что ж, в этом есть немного утешения, миледи.

Мария медлила, не решаясь высказать помыслы, прикидывая, не дурно ли вовлекать невинного в свое предприятие. Молодой священник, вероятно, попытается отговорить ее или же уступит в извечном стремлении помогать страждущим. Каков бы ни был ответ, она злоупотребляла его добротой.

Ясные глаза Юбера излучали проницательность.

— Миледи, вы желаете отправиться в Сент-Эльмо.


Кристиан спал. Ему снилась мирная местность: залитая солнцем долина, простиравшаяся до самого моря и окруженная изгибами холмов. Он ехал верхом на Гелиосе. Далеко впереди Кристиан видел собиравших урожай крестьян, а за ними — побеленный деревенский дом, в котором когда-то жил. Он подъехал ближе, как вдруг Гелиос испуганно шарахнулся в сторону и встал на дыбы, не желая идти дальше. Кристиан попытался усмирить скакуна, с трудом натягивая поводья. Конь сопротивлялся. И тут стало ясно, что испугало Гелиоса. Долина вокруг оказалась ловушкой, море — миражом, а холмы — скрытым силуэтом крепости. Крестьяне выстроились в шеренги, их лица раздулись и почернели, как у мертвых турок, а вместо серпов и мотыг они сжимали аркебузы и ятаганы. Каким же он был глупцом, так легко попавшись на уловку!.. Все приметы постоянно маячили перед самым носом: летний урожай отрубленных голов и конечностей, так аккуратно уложенных в груду, и отголоски народной песни, что вдруг обратилась в боевые кличи янычар. Деревенский дом запылал. Гелиос все еще стоял как вкопанный. Сквозь нараставший гул доносилось что-то еще, некий звук, вселивший в Кристиана ужас маленького ребенка. Крики его матери и сестры.

Кто-то плавно проник в его лихорадочную дрему. Она держала голову Кристиана в руках, ласкала его, поднесла воду к потрескавшимся губам и пролила немного на затвердевшую от пыли бороду. Перед ним была Мария. Гарди потянулся к ней, прося благословения и прощения.

Девушка погладила его по голове.

— Не сердись на меня за этот визит, Кристиан.

— Мария? Ты ли? — Он рванулся вперед и, встретив губы девушки, ответил на поцелуй. — Этого не может быть, не может.

— Но это так, милорд.

— Какое безумие, Мария!

— Которое мы разделим на двоих до отплытия лодок.

— Лодок? Но как такое возможно?

— Попросту Анри уничтожил батарею Драгута на мысе Виселиц, а Юбер и фра Роберто облачили меня в сутану капеллана и тайно доставили на шлюпку ночной переправы.

— Ты так рискуешь, Мария.

— Как я могу не рисковать? Расставшись, мы так много не успели сказать друг другу.

— И все же я боюсь за тебя. Это не место для свиданий, здесь гибнут люди.

— На какое-то время мы могли бы все изменить.

Они вновь целовались, прижимаясь друг к другу в окружении зловонного ночного воздуха.

— Ты носишь мой серебряный крестик?

— У самого сердца.

— Именно там хочу быть я.

Кристиан ласкал губами шею девушки, шептал ей на ухо, прикасался к коже и вдыхал ее аромат.

— Мы утратили разум.

— И обрели друг друга.

— Блаженство средь адских мук.

— Нет той любви, чтоб не была достойна риска. Нет радости, что не становится дороже от близкого отчаяния.

— Ты навещала меня в снах. Каждую минуту я думал о тебе, желал тебя.

— Отбрось мысли, Кристиан.

Они откинулись назад, поглощенные друг другом, охваченные страстью, забыв про осыпавшиеся камни, гниющие повсюду трупы, витавшую в воздухе смерть. Здесь, в разрушенной крепости, безумие обретало смысл. Неуверенными руками они касались друг друга, перекатывались с места на место, терзали одежду, нащупывали плоть. Губы и языки соприкасались, пробуя друг друга на вкус, предвещая грядущее слияние. Времени осталось так мало. Отмерялся срок жизни, страсть достигала апогея, а боль одновременных открытий и потерь окончательно обнажилась. Повод радоваться и горевать. Она открылась ему, позволила проскользнуть, с дрожащим стоном вобрала его глубоко в себя. Скользкие от пота, они двигались то медленно, то быстро, ощупью, вкушая друг друга, лихорадочно содрогаясь. Он хоронил в ней самого себя и свои воспоминания, предаваясь вожделению и трепетной страсти. Она приняла его и поглотила. Словно в забытьи. Они сопротивлялись, воссоединялись и изворачивались, стонали и срастались; неукротимая энергия нарастала, усиливаясь до предела. То была любовь, осажденная ненавистью, соитие, окруженное смертным зловонием. Двое отдавались друг другу. Не было в жизни ничего важнее, ничего нежнее и жарче. Ничто не сможет с этим сравниться.


Она исчезла. Он остался один и вновь спал, когда высоко над фортом вспыхнул сигнальный огонь турок. Яркий свет ударил в глаза. Должно быть, уже рассвет, подумал Кристиан, и наступает еще один мучительный день. Но кругом стояла ночь, породившая нежданные тени и ожившая вместе с градом пуль, людскими криками и отрывистыми звуками труб, призывавших взяться за оружие. Османы шли на штурм.

С пылающими факелами в руках они ринулись вниз с горы Скиберрас, подобно нескончаемому потоку лавы, подступившему к Сент-Эльмо. Прекрасное, ужасающее зрелище. Гарди бросился вперед. Часовой-испанец, пытавшийся столкнуть каменный блок в зияющую брешь, был захвачен врасплох на открытом участке и, отшатнувшись, упал под ударами пуль. Брызнула кровь, и земля под ногами окрасилась черным. Мушкетные заряды продолжали разить. Расстояние сокращалось. Кристиан прислушивался к крикам янычар, слышал, как муллы взывали к правоверным, ко львам ислама, всем тем, кто был избран перебить последних оборонявшихся иноверцев. Придется им помешать.

Ударил передовой отряд, метая взрывчатые пороховые снаряды, прыгая вперед с ятаганами над головой. Англичанин отбил булавой вражеский щит и ударил мечом. Еще один повержен. Вокруг плясали языки пламени, а едкий дым заполнял ноздри и резал глаза. Кристиан не замечал этого. Он сосредоточился лишь на истреблении, желая удостовериться в том, что в строю осталось как можно меньше врагов, способных напасть на стены Биргу. Таковым будет его завещание, его посмертный дар Марии. Гарди все еще ощущал вкус ее губ, сладость ее аромата, длинные темные волосы, мягко шуршавшие по лицу. Вокруг сомкнулось смертоносное кольцо, и сон о горящем доме вернулся.

Глава 7

— Я слышал, Пиали залечивает осколочное ранение.

— Он залечивает свой позор, Драгут. — Мустафа-паша бросил сердитый взгляд поверх усов. — Не кто иной, как адмирал заставил нас атаковать Сент-Эльмо, настойчиво утверждая, что форт падет в три дня. Смотрите, Драгут. Прошло три недели, а территория все еще в руках неверных.

— Но Сент-Эльмо едва ли похож на форт.

— Даже термиты способны защитить свою кучку земли.

Генерал и старый корсар верхом на лошадях наблюдали с вершины горы Скиберрас за раздробленными останками Сент-Эльмо. Вновь загремели орудия, обращая в прах то, что уже было разрушено, сгущая пыльную мглу, окутавшую полуостров. С трудом верилось, что этот мертвец все еще сражался.

Драгут покачал головой:

— Нечасто встретишь подобное сопротивление.

— Я потерял уже пять тысяч воинов, перебиты лучшие янычары, полторы тысячи полегли за одну только ночь. Еще несколько тысяч уже погибли от болезней или лежат при смерти.

— Мы раздавим Сент-Эльмо.

— Другого выбора нет, Драгут. Это дело чести, слава самого султана поставлена на карту.

— И всему угрозой ублюдок-выскочка Пиали.

— Выскочка, который пользуется влиянием в гареме и благосклонностью Сулеймана. Мы можем разрешить эту задачу, лишь добившись полной победы.

— Так и будет, Мустафа-паша. Я вновь установил разбитую неверными батарею на мысе Виселиц и усилил ее. Мои канониры доставили самые тяжелые из своих пушек. Форт окружают четыре сотни аркебузиров, а вдоль берега расставлены посты. Сюда не проскользнуть ни одному лазутчику.

— Их вера и боевой дух не сломлены.

— Ни то ни другое не поможет им, когда их будут хоронить, не сходя с места.

— Пока что, не сходя с места, погибают наши воины, чьи тела разбросаны по насыпям. — Мустафа-паша пристально посмотрел вниз и проследил взглядом за изогнутым полетом ядра, пока снаряд не приземлился, подняв угрожающее облако дыма. — Но возможно, вы правы, Драгут. Возможно, враг вскоре падет.

— Форт на пределе своей стойкости.

— Мое терпение тоже. Испанский изменник сообщает, что среди них есть те, кто согласен вести переговоры и при случае готов уйти в Биргу.

— Вы верите ему, Мустафа-паша?

— Я верю, что его постигнет самая ужасная смерть, если он лжет.

— Как нам следует поступать?

— Осторожно и обдуманно, дабы отделить тех неверных, кто упорствует. Я пошлю в форт глашатая с предложением о мирных условиях сдачи, чтобы дать им еще один шанс покинуть Сент-Эльмо в живых.

— Почему для этой цели не использовать испанца? Он послужит живым доказательством того, что защитникам форта лучше подчиниться.

— Я поразмыслю над этим, Драгут. Хотя, признаюсь, я бы предпочел утопить этого презренного труса в чане с серой.

— Прежде используем его.

— Одно он достоверно подтвердил. Неверный, что сдержал войско, когда мы захватили внешний равелин, и есть тот самый всадник, который перебил наших воинов в Зейтуне. Его имя Кристиан Гарди. Он все еще в форте.

— Тем слаще будет час расплаты.

— Посему любого, кто доставит его живым или мертвым, я награжу золотом и самоцветами весом с него самого.

— Вашим солдатам придется соперничать с моими корсарами.

— Не бывало такого, чтобы вы вернулись в Триполи с пустыми руками.

— Я сомневаюсь, что вновь увижу мои края.

Быть может, старый пират предчувствовал собственную смерть. Возможно, предрекал свое назначение губернатором Мальты. Как бы то ни было, Мустафу-пашу обременяли другие заботы. Его воины голодали и изнывали от болезней, роптали и погибали. Он отправил корабли за провизией в Северную Африку, но они пока не вернулись. Боевой дух войска ослаб, а продовольствие было на исходе; скорая победа обернулась кровавой войной на изнурение. И всему виной проклятый адмирал и этот окаянный форт. Настоящее испытание, битва за Сенглеа и Биргу, за форт Сент-Микаэль и могучие стены Сент-Анджело, еще впереди. Ни в чем нельзя быть уверенным. Шпион ему еще пригодится.

Мустафа-паша выплюнул пыль из горла, но горький привкус остался. Его лошадь закачалась, когда очередной залп османских орудий сотряс землю. Что за необыкновенные люди эти рыцари! Генерал уважал бы их, если бы не стремление к власти, различие в вере и всепоглощающая ненависть. Перерезать каждому глотку будет истинным блаженством.

Преодолевая расстояние в тысячу ярдов, из Сент-Анджело приближалось пушечное ядро. Словно лениво дрейфуя на воде, оно бесцельно повисло в воздухе, а затем стало приближаться, стремительно набирая скорость. Генерал и корсар следили за ним. С пронзительным свистом, сокращая дистанцию, снаряд приземлился, достигнув группы старших командиров, столпившихся на краю горного хребта. Вражеские канониры стреляли издалека и поразили цель. Скала разлетелась на осколки, турки в изорванных одеждах взлетели в воздух, а размякшие останки командира янычар по имени Ага упали бесформенной массой переломанных костей и изуродованного облачения. Мустафа-паша и Драгут молча наблюдали за происходящим, а затем развернули коней и ускакали прочь.


Пиали и вправду залечивал осколочное ранение. Его рука была подвязана, а сам он сидел, развалясь на подушках, в своем величественном шатре в Марсе. Существовали занятия поинтереснее, чем состязаться с соперниками в меткости артиллерийской стрельбы и вновь подвергать себя опасности. Там, снаружи, ему бы пришлось мириться со зловонием болезней и разложений, сносить презрение косых взглядов и тайных пересудов. Здесь же, вдали от Мустафы-паши и этого старого морехода Драгута, он был неуязвим. Здесь можно неспешно потягивать розовую воду, вдыхать аромат благовоний, наслаждаться прохладой. Есть свои прелести и в военных походах.

Сейчас Пиали обозревал одну из них.

— Ты оказалась нежданным подарком.

— Война скрывает много неожиданностей.

— Мальтийская девица, что говорит на языках Франции и Италии. Ты из знатного рода. — Адмирал внимательно рассматривал ее лицо, видел ее дерзкое пренебрежение. — Нечасто увидишь такую красоту.

— Мне же встречается одно уродство.

— Осторожнее, миледи. Стоит привязать вас к мачте, и несколько дней под палящим солнцем испортят ваши черты и кожу.

— Поступайте как хотите. Я видела, на что вы способны и что сталось с другими пленниками.

— Они были излишни для моих нужд.

— И необходимы для вашей кровожадности.

— Рукой османа правит сам Аллах.

— Вы заблуждаетесь. — Лицо девушки исказилось в презрительной гримасе. — Ею правит самая низменная из страстей.

— Не сомневайся, та же кара постигнет неверных псов, что защищают Сент-Эльмо.

— Я верю, что они обрушат на вас кару более страшную.

Мария попала в цель, задела за живое. Она заметила, как от ее слов надушенный дикарь вздернул подбородок. В этом состояло единственное преимущество пленницы, доставленной в его шатер. Мария хотела вцепиться ногтями ему в лицо и выцарапать глаза, хотела кричать и оплакать мужчину, которого покинула, и тех, с кем плыла в шлюпке. Они не сумели уйти от внезапной погони, и их без труда захватили в устье Большой гавани. Это чудовище в шелках и золоте удавило либо забило до смерти всех ее попутчиков одного за другим. Мария все еще слышала их крики, ощущала в воздухе их страх.

Пиали приблизился к девушке и коснулся ее лица.

— Раскаленное клеймо обуздает тебя. Или, возможно, я брошу тебя нашей армии в качестве шлюхи, или подарю султану как новую наложницу. — Адмирал расхаживал вокруг девушки, с восхищением рассматривая ее фигуру. — Однако я заинтригован. Истинная жемчужина, облаченная монахом, возвращалась на шлюпке из обреченной крепости. Какая смелость!

— Я забочусь о раненых.

— Они госпитальеры и заботятся о себе сами.

— Сейчас они сражаются.

— Сейчас ты лжешь. — Когда осман подошел совсем близко и стал принюхиваться к ее коже, Мария застыла, уставившись перед собой. — Мне приказать тебя высечь, чтобы узнать правду?

— Я говорю правду. Всем известно, что защитники Сент-Эльмо страдают, что вы забрасываете их камнями и железом. Я не могла отказать им в помощи.

— Твое милосердие притягательно. — Долгим размеренным движением Пиали лизнул ухо девушки, постепенно опускаясь к ее шее.

— Для командира у вас манеры помойной крысы.

Адмирал схватил Марию за горло — из-под маски спокойствия вырвалась вспышка безжалостной ярости.

— Не искушай меня!

— Хотите избить меня, прежде чем я попаду к султану?

— Женскую гордыню можно сломить множеством способов. — Его палец скользнул по ее груди вниз до самого лонного холма и дернулся вверх.

Мария думала о Кристиане, о том, как бы он отомстил за нее, как потребовал бы расплаты за ее страдания и унижение. Волей несправедливой судьбы ему назначено погибнуть, а таким людям, как Пиали, — жить дальше. Осталось много средств к сопротивлению. Ее хитрость против похоти адмирала, ее женственность против его ненависти. Мария не сомневалась лишь в одном: она не останется во власти турка надолго.

Темные глаза Пиали смотрели на девушку с любопытством, в них отражался вопрос.

— Твое имя?..

— Мария.

— Что ж, Мария, готовься. Твоя новая жизнь принадлежит Османской империи.

Приготовления будут временными, решила девушка. Она не станет подчиняться распоряжениям язычника, не будет повиноваться созданию столь отвратительному. Мария могла бы сыграть на чванливой гордыне сарацина, использовать его плотские страсти. Таков ее долг перед Кристианом. Пусть готовится адмирал.


Причины смерти бывают разные: обрушение стены, рикошет мушкетной пули, меткий выстрел турецких аркебузиров, которым присутствие живой цели подсказали мухи, роившиеся над испражнявшимся солдатом. Проклятые мухи! Они размножались в экскрементах и плясали на могилах. Кристиан Гарди взмахом отогнал насекомых и нащупал пульс. Тепловой удар прикончил португальца. Он молча рухнул наземь и теперь лежал, заключенный в накалившиеся стальные доспехи, с выпученными глазами, распухшим языком и лицом цвета крапчатого пурпура. Кончина, не совсем подобающая воину. Краткой молитвы будет достаточно, и тело покойного начнет свое недолгое торжественное путешествие в могилу к другим павшим и станет разлагаться, а душа отправится на тот свет. Гарди снял шлем и захлопнул забрало. Души друзей редко исчезают совсем. Они попросту задерживаются, повисая в воздухе.

Полковник Мас пробирался вперед перебежками, а за ним, поднимая грязевые брызги, по пятам гнались османские пули.

Запыхавшись, он прислонился к валуну.

— Ты искал золото, Кристиан?

— Нет, признаки жизни, полковник.

— Пустая трата времени в Сент-Эльмо. — Командир отрывисто рассмеялся собственной шутке и отер пот со лба. — А что до драгоценного металла, то, сколько бы его ни было, все равно окажется недостаточно, чтобы выкупить нас из окружения.

— Как обстановка на дальнем рубеже?

— Не лучше, чем и везде. Наша позиция полностью простреливается, часовых убивают, едва те успевают высунуться, на открытые участки не выйти, часовня — наше единственное убежище, и мои солдаты поговаривают о бегстве.

— Что ж, все спокойно?

— Не могу пожаловаться.

— Жалобы — для слабых духом.

— И дезертиров. Один из моих людей уже перебежал к туркам.

— Нам повезло, что один, а не целая сотня.

Некоторое время они сидели молча, глядя на руины вокруг, на лежащих ничком или хромающих рыцарей. Одни тряслись, словно в параличе. Другие что-то неразборчиво бормотали, кто-то обмочился от ужаса и потрясения. Многие были ранены, а их искалеченные тела согбенны, обезображены, перемотаны повязками. Сборище скелетов.

— Только взгляни на них, Кристиан. Одни увечные бродяги и пугала.

— Они обретут спасение.

— Не в этой жизни.

— Следующей жизни хватит на всех, полковник. Осталось недолго.

— Я рад, что великий магистр не высылает новых подкреплений.

— Он не сумел бы. Шлюпкам помешает усиленная батарея Драгута на мысе Виселиц, переправу патрулируют лодки Пиали, Мустафа-паша приказал своим людям закрепиться на берегу.

— Следовательно, нас заперли здесь на убой, а похоронят и оплачут нас мухи.

— Вы рыцарь святого Иоанна. Вы уже обрели место на небесах.

Француз изобразил на лице гримасу, наблюдая за пушечным ядром, которое обрушило груду камней и пронеслось по изрытому двору крепости.

— Пока что моя задница вся в синяках.

Беседа прервалась. Сент-Эльмо содрогнулся, словно сотрясаемый могучей хваткой, порожденной огнем всех орудий. Воины падали, камни рассыпались. В один миг стали слышны лишь крики и грохот пушек, и ощущалось только раскачивание земли и неба. Полковник Мас помчался куда-то, спотыкаясь и растворяясь в дыму. Гарди лежал, зажав уши. Осколки камней вновь осыпали его.

Так продолжалось весь день до самой ночи. К обстрелу присоединился турецкий флот и, выстроившись вокруг полуострова, принялся орошать форт железными ядрами. Сарацины взялись за дело со всей страстью, стараясь донести свое послание: рыцари обретут покой лишь в случае капитуляции или смерти. До сей поры эта бомбардировка была самой мощной. Палили все батареи на горе Скиберрас, мысе Тинье и мысе Виселиц, стирая крепость с лица земли. Людская стойкость оказалась небезграничной, а божественная благосклонность — небеспредельной.

Тишина, которую таковой не назовешь. Оглушительная, угрожающая, она вибрировала, словно после землетрясения, — звенящее безмолвие, предвещавшее гибель. Пустота, сулившая только худшее. Все, кто остался в живых, выжидали.

Раздался крик:

— Христиане, защитники Сент-Эльмо, я принес послание от нашего милосердного повелителя, генерала Мустафы-паши!

— Неужто? Вы желаете сдаться? — Голос де Гуареса, помощника командира гарнизона, казался сухим, как треск цикад в ночном воздухе.

Посланник неуверенно попытался вновь:

— Я пришел с миром.

— Можешь отправляться к черту.

— Мустафа-паша желает обсудить условия перемирия.

— А мы не желаем.

— Господин предлагает милосердие и готов проявить снисхождение каждому в этом форте.

— Если он настолько великодушен, пусть уберет свою армию с нашего острова.

— Любой из вас, кто хочет отправиться в Биргу, может уйти, не опасаясь за жизнь.

— Такое решение вправе принять лишь великий магистр ордена, но не язычник.

— Мустафа-паша обещает безопасный путь.

— Мы обещаем ему еще многие тысячи трупов его великого войска, что падут, истекая кровью, под нашими стенами.

— У вас нет ни стен, ни крепости, ни будущего. Ваше положение безнадежно.

— Наши сердца преисполнены духа и силы Господней.

— Мустафа-паша взывает к вашему благоразумию.

— Мы же взываем лишь к Господу.

Послышался второй голос, французская речь сменилась испанской.

— Шевалье де Гуарес. Это капитан Альварес.

— Вас удерживают против воли?

— Нет.

— В таком случае вы предали веру и своих солдат и за это умрете.

— Только после вас, командор. Услышьте меня, собратья. — Голос был настойчив и источал заманчивые речи в угольной тьме. — За что вы сражаетесь? Кому сопротивляетесь? Велико ли ваше жалованье? Хороша ли ваша жизнь? Почему вы должны страдать и погибать за великого магистра, который покинул вас, за орден, которому на вас наплевать? Турки держат свое слово.

— А мы держим свое.

Вдоль укреплений под злое гиканье и свист разгневанных солдат, жаждавших убить лишь одного врага, грянули мушкетные залпы. Воины стреляли наугад и потому едва могли поразить цель, удалявшуюся в столь спешном и позорном бегстве. Но попытаться было необходимо. Испанский капитан был одним из них и перебежал к туркам, соблазненный сатаной по невежеству, малодушию и душевной немощи. Он оказался последней каплей, копьем, пронзившим распятого Христа. Такого они не простят.

Спустя считанные минуты сарацины ответили на решение осажденных защитников форта. Подобно кузнечному молоту, ядро василиска обратило одну из построек в руины, мимо воронок и укрытий в смертоносном полете проносились заряды кулеврин. Гибнущая, распадающаяся на куски преисподняя. Агония не кончилась — еще слишком рано. Лишь на рассвете обстрел стал ослабевать, а гвалт турецких пушек умолк, обернувшись тревожным затишьем. Сменился ночной караул. Постепенно звуки наступающего дня вытеснили тишину, ускорили ритм османских боевых барабанов и звон тамбуринов и кимвал: войско готовилось к атаке. Суббота, 16 июня 1565 года. Двадцать восьмой день войны.

Среди разгромленных останков Сент-Эльмо возникали люди, стряхивали с одежды и доспехов каменные осколки. Они как никогда походили на привидения; на скрытых за маской сажи лицах безучастно застыли налитые кровью глаза. Но солдаты сжимали мечи и пики, несли с собой оставшуюся взрывчатку, возвращались, хромая, на боевые посты. Неподалеку от того места, где когда-то были главные врата, в полумраке собрались несколько человек.

— Что здесь происходит? — спросил, столкнувшись с ними, помощник командира де Гуарес.

— Что изволите видеть, брат шевалье. Мы намерены атаковать врага.

— Такого приказа не было.

— Таков наш долг как рыцарей и христианских воинов. Нам положено убивать неверных. Так мы и поступим.

— Ценой форта?

— Во имя славы Господней. Лучше самому избрать смерть, чем дожидаться, пока тебя разорвет выстрелом неприятельской пушки.

Де Гуарес поднял меч.

— Вы прежде встретите мой клинок.

— Опустите меч, брат шевалье.

— Нет.

— Доблестные братья! — Выйдя вперед, по бокам от де Гуареса встали Гарди и полковник Мас. — Враг стоит за проломом.

— Туда мы и направляемся.

— Братья мои, вы храбры и отважны. Потому я присоединился к вам, покинув Сент-Анджело, потому многие жаждут разделить с вами это стремление.

— Время речей прошло, месье Гарди.

— Но не время бить турок. Три долгих кровавых недели вы удерживали эту землю, это святое место. Не покидайте же его сейчас.

— Прочь с дороги!

Гарди бросил булаву и меч и скрестил руки на груди.

— Останьтесь со мной, братья. Наш ратный подвиг ни с чем не сравним.

— Эй! Турки на подходе!

Такого шума им еще не доводилось слышать. То был странный, зловещий звук, словно на фоне протяжного воя труб гудели и жужжали беспокойные мухи. Гарди узнал его. Подобрав оружие, он побежал к своему редуту. Позади бунтари также бросились на боевые посты.

— Ваш час настал! Докажите же свою веру! — крикнул Гарди им вдогонку.


— Аллах! Аллах! Аллах! Аллах! Аллах! Аллах!

Мухи обернулись людьми, а гул — голосами. В бой бросились айялары. Одно лишь слово слетало с их губ, одна лишь мысль была на уме. Они жили ради убийства неверных. Не будет ни тактики, ни военных хитростей, ни пощады. В атаку пошли фанатики с горящими глазами, берсерки Востока, одурманенные гашишем, облаченные в шкуры диких животных и получившие приказ вспарывать животы врагов и пить их кровь. Убивать за султана считалось привилегией, а наивысшим желанием — принять смерть в бою во имя Аллаха.

Диким порывом айялары налетели на защитников форта, закрываясь круглыми щитами с религиозными текстами, срубая саблями любое сопротивление. Они оказались на самом острие священной войны. Сарацины бросали абордажные крючья, которые, перелетев через разрушенные укрепления и уцепившись, стаскивали айяларов назад. Они продолжали наступление, даже когда батарея христиан прорвала в их рядах несколько брешей. Фанатики толпились, пробивались вперед через груды мертвых тел, ступая по трупам и забыв обо всем, кроме своей награды.

Один из крючьев зацепил рыцаря за затылок, и воин с криком полетел в канаву. В открывшемся проеме, балансируя на краю стены, возник айялар с затуманенными глазами под позолоченным шлемом и саблей наготове. Он закачался, пораженный мушкетной пулей. Улыбнувшись, айялар восстановил равновесие и, отбросив в сторону оружие, прыгнул на стрелка. Поединок был неравным, потому как шел не по правилам. Удар алебардой между лопаток прикончил турка. Но тот уже успел перегрызть пехотинцу горло.

Гарди проткнул айялара, глядя, как булавочные зрачки сарацина наблюдают за погружением клинка, и, когда враг схватился за лезвие, англичанин всунул меч глубже. Он извлек оружие, прижав тело ногой. Осыпаемый искрами, Кристиан парировал удар ятагана и после ложного выпада ударом сбоку пронзил ребра айялара. Но нелепая фигура в медвежьей шкуре не упала, а принялась расхаживать шаткой походкой, словно исполняя некий танец, выступая перед ревущей толпой. Наконец представление окончилось, медведь пал. Позади него в трансе кружился дервиш, призывая собратьев обрести смерть и вечность. Гарди без труда уложил его, метнув щит. Утро выдалось долгим и жарким, а день обещал быть еще дольше и жарче.


Зарево над крепостью сияло неземным светом. Форт тлел угасающими угольками гарнизона, горел огнями святого Эльма. Осада длилась уже сутки, и за периметром укреплений вырастало новое покрывало из турецких трупов. И все-таки защитники крепости не сдавались. Однако им осталось недолго, а людей, способных закрывать обратившиеся в пропасти бреши, оставалось все меньше. Со стен Биргу и цитадели Сент-Анджело рыцари и их последователи, не в силах что-либо изменить, могли лишь наблюдать за происходящим.

В покоях для аудиенций великий магистр Ла Валетт сосредоточенно выслушивал донесение. Докладывал мальтийский солдат, пловец, отважившийся пересечь опасные воды Большой гавани, чтобы доставить вести из Сент-Эльмо. Ни одно сообщение не сулило ничего хорошего. Все могло быть еще хуже.

Ла Валетт выпрямился, в его глазах застыл вопрос.

— Ты говоришь, де Медран и Пепе ди Руво погибли?

— Как и прочие, ваша светлость.

— Я требовал от них слишком многого.

— Они служили с радостью и рвением, сир.

— Мы у них в долгу. Кто выжил?

— Почти все они ранены, сир. Шевалье Миранда при смерти, полковник Мас перенес тяжелые ожоги, шевалье де Гуарес получил глубокое ранение вражеским ятаганом.

— А наши воины, такие, как Кристиан Гарди?

— Он также ранен, сир, но продолжает сражаться.

— Таков дух Сент-Эльмо и его защитников. Их подвиг вдохновил бы любого.

— Они просят не печалиться и желают сообщить всем, что рады своей участи. Они намерены держать высоко знамя ордена, пока его не срубят турки.

— Все они обретут место в раю. Они показали нам, как подобает биться и умирать. Мы предаем их души Господу.

Вновь оставшись в одиночестве, Ла Валетт позволил себе вольность прослезиться. Он оплакивал братьев, которых потерял, рыцарей и солдат, которых послал в Сент-Эльмо на верную смерть. Славные люди, истинные воители. Быть может, так будет лучше. Древнему воинскому братству крестоносцев следует стяжать почтение всего мира лишь в героической схватке. Все изменилось. От монарших дворов Европы до сераля Сулеймана Великолепного имя благородного ордена святого Иоанна будет предано забвению. Великий магистр Жан Паризо де Ла Валетт Последний.

— Дядя, вы плачете?..

— Всего лишь мимолетная слабость, Анри. — Ла Валетт взглянул на своего племянника. — Я просто старый глупец.

— Вы не страдаете ни старостью, ни слабоумием, дядя.

— И все же я рыдаю как дитя.

— Плакать самое время.

— Только не командиру. — Самообладание вернулось к магистру. — Посланник доставил вести из форта. Ситуация ухудшается с каждой минутой. Большинство солдат ранено или уже пало. Они держатся чудом.

— Не стоит ли послать новых добровольцев?

— Такое решение утешит не многих.

— Утешений бывает множество, дядя.

— Поражение всегда одно. Не вижу пользы в том, чтобы попусту растрачивать наши силы в форте, который уже потерян.

— Защитники Сент-Эльмо оказали нам честь своей жертвой, дядя. Возможно, пришло время нам удостоить их чести.

— Согласно их последней воле, они просят оставить их, чтобы нам не пришлось расточаться на форт, который неделю спустя станет лишь воспоминанием.

— Воспоминанием одним я вдохновлен.

— Ты, верно, полагаешь, что я бы не поменялся с ними местами, Анри? Полагаешь, я бы сам не поплыл к ним на лодке, будь я уверен, что это принесет пользу?

— Простите мою собственную слабость, дядя.

— От чьего имени ты просишь?

— От моего сердца и души, да еще тысяч тех, кто готов отважиться пересечь на шлюпках Большую гавань.

— Они утратили разум, а я нет.

— Вера и общее дело сильнее разума, дядя.

— Пока что турецкие пушки, вновь установленные на мысе Виселиц, и аркебузиры, что расположились вдоль берега у подножия горы Скиберрас, сильнее наших попыток высадиться на другой берег.

— Не многих это испугает.

— Вернется же еще меньше. — Ла Валетт откинулся назад и устало потер лоб. — Рисковать чужой жизнью грех, Анри.

— Бояться рискнуть ею во имя Господа — грех ничуть не меньший!

Гроссмейстер смотрел в потолок, прислушивался к рокочущему грохоту канонады, ощущал каждый удар, предвещавший грядущий конец. То была мрачнейшая из всех погребальных песен. Ла Валетт медленно встал.

— Я тоже слышу пушки, Анри. Слышу клич мучеников Сент-Эльмо, когда они снова и снова отражают удары язычников, и турки трубят отступление. Я даю соизволение отблагодарить защитников форта в последний раз.

— Каким образом, дядя?

— Самым незначительным. Все, кто добровольно жаждет смерти, могут занять пять шлюпок и попытаться высадиться в форте. Возглавит их шевалье де Ромега.

— Я бы с радостью присоединился к ним, дядя.

— Я потерял уже достаточно верных и дорогих мне людей, Анри. Я не откажусь так легко от единственного потомка и наперсника.

— Этот наперсник руководил нападением на мыс Виселиц и атаковал турецкие обозы в Марсе.

— Ты хорошо послужишь мне, оставшись в живых и будучи рядом со мной в час, когда грянет настоящая битва. Руководи переправой, помогай де Ромеге, но сам на берег не сходи.

— Да будет так, дядя, — поклонился Анри.

— Иди же, пока я не принял более мудрого решения.


Когда племянник отбыл, Ла Валетт прижался головой к холодным камням стены и застонал от боли. Проклятый недуг вновь одолевал его, пожирая и сжигая изнутри. Магистр обязан быть сильным, должен скрыть от рыцарей свою немощь. Одного лишь слова будет достаточно, чтобы ввергнуть всех в череду бедствий. Вместе с его телом ослабнет и орден, вместе с его силой увянет и сопротивление. Ла Валетт молился, учащенно дыша. Господь не мог оставить его.

Великий магистр восстановил силы, а затем направился в Зал совета. На минуту споры затихли, когда члены Священного собрания встали, а гроссмейстер прошествовал к своему позолоченному трону. На каждом заседании рыцари ожидали откровения, вестей из Сицилии. Он же мог предложить им лишь свою мудрость и волю.

— Братья, Сент-Эльмо продолжает стойко держаться и беречь нашу веру.

Рыцарь Большого Креста Лакруа нахмурился:

— Есть новости, ваша светлость?

— Мальтийский солдат рассказал мне, как страдают и сражаются защитники. Мы ожидаем, что форт падет в течение нескольких часов или дней.

— Мы так же предполагали и ранее, сир. Они каждый раз превосходят наши ожидания.

— Это последний срок, брат Большого Креста. Защитники форта дошли до изнеможения.

— Тогда нам остается только молиться…

— И выразить благодарность. Язычники потерпели большие потери под стенами форта. Наш долг попытаться доставить последние подкрепления.

— Позвольте мне возглавить их, сир.

— Ваше место уже заняли. А мы, оставшись здесь, должны позаботиться о местном гарнизоне.

— Мы готовы, сир.

— Этого недостаточно. Муштруйте своих людей, берегите припасы и привлекайте к работе женщин и детей. Даже самые немощные могут латать одежду, носить хлеб, собирать пули для мушкетов.

— Ваша светлость, — мягким, как шелк, голосом заговорил де Понтье, — есть ли вести от дона Гарсии де Толедо?

— Ничего, что могло бы стать основанием для надежды. Его превосходительство вице-король, как и прежде, желает нам всего наилучшего.

— Он мог бы пожелать выслать нам необходимые войска, если бы мы оказали ему большее почтение.

Потаенный гнев Лакруа вырвался наружу.

— Вы бы предпочли поцеловать его зад и отправить ему наши галеры?

— Брат Большого Креста, я не припомню, чтобы Иисус так же отнесся к своим ученикам в Гефсиманском саду.

— Кто же ваш учитель, де Понтье?

Ла Валетт поднял руку, и в зале воцарилась тишина.

— Пока наши братья сражаются и погибают всего в полумиле отсюда, мы не допустим разлада. Вы должны хранить верность ордену, а не самим себе. Направьте свои усилия в нужное русло.

Члены совета одобрительно постучали по своим скамьям. Великий магистр прав: сила в единстве, в сплоченной борьбе против врага и совместных трудах в грядущие недели. Вскоре начнут осыпаться стены Биргу и Сенглеа, священное сердце ордена испытает на себе всю мощь турецких пушек. Вражда неуместна и опасна.

Приор Гарза сложил руки в молитвенном жесте.

— Братья, наша святая обязанность защищать эти стены совпала с благоприятным временем. Близится одно из величайших таинств нашей церкви, праздник Тела Господня. Памятуя о Его жертве, мы должны трудиться во имя Его благословения и исполнить Его завет.

— Верно говорит наш брат приор, — согласился Ла Валетт, кивая. — Мы обязаны отпраздновать сие событие с радостью и благоговением в сердце. Мы станем просить Господа даровать нам победу и искупление грехов. Мы закалимся для грядущих испытаний. Ступайте, обойдите посты, проверьте, все ли в порядке.


В последнее время его светлость выглядит измученным и довольно ослабшим, размышлял изменник. Яд может сломить человека. Но имеются и прочие неотложные дела, отнимающие время и силы. Предатель был рад оставить позади душные прения совета, прогуляться по стенам Сент-Анджело и послушать оглушительный рев канонады, доносившийся с противоположной стороны Большой гавани. Словно бальзам на сердце!.. Наивные глупцы из Священного собрания вечно молят Бога о помощи, но им никогда не узреть истины. Какое ужасное огорчение! Пока они болтали, он действовал. Они просили об избавлении, он же затягивал петлю на их шее. Праздник Тела Господня. Если они жаждут таинств и чудес, он их предоставит. Вскоре они предпримут последнюю опрометчивую попытку доставить в Сент-Эльмо подкрепления, и он, как и прежде, оповестит турок. Нужна лишь сигнальная лампа. Когда форт падет, начнется продолжительная осада Биргу. Предатель оказался в наиболее выгодном месте, чтобы обеспечить победу. Столь легкую и столь необходимую…

Изменник достиг узкого лестничного марша, ведущего к пороховому складу. Часовой вытянулся по стойке «смирно», стараясь казаться бдительным. Одно доброе слово успокоило его. Предатель прошел внутрь. Он всего лишь обходит посты, проверяет, все ли в порядке.

Глава 8

— Стоять на месте! Держать позиции! — кричал Гарди, бросаясь в хаос падающих тел и рубящих клинков.

Меч и сжимавшая его рука были скользкими от крови, которая твердым слоем запеклась на лице и обшитой пластинами куртке. Кристиан не останавливался. Они бились уже не за Сент-Эльмо и даже не за свои жизни, потому как и форт, и сами они были обречены. Нечто более отчаянное заставляло их сражаться. Их обуяло исступление, безумный восторг, что возник в предвкушении желанного и скорого итога, возможности наконец обрести покой и почить в числе павших.

Последний бой: долгие утомительные июньские дни, которые последовали за атакой айяларов и отсчитывали время вспять перед финалом. Защитники форта бились врукопашную, жили впроголодь, в любой момент ожидая, что волна турок поглотит их и покатится дальше на Сенглеа и Биргу.

Передовой отряд османов отступил. Но придут другие — нащупывать слабые места, подтачивать оборону. Они расположились неподалеку. Отводя войска, они оставляли позади еще нескольких изрубленных христовых воинов и оглушенных, разорванных на куски солдат. Зрелище не для брезгливых и слабодушных.

Подле опрокинутой пушки собралась одна из нескольких небольших групп избитых, но выживших людей. Они лежали или, низко склонившись, сидели рядом со своим оружием, перевязывали раны и шепотом молились, изнемогая под полуденным солнцем. Останки в окружении останков. Вот один из рыцарей тщетно пытается выправить молотком покрытый вмятинами личник венецианского салада[21], но затем отбрасывает шлем в сторону. Вон там солдат пробует изодранными руками схватить иголку, чтобы зашить кожаный камзол. Гарди опустился на колени перед почерневшей бесформенной фигурой полковника Маса и поднес тыквенную бутыль с водой к тому месту, где когда-то был рот.

— Пей, друг мой. Ты должен пить.

— Зачем, Кристиан? Ты опасаешься, как бы я не умер от жажды? — Там, где уже не было лица, все еще сохранилось чувство юмора — смесь, порожденная близкой кончиной. — Не стоит возиться с куском угля.

— На меня тоже страшно смотреть, полковник.

— Однако, как я погляжу, ты добыл еще больше золота и носишь еще больше колец и безделушек. Ты навлечешь на себя гнев и ярость турок.

— Таково мое намерение, полковник. — Подняв руку, Гарди заставил драгоценный металл сверкать под слоем ссохшейся крови. — Они спешат ко мне, как пчелы на мед.

— Притягательность, неподобающая мужчине.

— Которая убивает врагов.

Полковник зашелся сухим лающим смехом, а его тело затряслось от боли. Он полежал немного, хватая ртом воздух и отрывисто дыша, глаза уставились вперед сквозь сгоревшие веки. Гарди откупорил небольшую медную фляжку.

— Опий, полковник. Еще один дар язычников. Несколько капель утолят боль.

Рука отвела сосуд в сторону.

— Я стою на пороге смерти, Кристиан. Я не пойду через райские врата одурманенным.

— Вы пойдете в рай вместе с нами.

— Большей чести для меня и быть не может. — Голос раненого затих, погрузившись в безмолвие, а затем вновь пробудился: — Мы сражались достойно, Кристиан.

— Мы сражались, как и было приказано.

— Даже лучше.

— Отдохни и оставайся с миром, друг мой.

Бегом приближался пехотинец с донесением от командира отряда. Это была всего лишь формальность, причем излишняя. Едва солдат остановился, как мушкетная пуля ударила его в затылок, выплеснув содержимое головы через нос, рот и уши. Странная и отчетливая картина. Прежде чем собравшиеся принялись стрелять в ответ, еще один воин был повержен. Он затрясся, подбрасывая ногами пыль, хватаясь за оброненную Библию, и после второго выстрела испустил дух.

— Они сзади! В кавалерийской башне!

На обвалившихся и покинутых руинах обращенной к морю башни засели стрелки-янычары и вели огонь по беззащитным рыцарям. Должно быть, они забрались на внешние стены ночью и хорошо укрепились. Били янычары метко.

— Аркебузиры, за мной!

Гарди взмахами руки указывал на грозившую опасность, выкрикивая приказы, заставляя своих людей встать широким боевым строем. Он услышал, как протрубили сигнал тревоги. Со стороны суши вновь наступала османская армия, а между ней и стрелками оказались пойманы и зажаты слабеющие защитники форта. Словно между молотом и залитой кровью наковальней.

Гарди добежал до амбразуры рядом с подъемным мостом, где его впервые встретил полковник Мас.

Добро пожаловать в могилу, Кристиан.

— Огонь не прекращать. Хороший язычник — мертвый язычник.

— Они неистовы, Кристиан.

— А мы безумны.

Мушкетные пули проносились над его плечом, едва касаясь щек. Гарди не замечал их, когда оттаскивал мертвого канонира от орудия, забивал пороховой заряд и закатывал ядро. Выстрел должен сотрясти насиженное стрелками место.

— Ко мне! Нужна помощь! — Орудие нацелили, фитиль подожгли. — Еще раз!

Янычары или, точнее, останки их тел взлетели на воздух. Выбитые из башни, они падали наземь, а каждое попадание сопровождалось градом камней и торжествующими криками защитников. Состязание было окончено, пушка победила. Накренившаяся башня вновь стала ничейной территорией.

Радость была преждевременной и недолгой. На юго-западной стороне лязг оружия превращался в поглощавший людей и плевавшийся останками неистовый грохот. Раздался гром. Это был мощный взрыв, пульсировавший на противоположной стороне Большой гавани, вздымая над стенами Сент-Анджело столп дыма. Где-то в недрах форта взорвался пороховой склад. Настал черед турок ликовать.


Предсмертная агония имеет особый ритм, некое слабое биение. Драгут руководил достаточным количеством осад, чтобы заметить произошедшие изменения. Казалось, все реже отстреливались аркебузиры Сент-Эльмо, все медленнее открывали изнуренные рыцари ответный огонь, все слабее стали защитники отбрасывать передовые отряды турок. Приметы никогда не обманывали. Драгут видел победу, ощущал ее вкус, чуял запах. Старый корсар усматривал в этом суть жизни. Для правоверного смысл бытия состоял в том, чтобы предстать перед Всевышним на ковре из тел поверженных врагов. Великая честь, путь к совершенству. Меч Ислама исполнит свою миссию. Он продолжал наводить батареи на форт, отдавать приказы командирам. Понедельник, 18 июня 1565 года. Тридцатый день осады.

— Пошлите еще две тысячи аркебузиров. Мы поставили неверных на колени.

— Но времени для молитв у них не осталось.

Драгут рассмеялся:

— Неверные собаки заставили нас повоевать. За это я их уважаю. За это их улыбки станут еще шире от наших ятаганов.

— Они противостояли нам около четырех недель, Драгут-реис.

— В чем повинен этот надушенный глупец адмирал Пиали. Я желаю, чтобы еще больше пушек вели огонь по остаткам крепости с юга. Враг укрыл несколько орудий, которые следует усмирить.

— Едва мы захватим форт, там не останется ни единой золотой монеты, ни единого раба, Драгут-реис.

— Считайте этот поход паломничеством. Сегодня Мальта, чуть позже Венеция, затем — Неаполь, Генуя или южные земли Испании. Там будет предостаточно и золота, и рабов.

Содружество воров. Они были бесстрашными и гордыми людьми, носили пышные наряды монархов и размышляли как разбойники. Истинный Бог был один, и лишь один истинный его служитель — пират. Они последуют за Драгутом куда угодно и сохранят ему верность до самой смерти. Эта война будет их последней схваткой с ненавистными рыцарями, позволит окончательно свести счеты.

Драгут стал неторопливо спускаться по склону в сопровождении своих командиров.

— Братья мои, услышьте грохот пушек, эти священные звуки.

— Разве мы не лучшие музыканты, Драгут-реис?

— Подлинные виртуозы. Без нас Мустафа-паша и Пиали бессильны. Им пришлось бы выращивать розы для султана на почве, удобренной турецкими трупами.

Корсар выкрикивал приказы канонирам, когда над головой пронеслось ядро, пущенное из Сент-Анджело. Не обращая внимания на опасность, командиры продолжали совещаться. Но железный шар отскочил от скалы, взметнув сноп осколков, один из которых настиг свою цель.

Драгут лежал ничком, с правой стороны его тюрбан окрасился кровью. Тело старика было неподвижно. Вокруг столпились его собратья, безмолвные и оцепеневшие от горя, но не желавшие выражать скорбь. Они не запятнают памяти господина девичьими рыданиями. Кодекс корсара не допускает сантиментов.

— Он мертв? — спросил подъехавший на арабском скакуне турецкий главнокомандующий.

— Похоже, что так, Мустафа-паша.

— Такова воля Аллаха. Накройте его. Я не хочу, чтобы мои воины видели его сейчас. Доставьте его в шатры командиров в Марсе.

Драгута унесли, прославленного ветерана, ставшего очередной жертвой, еще одним трупом, которого убрали с поля боя. Тем не менее он был еще жив. Смерть решила повременить. Мореходы — люди стойкие, а бывалый моряк Драгут был самым стойким из всех. Смертельно раненный, не в силах говорить, он протянет еще не один день. Долгое неумолимое угасание ненавистно настоящему пирату, но война таит множество неожиданностей.


Среда, 20 июня 1565 года. Праздник Тела Господня. Тридцать второй день осады. Торжественной вьющейся процессией во главе с великим магистром, Жаном Паризо де Ла Валеттом, рыцари шагали по узким улочкам Биргу, направляясь в Монастырскую церковь, дабы воздать хвалу Господу. Ради этого великого момента они отложили в сторону оружие и доспехи, облачились в длинные черные ризы, украшенные белым восьмиконечным крестом. Война не помешает им приступить к таинству Святого причастия. На протяжении веков они исполняли неизменный обряд, сопровождали Тело Христово, проходя парадом мимо набожных очевидцев, бивших поклоны и преклонявших колени. С ними был Господь. И только Он.

Предатель рассеянно смотрел перед собой, с привычной легкостью играя свою роль. Он наслаждался своим положением. Вера сочеталась с театральной постановкой; к небесам взлетал зов, которому суждено было остаться без ответа. Где-то вдали раздавался приглушенный рокот турецких орудий, установленных на горе Скиберрас и мысе Тинье, нарастающий грохот гибнущего Сент-Эльмо. Пусть братья-рыцари и глупая чернь молятся. Придет и их черед. Спустя несколько дней, когда небольшой пятиконечный форт будет лишь воспоминанием, когда на далеком полуострове останется одна почерневшая яма, вся мощь вражеского войска обрушится сюда. Изменник вошел в церковь позади гроссмейстера и благоговейно склонился перед крестом. Как жаль, что придется нарушить эту безмятежность!..


Раздались вопли и возгласы, протесты разгневанных людей, требовавших правосудия и жаждавших наказать виновных. Жуткие крики. Затем показалась группа рыцарей с искаженными злостью лицами. Они тащили пленника, едва удерживаясь от самосуда. Во главе рыцарей были де Понтье и приор Гарза, а у ног — чернокожий мавр.

Перед толпой возникла одинокая недвижная фигура великого магистра.

— Сегодня праздник возрождения веры, а не жестокости и мести.

— Мы нашли предателя.

— Вы нашли моего друга, пострадавшего от ваших страхов и немощи. Снимите кандалы.

— Ваша светлость, это подлый язычник.

— И опасный, — поспешил добавить приор Гарза.

Ла Валетт был непреклонен.

— Я тоже могу быть опасен. Поднимите его и освободите.

— Сир, это вопрос нашей безопасности. Настал час расплаты.

— Настал час безумия. Если вы решили арестовать его, то должны и меня заковать в цепи. Выполняйте приказ. Снимите кандалы.

Приказ исполнили, и мавр поднялся на ноги, этот ненавистный изгой, угодивший в безвыходное положение среди враждебного люда. Он был слишком благороден, чтобы умолять, слишком горд, чтобы выказывать страх перед смертью. Его мучители, былые соратники, были неугомонны.

В роли оратора выступил де Понтье:

— Мы скорбим и действуем по зову долга, ваша светлость.

— Вы действуете поспешно.

— Мавр осужден за свои деяния.

— Я таковых не усматриваю.

— Ибо они весьма скрытны, сир. Он умен и изворотлив, как гадюка.

— Однако вам удалось его схватить, брат шевалье.

— Вследствие усердия и волей случая. Это демон в человеческом облике, который разжег огонь на пороховом складе, здесь, в Сент-Анджело, — огонь, повлекший за собой взрыв и смерть восьми славных воинов.

— Где доказательства?

— Доказательством является имущество обвиняемого, обнаруженное в его покоях, а также тот факт, что он хранил у себя порох и был замечен непосредственно перед пожаром.

— Это лишь гипотеза, брат шевалье.

— Доказательство, ваша светлость, — сказал де Понтье сдержанно, и его слова возгласами и призывами поддержали стоявшие позади солдаты.

— Этот человек создавал взрывчатку для наших братьев в Сент-Эльмо, греческий огонь, метательные снаряды и огненные трубы.

— Лишь чтобы обмануть нас, скрыть свои истинные намерения.

— Чтобы убивать врагов и защищать нашу землю.

— Он магометанин, сир.

— Союзник нашего ордена и не пособник турок.

— Вы желаете, чтобы мы доверяли его слову, ваша светлость?

— А вы хотите, чтобы я заключил под стражу невинного?

Де Понтье смиренно улыбнулся:

— Мы просим вас казнить его, сир.

— И не подумаю!

— Было бы неразумно позволить ему свободно разгуливать вне стен темницы и без петли на шее, сир.

— Мудро ли оставаться в темнице стойких предубеждений, брат шевалье? — Ла Валетт нахмурился, а его лоб поверх задумчивых глаз пересекли морщины. — На галерной скамье мавр был мне братом.

— В Сент-Анджело мы ваши братья.

— Вам никогда не доводилось заживо гнить за веслом, вам неведомо, насколько это испытание раскрывает душу. Мы делили на двоих удары кнута, каждый вдох и последние крохи, вместе шли бесконечной тропой мучений. Повторяю, он не способен нас предать.

— Вас объединяет общее прошлое галерных рабов, сир? Это бесподобный способ подослать шпиона сарацин, чтобы враг, подобно червю, проник в глубь нашего ордена.

— Братья, такое поведение противоречит справедливости.

— Война не предполагает справедливости, сир. Война требует лишь нашего выживания.

— Я вижу лишь гниение, — холодным тоном медленно произнес Ла Валетт.

Приор Гарза приблизился к де Понтье.

— Мы нашли истину, ваша светлость.

— Вы нашли козла отпущения.

— Язычники попирают наших братьев в Сент-Эльмо, а мавр — язычник.

— Вы очерняете его имя так же, как черна его кожа.

— Мы защищаем веру и наших людей.

— Какой ценой, брат приор? — Ла Валетт повернулся, обращаясь к толпе: — Отступите. Я буду говорить с мавром наедине.

— Он убийца, ваша светлость. Возможно, он носит стилет или шелковую нить.

— Бунт и непослушание гораздо опаснее.

Воины отошли назад, временно подчинившись власти своего предводителя. Вдвоем Ла Валетт и мавр взошли по лестничному пролету на мощенную камнем террасу. Здесь за ними можно было наблюдать на расстоянии, и здесь они могли поговорить.

— Не печалься, Жан Паризо, — сказал мавр, смахивая пыль со своих одежд.

— Я не позволю причинить тебе вред.

— Я во власти одного лишь Всевышнего.

— Эти люди заклинают Господа удовлетворить их намерения, войной оправдывают свое бесчестье. Как гроссмейстер ордена, я не могу допустить, чтобы правила толпа.

— Как гроссмейстер, ты должен согласиться со всеобщим мнением. Приор Гарза и шевалье де Понтье отнюдь не простолюдины.

— В этом и вся беда. Они влиятельны и склоняют на свою сторону других.

— Они могут склонить на свою сторону и победу, Жан Паризо.

— Я пресеку подобные шаги, прикажу разобрать все виселицы.

— Разве в твоей власти отвратить ночное убийство, удар мечом в спину, поджог спящего на ложе? — Мавр испытующе смотрел на своего друга. — Кто бы ни подложил эти злосчастные предметы в мои покои, кто бы ни распространял злые слухи о моем предательстве, добра он мне не желает.

— Слушание дела перед Священным собранием изгонит саму мысль о твоей измене.

— Оно лишь подтвердит ваши разногласия, усилит разлад.

— Я готов противостоять такой опасности.

— Которая приведет к другим опасностям.

— Ты хочешь, чтобы я, уподобившись Пилату, умыл руки и бросил тебя на милость этих жестокосердных?

— Я хочу, чтобы ты покорился воле судьбы, Жан Паризо. Я хочу, чтобы ты объединил орден.

— Как он может объединиться вокруг лжи и клеветы?

— Многие народы доказали, что такое возможно. Дай подданным то, чего они требуют. Запри меня в подземелье, прикажи отправить меня к галерным рабам, что находятся в казематах глубоко под фортом.

— Ты не заслуживаешь такой участи, мавр.

— Такой приказ докажет твою силу и поможет избавиться от меня. Это утолит их жажду мести и спасет наше общее положение.

Ла Валетт поразмыслил над советом мудрого человека, в компании которого оказался. Стервятники все еще кружили над головой. Немало преимуществ было в том, чтобы спасти мавра от их когтей и спрятать, пока о нем не забудут. Но имелись и недостатки: потеря доверенного советника, тайный переход власти в руки политиков и подлецов, рыцарей, подобных де Понтье, и прелатов, подобных приору Гарзе. Престарелые воины, как рыцарь Большого Креста Лакруа, и молодые рыцари, как племянник Анри, им не чета.

Мавр протянул руку и аккуратно выдернул волосок из бороды Ла Валетта.

— Вот видишь, как легко его вырвать, Жан Паризо. Пристально следи за каждым недругом и недугом. От этого зависит не только твоя власть, но и сама жизнь.

— Я буду бдителен.

— Нас связывают единый Бог Авраама и дружеские узы.

— Я признаю это, предав тебя захвату и пленению.

— Я охотно покоряюсь, Жан Паризо. — Мавр кивнул в сторону громыхавшего Сент-Эльмо: — Против утраты столь благородных душ цена моей свободы невелика.

— Она значит многое.

— Оставь свой пыл для грядущей схватки, а печаль — для павших и умирающих собратьев, подобных Кристиану Гарди. Я стану коротать время, прежде чем вновь появлюсь из заключения. Тогда как воинам Сент-Эльмо вернуться не суждено.

Двое стояли в безмолвном единении, великий магистр и жертва его войны. Оба предполагали подобный поворот событий, оба понимали, что осажденное братство способно обратить гнев на самих себя или рвать других на куски. Ради ордена и благоприятного исхода осады мавр был осужден на заточение. Настал несчастливый день тягостных времен. Таково искусство выживания.


Все шло привычным порядком: утренний обстрел уступил место атаке янычар, неистовой ярости и кровавой сече. Шесть часов защитники форта сражались с турками и каждый раз встречали натиск врагов и отбрасывали их назад, каждое столкновение оставляло позади разбросанные человечьи внутренности и новые трупы. Рухнул последний участок стены, похоронив под собой сотни воинов с обеих сторон. Мушкетные пули и двуручные мечи кромсали плоть. Христовы воины вновь выстояли, провожая отступающих врагов радостными возгласами. Но этот день оказался особенным, ибо должен был стать последним. Настал вечер пятницы, 22 июня 1565 года, тридцать четвертый день осады. Когда за аванпостом померк дневной свет, выжившие собрались вместе, чтобы приготовиться к смерти. Их борьба подошла к концу. Сражаться осталось недолго. Они совершили достаточно, сделали все возможное. Грядущий день готовил самый холодный рассвет и последний сокрушительный удар.

Стемнело, и от пристани у подножия Сент-Анджело отчалило несколько шлюпок. На борту сидели воины, обреченные на погибель, пожелавшие присоединиться к собратьям в последней битве. Напрасный жест, бессмысленная миссия. Но религиозные порывы не нуждались в объяснениях. Даже евреи оказались в шлюпках среди рыцарей и их сторонников — воодушевленные образами героизма, они решили вызваться добровольцами. Это был самый разношерстный отряд самоубийц.

Анри де Ла Валетт, племянник великого магистра, пригнувшись, сидел на носу второй шлюпки. Он разглядел впереди искаженные и изрезанные очертания форта, бесформенную массу, напоминавшую не более чем беспорядочную груду надгробий. Жуткое место. Где-то там, на камнях или под ними, покоился его друг Кристиан Гарди, полуживой или уже мертвый, но решительный и храбрый до последнего вздоха. Такова сущность любой легенды и сердце каждой трагедии. Как много бы дал Анри, чтобы оказаться рядом с ним, встретить врага лицом к лицу вместе со своим братом по оружию и наставником! Однако он подчинится воле дяди и вернется в Сент-Анджело.

Шлюпка скользила сквозь расколотую тьму, солдаты молчали, гребцы склонялись и разгибались за веслами. Каждый воин нес собственные помыслы, скрывал свои страхи. Они были обречены, но никто не позволил себе дрожать при мысли о грядущем и не мог отрицать неминуемость гибели. На горизонте вспыхнул и потух сигнальный огонь. Яркий свет заставил солдат отшатнуться. Они почти добрались до берега и теперь неторопливо гребли к пристани у подножия утеса. Засада обошлась бы дорого. Воины сильнее сжали в руках пики и аркебузы и, учащенно дыша, едва слышно шептали последние молитвы. Они прибыли сюда во имя Господа и вскоре встретятся с Ним.

— Назад! Назад! Они ждут нас!

В суматохе весельных ударов и панической спешке первая шлюпка стала разворачиваться. Позади, вдоль береговой линии вспыхнули первые мушкетные залпы, обнаружившие ловушку. Турки поджидали их. Свинцовые пули плющились о дерево, подбрасывая в воздух щепки. Анри пригнулся. Он криком приказывал своим людям поворачивать назад и призывал командиров других шлюпок растянуть строй и спасаться бегством. Они должны были догадаться, предчувствовать, что тишина окажется лишь прелюдией, а молчание пушек — предвестником обстрела. На пристани палили шрапнелью, наполняя воздух металлическими осколками, подсвечивая берег и столпившихся врагов. Ловушка раскрыта.

Адмирал Пиали не унимался. Турки атаковали на шлюпках, стараясь окружить уплывающие шлюпки и перестрелять всех солдат. Враги нагоняли. Началась мушкетная дуэль и погоня; раздались треск и хлопки ответных залпов, крики раненых, плеск падающих в воду тел, эхом разносившийся в устье гавани. Маленькие шлюпки ордена едва ушли от преследователей, но передышка оказалась временной. Пронзительной какофонией залпов разразилась батарея Драгута на мысе Виселиц. Каменные ядра проносились и прыгали над поверхностью воды, пролетали над головой и устремлялись между напрягавшими последние силы командами гребцов. Раздосадованные неудачей воины заплакали. Сент-Эльмо был потерян, а их братья остались погибать в одиночестве.


— Молись за нас, грешных, ныне и в наш смертный час…

Безмолвие окутало форт и четыре сотни душ, выживших за его стенами. Делать было особенно нечего, и оставалось лишь ждать, совершать религиозные обряды, исповедоваться и принимать Святое причастие из рук двух капелланов, отказавшихся покидать Сент-Эльмо. В окрашенном пламенем мраке воины обнимались и прощались друг с другом. Так много собратьев погибло на их глазах. Один за другим или целыми отрядами их скосило, разорвало на части, превратив в бесформенные останки. Ради них эти упрямцы, оставшиеся от былого гарнизона, будут биться до конца. Они видели, как шлюпки спешно возвращались в Сент-Анджело, ощущали постоянное тягостное присутствие турок.

Гарди двигался ползком между дальними позициями, изредка заговаривая, подбадривал солдат и раздавал хлеб, смоченный в разбавленном вине. Их последняя вечеря.

— Благослови тебя Бог, Кристиан, — пробормотал слова благодарности один из раненых солдат.

— Отдыхай, друг мой. Нынче утром силы тебе еще пригодятся.

— Не сомневайся, я унесу с собой в могилу не меньше дюжины сарацин.

— Оставь пустую похвальбу. Земля усеяна плодами твоего труда.

— А воздух пропитан ими. — Солдат громко рассмеялся. — Дыши глубже, Кристиан. Вдыхай запах гниющих турок. Божественный аромат.

— Мы совершили стоящее дело.

— Мы совершили подвиг стойкости. Мы столь долго противостояли беспощадным язычникам, что об этом будут помнить через сотню и даже через пять сотен лет.

— Если об этом будут помнить в серале Константинополя, то мы уже добились настоящего триумфа. Султана назовут Сулейманом Бесславным.

— Я бы назвал его еще кое-как.

Они тихо беседовали, поминая павших друзей, героические деяния, и говорили о грядущем часе. Сент-Эльмо стал их домом и могилой, местом, где обитали знакомые и уже привычные ужасы.

Протянув руку, солдат сжал ладонь Гарди:

— Благодарю тебя, Кристиан. Ты первым вступал в бой и был храбрее всех.

— Меня окружало воинство.

— Воинство теперь стало горсткой, а горстка обратится в пыль.

— Даже пыль способна ослепить турок. Сегодня мы отправили на тот свет почти две тысячи сарацин.

— Завтра перебьем не меньше.

— Побереги свой гнев, солдат. Мы вместе устремимся к райским вратам.

Гарди двинулся дальше, продолжая свой неспешный методичный обход, который напоминал своего рода паломничество, став последней возможностью прикоснуться к здешним камням, пройти по окровавленной земле, где пали собратья. Изредка над головой посвистывали мушкетные пули. Кристиан восхищался упорством вражеских стрелков и уже привык к ним. Оставались считанные часы, прежде чем завершатся сборы и начнется финальное наступление.

— Кристиан, пора.

Капеллан Пьер Виньерон знаком позвал его за собой в часовню, дверной проем которой озарялся мерцанием свечей. Гарди последовал за ним. Здесь уже не осталось ничего святого. Запах смерти был так же силен внутри, как и снаружи, вдоль стен лежали умирающие, а пол отсырел от крови. Солдаты снимали иконы и гобелены, поднимали плиты пола, чтобы схоронить реликвии и драгоценные сокровища веры. Часть последнего обряда. Воины по очереди целовали икону Девы Марии.

Гарди присоединился к рыцарям и принялся разбивать алтарь и перетаскивать мебель во двор. Ни одному турку не добыть этот трофей. Враги найдут лишь кучу пепла и станут проклинать судьбу за то, что пришлось заплатить столь высокую цену за клочок пустоши, населенный трупами.

— Надеюсь, Господь простит нам осквернение святынь, — произнес проходивший мимо португальский рыцарь с рулоном гобеленов на плече.

— Мы защищали Его Церковь. Он отпустит нам любой грех.

— И все же тяжко наблюдать, как уничтожаются реликвии.

— Приободрись. Мы выхватили их из лап врага.

— Меня самого скоро схватят.

Когда все предметы перенесли, а костер был разложен, рыцари поднесли факел и, едва огонь вспыхнул и запылал, отошли назад. Все стояли молча, задумчиво глядя на дымящее пламя и размышляя о смерти. Наступил особый момент: они достигли некой точки равновесия между жизнью земной и загробной, между смертью и забвением. Им уже не суждено собраться вновь. Сначала раздался одинокий голос, чистый и громкий на фоне ревущего пламени. Затем вступили другие голоса, мелодия гимна нарастала, постепенно превращаясь в громозвучную песнь мужества, оглушительный торжественный хор. Ударил колокол часовни. Он отсчитывал время, извещая ночь и всех, кто слушал, о том, что защитники Сент-Эльмо остались невозмутимы и предстали перед Господом.


Маленький Люка стоял на крепостном валу и каждый раз содрогался от далекого набата. Он видел огонь — последний проблеск жизни и тепла в Сент-Эльмо. Там был его друг, сеньор Гарди, его наставник и защитник, которого он предал, не сдержав обещания и позволив леди Марии сгинуть в той злополучной поездке в форт. Он не мог простить себя. Подобный поступок не достоин человека чести. Теперь уж слишком поздно латать дыры, слишком поздно просить прощения, слишком поздно подыскивать верные прощальные слова, сдерживая детские слезы гнева.

Казалось, огонь затухал, словно остывающее сердце крепости. Люка сжал кулаки и опустил голову. Он хотел стать храбрым воином, достойным ордена, своих земляков и английского наемника, которого любил больше жизни, как родного брата и отца. Подошел Юбер и заботливо положил руку на детские плечи. Вместе они наблюдали, становясь очевидцами и молча отдавая дань памяти.

Глава 9

— Я пришел умереть.

— Здесь самое место, малыш.

Хромавший часовой, казалось, вовсе не удивился возникшему из темноты мальчику. Он повидал достаточно безумия, чтобы уже не задумываться о поступках других. Полуголый, изможденный и вымокший до нитки, Люка вплавь преодолел расстояние от Сент-Анджело. Чтобы добраться сюда, достичь окутанного ночью форта, он скрывался от бродивших повсюду турецких дозорных, полз мимо залегших в засаде аркебузиров, карабкался по крутой каменистой тропе. Таков был его долг. Быть может, рассудок его помутился, но здесь и сейчас всем было плевать.

— Проходи. Но ты не будешь благодарен Господу и самому себе за такую честь.

На мгновение Люка почувствовал, как подгибаются ноги, а желудок и горло свело судорогой от зловония. Кругом царили смерть и нечистоты. Он смотрел на них, стоял среди них и вдыхал их запах. К такому Люка не был готов. В сером свете сумерек хромали, тащились, волоча ноги, люди, пристраивались в проломах и помогали друг другу добраться до брешей, где собирались умереть. Каждый за себя и за орден. Удерживаясь на стоявших в ряд стульях, под прикрытием самодельной баррикады изогнутые фигуры раненых рыцарей низко склонились над своим оружием. Никто не ждал пощады и не мог избавить себя от заключительной схватки. Люка озирался вокруг, напуганный и погруженный в этот ночной кошмар наяву.

— Бери, если хочешь сражаться.

Мальчик взял всунутую ему в руки тяжелую пику и принялся дальше наблюдать за картиной, частью которой уже стал. Столь непривычно было так быстро оказаться в числе воинов.

— Люка!

Человек говорил голосом Кристиана Гарди, но обликом на англичанина не походил. Лицо его покрывали синяки и царапины, нос был сломан, а от уха до подбородка щеку пересекал длинный шрам. Пропитанный кровью бинт огибал лоб.

— Вы ли это, сеньор?

— Если мне не изменяет память.

Гарди наклонился и заключил Люку в объятия, мальчик крепко прижался к нему, зарывшись лицом в его плечо.

— Неважное время для встречи, Люка, — заговорил наконец Гарди.

— Но подходящее для сражения, сеньор.

Кристиан присел и заглянул в глаза мальчику.

— Возвращайся. Тебе не выдержать этой бойни.

— Я всегда готов, сеньор. Когда мы впервые повстречались, я убил из пращи одного сарацина. Что стоит убить еще одного?

— Смерть постигнет нас обоих. Ты молод. Доживи отпущенный тебе срок, насладись Божьими дарами.

— Бог даровал мне вашу дружбу и возможность сражаться.

— Нет никакой возможности. Схватки не будет. Враги поджарят тебя на вертеле ради забавы.

— Ради забавы я убью их.

— Ты говоришь о нашей дружбе. Если ты ее уважаешь, вернись.

— Я не вправе, сеньор. Леди Мария мертва.

Они обменялись взглядами, боль сожаления и утраты отразилась в безмолвии.

— Как?

— Шлюпка не вернулась из Сент-Эльмо. Враги атаковали их во время переправы.

— Я не знал, — глухо произнес Кристиан, а взор его затуманился. — Тем более ты должен уйти, Люка. Я не хочу умирать, зная, что потерял и тебя.

— Вы меня не потеряли. Я рядом с вами, сеньор. В Биргу мне делать нечего. Даже мавр покинул меня.

— Мавр?

— Его обвинили в предательстве, поджоге порохового склада и смерти восьми солдат.

— Клевета.

— Благодаря которой его заковали в кандалы и заточили в подземелье Сент-Анджело.

— Какое безрассудство!

— Вы хотите, чтобы я ушел туда, где правит безрассудство, сеньор?

Ни один довод не мог убедить его, ни один мотив не сумел бы повлиять. Гарди внимательно посмотрел на мальчика, стараясь заметить хоть один признак слабости, страха или дрогнувшей решимости. Ничего подобного он не увидел. Кристиан не мог осуждать Люку, не стал бы порицать столь малую глупость, когда вокруг царило сущее безумие.

Кристиан стащил с крыши укрытия пустой дерюжный мешок и, ножом придав ему форму, отдал мальчику.

— Голым сражаться невозможно.

Люка тут же натянул мешок на себя.

— Я буду свиреп, как лев, сеньор.

— Лев без доспехов и кольчуги. Останешься позади, вне досягаемости аркебуз и ятаганов. Не вступай в бой и не нападай напрямик. Атакуй издали и быстро перемещайся.

— Я выполню все, что скажете, сеньор.

— Сомневаюсь. Но уж если решил драться, дерись мудро.

Мимо прошли двое мальтийцев, несших на подстилке полковника Маса. Рыцарь лежал ничком, кожа его была обуглена, а на груди покоился меч. Подобно всем, полковник собирался в последний путь. Полковник заметил Гарди, и глаза его сверкнули. Они все еще хранили былой задор, различали солдат и горели огнем в предвкушении схватки.

— Посмотри внимательно, Люка. Он самый храбрый из нас.

Мальчик уже собирал камни для пращи.


С первыми лучами солнца в гавань Марсамшетт устремились галеры Пиали. Корабли палили по форту из носовых орудий, торжественным парадом проплывая между Сент-Эльмо и мысом Тинье. Смерть заслуживает особого представления. Затем на аванпост обрушилось турецкое войско. Армия устремилась в бой бушующим вращающимся потоком, подобно громадной белой волне, нависшей над разрушенной крепостью. Янычары, новобранцы, дервиши, айялары — все слились в едином хаосе и очертя голову бросались на ненавистных христиан. Они жаждали крови, и сегодня им суждено было насытиться. Сент-Эльмо начал сдавать.

— Они прорвались!

Отряд турок ринулся к свободному проему, рассеиваясь веером по ту сторону бреши. Сарацин сдерживали, рубили, отбрасывали вместе с подкреплениями назад. Но все больше рыцарей было повержено и все новые воины падали наземь.

— Нас осталось не больше сотни, Кристиан.

— Каждый из этой сотни унесет в могилу еще сотню! — Забравшись на валун, Гарди ударил растянувшегося на земле дервиша ногой в лицо и перерезал ему горло. — Не отступать!

Рыцари не сдавались, сражаясь из последних сил и малым числом пытаясь сдержать поток врагов. Размахивая двуручным мечом, Кристиан прислонился к разрушенной орудийной позиции, разрубил одного янычара пополам и вторым ударом обезглавил еще двоих. Его окружал полукруг вражеских трупов. Следующим возник айялар, бежавший с именем Аллаха на устах и погибший с ним же. Приближались другие сарацины, надвигались еще трое: первому англичанин вспорол брюхо, второго разрубил ударом в бок и эфесом меча оглушил третьего, которого тут же прикончил клинком мальтийский солдат.

— Этот твой! — прокричал Гарди слова благодарности.

Но воин не ответил — не сумел. Мушкетная пуля врезалась ему в шею. Мальтиец закашлялся, перекрестился и осел наземь. Позади, разразившись пронзительными воплями, несколько янычар рубили на куски полковника Маса. Рыцарей оставалось все меньше. Источник силы иссяк, как иссякли и все источники. Османы продолжали наступать.

Спустя час оборона пала. Крах оказался внезапным. Словно вихрь, размахивая на бегу ятаганами, турки влетели в крепость. Многие приняли последний бой, сражаясь в неравных и бесчестных поединках, канувших в общем потоке. Де Гуареса, раненого помощника командира, сбили со стула. Он схватил пику, тщетно пытаясь защищаться, но был обезглавлен. Рядом, пригвожденный к стулу копьем, сидел Миранда. Загнанный в небольшую канаву, лишившись оружия и выдержки, перед глумившейся и разившей саблями толпой из стороны в сторону бегал молодой германский рыцарь. Он громко кричал, истекал кровью и, словно отчаявшийся зверь, карабкался по земле, а клинки терзали его плоть. Через несколько минут он затих. Немногие покидали этот мир молча. Разворачивалось мрачное зрелище: люди падали на колени, устилали телами землю и попросту исчезали.

— В часовню! — крикнул Гарди. Мимо пролетел пущенный из пращи камень, угодив турецкому солдату между глаз. Кристиан обратился к тем, кто мог услышать: — Все, кто еще в силах, отступайте! Мы перестроимся и вновь пойдем в атаку!

Призыв его оказался тщетным, а слова — бессмысленными. Перестраиваться было некому. У входа в часовню Гарди встретил итальянца Паоло Авогардо, облаченного в сияющие позолоченные доспехи и ожидавшего своего часа.

— Кто внутри, Паоло?

— Капелланы. Молятся.

— Что ж, продлим их молитвы.

Рыцарь улыбнулся:

— Лучшего применения этому клинку не найти, Кристиан.

— Он все еще может добыть нам место среди святых.

— Нас слишком мало, чтобы войти в рай незамеченными.

— Разве малыш Люка тоже останется незамеченным? — Гарди указал на мальчика, схватившего пращу и мчащегося в укрытие. — Нас затмила молодость.

— Благослови Господи всех, кто сражается с язычниками.

— Они идут. Прощай, брат мой.

Усталость и боль улетучились. Вдруг Авогардо споткнулся и упал, извергая под забралом проклятия и кровавую рвоту. В следующую секунду Гарди ударил янычара аркебузой по голове и проткнул спешившегося сипаха рукоятью сломанного кинжала. Он убивал за своих родителей, сестер, мстил за Марию.

Костер был подготовлен заранее — оставшиеся защитники разожгли сигнальный огонь, известивший великого магистра о падении форта. Ла Валетт не нуждался в подсказках. Турки наводнили все закоулки Сент-Эльмо, выискивая и добивая раненых. Троих мальтийских солдат расчленили на месте, португальского рыцаря кастрировали и накормили собственными гениталиями, а одного испанца подцепили на абордажный крюк и в знак торжества протащили по пыльной земле. Яркие картины жестокости сливались воедино и становились размытыми.

Загнанный в угол многочисленными противниками Гарди продолжал сражаться. Неподалеку он заметил мальчика — теперь тот сжимал в руках меч.

— Все кончено, Люка. Скорее беги!

Ребенок не слышал его, но все равно потряс головой. Одними губами он произнес: «Я остаюсь».

— Возьми, Люка! — Гарди сорвал с шеи серебряное распятие и бросил мальчику. — Он принадлежит живым. Отнеси крест в безопасное место. Спасайся!

Люка потянулся к распятию. Крест придавила чья-то нога — это дервиш хотел забрать трофей себе. Он хохотал, пританцовывал и, вращая ятаган, готовился снять скальп дерзкому мальтийскому щенку. Дикарь недооценил противника. Люка пронзил дервиша и, схватив крест, попятился назад, когда бородатая фигура покачнулась, не удержав равновесие.

Он у меня, сеньор.

— Расскажи им, как мы сражались, Люка. Расскажи!..

Настал момент расставания и полного взаимопонимания, когда осталось лишь проститься навсегда. Вспышкой черно-оранжевого пламени взорвался метательный горшочек, и мир перед глазами Кристиана Гарди разлетелся на тысячу осколков. Он заметил, как вокруг опустилась темная мгла, как сквозь нее пронеслись тени, рыскавшие в поисках молящихся капелланов, как над ним угрожающе нависла высокая фигура в сером. Бог или дьявол?.. Если бы только можно было различить.

Победоносно взвыв, янычар описал ятаганом дугу и ударил лежащего ничком защитника форта. Он собирался вырезать на теле свое имя, искалечить его до неузнаваемости. Удар парировал другой ятаган.

— Прочь! — гневно прошипел янычар. — Это моя добыча.

— Тогда тебе придется сразиться за нее с десятком моих людей.

— Я неуязвимый, командир отряда янычар.

— Ты будешь вполне уязвим, если откажешься отдать трофей.

— Сразившись со мной, ты оскорбишь султана.

— Помешав мне, ты навлечешь на себя ярость корсаров.

Взмах руки — и под горлом янычара возникла дюжина клинков. Отказываясь принимать всерьез это дешевое представление, он плюнул на землю. Они были вонючим сбродом, кучкой головорезов и болванов, лишенных представления о воинской чести и дисциплине. Воры по природе и наемники по рождению. Но это еще не все. Янычар презирал их и даже мог бы унести с собой в могилу нескольких. Но тогда они возьмут верх. Пусть довольствуются своей ничтожной победой.

— Вы впустую тратите силы на труп неверного.

— Мы честно обменяли его на твою жизнь, янычар. Поищи себе другие объедки.

Командир молча отступил, на его лице застыло выражение притворного безразличия, а самодовольные манеры скрывали попранную гордость. Корсары столпились вокруг трофея. Одни пинали тело ногами, другие ощупывали бригантиновый жилет в поисках драгоценностей и золота. Это был тот самый облаченный в малиновый бархат англичанин, который подходил под описание. Такой же, как они, морской разбойник. Живого или мертвого, его следовало доставить к предводителю и за немалую сумму отдать на откуп Мустафе-паше. Даже из костей можно извлечь выгоду. Принесли отрезок деревянного бруса, труп связали и закрепили ремнями, затем двое пиратов взяли шест на плечи и понесли. Собственность обрела хозяина.


Люке предстояло иное путешествие. Он мчался среди неразберихи, карабкался по трупам и осколкам камня, ползком перебирался через открытую местность и зияющие бреши. Жестокие картины и ужасные звуки вторгались в разум. Мальчик старался выбросить их из головы, пробовал тихо напевать народную песенку, которой научил его английский друг. Это лишь усилило страх. Он больше не хотел умирать, не хотел оставаться здесь, сгинуть во тьме. Панический ужас сдавил горло. Люка видел взрыв, заметил яркое сияние над головой Кристиана Гарди, когда тот упал. Погиб добрый человек. Время скорбеть еще не настало, но его могло не хватить и на бегство. Турецкие стрелки следили за перемещениями мальчика. Он испуганно отскочил в сторону, когда мушкетная пуля подняла облако известняковой пыли. Люка заскользил вниз по крутому спуску, руками и ногами впиваясь в камни. Все, кого он знал, сгинули; всё, к чему прикасался, обращалось в прах.

Его поджидали двое турок-новобранцев с аркебузами наперевес — им приказали оставаться на позиции, чтобы предотвратить бегство врага и удостовериться в его полном уничтожении. Люка представлял собой ничтожную угрозу. Один из солдат подмигнул ему. Этот жест должен был успокоить мальчика, прежде чем его убьют. Впрочем, Люка не собирался умирать. Позади турок мальчика манили огни форта Сент-Анджело.

К несчастью, солдаты преградили ему путь, однако еще большим несчастьем было то, что они не умели плавать. Люка бросился на турок, вытолкнув их с поста, и они полетели вниз спутанным клубком молотящих по воздуху рук и ног и сдавленных криков. Неожиданность и внезапность оказались преимуществом. Подняв фонтан брызг, все трое рухнули в воду. Люка забился изо всех сил, освобождаясь от турок. Вдруг чья-то рука схватила мальчика за ногу, утаскивая вниз. Люка дернулся, но хватка только усилилась. Из воды показалось одно лицо, затем второе — люди не хотели тонуть и жадно хватали ртом воздух. В их глазах застыли ненависть и животный страх. Чьи-то пальцы тянулись к его шее, а вес двух тел утаскивал вниз. Мальчик укусил чужую руку, ощутил вкус крови, почувствовал, как кто-то содрогнулся от боли. Хватка разжалась. Люка вновь забил ногами, зацепился и ударил каблуком по незащищенному горлу. Он выскользнул, а противник, барахтаясь, стал захлебываться.

Шум стих, заглушенный стуком сердца и хлынувшей в уши водой. Время от времени мушкетные пули протыкали морскую гладь, и тогда мальчик нырял и плыл в глубине, пока в легких хватало воздуха. Но стрелки целились редко и нехотя и огонь вели беспорядочный. Они жаждали принять участие в более важном убийстве. В итоге, с трудом двигая руками и ногами, промокнув насквозь, Люка перевернулся на спину, чтобы на плаву взглянуть на Сент-Эльмо. Форт больше не существовал. Со всех сторон поднимался дым, с обрушенных укреплений свисали османские стяги. Люка оказался всего лишь гостем. Что ж, по крайней мере он изведал суть грядущих разрушений, спасся из огня, чтобы устремиться в полымя. Бросив прощальный взгляд на форт, мальчик принялся устало грести дальше к берегу Биргу, сжимая в руке талисман и памятный дар — серебряный крестик.


— Пошлите весть Драгуту. Сент-Эльмо взят.

В сопровождении свиты командиров Мустафа-паша величественной походкой пересек засыпанный отбросами ров и направился к тому месту, где когда-то стоял форт. Так вот за что он заплатил жизнью восьми тысяч турецких воинов. Повсюду среди обгорелых развалин землю устилали тела и части тел. Брошенное за негодностью оружие соседствовало с запекшейся кровью и кусками изрубленной плоти. Вкус сражения и горькой победы остался прежним. Мустафа-паша остановился, чтобы обозреть поле битвы. Похоже, ряд разбитых в щепы стульев был сокрушен на месте, а сидевшие воины — разорваны на куски. Здесь проходила граница, отделявшая заваленный трупами внутренний двор крепости.

— Пиали не на что жаловаться. Он получил якорную стоянку для своих галер, мне же достались одни руины.

— Немалая цена за укрытие от морского бриза, Мустафа-паша.

— Роль нашей армии всегда состояла в защите робких и изнеженных мореходов.

Командиры сдавленно рассмеялись этой издевке.

— Вы опознали тела старших рыцарей?

— Да, Мустафа-паша.

— Отрубить им головы и посадить на копья лицом к Сент-Анджело. Я хочу, чтобы Ла Валетт и члены его ордена видели свою участь.

— Они сильны духом.

— Такова храбрость загнанных в угол, так сопротивляются обреченные. — Главнокомандующий рассматривал кровавый след, протянувшийся по обвалившимся камням. — Мы запугаем их. Заставим наши пушки петь во всю мощь, используем мастерство наших саперов, чтобы подорвать их укрепления. На этот раз мы начинаем иную, более искусную войну.

Мустафа-паша двинулся дальше, проходя мимо останков тридцатидневного сражения. Тридцать дней. Всевышний послал ему столь тяжкое испытание, позволил этим упрямым защитникам продолжать бой и пожать столь обильный урожай. Главный турецкий канонир, предводитель янычар Ага, Драгут, Меч Ислама — все пали жертвой христианских пуль. Правда, старый корсар все еще держался, в забытьи сопротивляясь гибели на смертном ложе. Отправленная ему весть о победе над Сент-Эльмо станет лишь формальностью. Но Мустафа-паша был сыт по горло формальностями, утомлен условностями, правилами этикета, этим Пиали, Мальтой, великим магистром Ла Валеттом и его дьявольскими приспешниками. Гнев его закипал, делаясь нестерпимым, и требовал возмездия.

— Где воин по имени Кристиан Гарди?

— Захвачен корсарами в качестве трофея, Мустафа-паша.

— Верните его. Этот мерзкий червь познает все известные нам пытки.

— Он, возможно, уже мертв, Мустафа-паша.

— Мы все равно оскверним тело, и вид его заставит неверных дрогнуть.

— Есть выжившие. Они здесь и ждут своей участи.

— Покажите.

Перед командующим возникла жалкая горстка полумертвых людей, едва разумевших ужас своего положения. Сдавшись раньше на предложенных условиях, они могли бы заслужить снисхождение, сохранить жизнь и были бы сосланы в рабство на галеры. Но не теперь. Они сопротивлялись до самого конца, погубили тысячи воинов, нарушили все положения кодекса чести. И за это они умрут. Мустафа-паша был преисполнен замыслов.

Он подошел ближе, обнажив саблю, и приставил ее к горлу распростертого раненого рыцаря. Неверный не шелохнулся и не сжался от страха.

— Твое имя?

— Шевалье Алессандро Сан-Джорджио.

— Сан-Джорджио? Похоже, твои святые покинули тебя.

— Сомневаюсь. Взгляни повнимательней на эти руины.

— Возможно, это и руины, но только они укрыты вашими трупами.

— Как и вашими. Вы послали против нас своих лучших воинов. Теперь они покоятся во рву, погребенные под нашими стенами, сожженные нашим огнем. Разве это победа?

— Но меч в моей руке.

— Я же в руках Создателя, к которому отправлюсь. Вы наследуете бесплодную пустошь, а я — чертоги вечной жизни.

— Когда это произойдет, решать мне.

— Ты полагаешь, что я, убивший столь многих, столь часто смотревший в глаза смерти, испугаюсь твоего клинка?

— Тебе известно, кто я?

— Язычник.

Среди турецких командиров раздался возглас удивления, и все они задрожали от нетерпения. Уголки глаз главнокомандующего задрожали.

— Я Мустафа-паша, предводитель Османской армии. Я заставлю тебя повиноваться, неверный.

— Ты меня не тронешь.

— Храбрый глупец. Я разукрашу тебя так, как тебе и не снилось.

— Самые страшные пытки не тревожат меня. Вам никогда не захватить другие форты, не вырвать сердце нашего ордена.

— Я завладею ими так же, как и твоим сердцем.

Борьба была недолгой, но омерзительной. Мустафа-паша не стал отдавать приказаний. Одним ловким ударом он рассек тело рыцаря и, просунув руку в рану, извлек наружу теплое, еще бьющееся сердце. Настал колдовской момент — кульминация неограниченной власти.

— Где теперь твоя радость, рыцарь? — Сжимая в руке сочащийся кровью орган, Мустафа-паша обернулся к своим помощникам: — Я вырву сердце у каждого, кто станет сомневаться или явит жалость.

— Мы исполним любой приказ, Мустафа-паша.

— Вселите еще больший ужас в души упрямых христиан. Принесите дерево и гвозди. Защитники Биргу должны познать цену своей безрассудной стойкости.

Позади турецкие солдаты гоняли ногами отрубленную голову и топили в чане с водой оставшегося капеллана. Им разрешили передохнуть и развлечься. Мустафа-паша повел свою клику к земляному валу, откуда открывался вид на Большую гавань, и, взойдя по ступеням, взглянул на прекрасную цель своих стремлений. Сегодня Биргу и бастион Сент-Анджело в последний раз казались столь девственными и неприступными. Он сотрет их с лица земли и, возвышаясь подобно Рамзесу, будет смотреть, как власть проклятого ордена растает в море.

Неподалеку, как и было приказано, на частокол из копий насаживали головы командиров форта. Их лица были обращены к собратьям на противоположном берегу, словно преисполненные мужества и единой стойкости. Суббота, 23 июня 1565 года — сегодня пал Сент-Эльмо. Мустафа-паша кивнул в знак одобрения. В войне жестокие поступки говорят красноречивее слов.


Из покоренного форта прибыл запыхавшийся гонец. Он стоял перед возлежащей фигурой Драгута, опасаясь приближаться и не решаясь заговорить. Даже в предсмертной агонии Меч Ислама внушал трепет. Где-то вдали в честь победы палили турецкие пушки. Здесь же не было ни радостных возгласов, ни прочих звуков, кроме тяжелого, отрывистого дыхания умирающего старика.

— Я принес вести, Драгут-реис.

Восково-серое лицо покоилось в молчании.

— Мустафа-паша приказывает мне сообщить, что Сент-Эльмо взят, над фортом реют наши стяги.

Посланец помедлил. Должно быть, ему померещилось, или в столь важную минуту разыгралось воображение, однако вестнику показалось, что корсар подал знак.

Приободрившись, он продолжил:

— Мустафа-паша будет вечно благодарен тебе за советы и наставничество, Драгут-реис. Имя твое будет почитаемо, и ты будешь назван великим слугой единого Бога и истинной веры. Слава Аллаху!

Над шелковыми покровами чуть приподнялась рука, а рот затрясся, словно силясь произнести ответ. Убывающая энергия истекла так же быстро, как и возникла. Встревоженный гонец попятился. Он исполнил приказ: вошел в этот благоухающий шатер, ставший склепом, и доставил весть о победе. Всегда прискорбно наблюдать низложенное величие, легенду, ставшую ничтожной. Плачевно. Даже слуги и рабы покинули Драгута, избрав общество живых.

Почтительно кланяясь, посланник удалился. Драгут продолжал тяжело дышать, вновь оставшись в одиночестве. Он стал еще одной боевой потерей и покоился в растянувшемся на равнине шатровом лагере, который неумолимо наполнялся жертвами битв и болезней. На сей раз в празднованиях не примут участие многие.

— Могучий Драгут. Может ли это быть тот самый великий корсар, правитель Триполи?

Низко склонившись, скрываясь в тени и прижимаясь к стене, в одеждах османского солдата стояла Мария. Она тихо говорила на итальянском наречии:

— Уничтожитель всего доброго сам уничтожен. Некоторые сочли бы это справедливым. Я бы назвала запоздалой расплатой, — Марии было что сказать, и, за неимением кинжала, она решила ранить врага словом. — Мне самой стоит убить тебя, Драгут-реис… За все те времена, когда ты нападал на наши острова и угонял в рабство мужчин, женщин и детей. За тот страх, что ты посеял среди жителей Средиземноморья, и страдания, что выпали на долю защитников Сент-Эльмо.

Она слышала доносившийся из покоренного форта шум ликовавшей турецкой армии, который, казалось, подсказывал ей нужные слова и пробуждал яростный гнев.

— Обычай благопристойных христиан учит прощать. Но я не могу простить тебе смерть моего Кристиана. Он избежал ужасов Пиратского берега, но они настигли его здесь — твои пираты, пушки, твои османские союзники, что свели его в могилу.

Осторожно и решительно Мария приблизилась к Драгуту и стала шептать ему на ухо, чтобы он не забыл ее слов и хорошо все расслышал сквозь болезненную дрему.

— Клянусь, я обрету свободу и еще увижу поражение армии сарацин. Клянусь, жизнь твоя будет забыта, а смерть — напрасна.

Меч Ислама неудержимо содрогался, лицо исказила печать гнева и отчаяния. Но этого уже не видел никто.


Они оба испугались: раб, что на мгновение съежился от страха, и Мария, спешно искавшая выход. Мужчина мог поднять тревогу, выбежать наружу с криком о помощи, заслужив благодарность хозяев и пригоршню монет. Но он стоял как вкопанный, глаза его светились умом и смотрели оценивающе, а выражение лица было непроницаемо, как у любого слуги жестоких и прихотливых турок. Мария приложила к губам палец, но незнакомец не шелохнулся и не издал ни звука. Он сжимал в руке кувшин с камфорным маслом, а его сгорбленное тело преграждало путь. Кроме прохода под навесом, иного выхода из шатра не было.

— Я тоже пленница, — прошептала Мария.

— Лишь на мгновение я принял вас за новобранца, — ответил раб по-итальянски с легким акцентом; его речь выдавала образованного человека, а манеры были учтивы. — Вы избрали удачное время для побега.

— Позади меня остался мертвецки пьяный стражник, которого я связала тем, что подвернулось под руку, а впереди еще целый лагерь.

— Есть возможность пройти и его.

— Вы меня не обманете?

— Я из Армении. Я не служу магометанам по собственной воле и не считаю счастливыми те дни, что провожу в их обществе.

— Тогда пойдемте со мной. Рыцари защитят вас.

Раб покачал головой:

— Здесь я наполняю лампы, иногда меня бьют. Я слишком стар и труслив, чтобы обменять такую жизнь на испытание огнем пушек и аркебуз.

— Я не осуждаю вас.

— Я осуждаю себя сам. Но есть и другие способы противостоять туркам. Держитесь рядом, и я докажу вам.

Мария последовала за старцем, ибо уже решилась на побег и выбора у нее не осталось. Каждый продумал свое решение. Они оказались в плену империи, основанной на рабстве. Даже султан был рожден от девушки-рабыни[22], янычары происходили от покоренных христиан, сам Пиали был из болгар. Господство порождало покорность, укрепляло могущество. Но здесь, прокравшись через проход к шатру со шлюхами, пробираясь мимо ряда постовых, зародилось неповиновение. Старик помогал Марии, и она, возможно, в малой степени, помогала ему.

Раб стал разворачивать отрез черной материи, украденный по пути.

— Мы входим на территорию лазарета для больных лихорадкой и дизентерией. Лишь немногие, кто еще здоров, решаются приходить сюда. Те, кто защищается от болезни, прикрывают лицо от зловония. Мы поступим так же.

— Я облачусь во что угодно, лишь бы выбраться отсюда. — Мария обернула голову и укуталась до пояса предложенной материей.

— Возьмите меня за руку. Теперь вы больной турок, а я вас сопровождаю.

Так они пошли дальше, спотыкаясь, слушая плач и рыдания умирающих людей, изнемогавших от рвоты. Изредка они замечали ряды лежавших ничком больных солдат, ловили взгляды диких, широко раскрытых глаз, в последний раз смотревших на мир. Мария видела подобное прежде в лазарете ордена. От жалости у нее навернулись слезы. Какая бессмысленная жертва, как безнадежны последствия дел людских! Она вновь подумала о своем возлюбленном Кристиане.

— Говорите, зачем пришли, или умрите!

Мария увидела обнаженный меч и почувствовала оттенок подозрения и ненависти в словах сарацина. Он взмахнул клинком, и лезвие пронеслось совсем рядом. Опиаты или предательство — и то и другое могло быть причиной его действий. Мария постаралась успокоиться. Армянин пустился в объяснения, спешно и беспокойно произнося слова из-под своего покрова. Его не слушали. Внезапно энергия и бред иссякли, и турок, напрягшись, рухнул, впав в забытье. Мария и ее спутник двинулись дальше.

— Здесь я должен вас покинуть.

Они присели на колени подле груды дырявых бочек и никчемного галерного дерева — остатков лагеря в Марсе. Позади раздавались дробный стук копыт и крикливый гомон конных сипахов, а дальше была открытая местность и свобода.

Мария положила руку на плечо старика.

— Мне нечем отплатить вам за вашу доброту и смелость.

— Будьте свободны, возвращайтесь к своему народу. Такова будет моя награда.

— Вы до сих пор не назвали мне своего имени.

— Возможно, так и должно быть на войне. Всего вам доброго.


Сознание вернулось, пришло неожиданно вместе с ударом холодной морской воды в лицо. Гарди хрипло простонал. Он понял, что жив, закован в цепи и лежит обнаженный на деревянном настиле, вновь оказавшись среди корсаров. Круг замкнулся. Кристиан открыл глаза, медленно сфокусировал зрение. Над ним возвышалась фигура, облаченная в белое, — наполовину святой, наполовину демон, непривычно суровый для пирата. Черные волосы и борода растрепались, а глаза на худом лице были глубоко посажены и казались задумчивыми под тяжелыми веками. Эль-Лук Али Фартакс. Завораживающее зрелище, не сулившее ничего хорошего.

— Какой прекрасный, но слегка подраненный экземпляр! — Глаза и рот не выражали радости. — Я знаю тебя, Кристиан Гарди.

— А я тебя.

Он узнал слишком многое. Капитан корсаров стал грозой Эгейского моря, снискав дурную славу жестоким обращением как с собственными людьми, так и с пленниками. Немногие догадались бы, что некогда он был монахом-доминиканцем, свирепым псом на службе Господа и папства. Былой фанатизм устремился к новому ремеслу и новой вере. Теперь он резал глотки и жег города во имя ислама.

Эль-Лук присел подле англичанина.

— Ты хорошо осведомлен, Кристиан Гарди.

— Молва и слава быстро разлетаются на войне.

— Мы оба заслужили свое нынешнее положение. Я корсар, ты же солдат редкой породы, особого сорта, трофей, который предстоит обменять на награду золотом и самоцветами весом с него самого.

— Поэтому я все еще жив?

— Ты жив по моему приказу и ради моей прихоти. — Эль-Лук скользнул взглядом по обнаженному торсу пленника. — Мы раскормим тебя и представим Мустафе-паше в обмен на награду. Он хочет содрать с тебя кожу, а голову поместить на носу своей галеры.

— Подобно любому солдату, я принимаю свою судьбу.

Палец скользнул по груди и животу Кристиана.

— По-моему, это пустая трата твоих способностей. Ты очень силен, Кристиан Гарди.

— Тем легче мне терпеть, Эль-Лук.

— Медведя можно посадить в клетку, а льва приручить, вырвав клыки и когти.

— Корсара можно выследить.

— Только не тебе, Кристиан Гарди, и не рыцарям-госпитальерам. Ваш орден обречен.

— Ты забыл, что Биргу и Сенглеа все еще наши.

— Они не имеют особой важности. — Эль-Лук склонился ниже и прошептал: — В Священном собрании есть наш шпион, вредитель, приближенный великого магистра, который добавляет яд в его трапезу. Ла Валетт и его оборона сгниют изнутри, развалятся, даже если наши пушки бьют по ним извне.

Гарди лежал неподвижно. В памяти промелькнул свет, блеск сигнальной лампы, мерцавшей на вершине кавалерийской башни Сент-Анджело в ночь, когда он с подкреплением переправлялся через Большую гавань. Их предали, уничтожили. Что бы ни подсказывал разум, по-видимому, корсар говорил правду. Вредитель. Кристиан попытался мыслить трезво, понять этот абсурд. Враг устраивает засаду на лодки, перевозящие в форт свежие припасы и солдат, взрывается пороховой склад, осуждают и заключают в темницу мавра. Отдельные события, общая цель. Всему виной чьи-то тайные происки. Мария тоже пала их жертвой. Ла Валетт будет следующим — великий магистр, изолированный и беззащитный, ослабленный недугом, принимает руку помощи, подающую яд.

— Я тебе не верю, корсар.

— Твои глаза говорят об обратном. Ты раздосадован, моя прелесть.

— Я ранен.

— Раны перевяжут, занозы вынут. Когда ты поправишься, я немного позабавлюсь с тобой.

— Когда я поправлюсь, я тебя убью.

Эль-Лук не обратил внимания на его слова и, протянув руку, коснулся нескольких рваных ран, оставленных осколками.

Гарди поморщился. Корсар слизывал кровь с пальцев.

— Мы сотворим с госпитальерами такое, чего не вылечить мазями и перевязками, Кристиан Гарди. — Безумие и загадочность блеснули в глазах корсара. — Рыцарям никогда не увидеть смерти, что ходит за ними по пятам, не услышать твоего предупреждения. Но не тревожься. Вспомни своих братьев, что умерли в Сент-Эльмо.

Так он и сделает — их кровавые образы останутся, слившись воедино с воспоминаниями далекого прошлого. Они разожгут его гнев, придадут сил, заставят искать возмездия, требовать отмщения корсарам, туркам, предателю, обосновавшемуся в сердце ордена. Он должен добраться до Ла Валетта.


Жестокая ирония была в том, что Сент-Эльмо пал накануне Дня святого Иоанна, покровителя ордена. В Монастырской церкви собрались рыцари во главе с великим магистром, молча участвовали они во всенощной и коленопреклоненно молились перед ракой, содержащей святую длань Крестителя. Но вскоре им предстояло принять иное крещение. Они видели предсмертную агонию Сент-Эльмо, а на копьях — головы доблестно погибших собратьев. Они смотрели, как ликующие турки разжигали костры по всему лагерю. Пусть язычники пируют. Сила веры, крепость стен и решимость — вот все, что осталось защитникам.

Ла Валетт склонил голову и стал перебирать четки. Его недуг — сущий пустяк в сравнении с жестоким зрелищем истекшего дня. Он размышлял о костре, возвестившем о гибели форта, о выживших мальтийцах, описавших происходившее, о маленьком Люке, рассказавшем заплетающимся языком о Кристиане Гарди, воющем кличе янычар и наступившей затем бойне. Он требовал от этих людей слишком многого. Их гибель не будет напрасной и неотомщенной.

Минула полночь, и первые воскресные часы предвещали зарю. Старшие рыцари ордена все еще стояли на коленях в отведенном для высоких особ месте. Быть может, в последний раз им выпала возможность обрести покой перед битвой, участвовать в богослужении — пока дышала грудь и билось сердце. Среди них был и предатель. Он радовался тому, что рыцари находят утешение в столь утомительном обычае. Стало быть, умы их заняты проблемами возвышенными, тогда как он довольствовался делами приземленными. Метаморфозы еще впереди.

В церковь вошел Анри де Ла Валетт так тихо, как позволяли доспехи, и, встав на колени перед алтарем, приблизился к дяде. Обычно в таких случаях прерывать молебен возбранялось, а входить в святой храм при оружии было запрещено. Во время осады устав церковной службы соблюдался редко. Великий магистр, выслушав все, что прошептал ему на ухо Анри, тут же поднялся на ноги и последовал за племянником. Все встали. Но Ла Валетт жестом приказал им продолжать службу, избрав в качестве спутника лишь рыцаря Большого Креста Лакруа. Остальные узнают позже. Не стоит прерывать молитв ради их же спокойствия.

На берегу, у самых стен Биргу Ла Валетт увидел причину, по которой прервали его молитвы. На мелководье покачивались четыре распятия. Анри и старый ветеран Лакруа уже по пояс вошли в воду и, ухватившись, принялись вытаскивать кресты на сушу. Весьма необычный вышел улов, ибо на каждом из крестов было распято обезглавленное тело рыцаря. Гроссмейстер смотрел на них, гордо выпрямившись, с каменным выражением лица. Таким обстоятельствам его не согнуть. Одним взглядом он прочел геральдические знаки на одеждах трупов, заметил глумливо вырезанные на груди кресты. Турки позволили себе неосмотрительную дерзость.

Ла Валетт устремил взор на серые раздробленные руины Сент-Эльмо.

— Мустафа-паша доставил свое послание. Мы должны ответить.

Глава 10

Сумерки опустились, пробудив особые звуки: вой рогов, шум разгулявшихся турок, празднующих победу. На время забыты прошлые потери и грядущие схватки, мертвые на полях сражений и умирающие в шатрах. Несколько дней солдаты будут предаваться веселью. Они заслужили награду. На горе Скиберрас рабов вновь заковывали в кандалы, впрягали в ярмо и привязывали к орудийным лафетам для дальнейшего перехода к высотам Коррадино, где пушки разместят на новых позициях, высоко над Биргу и Сенглеа. Христиан скоро не станет. Но победа может подождать.

Немногие обратили внимание на разлетевшиеся эхом пушечные залпы неверных. Рыцарей и солдат из осажденных гарнизонов трудно было винить в том, что они озлобились и, позавидовав увеселениям османов, несколько раз пальнули из пушек, пытаясь испортить вражеский праздник. Османские воины шутили и смеялись или вовсе ничего не замечали.

Командир янычар обходил боевые порядки, проверяя часовых и осматривая окопы. Он не станет недооценивать врагов. Они умели сражаться — доказали это в Сент-Эльмо! — и оказались достаточно находчивыми и хитроумными, чтобы устраивать внезапные вылазки. Никто из его людей не ожидал такого сопротивления. Они покинули Константинополь с песней на устах и предвкушением легкой победы на сердце. Однако ничто не далось с легкостью. Обгорелые останки его собратьев устилали равнину перед захваченным фортом, а их гниющие тела отравляли воздух. Никому из них — и даже ему — не достались благовонная роскошь и расшитые шелками покои генералов. Тяжкие времена, горькие помыслы.

Янычар остановился и тут же пригнулся, ощутив резкий порыв ветра — признак стремительно приближающихся орудийных зарядов. Как часто неверные старались помешать празднеству! Не мешкая, сарацин бросился в укрытие под низкий бруствер, когда мимо пролетел второй, а за ним и третий снаряд. Турок выругался. Вражеские канониры верно установили высоту и дальность стрельбы, очевидно, пытаясь попасть по лагерю и убить нескольких случайных солдат. Он не будет в их числе. Приземлился еще один странный предмет и покатился, неуклюже крутясь, прыжками преодолевая препятствия и оставляя следы на земле. Докатился до края траншеи и упал подле янычара. Воин опасливо протянул руку, желая потрогать предмет, инстинктивно догадываясь о том, что перед ним, и надеясь, что ошибся. Пальцы отдернулись, коснувшись непрошеного гостя.


— Драгут мертв.

Мустафа-паша обвел взглядом собравшихся на военный совет командиров. Лица их были безучастны, лица закаленных в боях ветеранов, редко выражавших сочувствие и никогда не являвших слабости. Прославленный корсар претерпел столь тяжкую участь по воле Аллаха. Совет попросту перейдет к обсуждению иного вопроса, последующего этапа похода. Главнокомандующий внимательно посмотрел на Пиали. Теперь, когда Драгута больше нет, не осталось более миротворцев, нет мудрого судьи, способного уладить споры и смягчить вражду. Сохранились лишь соперничество и нескрываемая ненависть. Глаза Мустафы-паши встретились с задумчивым взором адмирала. Он все еще мог обыграть этого угодливого омерзительного отпрыска придворной наложницы.

— Адмирал Пиали, ныне вы заполучили свое укрытие в гавани Марсамшетт. Каким образом вы намереваетесь им воспользоваться?

— Во вред Ла Валетту и его рыцарям.

— За ту цену, что мы уплатили за Сент-Эльмо и вашу якорную стоянку, вам стоит послужить и нашим общим интересам.

— Я служу интересам султана.

— Вы скрываете это.

— Мои суда доставили сюда вашу армию, патрулируют здешние берега и охраняют ваши фланги. Не пренебрегайте этим, Мустафа-паша.

— Лишь моя артиллерия сровняет с землей Биргу и Сенглеа, лишь мои воины бросятся на вражеские укрепления и вознесут полумесяц над башнями Сент-Анджело.

Пиали вертел в руках блюдо с финиками.

— И лишь мои галеры рабы перетащат по бревнам вокруг подножия горы Скиберрас и доставят к Большой гавани. Мои суда обстреляют стены форта, до которых вашим орудиям не добраться.

— Добро пожаловать на нашу битву. — Мустафа-паша вновь повернулся к своим генералам. — Нам предстоит настоящее сражение. Лазутчик в кругу рыцарей сообщает, что Ла Валетт собрал около трех тысяч бушелей ячменя и восемь тысяч бушелей пшеницы. Их слабым местом является скорее малочисленность войска, чем угроза голода.

— Чему они противопоставят свое рвение, страсть к борьбе, — осмелился заметить губернатор Александрии.

— Вы робеете?

— Лишь высказываю свое мнение. Даже необученные мальтийские простолюдины стояли насмерть против ваших новобранцев в Сент-Эльмо.

— Однако они тоже полегли.

— Как и немалое число ваших воинов, Мустафа-паша.

— Не припомню, чтобы ваши египтяне и корсары сыграли столь же важную роль.

— Вскоре они проявят себя. Но мы не станем злоупотреблять их мастерством, тщетно растрачивать силы на вооруженных рыцарей, которые только и ждут, чтобы начать битву на своих условиях.

— Мы будем сражаться на наших условиях. Вначале неверные лишатся прочных стен, а затем — своего великого магистра. Мы нанесем решающий удар в течение месяца.

— Месяца? — Пиали вздернул бровь, поднеся к губам еще один фрукт. — Задержавшись, мы дождемся наступления осени.

— Если нам придется здесь зимовать, так тому и быть. Я доведу войну до конца.

— Мои галеры не выдержат. Им будут угрожать шторма.

— Адмирал, мы еще ни разу не видели, чтобы им угрожало хоть что-то.

Командиры рассмеялись, наблюдая за этой перепалкой. Сент-Эльмо напомнил туркам, что победу невозможно предопределить. Ее нужно отстаивать, за нее нужно биться. Неудача тоже требовала умения выжидать и планировать: где атаковать и где спрятаться, кого обвинить, а кого поддержать. Все наблюдали друг за другом, участвуя в подлой игре, которая могла решить их жизнь.

Мустафа-паша сплюнул сливовую косточку.

— Эль-Лук Али Фартакс, вы не торопитесь высказывать свои суждения. Вы еще не устали охранять своих пленных?

— Я слушаю, Мустафа-паша. Вкусы мои неприхотливы, а намерения лишь в том, чтобы служить.

— Ваши намерения в том, чтобы набить сундуки. Вы похитили пленных у моих янычар.

— Трудно судить о том, что совершается в пылу битвы, Мустафа-паша.

— Вы просите выкуп?

— Вы предлагали награду.

— Приведите ко мне Гарди живым, и я заплачу, Эль-Лук.

На этом разговор прервался. Главнокомандующий учуял нечто, некую перемену в обволакивающем шуме лагеря, во взрывах фейерверков и рокоте вражеских орудий. Мустафа-паша проскочил мимо помощников и слуг, спешно направляясь к расшитому золотом выходу.

Настроение и темп празднества изменились, крики воинов были преисполнены не ликования, но страха. Среди горевших повсюду костров метались люди, пытавшиеся спастись и отыскать укрытие. Однако никто не протрубил сигнал тревоги. Мустафа-паша покосился во тьму, не в силах разглядеть что-либо поверх пылавших огней, озадаченный бесформенными предметами, проносящимися по ночному небу. Несомненно, лагерь находится вне досягаемости вражеских орудий.

— Мустафа-паша, осмелюсь доложить…

Он уставился на командира янычар и странные предметы, которые тот сжимал в обеих руках.

— Объясни, что происходит?

— Головы, Мустафа-паша. — Ноша янычара упала к ногам главнокомандующего. — Небеса излились дождем из голов.

Под залпы христианских пушек по всей Марсе наземь падали сотни человеческих голов. Они легко рассекали воздух и летели далеко. Головы принадлежали турецким воинам, которых пленили в первой битве и нескольких последующих стычках и всех до единого обезглавили по приказу великого магистра. Ла Валетт прислал свой ответ.


Гарди вздрогнул. Уснуть невозможно, когда мысли мчатся, а раны ноют, когда мучают видения, в которых лица мертвых вновь оживают. Он вспомнил обожженного до неузнаваемости полковника Маса, восседавшего на стуле де Гуареса и тех воинов, с которыми делил хлеб и вместе смеялся и которые ныне были погребены под камнями Сент-Эльмо. Что ж, для них все закончилось. А для него все только начиналось — плен, пытки и смерть. В тусклом свете корабельных светильников, долетавшем сквозь рой светляков, Кристиан разглядел сваленные в кучу остатки его недавнего прошлого — бригантиновый жилет и сапоги. Дальше была лестница, ведущая на палубу гребцов, и заляпанные грязью тела рабов. Что за место?.. Что за беда?..


Движения выдали их присутствие раньше производимого шума. Схватка была в самом разгаре и завершилась так же быстро, как и началась. Гарди пристально вглядывался вперед, на нижнюю палубу, но шелковая драпировка, слабое освещение и короткие цепи затрудняли обзор. Он дернул кандалы. В обычных обстоятельствах тут же раздался бы пронзительный свист, гневные возгласы и последовали удары кнута, заставлявшие вздрагивать от боли. Ничего. Тишина.

Кто-то поднес к его лицу лампу, и чей-то голос прошептал на безупречном французском:

— Вы Кристиан Гарди?

— Да.

— Мы пришли из Мдины. Наблюдали, как сарацины празднуют взятие форта, и видели, как на галеры перевели нескольких пленников.

— Почему вы выбрали судно Эль-Лука?

— Корабль привлек наше внимание, потому как команда покинула его и сошла на берег пировать.

— Я благодарю вас, но не могу уйти, пока не решится судьба бедолаг с нижней палубы. Эль-Лук вскоре вернется. Он захочет отомстить за мой побег.

— Мы дождемся его.

— Сколько вас?

— Пятеро. Все искусно владеют кинжалом. Мы быстро заберемся по якорной цепи.

— Вы можете добавить к своему числу более двух с половиной сотен мужчин, прикованных к лавкам гребцов.

— Целая армия. — Лицо незнакомца придвинулось ближе, и перед Гарди возникли знакомые черты молодого черноглазого человека.

— Которая нанесет весьма неожиданный удар. Твое имя, друг?

— Антонио, брат Марии.

Они действовали проворно, разжимали наручники и кратко наставляли гребцов. Многие рабы провели в кандалах долгие годы. Гарди ходил между ними. Одни рыдали, другие сидели, ошеломленные чувством свободы, волной нахлынувших ожиданий и чаяний, ограниченных пределами зловонного загона. Многие не умели плавать, и никому из них не удалось бы укрыться на острове. Обрести свободу можно было и иным способом.

Эль-Лук Али Фартакс в сопровождении старших командиров вернулся довольно поздно. Корсары пребывали в прекрасном расположении духа, плотно поужинали, хорошо выпили и охотно выбирали пленников для своих утех. Любой мог стать жертвой их прихоти. Гарди сидел на прежнем месте, обнаженный и прикованный цепью к корме.

— Мой трофей и мое сокровище. — Эль-Лук присел подле, источая сильный запах гашиша; его глаза скрывались за веками. — Ты меня ждал?

— У меня нет выбора.

— Борьба за жизнь была бы тебе к лицу. Люблю ощущать запах пота и отчаяние пленников.

— Я не ищу надежды.

— Ты живешь в мире, где надежды нет. Ваш великий магистр выстрелил из пушки головами наших братьев. Послание не останется без ответа.

— Страх порождает страх. Такова природа войны.

— Я покажу тебе природу корсара. — Эль-Лук наклонился и нежно поцеловал Гарди в темя.

Англичанин сидел неподвижно, предчувствуя жестокость, град ударов, что последуют за нежностью. Ему доводилось слышать о юношах, которых доставляли Эль-Луку, об их истязаниях и мучительной смерти.

— Ты и вправду редкий экземпляр, — заметил капитан пиратов, поглаживая себя по лицу. — Грустно терять нечто столь исключительное.

— Кто знает, что мы теряем, Эль-Лук?

— Я согласился продать тебя Мустафе-паше. Твое будущее предрешено.

Но будущее Гарди было отнюдь не предрешено — оно заключало в себе судьбы Биргу, Ла Валетта, его старого союзника рыцаря Большого Креста Лакруа, Анри и Юбера, Люки и мавра. Кристиан вновь подумал о Марии, ощутив подползающую тошноту, порожденную чувством утраты. Она погибла из-за него и ради него. Гарди горько было сознавать, что по воле случая он обязан спасением ее брату, перед которым ему придется покаяться и которого он должен просить о прощении. Пленник слышал слова Эль-Лука и плывущие над водой звуки, доносившиеся с турецких кораблей. Тихо трещало дерево, поскрипывал такелаж на мачтах с треугольными парусами. Все шло своим чередом.

— Эль-Лук, на абордажной площадке[23] никого нет.

— Ты пьян. Осмотри палубу еще раз. Они спят.

— Мы обыскали каждый дюйм. Канониры, надсмотрщики — все пропали.

— Выполняй приказ или сгинешь сам.

Корсар отступил, стараясь поскорее исполнить поручение и опасаясь возможного наказания. Эль-Лук приблизился к краю палубы и внимательно оглядел ряды рабов, ютившихся на скамьях внизу. Сто восемьдесят футов галерного пространства и неутолимых страданий. Пират наслаждался положением господина, сурового владыки тьмы.

— Нашли их?

— Нет, Эль-Лук. Наверное, они сошли на берег, — отозвался корсар.

— Наверное, тебе стоит взять кнут и выбить правду из рабов. Выбери одного.

Тотчас на спину и плечи сидевшего рядом несчастного обрушился удар веревочного хлыста. Возможно, пират сделал не самый лучший выбор. Он ожидал, что раб вскрикнет и, истекая кровью, заплачет в оковах. Но случилось иначе: со скамьи встал мускулистый великан, схватил кнут и обмотал вокруг шеи обидчика. Руки, окрепшие от гребли, вздулись от напряжения. Ноги араба бешено молотили по воздуху, отрываясь от палубы.

— Кастрировать каждого на этой скамье! — крикнул Эль-Лук своим командирам. — Посмотрим, как теперь эти черви взбунтуются!

Но бунт шел полным ходом. Едва один из корсаров бросился на помощь собрату, как тут же голова его раскололась от удара о бревно. Другой упал, извиваясь, с абордажным крюком в глазу. Из-под овчинных настилов показались похищенные из оружейной клинки — преисполненная жаждой мести толпа размахивала кинжалами и абордажными саблями. Эль-Лук смотрел, как убивают его людей и судно переходит в чужие руки, и жалел о том, что разрешил команде покинуть корабль. Мятежники бросились к нему.

Или он сам придет к ним. Позади с ножом в руке стоял Гарди, сбоку — Антонио.

— Ты хотел, чтобы я боролся за жизнь, Эль-Лук. Такой борьбы достаточно?

Удар в поясницу сзади подбросил капитана в воздух. Он упал, сильно ударившись, и больше уже не поднялся, поглощенный бурным потоком разящих рук, ног и клинков.

Антонио покачал головой:

— Похоже, он стал той женщиной, которой хотел быть.

— Самое кратковременное переживание в его жизни.

— Теперь галера принадлежит новому хозяину. Нужно отправляться в Мдину, пока не подняли тревогу.

— Ты прав, Антонио. Воспользуемся нашим шансом, как и эти люди.

— Я дам им кормчего, который выведет корабль к северу. Отныне и впредь они сядут за весла как вольные люди, не знающие наказаний.

— Они будут грести ради спасения своей жизни.


Весть о внезапном ночном бегстве Эль-Лука Али Фартакса и его корсаров неизбежно достигла Мустафы-паши и разлетелась по всему турецкому лагерю. Ярости главнокомандующего не было предела. Его обманули, предали, опорочили самого султана, а военный союз теперь подорван злонамеренной трусостью слабого самолюбивого пирата. Этот человек попросту сбежал с поля боя, прихватив с собой трофеи. Мустафа-паша поклялся однажды заставить корсара заплатить за измену кровью.


— Мои сердечные приветствия, месье Гарди.

Губернатор Месквита весьма постарел за последнее время и был явно измучен заботами об обороне города, лишенного припасов и стражи. Тем не менее он оказал гостю радушный и достойный прием.

Гарди, вновь облаченный в истрепанные в битвах сапоги, штаны и бригантиновый жилет, поклонился в ответ:

— Благодарю вас за то, что послали на выручку Антонио и его отряд.

— Они собирали весьма ценные сведения. До сей поры они выискивали новые цели для нашей кавалерии и каждую ночь сообщали о тяжелом положении Сент-Эльмо.

— Вы узнаете о падении форта во всех подробностях.

— Я долго скорбел над каждым слухом, над каждой весточкой, что доходили до нас от шпионов и перебежчиков. Мы знаем, как язычники захватили равелин, как вы удерживали подъемный мост и как приняли смерть столь многие из наших доблестных братьев.

— Биться рядом с ними было для меня честью.

— Я не буду просить вас пересказывать увиденное и вспоминать о случившемся, месье Гарди. Ваши шрамы достаточно красноречиво говорят о той битве.

— Все мы кем-то пожертвовали, губернатор Мескита. Приношу мои соболезнования о гибели вашего племянника. Он участвовал в нашей вылазке в Зейтун, когда мы столкнулись с турками и его поразила мушкетная пуля. Отважный был воин.

— Храбрейший. Однако павших слишком много, и всех не оплакать. Грядут новые сражения, и цель наша благородна. Отрем же слезы. — Мескита отстегнул меч и вручил его англичанину. — Я надеялся, что однажды передам его племяннику. Теперь он ваш.

— Я не достоин.

— Вы выжили в Сент-Эльмо по Божьему промыслу. Я не знаю более достойного воина, чем вы.

— Я не премину им воспользоваться, губернатор Мескита. Слово чести.

— Возможно, подходящий случай не заставит себя ждать. — Рыцарь посмотрел Гарди в лицо, пытаясь подобрать подходящие слова. — В тот день, когда ваш форт пал, из Сицилии прибыл небольшой отряд подкрепления во главе с шевалье де Робле.

— Количество воинов?

— Лишь сорок восемь рыцарей в сопровождении стрелков и волонтеров числом около сотни и шести сотен испанских пехотинцев.

— Это больше, чем пустые обещания.

— И меньше настоящей армии.

Гарди прикидывал в руке вес нового клинка.

— В Сент-Эльмо мы показали, чего можно достичь смелостью и искусным мечом.

— Они бы весьма пригодились Мдине. Но великому магистру они нужнее.

— По этой причине я обязан покинуть вас и присоединиться к защитникам Биргу.

— А как же ваши раны?

— Их залечит время и служители лазарета. Прибывшему подкреплению понадобится провожатый, и поведу их я.

— Следуйте зову долга. Однако будьте моим гостем, пока мы не закончим все приготовления к встрече войск.

— Прежде я должен кое с кем поговорить, губернатор Мескита.

Приближался рассвет, когда Гарди, выскользнув из резиденции губернатора, двинулся по грязным улочкам города. Он еще не ложился спать отчасти по причине сохранившейся после побега бодрости духа, отчасти понимая, что, решив отдохнуть, может забыться чрезмерно глубоким сном. Усталость цеплялась за каблуки, давила на плечи. Ничто не могло сбить Кристиана с пути. Лазутчик травит Ла Валетта, предает орден, распахивает врата турецким полчищам. Гарди должен вернуться и уничтожить угрозу. Такова его цель. Его тайна.

Гелиос ждал Кристиана: должно быть, признал поступь хозяина, учуял его запах. Лошадиная интуиция. Конь захрапел и тихо заржал, беспокойно стуча копытами по полу стойла и пытаясь дотянуться до Гарди.

— Ты ждал меня, Гелиос. — Англичанин приблизился и обнял скакуна за шею, прижался лицом к его морде. Конь обнюхал Кристиана, оттопырив уши и вопросительно глядя на хозяина. — Я скучал по тебе, друг мой.

В тот момент между ними воцарилось взаимопонимание и чувство полного единения; они любили друг друга как братья и уважали, как воин уважает воина. Здесь не могло быть ни измены, ни обмана, и не было иных мотивов, кроме верности и воинского долга. Гарди гладил коня и похлопывал по холке, тихо говорил с ним. Они улягутся вместе на солому. Как в былые времена.


— Кристиан!..

В конюшню просочился утренний свет — минул не один час, и перед Гарди стоял Антонио. Кристиан неохотно поднялся, чтобы поприветствовать его.

— После плена на галере стойло — наилучшее место для отдыха. Я обязан тебе жизнью, Антонио.

— Ты ничем мне не обязан, хотя я не откажусь принять твою дружбу. — Молодой мальтиец протянул руку.

— Я достоин лишь вражды.

— Мне известно, что Мария мертва. — В глазах Антонио блестели слезы. — Мне также известно, что она любила тебя, Кристиан. В том нет твоей вины.

— Я должен был уберечь ее.

— Мог ли я помешать ей переехать из Мдины в Биргу? Мог ли ты предотвратить ее путешествие из Биргу в Сент-Эльмо? Она была свободолюбивой девушкой, чудесной сестрой и самой своенравной дамой из всех. Мы почтим ее память, сражаясь дальше.

— Я должен увидеться с твоим отцом.

— Ему неизвестно о ее судьбе, и лучше ему не знать, пока исход осады не решен. Правда убьет его.

— Что ж, я учту твои пожелания, Антонио.

— Пойдем, брат. Нужно еще подготовиться к твоему походу.

Вместе они вернулись к дворцу губернатора. Криками приветствуя Гарди, мимо проскакал дозорный отряд кавалерии. Ночных трофеев оказалось не больше обычного. На спинах двух коней покоились двое связанных турецких часовых, которых пленили, когда те патрулировали внешние оборонительные рубежи османской армии. Им предстояло пополнить список тех, кому суждено болтаться на виселице на городской стене Мдины.

Возле собора отряд мальтийских ополченцев вооружался пиками, а один испанский командир бранил их:

— Пики на плечо! Вы должны быть похожи на солдат, воинов, которые способны отбить атаку янычар. Вам понятно?

— Мне понятно, капитан Альварес.

Испанец медленно развернулся на каблуках и побледнел; в глазах его вспыхнули изумление и ужас. Он увидел призрака, выжившего в Сент-Эльмо человека. Испанец не мог предвидеть подобного, когда, перебежав к туркам, пытался убедить соотечественников покинуть форт. Выражение лица выдало его.

Гарди шагнул вперед с обнаженным мечом в руке.

— Ночью вы так же встанете под этими стенами, как стояли под стенами Сент-Эльмо? И предадите этих людей, как тогда предали собратьев?

— Я был пленен.

— Вы покинули боевой пост и под покровом ночи перешли на сторону врага. Вы хотели сломить нас.

— То был не я!

— Будьте мужчиной и говорите правду. Вы решили спастись, обрести благосклонность Мустафы-паши. Вы обратились к нам с лукавыми речами, дабы обманом выманить солдат из форта.

— Я умоляю вас, сир…

— Умоляют нищие. Изменников карают.

— Я не изменник. Вы ложно истолковали мой мотив.

— Не ошибитесь, истолковывая мой. — Гарди вложил меч в ножны. — Однако я не намерен марать благородный клинок о вашу шкуру.

Бессвязно лепеча от страха и силясь оправдаться, испанец отдался на милость собравшейся толпы. Но милости никто не проявил. Испанец пытался объясниться, рассказать, как турки силой заставили его повиноваться. В итоге его оправдания постепенно растворились в слезном раскаянии и признании вины. Турецкий главнокомандующий прогнал его, презирая за трусость. Теперь подвиги капитана подошли к концу.

Гарди и Антонио двинулись дальше. Пленника потащили на главную площадь для дальнейшего суда и прилюдной казни. Толпа неистово заревела, кто-то метнул первый камень, нанес первый удар. Не много останется от испанского командира…


— Ни с места!

Аркебузиры прицелились, и пейзаж ожил, явив очертания воинства Христова. Передовой отряд армии подкрепления был найден. Гарди поднял руку в приветственном жесте, а Антонио с отрядом кавалерии повернулся на раздавшийся позади выкрик.

— Мы едем из Мдины.

— Судя по виду, вы скорее прибыли из ада, Кристиан Гарди.

Слова принадлежали де Робле, рыцарю ордена Святого Иоанна, любителю кулачных боев и отважному командиру крутого нрава, который больше всего на свете был бы рад повстречать турецких дозорных и разорвать их на куски голыми руками. Казалось, он был чем-то огорчен.

— Приношу мои извинения, но мы не враги, шевалье.

Рыцарь пожал плечами:

— Поспешные извинения, Кристиан. Вы хотите отправиться к великому магистру вместе с нами?

— Если в вашей колонне для меня найдется место.

— Я бы нашел место для еще двух тысяч воинов, будь на то воля вице-короля Сицилии.

— Он все еще пребывает в нерешительности?

— В нерешительности? — Де Робле брезгливо поморщился. — Он боится высунуться из-под одеяла. Я нарушил его приказ и привел сюда своих солдат.

— Ваше ослушание нам во благо.

— И мне в удовольствие. Доблестная оборона Сент-Эльмо разожгла наш пыл, пробудила воображение.

— Боюсь, мое воображение несколько истощилось.

— Грядущее сражение вновь разбудит его. Вы нужны нам, ибо способны вдохновить нас на бой.

Гарди обернулся к Антонио:

— Скачи скорее в Мдину, брат мой, и защити город как должно. Я отомщу за Марию!

— В добрый путь, и да хранит тебя Господь, Кристиан!


В ту ночь небольшой отряд подкрепления продолжил переход по западному побережью острова. После молниеносных атак кавалерии маршала Копье из Мдины враг стал бдительнее и уже не столь часто высылал дозорных. Время от времени доносились едва различимые звуки проезжавших поблизости сипахов, появлялось слабое мерцание факелов. Рыцари и пехотинцы тайком пробирались дальше.

Они приближались к позициям турок. Следующие два дня и две ночи им придется скрываться, вновь красться дальше, затем направиться в глубь острова, чтобы миновать главный лагерь османов, раскинувшийся по всей Марсе. Опасное путешествие. Однако любое действие вблизи турок, рядом с предателем, притаившимся за спиной Ла Валетта, было рискованным. Гарди не доверит свою тайну никому. Он будет выжидать и наблюдать, не позволит, чтобы весть о вражеских замыслах достигла великого магистра. Ибо уведомить Ла Валетта преждевременно означало встревожить изменника, навлечь на себя коварство предателя. Теперь же Кристиан устроится на отдых, пока вечер не сменится сумерками и семь сотен воинов не двинутся дальше.

— Кристиан, мы захватили в плен турка. Требуется твое присутствие.

Гарди прервал свои раздумья и оставил на время подготовку к переходу. Пленник мог сообщить важные сведения. Как солдат и знаток языков, ножом или словом англичанин мог с легкостью освежить чужую память и перевести на понятный язык любое невнятное бормотание.

Он вошел в пещеру, вглядываясь в серые тени, порожденные лучами тающего солнца. Стражи не оказалось.

— Шевалье де Робле был столь любезен, что решил сохранить мне жизнь.

— Мария!..

Она вышла из-за груды камней, представ нечетким силуэтом, все еще облаченным в одежды османского солдата, что помогли ей бежать. Даже в полумраке, в платье турецкого новобранца Мария излучала красоту и изящество. Они бросились навстречу друг другу и, столкнувшись, сжали друг друга в объятиях, лишившись на мгновение дара речи. Чудеса в словах не нуждались.

Кристиан поцеловал девушку, ощутил ее податливость и ответную страсть.

— Моя несравненная Мария! Не верится, что это ты!

— Мой Кристиан!

— Как ты здесь оказалась? И в этот час?

— По воле случая или же воле Божьей — объяснить нелегко. Я попросту вырвалась из лап дикаря Пиали и направилась на запад, туда, где безопаснее.

Мария спешно поведала Кристиану свою историю, случайно смешивая и путая происшествия и краткие эпизоды. Как она раздела донага и связала пьяного стражника, как обнаруживший ее раб-армянин помог бежать, как, переодевшись, пробиралась она через шатер турецких шлюх. С каждым шагом Мария приближалась к окраине лагеря в Марсе. Сипахи поступили опрометчиво, спешившись и торопливо бросив лошадей без присмотра, дабы поскорее прибыть на празднества в Сент-Эльмо.

Гарди в изумлении потряс головой:

— В сравнении с твоим рассказом моя история — сущий пустяк.

— Похоже, приключения выпали на долю каждого из нас.

— Впредь они будут неразрывны. — Кристиан прижался губами к ее губам, щекам, шее, гладил ее волосы, ласкал кожу. — За последние несколько недель я повидал немало турецких новобранцев. Ручаюсь, ни один не был столь же мил и полон сочувствия, как ты.

Мария рассмеялась сквозь струившиеся слезы и, едва касаясь, провела пальцами по шрамам на лице англичанина.

— Бедный мой Кристиан. На тебе столько ран.

— Их было бы еще больше, если бы ко мне на выручку, подплыв к пиратской галере, не подоспел твой брат Антонио.

— Антонио?

— Теперь его воины стали глазами и ушами Мдины. Он следит за турками, расстраивает все их планы. Он верит, что ты погибла, и скорбит.

— Я жива, как и ты. И вернусь в Биргу вместе с тобой.

— Там немало опасностей.

— Мне все равно, Кристиан. Мы встретим их вместе.

Они сжимали объятия, слившись в молчании и любви, вновь обретя друг друга на краткий миг счастья, вновь оказавшись наедине, как тогда среди крошившихся стен Сент-Эльмо. Минула неделя, но казалось, будто прошла целая жизнь. Турки все еще удерживали Мальту и собирались осадить тот самый форт, куда держали путь влюбленные.


В Биргу убивали собак. Так меньше останется голодных ртов и будет мясо на случай, если припасы истощатся и возникнет угроза голода. Всюду рыцари и солдаты патрулировали улицы и обыскивали дома. Они забирали провизию, выплачивая, по настоянию Ла Валетта, достойное вознаграждение; уносили зерно и провиант на главный склад. Все во имя большего блага, во имя выживания. Великий магистр ходил среди народа, наставляя павших духом и воодушевляя слабых. Люди смотрели на него с надеждой. Он же призывал их надеяться на Господа.

Люка притаился в подвале купеческого дома. Здесь он обосновался, укрываясь сам и пряча двух гончих. Если война уничтожила его друга англичанина, унесла в небытие леди Марию, заточила в темницу доброго мавра, значит, нет на свете никакого благого Бога. Как нет ни правосудия взрослых, ни благополучного конца. Ему неплохо жилось и на берегу, одному со своими собаками. Так должно было быть, а теперь так и будет.

Дверь со скрипом отворилась под тяжестью мужского плеча, блеснул свет лампы. В бликах огня показалось обеспокоенное лицо. Де Понтье.

— Я пришел забрать собак, мальчик.

— Вы уйдете без них.

— Ты воспротивишься воле и распоряжению военного совета?

— Мне они не указ.

— Выходит, ты глупец.

— А вы лжец.

— Собаки лают и тревожат сон воинов. Собаки голодают и станут поедать провизию, предназначенную для людей.

— Мужчины едят больше женщин. Их вы тоже убьете? Выстрелы громче собачьего лая. Вы разберете пушки?

— Законы ордена превыше всего, даже воли местного болвана. Отдай собак.

— Никогда! — Люка выхватил нож и держал перед собой, угрожая рыцарю.

— Дерзко. — Де Понтье мог позволить себе небольшую любезность. — Я весь дрожу от страха.

— Мой друг порубил бы вас на кусочки.

— Кристиан Гарди? Значит, мне пока везет, его же удача покинула.

— Я сумею защитить себя.

— Оставь праздное бахвальство. Иначе мне придется тебя ранить.

— Я могу ранить вас прежде.

Не сводя глаз с мальчика, де Понтье обнажил меч.

— Довольно дерзить и задерживать меня, байстрюк. Передай мне собак, и им не придется мучиться.

— Я их не брошу.

— Не будь они обычными тварями, я был бы восхищен твоей смелостью. Но ты всего лишь шут.

— Вооруженный ножом.

Острие клинка пришло в движение.

— И потому в большой опасности. Не противься мне!

— Не подходите! — Люка присел, приготовившись к бою.

— Три пса, которым суждено пасть от одного меча. Никто не спросит, почему вас убили. Никто снаружи не услышит.

— Кроме меня.

Де Понтье ощутил прикосновение стали к горлу и, покосившись в сторону, мельком увидел подтверждение своей догадки.

— Я вижу, вернулся наш драгоценный скиталец.

— Опустите меч, де Понтье.

— Ты станешь угрожать рыцарю, члену Священного собрания?

— Вы станете угрожать ребенку?

— Мы ведем лишь незатейливую беседу и безобидный спор.

Гарди согнул руку, державшую меч.

— Спорьте со мной. Опустите оружие.

— Дело касается собак.

— Ваша жизнь важнее. Покиньте нас, пока не поплатились ею.

— Сопротивление командору считается изменой.

— Отступить, пока есть возможность, считается разумным.

— На этом мы не закончили, месье Гарди.

— С чего бы? Вы намерены пожаловаться великому магистру? Я привел ему семь сотен воинов.

— Браво, — улыбнулся де Понтье. — Вы наш настоящий герой. Однако тоже смертный.

— Быть может, вы с приором Гарзой помолитесь за меня?

— Это наименьшее, что мы могли бы сделать ради вашего чудесного возвращения в наши ряды.

— Премного благодарен, — произнес Гарди с поклоном и отошел в сторону, когда де Понтье, бросив на мальчика холодный взгляд, развернулся к выходу.

— Не сомневайтесь, Кристиан Гарди. Скрестив мечи в следующий раз, мы будем биться до смерти.

— Вашей, шевалье.

С гордым видом рыцарь вышел из подвала. Люка осторожно выпрямился и шагнул вперед. Он прижал серебряный крестик к ладони друга и повторил слова, услышанные перед самым падением Сент-Эльмо:

— Он принадлежит живым.

Глава 11

— Вздернуть его!

Ла Валетт взирал на дряхлого раба-грека без малейшего сострадания. Старик явился с белым флагом по приказу Мустафы-паши, дабы предложить условия перемирия и убедить защитников Биргу и Сенглеа в том, что сопротивление бесполезно и наиболее благоприятным исходом будет сдача. Дальнейшее кровопролитие было излишне. Рыцари и их сторонники могли покинуть остров, сохранив достоинство, воинскую честь и собственные жизни. Сент-Эльмо напомнил всем об их доблести и неистощимом боевом духе, падение же форта доказало, что полное уничтожение неизбежно. В этом заключалось турецкое послание. Но и великий магистр умел играть на чужом страхе.

Старик в ужасе упал на колени. Он уже промочил исподнее.

— Ваша светлость, я лишь жалкий грек, посланец.

— Жалкий грек на службе неправедного дела, посланец, принесший ложь и лукавство языческого антихриста.

— Я не был рожден язычником, ваша светлость.

— Посему у тебя еще меньше причин пресмыкаться от их имени.

— Ваша светлость, я слишком стар.

— И я немолод. Однако с годами не нахожу ослабления воли своей, не вижу вероломных устремлений в сердце своем.

— Я пришел с миром, ваша светлость.

— Но не как друг. А посему — ты враг, и ожидает тебя свидание с виселицей.

Дрожащий старец с мокрым от слез лицом громко всхлипывал и всем видом вызывал лишь презрение.

— Предаю себя на вашу милость, ваша светлость.

— Я утратил всякую милость, когда турки вторглись на мой остров, когда на том берегу Большой гавани изрубили на куски моих рыцарей и солдат. Ты заплатишь за все.

— Ваша светлость, мне было велено лишь доставить послание Мустафы-паши. Я исполнил порученное.

— И ты дерзнул…

— Под страхом смерти, ваша светлость!

— Смерть да будет твоим приговором!

Великий магистр мерно расхаживал кругами по комнате. Он не спешил и был рад возможности насладиться моментом и продлить агонию старика. Страх и сила воображения приумножат впечатления от первой встречи, которые врежутся в самую душу рыдавшего грека. К тому времени как старец доберется до турецкого лагеря, он поверит в любых чудищ и драконов и расскажет всем о неприступной обороне форта.

— Сент-Эльмо не сдался. — Ла Валетт повернулся спиной к сжавшемуся рабу. — Его защитники сражались за каждый камень, каждый дюйм. Они оставили после себя тысячи гниющих вражьих трупов. И Мустафа-паша полагает, что я отрекусь от долга и передам Мальту в его лапы?

— Он надеется, что вы увидите в его словах здравое зерно, ваша светлость.

— Я вижу былые подвиги и грядущую славу. Я вижу сломленного недруга и кровь его воинов, излитую на здешние скалы.

— Турки утверждают, что их войско велико числом.

— Посмотрим, что они сумеют нам противопоставить. Я не магистр де Лилль-Адам, что увел рыцарей святого Иоанна, с Родоса. Я великий магистр Жан Паризо де Ла Валетт. Переговоры, равно как и предложение сдачи, одобрению не подлежат.

— Ваша светлость, меня воспитали верным христианином. — Грек ломал руки, а голос его дрожал. — Прошу взглянуть на сего простолюдина с милосердием и пониманием.

— Я гляжу на тебя с презрением.

— Ваша светлость, я должен доставить ваш ответ Мустафе-паше.

— Доставить его может и пушка.

Старик принялся исступленно умолять:

— Я не хочу быть повешенным, ваша светлость! Я не хочу умирать!

— Увы, этот мир жесток, и раб не имеет права желать чего-либо. Стража, завязать ему глаза!

Солдаты вышли вперед и схватили грека. Грубо натянули тугую повязку, не обращая ни малейшего внимания на крики пленника, а затем бросили связанную жертву наземь. Старец лежал, съежившись от страха, и тихо стонал. Так и оставил его Ла Валетт.

— Раб, ты смердишь.

В комнате возник кто-то еще, раздался новый голос. Похоже, он был один и подобно холоду проник в окутавшее все безмолвие. Грек поджал ноги и приготовился защищаться, стараясь плотнее свернуться клубком. Не помогло. Незримый дух остался рядом и начал говорить загадками.

— Где же твое достоинство, грек?

— Я не воин по призванию, сир.

— Твои предки были воителями. Ты порочишь их память, замарав подштанники.

— Я приговорен к повешению, сир.

— Неужто?

— Мне неизвестно, что за преступление я совершил. Но великий магистр Ла Валетт назначил мою участь.

— Если уж он принял решение, переубедить его непросто.

— Мои мольбы напрасны. Никому нет дела до простого гонца, старика, которого могут казнить без всякой причины.

— Война не считается с причинами.

На мгновение предатель умолк, внимательно глядя на жалкое хныкающее существо. Изменнику было приятно заставить этого дряхлого глупца страдать, валяться в собственной грязи и верить в то, что ему внушалось. Чем больше грек испугается, тем сговорчивее станет. Тайные происки — настоящее искусство.

— Ты принес послание от Мустафы-паши, раб. Что скажешь, если я предложу тебе доставить ответ?

— Мне грозит смерть.

— Ла Валетт играет с тобой. Едва ты вошел в Биргу, тебе тут же завязали глаза, дабы сохранить нашу безопасность. Стали бы мы возиться с тобой, если б не желали возвращать тебя туркам?

— Сие мне неизвестно.

— Зато известно мне. Я сохраню тебе жизнь, если ты будешь слушать внимательно и схватывать на лету и если желаешь поведать Мустафе-паше о моем разоблачении.

— Как мне узнать, что это не ловушка, не уловка, задуманная, чтобы обличить меня?

— Это лишь вопрос веры. Если я лгу, а Ла Валетт говорит правду, то ты уже изобличен и стоишь на пороге эшафота. Лучше воспользоваться случаем, принять руку помощи.

— Ваш облик скрыт, источник ваших слов загадочен.

— Таковым все и останется. Слова мои предназначены для ушей одного лишь турецкого командующего. Тебе ясно?

— Да, сир. — Скованный обстоятельствами и страхом перед веревочной петлей, раб быстро закивал головой, цепляясь за надежду.

— У нас мало времени. Слушай же.

Позже посланника с завязанными глазами вывели наружу, на палящий свет и зной летнего дня. Грека повели к вратам по улицам Биргу — маленький человек шел, подталкиваемый глумящейся толпой под бой одинокого барабана. Хозяева форта не собирались прекращать представления. Лишь достигнув крепостной стены, процессия остановилась и повязку сняли. Раб заморгал. Его взору предстало невиданное доселе зрелище: впереди, слева и справа, закрепившись в глубокой обороне, в полном облачении по стойке «смирно» стояли шеренги солдат. Грозные воины Прованса и Оверни.

— Взгляни на них, — с высокого каменного балкона обратился к рабу Ла Валетт. — А выходя за ворота, посмотри на ров по ту сторону стен. Передай своему господину, что это единственный кусок нашей земли, который мы дозволим занять его войску.

Во второй раз дрожащий гонец обмочился.


Мустафа-паша едва ли отреагировал на отказ рыцарей. На первой неделе июля начался орудийный обстрел Биргу и Сенглеа; разразилась перекрестная бомбардировка из восьмидесяти, а затем и сотни пушек, паливших с мыса Виселиц, горы Скиберрас и холмов Коррадино при поддержке галер Пиали, которые перетащили по суше из гавани Марсамшетт в Большую гавань. Все вокруг поглотил огонь. Не было ни передышки, ни перерыва в нескончаемом шквале, что обрушился на стены двух укрепленных полуостровов. Неумолимо разрастались турецкие окопы, преграждали дорогу подкреплениям, отрезая путь к отступлению. Круг замкнулся.

В казематах под фортом Сент-Анджело звуки отражались эхом и искажались во тьме, непроглядной, словно воды Стикса. Если там, наверху, жизнь защитников была адом, то пребывание здесь казалось ужаснее любого кошмара. Впрочем, мавра это, похоже, ничуть не тревожило. Он сидел на соломе, скрестив ноги, сохраняя достоинство и невозмутимость, — даже за решеткой облаченная в белое фигура блистала красноречием. Рядом стоял Гарди.

— Ты вечно попадаешь в самое пекло, мавр.

— И это говорит выживший в Сент-Эльмо.

Англичанин скорчил гримасу.

— Я бы предпочел оказаться с мечом в руке, чем в тюрьме.

— И отказался бы от столь благородной и знатной компании? В соседней камере держат знаменитого санджак-бея[24] Александрии. Дальше сидят командиры торгового судна, которое вы отбили у главного евнуха самого султана. С той стороны содержится старуха, что нянчила дочь Сулеймана Михрмах.

— Они не должны терять надежду на освобождение.

— Грохот наверху подсказывает мне, что время переговоров позади.

— Даже звери не продержались бы здесь долго.

— Это место я и называю своим домом, ибо пять сотен галерных рабов почитают его за твердую сушу и безопасный ночлег.

— Тебя оклеветали, мавр.

— Любой может привыкнуть к обстоятельствам.

— Даже невиновный? — Гарди подался вперед. — Мой друг так говорить не должен, как не должен и верный слуга ордена.

— Скажи это де Понтье и приору Гарзе. Скажи тем тайным силам, что сговорились изловить меня, заточить в темницу и отправить на виселицу.

— Ты нужен великому магистру.

— Мне лучше остаться в стороне. Здесь я обрел покой и защиту от чужих глаз. Отсюда я могу осмотреться.

— И что же ты видишь?

— Две силы, что бьются об известняковые скалы, разрушение безмерное, осколки повсюду. На карту поставлено многое.

— Мавр, кто-то травит великого магистра.

На лице мавра не отразилось и тени удивления. Покорность судьбе была частью его убеждений, частью самой эпохи. В мире осад и сражений жизнь хрупка и беззащитна перед жестоким роком. Подобно любому солдату или мореходу, подобно Гарди, мавр понимал, где находится, и мирился со своей участью. Осколки повсюду. Верно подмечено. На карту поставлено многое.

Когда шум стрельбы затих, мавр заговорил вновь:

— Вспомни историю других рыцарских орденов христианства. Тамплиеры исчезли более двух веков назад, раздавленные алчностью и монаршими интригами. Тевтонцы сгинули, вымерли после поражения в Грюнвальдской битве в год 1410-й. Их время прошло.

— Среди нас есть враги, которые попытаются приблизить гибель госпитальеров.

— Полагаю, это так, Кристиан Гарди. Вторжение турок служит им лишь поводом и прикрытием. Без гроссмейстера орден не стоит ничего, и вскоре прозвучат голоса сомнения, призывающие к сдаче, отступлению и смерти.

— Тонкая игра.

— И все мы рискуем. Кто бы ни травил Ла Валетта, он близок к магистру и подрывает наши устои, рушит оборону.

Отсылая нас с тобой туда, откуда никому не суждено вернуться.

— Всевышний милостив.

— Он также дарует разумение. Нам известно об изменнике, который не знает о нас.

— Используй знание на пользу. Будь осторожен и нетороплив. Всполошить предателя — значит вынудить его действовать и в спешке убить Ла Валетта.

— Не стоит ли предупредить великого магистра?

Мавр покачал головой:

— Он не станет ни слушать, ни избегать опасности, как и не позволит, чтобы подозрение пало на его собратьев.

— Я сам с трудом верю.

— Помешать врагу можно и иными способами. — Мавр выждал, пока не стихла новая волна грохота и песчаная пыль не перестала сыпаться со стен. — Я уверен, убийца использует мышьяк. Этот яд незаметен, и потому он загубит тело, поглотит здоровье Ла Валетта, а смерть будет казаться естественной.

— Мы должны разоблачить предателя.

— Или же переселить магистра из его покоев в форте Сент-Анджело. Поговори с Анри. Вместе придумайте веский довод, который убедит его дядю обосноваться в Биргу поближе к народу.

— Тогда он и вправду станет трудной мишенью.

— Так подсказывает мне разум, и таково мое стремление.

— А как же ты, мавр?

— Руки предателя проникают и в эти застенки. Я видел тени османов, чуял их запах.

— Ты сидишь среди них, мавр. Изо всех углов смотрят прикованные цепями рабы. Они здесь повсюду.

— Не за горами мятеж, Кристиан Гарди.

— Безнадежно. Узники скованы по рукам и ногам и знают, как далеко вылетали головы турецких пленников из наших пушек.

— Это не остановит их. Изменник и его повелители готовятся. Они проникнут через сточный люк, ночью вышлют лазутчиков разведать обстановку и поднять пленников на восстание. Я чую зловоние выгребной ямы, слышу шепот заговорщиков.

— Они хотят напасть внезапно?

— Взорвать оборону изнутри.

— Верно, атака начнется изнутри форта. Такое способно нас сломить.

— И не сомневайся.

— Как не стану сомневаться в тебе, мавр. — Двое друзей встали и обнялись. — Похоже, нас обложили со всех сторон.

— Мы еще сдержим врага и призовем изменника к ответу.

— Прежде я должен найти наши подкрепления.

— Не доверяй многим, Кристиан Гарди.


Он осторожно шагал по понтонному мосту, установленному поверх небольших лодок, что покачивались на воде между Биргу и Сенглеа. Мост соорудили по приказу великого магистра — для скорой переброски подкреплений и распределения припасов между воинами, едва заполнявшими стены и укрепления. Еще один элемент, очередная примета осады. Гарди чувствовал упругость досок под ногами, вспомнил узкий мост надо рвом на подступах к Сент-Эльмо, лица сбившихся в кучу янычар, подброшенные взрывом в воздух куски плоти. Он не мог избавиться от этих образов, не мог изгнать их навсегда.

Сенглеа, этот призрачный анклав, заключал в себе особые ужасы. Проломив каменную стену, в крепость ворвалось трехсотфунтовое ядро василиска и сровняло с землей чье-то жилище с плоской крышей. Тут же, круша дома, раздавливая их обитателей, влетел его близнец. Суровое место. Форт принял на себя основной удар турецких орудий и казался вовсе покинутым, когда затихали редкие крики и возгласы людей, которые переправляли по мосту раненых и восстанавливали разрушенные опоры стен. Знакомое зрелище. Так все начиналось, и так погиб Сент-Эльмо, размышлял Гарди.

— Тяжкая выдалась ночка, Кристиан.

— Я утратил способность судить.

Анри де Ла Валетт стоял на берегу, на полосе, что заливалась приливами, и следил за строительством вытянувшегося вдоль всей береговой линии деревянного палисада. Вокруг во тьме трудились отряды мальтийских добровольцев: они переносили заостренные колья, вкапывали их на мелководье и закрепляли металлическими цепями и обручами. Весьма трудоемкое и срочное дело. В лучшем случае частокол помешает турецким пловцам и шлюпкам достичь берега, а в худшем — задержит продвижение врага, став новой опасностью на его пути.

— Самое величественное заграждение из всех, что я видел, Анри, — сказал Гарди, хлопнув друга по спине. — Мустафа-паша и его султан проклянут тот день, когда решили пойти войной на дом Ла Валетта.

— Они должны проклинать день, когда из их лап в Сент-Эльмо выскользнул Кристиан Гарди. Рад снова быть рядом с тобой, брат.

— Бывали моменты, когда я сомневался, что уже доведется свидеться.

— Держу пари, не раз. Но теперь нам вновь предстоит сражаться вместе.

— Для меня это честь, Анри.

— И непомерное усилие. Определенно, немногие доживут до конца войны.

— В таком случае мы должны сделать все, чтобы оказаться в их числе.

— Полагаюсь на волю Божью.

— Я же полагаюсь на свой меч, разум и острый глаз братьев по оружию.

— Я всегда буду стараться защитить тебя, Кристиан.

— И я тебя, Анри. Потому мы и дожили до сего дня.

— Неужели? Признайся, ты пытался погубить меня своими приключениями.

— Не могу отрицать, что большинство из них сопровождала смерть.

— Однако мой дядя считает тебя отменным воином, лучшим из нас.

— Я не из вашего круга.

— Он и сам остался последним в своем роде.

Гарди повернулся к молодому рыцарю. Он ощутил в словах Анри тревогу. Великого магистра травили ядом, и племянник догадывался об этом.

— Твой дядя болен, Анри?

— Не могу сказать.

— И не скажешь. Ибо желаешь оградить его, как стал бы ограждать меня. Ты поклялся хранить молчание.

— Не спрашивай, Кристиан.

— Я скажу за тебя. Выслушай, Анри. Магистру грозит огромная опасность.

— Больше, чем всем остальным?

— Сарацины заслали шпиона в наши ряды. Он травит твоего дядю, планомерно убивает его, а вместе с ним и всех нас.

— Откуда тебе это известно?

— Пленники корсаров причастны к самым необыкновенным тайнам. — Гарди подождал, пока тишина не повисла в воздухе. — Я не ошибаюсь, Анри.

— Не помню, чтоб ты часто ошибался.

— Зло не дремлет, и наш долг противостоять ему, приняв личину несокрушимой таинственности.

— А в это время?

— Мы прибегнем к уловкам, вызволим магистра из логова предателя в Сент-Анджело и пустим по следу ищеек.

— Если в наших стенах обнаружится демон, орден развалится, Кристиан.

— А если нет, орден падет непременно.

Беседа прервалась появлением огромного, залитого лунным светом силуэта фра Роберто, который неуклюже шагал в их направлении — облачение висело на бедрах. Священнослужитель посвятил себя особым тонкостям труда и погрузился в работу как в воду. Теперь он нес в руках новый и весьма легкий груз, который положил к ногам двоих друзей, — это был Юбер.

Священник казался огорченным.

— Вы привезли меня из Мдины, чтобы я тягал бревна и носил простаков?

— Разве ты не ловец человеков, фра Роберто?

— Похоже, я стал спасителем глупцов. — Он ткнул пальцем в молодого церковника, который исторгнул изо рта поток морской воды. — Его усердие преобладает над умением плавать.

— Мы благодарим тебя за спасение Юбера.

— Пусть благодарят мальтийцы за то, что я вытащил его.

— Я хотел помочь, — произнес Юбер задыхаясь.

— А вместо этого бьешься и извиваешься, как выброшенный на берег угорь.

— Мои извинения.

— О большем и не помышляй. — Великан наклонился и бережно похлопал Юбера по голове. — Пообещай мне, что больше никогда не рискнешь подходить так близко к воде.

— Обещаю.

— Я буду свидетелем. Оставайся с ними, Юбер. Слишком долгий смех отвлекает от работы.

Молодой послушник неуверенно поднялся на ноги.

— Мое представление окончено, фра Роберто. Отныне и впредь я буду в церкви или лазарете.

— Теперь мы можем спать крепко.

Рассмеявшись, священник поднял на плечо бревно и направился в сторону, откуда доносился шум работавших отрядов. Гарди и два его друга остались, слушая стоны уставших мужчин, перестук молотков, звон цепей. С тех пор как погибли последние защитники Сент-Эльмо, минуло две недели. Война продолжалась, копились неотложные дела.

Анри смотрел, как фра Роберто исчез во тьме.

— В этом человеке заключена сила толпы, Кристиан.

— Целой армии.

— Которая, к моему счастью, оказалась рядом, когда я поскользнулся и ушел под воду. — В голосе Юбера ощущалось уныние.

— Пойди просохни, брат. — Гарди взял его за плечо и вежливо подтолкнул к лестнице, ведущей на стену форта. — Простуженный ты будешь бесполезен.

— Я и так бесполезен, разве что в роли шута.

— В борьбе с турками применение найдется всем.

Они подождали, пока Юбер не ушел, чтобы остаться наедине и обсудить заговор и измену. Воздвигнув палисад, рыцари удерживали одного врага на безопасном расстоянии и заперли другого в недрах форта. Кто из двоих представлял большую угрозу, сказать было трудно.

Гарди поделился вслух своими соображениями:

— Мы нашли ищейку, Анри.


Показались турецкие пловцы. Вооружившись ножами, они сошли в море у подножия Коррадино и теперь намеревались разрушить палисад. Мустафа-паша не мог допустить, чтобы преграда сохранилась. Его воины плыли широким строем, целенаправленно преодолевая по воде несколько сот футов и устремляясь к тем участкам частокола, что казались наиболее уязвимыми. Получив достаточно времени и приложив достаточно усилий, они разбили бы палисад в щепы.

Но пловцов поджидали. Выбегая из укрытий, голышом карабкаясь по скалам и соскальзывая вниз с ножами в зубах, защитники бросились в море. Это были рыбаки, опытные ныряльщики, искусно владевшие кинжалом. Теперь они применяли свои навыки в бою. В беспорядочном яростном порыве, поднимая множество брызг, две враждебные силы столкнулись. Среди кольев из обломков корабельных мачт разили руки и ноги, ударялись и сплетались тела, выныривали и скрывались под водой лица. Кругом разворачивались ужасные сцены гибели тонущих людей. Одному турку вспороли живот ножом, которым вскрывают раковины моллюсков, и оттолкнули в сторону. На его месте с топором в руке возник другой. Он тоже был сражен ударом клинка в висок и сгинул под водой. Позади, беспорядочно гребя руками, неуклюже пытался спастись бегством охваченный ужасом сарацин. Его заметили. Следом нырнул мальтиец, догнал и поверг врага ураганом хаотичных ударов — послышались сдавленные крики, и бурлящая вода окрасилась розовым.

Размахивая резаком, верхом на бревенчатой перекладине сидел Люка и радостно рубил врагов. Иногда он бежал вдоль палисада, чтобы добраться до раненого или изнуренного захватчика и отправить его на тот свет. Иной раз мальчик прыгал в воду, чтобы добить отставшего турка или присоединиться к погоне.

Люка увидел запутавшегося в одеждах и сжавшегося от страха вражеского пловца.

— Попался, турок?

Человек не понял вопроса, но все же ответил на своем языке и с мольбой в глазах поднял руки в знак капитуляции. Старания османа оказались тщетными — Люка ударил его промеж глаз.

Эта цель была не последней. Гладь французской бухты укрыла растянувшаяся до Большой гавани кровавая пелена. Мимо дерущихся силуэтов дрейфовали трупы; люди царапались, кололи ножами и дрались. Ноги били в лицо, зубы вгрызались в плоть. Турки слабели.

— Лодки!

С вражеского берега прибывало подкрепление. По торопливо отступавшим мальтийцам уже палили аркебузиры, моряки на носу лодок размахивали абордажными крюками и разматывали тросы, готовясь уничтожить палисад. Там, где потерпели неудачу пловцы, справятся они. Под прикрытием града пуль сарацины прикрепили тросы, весла начали грести в обратную сторону, подтягивая концы тросов к установленным на османском берегу лебедкам. Приказ был отдан — и солдаты взялись за дело. Когда некоторые участки частокола начали падать, мальтийцы перестроились и яростно контратаковали. Одни забрались верхом на тросы и пытались перерезать их ножами, другие пустились вплавь, чтобы разрубить канаты у самого берега. Турецкие лодки не останавливались.

Едва успев поднять копье, чтобы проткнуть христианского защитника, в воду опрокинулся пронзенный стрелой османский новобранец. Стоявший позади солдат остался без прикрытия. Он тоже был повержен метким ударом стрелы, летевшей быстро и точно. Сарацин рухнул за борт, ошарашенно уставившись на торчащее из живота оперение.

— Хороший выстрел, Гарди.

Кристиан потянулся за новой стрелой, прицелился и спустил тетиву.

— Враг стоял в удобной позиции, сир.

— Позволь присоединиться к тебе.

Рыцарь Большого Креста Лакруа снял с плеча изогнутый лук и занял позицию рядом с англичанином. Пожилой воин действовал быстро и плавно, в движениях рук угадывалась точность и уверенность опытного стрелка.

— Справа, сир.

— Сними его. Он твой.

Они говорили не останавливаясь, уступая друг другу и принимая цели, обмениваясь замечаниями о ходе боя. Сражение — увлекательное дело, и воевать можно как на расстоянии, так и лицом к лицу, невозмутимо и в то же время кровопролитно. Двое мужчин были словно дед и внук, наслаждавшиеся общим занятием.

— Ничто не может сравниться с луком, Гарди.

— Кроме аркебузы.

Лакруа фыркнул:

— Стрельба огнем для ослов. — Он разжал пальцы и смотрел, как стрела устремилась вдаль. — В порохе и свинце нет красоты.

— Однако в них заключена судьба нашего ордена.

— Сегодня мы защищаем его с помощью луков.

— А завтра? — Настал черед Гарди выпустить стрелу. — Я видел, чего турецкие канониры и аркебузиры добились в Сент-Эльмо. И вижу, чего они достигли здесь.

— Мы одолеем их, как одолели сегодня.

— Или умрем.

Рыцарь Большого Креста перевел взгляд на Кристиана и улыбнулся:

— Прекрасное будущее для воина.

— В котором нет места страху.

— Когда оживаешь и становишься чище душой, если не перед лицом смерти? Когда приближаешься к Господу, если не в противостоянии дьяволу?

Когда сжимаешь в объятиях Марию, когда обретаешь нечто, ради чего стоит жить, а не умирать.

Гарди быстро пустил одну за другой две стрелы. Каждая поразила цель.

— Ты не утратил ни меткости, ни чутья, Гарди.

— Вы тоже, сир.

— Старый пес еще помнит, как кусаться. В твои годы я рубил язычников на Родосе. Все, чему научился там, я храню до сего дня.

— Жестокие уроки, осмелюсь предположить.

— Никогда не отступать и не сдаваться. Никогда не слушать слабовольных. Никогда не поворачиваться спиной к врагу.

— Кодекс, который я чту.

— Мы едины, Гарди. Будем же надеяться, что оставшиеся в нашем гарнизоне воины тоже с нами.

— Вы сомневаетесь?

— Каждый из нас за время осады станет либо героем, либо трусом. — Старый рыцарь опустил лук. — Сегодня мы победили. Лодки отступают.

Покидая место схватки, турки возвращались в неистовой спешке, вспенивая воду. Мальтийцы преследовали их, цеплялись за весла, бросались сами или метали что-нибудь в отставшие лодки, которые оказались слишком медлительными или перегруженными. Там был и Люка. Когда один из турок склонился вычерпать воду из тонущей лодки, мальчик вынырнул и утащил сарацина за борт. Османы попытались отогнать Люку, но угроза переместилась: нырнув под лодку, мальчуган оказался с другого борта и ударил по спинам, рукам и ногам врагов. Он отплыл в сторону, выкрикивая оскорбления.

— Неистовый дух, — заметил Лакруа, указывая на мальчика.

— Каковым и должен быть. В следующий раз турки придут захватить наши стены.

Они возвращались в Биргу по понтонному мосту: впереди шел Гарди, за ним — Люка и рыцарь Большого Креста. Мальчик говорил, мужчины слушали. Удачная стычка подняла настроение, побуждала участников вспоминать эпизоды, вновь переживать былые минуты. Люка заслужил похвалу. Он весь просиял, когда Гарди под громкие овации присоединился к нему, и лишь пожал плечами в ответ на предостережение об опасности. Тот, кто пережил последнюю битву в Сент-Эльмо, в наставлениях не нуждался.

На дальнем берегу их поджидал де Понтье, желавший омрачить чужую радость.

— Месье Гарди, вижу, вы вновь стали нашим героем.

— Вы увидели бы немало героев, если бы сами участвовали в сражении.

— Увы, у меня много дел.

— И ни одно из них не связано с опасностью.

— В отличие от вас я не ищу смерти. — Взгляд рыцаря был сдержан и строг. — Вы водите дружбу с детьми и собаками и, как я слышал, недавно посещали гнусного мавра.

— Он наш брат по оружию и союзник.

— Только не ордена и веры.

— Вы забыли, что он верно служил великому магистру и делу рыцарей. Вы также забыли, как однажды у стен Сент-Эльмо его взрывчатка помогла отразить вражескую атаку.

— Я ничего не забываю, Гарди.

На берег вышел Лакруа.

— Кроме чести и хороших манер, шевалье.

— Похоже, ваши собственные манеры напитаны гневом, брат Большого Креста.

— Надеюсь.

— Тому причиной старческая немощь или горечь от неизменно ускользающей из рук власти?

— Вы искушаете меня.

— Так взгляните на своих союзников, брат Большого Креста. Наемный английский простолюдин и к тому же пират, местный мальчишка в одной набедренной повязке и несколько дряхлых старцев на скамьях Священного собрания. Этого недостаточно, чтобы бросить вызов.

— И вы называете себя рыцарем? Человек, который, не снимая доспехов, держится подальше от берега и сторонится сражений…

— Я жду более достойных соперников.

— Считайте, я в их числе. Вам никогда не стать великим магистром, шевалье де Понтье.

— Правопреемство власти весьма капризно.

— Вам суждено испытать его причуды на себе.

— Вам же суждено узнать, что на моей стороне большинство голосов — благодаря стараниям приора Гарзы и влиянию монархов Европы.

— Ненадежные средства. Вы доверились ложным союзникам.

— Учитесь прозорливости, брат Большого Креста.

— Обретите верность, шевалье. Ибо пока дышу, я не перестану препятствовать любому вашему шагу.

— В ущерб ордену и самому себе.

— Это угроза?

— Лишь замечание.

— Если бы я не истратил все стрелы, то приберег бы одну для вас! — прорычал Лакруа презрительно.

— Вы и сами уже давно истратились, брат Большого Креста.


Мария горячо поцеловала Кристиана. Девушка источала аромат любви и страсти, чистого неба и тех далеких мест, где не было войны. В этот миг Гарди мог забыться, поверить в волшебную иллюзию мира. Здесь, среди бутылей с лекарствами турки казались чем-то чуждым, а грохот орудий — отдаленным гулом. Кристиан держал Марию в объятиях. Как ни удивительно и чудесно, но эта девушка, за которой он столь формально ухаживал, обернулась его любовью и жизнью. Мальтийская дворянка превратилась в Марию. А Мария стала смыслом его бытия.

Губы Кристиана блуждали по ее лицу.

— По сравнению с тобой де Понтье оказал мне не столь любезный прием.

— Солдат не может угодить всем.

— Подозреваю, после схватки у палисада моя дружба с Мустафой-пашой также подошла к концу.

— Мы знаем, что она закончилась уже давно. — Тело Марии дрожало от нежности. — Я бы попросила тебя поостеречься, но это бесполезно.

— Не рожден я для шкурничества, да и ткач из меня никудышный.

— Кузнечество?

— Мое ремесло похуже.

— Пекарство?

— Кое-что опаснее воинского искусства. — Кристиан положил подбородок на плечо девушки. — Пекарь или кузнец, всякий сражается на войне. Даже священники и дети должны биться, чтобы спасти эти стены.

— Я благодарю Господа за то время, что мы провели вместе, за все моменты, что нам еще предстоит разделить.

— Надеюсь, Он улыбнется благородной леди и бедному английскому страннику, что укрылись в кладовой лазарета в осажденной мальтийской деревушке.

— Если не улыбнется, то хотя бы простит.

Гарди расстегнул рубаху и обнажил серебряный крестик, что висел у него под горлом.

— Я ношу с собой твою любовь и преданность Господу. Я вдвойне благословлен.

— Я же стократно. — Мария просунула руки под его рубаху и провела пальцами по обнаженной коже. — Ваши раны заживают, милорд.

— Некоторые места все еще горят огнем, миледи.

— Мы отыщем лекарство вместе.

Девушка укусила его за ухо, дыхание ее становилось отрывистым, тело терлось о его тело. Гарди ответил, медленно опустив руки ей на пояс и прижав к себе. Она стонала, пальцы ее сжимались, а бедра раскачивались. Страсть всецело поглотила двоих. Если это было грешно, то не осталось на свете более безобидного проступка, более приятного способа навлечь на себя вечное проклятие. Напряжение поползло вверх по его телу от живота к голове. Он обретет в ней освобождение. Все походило на приступ медленного и в то же время неистового безумия, предвкушение нарастало, одежды срывались. Он едва не заплакал, не выдержав охватившей его силы. Звуки были гортанными и неземными, движения — инстинктивными. Здесь таилось нечто первобытное и более древнее, чем обладание друг другом. То была потребность.

Они оказались на полу, перекатывались с места на место среди мешков с травами и глиняных горшков и стонали. Там, за стеной, на соломенных подстилках и тюфяках умирали люди. Здесь же двое жили, отдаваясь друг другу. Он лежал под ней, сжимал ее бедра, а она двигалась на нем.

— Вы покоряете меня, миледи.

— Нет, я склоняюсь перед вами.

— Борьба внутри нас еще не окончена.

Она рассмеялась и тяжело задышала, склоняясь над ним, а волосы ее рассыпались по его лицу. Манерная дама из Мдины исчезла, вместо нее возникла девушка-островитянка с чувственным взглядом и неистовой страстью. Ее ноги напряглись. Он приподнял ее, усадив верхом, потянулся к ней и стал ласкать ее грудь, губы, саму ее сущность. В этот момент пульсирующего блаженства они пересекли грань между похотью и святостью, вышли за пределы соития, чтобы стать единой душой. Он резко вздохнул. В конце концов, и солдат способен испытывать религиозные чувства.


Все еще обрадованный победой в бою за палисад, Люка схватил буханку хлеба и направился к подвалу, где обосновался. Никакие злобные речи рыцарей, подобных де Понтье, не способны были приуменьшить его подвига. Никакая усталость не убьет чувства удовлетворения. Люке было тринадцать лет от роду, и он уже стал мужчиной — мужчиной, который бился с турками и победил, который преследовал вражеских пловцов по всему проливу. Увы, ему не досталось ни драгоценных украшений, ни толстых кошельков, полных золота. Возможно, в другой раз. Его друг англичанин поздравил его, и это важнее всего. Они составили хорошую команду, братья по оружию, славно потрудились вместе в Сент-Эльмо и на палисаде у стен Сенглеа. Приятно быть кому-то нужным.

Люка спустился по ступеням, уже привыкнув к резкой прохладе и топоту своих босых ног о камень. Две собаки встретят его, будут сидеть и терпеливо дожидаться своей доли хлеба. Все шло как должно.

Нет, не как должно. В подвале кто-то побывал.

Сердце мальчика дрогнуло, в душе нарастала тревога, и он прыжками преодолел последние ступени и ворвался в помещение. Сквозь подвальную решетку струился свет, превращавшийся внизу в угрюмый полумрак. Но его было достаточно. Повсюду на земле валялись разбросанные куски рубленой собачатины. Убедительная демонстрация, устроенная намеренно, дабы преподать урок.

Глава 12

Чтобы взорвать замок, потребовалось лишь немного пороха. Чернокожий мавр вставил в замочную скважину скомканное содержимое металлической ременной пряжки, смастерил фитиль, распутав одну из ниток халата, и извлек из сандалии кресало. Он редко ходил куда-либо, не прихватив с собой несколько безделушек своего ремесла. Таков был способ выживания, привычка, сохранившаяся со времен рабства на галере. Когда гром турецких пушек достиг апогея, мавр высек искру, разжегшую огонек, который, добравшись до пороха, вызвал небольшой взрыв. Железные детали разлетелись в стороны. Теперь узник выжидал.

Ни один стражник не явится сюда среди ночи. Однако в казематах все усиливался беспокойный шепот рабов, а некогда дремотная речь оживилась. Во тьме осторожно крался турецкий лазутчик. Он знал дорогу, бывал здесь раньше. Мусульманские братья приветствовали его, слушали, пока он бормотал наставления и рассказывал о быстро приближавшемся штурмовом отряде, который освободит и вооружит их для боя. Они преподадут рыцарям урок, от которого те никогда не оправятся.

Лазутчик принес с собой смрад сточных вод. В какой-то момент решетка, закрывавшая проход к внешнему стоку, была ослаблена. Уже после весть о проходе под крепостью достигла Мустафы-паши, но подобные тонкости не касались лазутчика. Его роль состояла в том, чтобы охранять проход и разматывать путеводную нить вдоль своего маршрута. Он не ждал трудностей.

Как не мог предположить о мавре. Едва ли послышался какой-либо звук, когда утяжеленный конец размотанного тюрбана полетел вперед и обернулся вокруг шеи лазутчика. Опрокинутый назад турок схватился за горло, хватая воздух раскрытым от изумления ртом. Все решетки вокруг содрогались. Мавр перетащил труп в свою камеру и пошел забрать веретено с нитью.

Несомненно, лазутчик на месте и подал сигнал. Командир янычар почувствовал резкий рывок нити. Он улыбнулся. Неверных застигнут врасплох спящими, окружат, прежде чем те сумеют определить направление атаки и масштабы катастрофы. Семь шлюпок выскользнули из турецкого флота и направились к суше. Их никто не заметит, а одурманенные опиатами часовые на берегу не станут им препятствовать. Неизвестный союзник позаботился об этом. Великий магистр Ла Валетт вскоре испытает самое тяжелое потрясение в своей жизни. Почти наверняка оно окажется одним из последних.

Вверх передавали оружие, привязанное к веревкам и закрепленное на спинах воинов, что полезли к выходу первыми. Все шло по плану. Солдаты ползли вперед. Некоторые мучились рвотой, не выдержав зловония нечистот, тем не менее каждый по очереди исчезал в люке. Единственное дерьмо, которое поплывет вверх по течению, мысленно усмехнулся командир янычар. Он занял свое место в строю и на ощупь пополз к водостоку. Все во имя Аллаха и во славу султана. Переход оказался не богат событиями, прерывистое путешествие среди зловония совершалось на четвереньках в проходе, ограниченном заляпанными слизью стенами и скользящими силуэтами османских солдат. Они представляли собой жалкое зрелище. С виду похожие на людей, воняли они омерзительно. Но им предстояло убивать врагов и возглавить прорыв. Ужасное погружение в мир испражнений было ненапрасным.

Задержав дыхание и соблюдая дисциплину, добравшиеся до выхода турки походили на промокшие отвратительные комки фекалий; они принялись соскребать грязь и отряхиваться, затем стали гуськом отходить в сторону и отправились заранее подготовленным маршрутом, следуя за собственным запахом. Раздававшийся вокруг тихий перезвон цепей и стук молотков подтверждал, что побег уже начался. С немой благодарностью галерные рабы принимали оружие, вставали в строй и протискивались среди воинов растущего отряда. Как правоверные мусульмане, они обязаны были присоединиться к этому святому походу и радовались возможности потребовать воздаяния от своих пленителей и хозяев. Большинство из них служили солдатами и моряками под знаменем Полумесяца. Настал их час снова пополнить ряды османского воинства.

Низко пригнувшись, турецкий командир свернул на повороте. Не возникло ни единого препятствия, ни единой заминки в точном исполнении плана. Теперь его отряд увеличился на несколько сотен солдат с факелами в руках, вооруженных саблями и пиками, луками и мушкетами. Ничто их не остановит. Командир ощущал силу стоявших позади людей, их давление. Через несколько минут они рассредоточатся по улицам Биргу, предавая смерти как рыцарей, так и мирных жителей, бросая зажженные головни в пороховые склады. Немногим выпадал шанс перехитрить столь коварного и грозного врага, как орден святого Иоанна. Как способна меняться судьба по воле случая, вине шпиона и приказу Мустафы-паши!

Или же по броску керамической сферы, приземлившейся у ног янычара. Едва турок открыл рот, чтобы выкрикнуть предупреждение, как горшочек взорвался, пламя обожгло лицо сарацина, а клубы густого едкого дыма стали заполнять помещение. Ослепленные солдаты не могли сориентироваться. Одни двинулись вперед, другие попятились назад, гул голосов нарастал вместе с опасениями. Они угодили в ловушку. За завесой дыма часть стены обрушилась, и в проломе показалось широкое дуло пушки. В замешательстве турки ничего не замечали. Орудие было нацелено прямо, цели неподвижны, а картечь выбрана. Грянул выстрел.


— Кровавая работенка, Кристиан Гарди.

— Не хуже, чем всегда, мавр. — Гарди прищурился от солнечного света. — И к тому же небольшая цена за доказательство твоей невиновности и верности нашему делу.

— Незримый враг будет иного мнения. Мы с тобой на мушке.

— Это к лучшему. Он один, а нас много. Вскоре он перестарается и оступится.

— Если ему удастся придумать новые хитрости, какие мы уже наблюдали, вероятно, первыми можем оступиться мы.

— Сегодня мы превзошли его. И превзойдем вновь.

— Одной стычкой все не кончится. Не ослабляй бдительности, Кристиан Гарди.

Позади кто-то откашлялся, и из тоннеля возник Анри — глаза его слезились, а кольчуга была забрызгана кровью. За ним из тоннеля потянулись струйки дыма. С горсткой лучших солдат он отбил нападение, затем контратаковал и в итоге сокрушил тайно проникшего в крепость врага. Состоялась не столько тяжелая битва, сколько тренировка в избиении людей. Все, что не сумели докончить пушка, мечи и набитые шрапнелью взрывчатые горшочки, завершили паника и удушье. Сточные воды окрасились алым.

Анри снял латные рукавицы и размял затекшие в сражении пальцы.

— Я провел дни свои за книгами в поисках проблесков рая. Ты же, Кристиан, показал мне картины ада.

— Одни лишь книги не научат тебя оставаться в живых, брат мой.

— Я не научусь человечности, ступая по колено в крови. Война сближает нас всех.

— Именно это ремесло я и избрал.

— А ты, мавр?

Мавр наслаждался свободой и стоял, пристально глядя на небо.

— Быть может, две цивилизации, что основаны на законе и знании, а ныне ссорятся в подземных темницах, все же сумеют жить в мире и согласии.

— Даже агнец может возлежать со львом.

— На войне им обоим придется стать львами.

Говорил великий магистр. В сопровождении пажа он сошел вниз по лестничному пролету с высокой стены Сент-Анджело и остановился взглянуть на последствия подземного сражения. Глаза его не упускали ни одной мелочи. Воины поклонились, понимая, что их поступок можно было счесть либо неподчинением приказам, либо инициативным шагом, насчет чего окончательное решение оставалось за Ла Валеттом. Они также заметили, что магистр оперся на меч сильнее обычного.

— У вас нюх на врагов, месье Гарди.

— Солдатское чутье, ваша светлость.

— Как оказалось, острое. Однако вы скрыли от меня угрозу, не предупредив ни единого члена военного совета, ни бейлифа Сент-Анджело.

— Я не хотел тревожить вас обычными подозрениями, сир.

— Которых оказалось достаточно, чтобы поднять ваших людей и развернуть здесь оборону?

— Они привыкли к моим причудам, сир.

— Я удивлен, что они еще не устали от них. А ты, мавр? Ты тоже замешан?

— Мои опасения послужили причиной для приготовлений, Жан Паризо.

— И вправду разношерстная компания. — Ла Валетт обвел взглядом собравшихся. — Мавр, мой племянник и наемник со своим отрядом. Много ли убитых?

— Несколько сотен вражеских воинов, сир. Большинство из числа галерных рабов.

— Хорошо, что у нас нет галер, на которых они могли бы грести, а также удачно, что вы сократили количество голодных ртов.

Анри прочистил горло.

— Вы не сердитесь, сир?

— Я уступаю вашему рвению, Анри.

Магистр не удостоил их улыбки, но его суровая строгость рассеялась, а ледяная отчужденность сменилась прохладной сдержанностью. Это походило на своего рода благословение. Гарди заметил блеск в глазах Ла Валетта. Он означал изумленную снисходительность, ту же искаженную доброжелательность, которую магистр всегда демонстрировал. Они получили прощение. События еще могут пойти по их плану, если только Ла Валетту удастся выжить и избежать ядовитых когтей предателя.

— Враг хитрит и изворачивается, ваша светлость.

— Пока нам удавалось разгадать его замыслы, месье Гарди. Как при обороне палисада, так и в подземелье. Кто знает, что еще на уме у сарацин?..

«Ваша гибель», — подумал Кристиан.

— Какой бы вызов они ни бросили, мы его примем, сир.

— Вижу. Но турки учатся на своих ошибках. Они будут наносить редкие удары, ослаблять нас и крушить ядрами с безопасного расстояния, пока мы не начнем ползать в пыли.

— Терпение турок иссякнет.

— И тогда они направят сюда все войска и все адские боевые машины. — На мгновение Ла Валетт словно заглянул куда-то далеко, в глубины собственной души. — Возможно, твой совет верен, Анри. Я перенесу ставку в сердце Биргу.

— Народ будет только рад, сир.

— Так и быть. Готовьтесь, господа. Впереди у нас еще много дел.

Великий магистр и паж удалились. Нечто в поступи Ла Валетта напоминало походку старца, указывая на скрываемую боль. Мышьяк делал свое черное дело. Гарди поймал взгляды Анри и мавра. Без доказательств они были обычными паникерами, которые искали призрака и могли быть либо осмеяны, либо взяты под стражу. В этих обстоятельствах сам разговор об измене мог быть расценен как измена.

— Ты слышал своего дядю, Анри. Он перебирается в Биргу. Это продлит его жизнь и наши поиски.

— Или время истечет для одного и другого.


Приор Гарза молился и истекал кровью. Он бичевал себя изо всех сил, бормоча фразы по-латыни и вздрагивая от боли и удовольствия при каждом ударе узловатого хлыста. Зрелище было не из приятных и не предназначалось для глаз посторонних, ибо самобичевание считалось весьма интимным занятием. Веревка резанула, открылся новый рубец. Таково искупление, возможность испытать страдания самого Христа, изгнать нечестивые помыслы, высечь бренную плоть и предаться духовному.

Удары по дородному телу сопровождались характерными звуками. Юбер поморщился. Так страшно было оказаться здесь, в дальних коридорах Сент-Анджело, красться на цыпочках мимо внутренних покоев и временных обителей верховного духовенства. Еще удар, еще фраза на латыни. «Petra mea, ne surdus fueris mihi, ne, si non audieris me, similes fiam descendentibus in foveam»[25]. Господи, подумал Юбер и тут же перекрестился собственным богохульным мыслям. Он не должен был оказаться здесь, подсматривать и заглядывать в щели, обыскивать каждый угол ради друзей. Новообращенный должен знать свое место и придерживаться его. И все же было в этом деле нечто привлекательное. По крайней мере он, Юбер, на что-то сгодится. Он — робкий слабак, наивный простак, предмет дружеских насмешек — все еще мог проявить себя перед Кристианом, расстроить заговор и спасти орден. Скрываться под маской молодого священника было лучше всего. Беспечный Юбер, беззаботный лазутчик.

Он направился дальше и вошел в примыкавшую к проходу келью. Внутри оказались лишь подстилка из конского волоса и прибитое к стене распятие. Юбер осмотрелся. Единственным подозрительным предметом в комнате был он сам. Послушник хорошо помнил наставления друзей и принялся кончиками пальцев обшаривать дверной проем, каменную скамью, норманнское окно кельи. Как и в других покоях, куда он заглянул, здесь не нашлось ничего необычного, что могло бы его встревожить.

Кирпич начал крошиться. Он ничем не привлекал внимания Юбера, но затем вдруг пошевелился под давлением пальцев около каменного свода окна. Стены здесь были в несколько футов толщиной и могли скрывать различные ценности, пергаменты, целые клады. Юбер просунул пальцы глубже в трещины и потянул. Кирпич вышел из отверстия и увесистым грузом лег в ладонь. Не мешкая, послушник положил его наземь и тут же погрузил руку в полость, пытаясь нащупать дно, которое оказалось дальше, чем можно было предположить на первый взгляд. Взволнованный Юбер выпрямил руку. Поймал. Осторожно, едва удерживая находку в пальцах, он извлек небольшой оловянный флакончик, открыл и поднес к носу. Вдохнул.

Каломель. Проклятие, дыра оказалась не более чем заброшенной полкой для хранения лекарств, а дурно пахнущее зелье — хлористой ртутью, которая нередко применялась как средство от запоров. Флакон едва ли стоил внимания. Юбер почувствовал себя обманутым, и рвение его угасло. Веками госпитальеры записывали рецепты, изготовляли и применяли эти важнейшие компоненты врачебного ремесла. Они познали целебные свойства редчайших трав, умели смешивать минералы и тонизирующие порошки, которые могли поднять на ноги тяжелобольных пилигримов и пациентов. А Юбер добыл флакон с возбудителем диареи. Вот уж посмеются над ним друзья!..

Уразумев всю нелепость своего положения, молодой священник смиренно улыбнулся, убрал флакон и задвинул кирпич на прежнее место. Осталось еще несколько комнат, где нужно осмотреть и простучать немало камней и плит. Трудоемкое занятие. И в то же время важное. Он не подведет товарищей. Юбер осторожно выскользнул из аскетической спальни и едва слышно направился к анфиладе, специально отведенной для духовенства и беженцев, чьи дома под стенами Биргу были разрушены. Послушник не заметил обрывок шелковой нити, что оторвался во время осмотра и теперь остался на полу.

Вдруг путь Юберу преградил взмах стального клинка, который остановился в дюйме от его горла.

— Самозванец, не иначе.

— Никоим образом, сир.

— Поймали козла в огороде, — сказал де Понтье. Его меч будто дразнил, оставаясь на месте.

Юбер прижался спиной к стене — острое лезвие следовало за ним.

— Я здесь по поручению.

— По собственному?

— По поручению ордена. — Юбер сглотнул и учащенно задышал. Речь его сделалась поспешной. — Великий магистр переносит ставку в Биргу. Я пришел помочь и сопроводить тех, кто пойдет вместе с ним.

— Услужливый козлик.

— Я стараюсь приносить пользу, шевалье.

— Каким же образом? Плечи твои узки, а руки как нитки. Подозреваю, мешок зерна или бочка вина тебя и вовсе раздавит.

— Не обманывайтесь, шевалье де Понтье.

— Я обманываюсь редко. — Рыцарь не стал опускать меч. — Кому из братьев ты собрался помогать?

— Я пока не знаю.

— Тебя и так отблагодарят, а в это время многие из нас уже разместились на стенах Сенглеа и Биргу и готовы отразить нападение язычников.

— Быть может, мне недостает отваги, но я жажду оказаться рядом с ними.

— Это успокаивает. Самые недоверчивые могут решить, что ты пришел сюда вынюхивать и подсматривать.

— С какой целью, шевалье?

— Лучше ответь на этот вопрос сам, послушник.

— Я ничего не скрываю.

— Как же благородны порывы человека, который водит дружбу со столь низкими союзниками!

Допрос прервал глухой колокольный звон. Де Понтье медленно опустил меч. Забили тревогу. Затем раздался перезвон нескольких колоколов, поочередно взревели грубы, послышались крики солдат, неуклюже бежавших на боевые позиции.

Рыцарь замер и насторожился, устремив на Юбера застывший взгляд.

— Сенглеа.

Де Понтье тут же ринулся дальше по коридору к новой цели, позабыв о загнанном в угол послушнике. Потрясенный Юбер прислонился к стене и глубоко вздохнул. На мгновение он обрел свободу. И все же молодой священник словно ощутил на себе некую отметину и теперь уже не сомневался, что стал незаконченным делом, которое непременно доведут до конца. В своих покоях приор продолжал самобичевание.


На главном бастионе Сенглеа не столько подняли ложную тревогу, сколько переоценили опасность. Человек едва ли выдал свои намерения. Он был одет в форму турецкого командира, появился на берегу Марсы и начал махать руками, чтобы привлечь внимание всей округи и, конечно же, христианских часовых. Довольно странное происшествие, но то, что последовало позже, оказалось еще удивительнее. Остановившись на секунду, чтобы скинуть тюрбан и шелковую накидку, человек бросился в воду. Он изо всех сил боролся, чтобы остаться на плаву, достичь стен форта. Турки бросились в погоню.

— Он не умеет плавать!

— Язычники его поймают.

— Или он утонет.

— Они отправили в погоню пловцов.

— Нужно помешать им! Лодки на воду!

Добраться до барахтающегося человека прежде, чем он утонет, было делом принципа. Враги уже толпились на берегу, их аркебузиры и лучники целились, но не торопились стрелять, выжидая, пока пловцы нырнут, завладеют добычей и затащат измученного дезертира обратно на берег. Не было никакого смысла в том, чтобы искать спасения в обреченном вражеском гарнизоне. Возможно, предатель утратил рассудок, сошел с ума от жары и кровопролития, нескончаемой пальбы и расползавшейся эпидемии. Палачи выяснят правду довольно быстро. Беглец уже мертв — независимо от исхода погони.

Христиане добрались до него первыми. Над их головами проносились пушечные ядра, которые рвались на противоположном берегу, а подгоняемые ободряющими криками собратьев двое спасателей боролись за жизнь человека. Рядом остановилась шлюпка, и тонувшего втащили на борт. Началась вторая схватка наперегонки со временем и толпой османских пловцов и шлюпок. Зрители на обоих берегах извергали проклятия и обнажили оружие, но они были слишком далеко друг от друга.

— Благодарю вас, — откашливая воду, произнес человек в прилипших к телу и набухших от влаги одеждах и, спотыкаясь, сошел на берег.

— Ты отлично говоришь по-итальянски, турок.

— Я не турок, а болгарин. Наемник на службе у османов.

— Теперь ты в безопасности, друг мой.

— Нет, — заявил болгарин настойчиво, в его решительных глазах читалось беспокойство. — Мы все далеко не в безопасности. Я знаю кое-что. Вы должны немедленно отвести меня к великому магистру.

— Только магистр может дать согласие.

— Магистр может умереть. Я должен поговорить с ним.

— Как скажешь. Судя по тому, как ты сюда добирался, дело у тебя срочное.

— Поверьте, это так. И охраняйте меня хорошенько. Не ради меня, но ради своего ордена.

— Мы с братьями клянемся хранить твою жизнь.

Обет тут же утратил смысл. Едва рыцарь дружески похлопал болгарина по плечу, голову ренегата пробила мушкетная пуля. В воцарившейся неразберихе завязалась перестрелка с подплывшими на шлюпке турками; время от времени между передовыми укреплениями разгоралась артиллерийская дуэль. Никто уже не вспомнит, с чего началась пальба и как правый висок болгарина промялся от удара свинца. Как никто не заметил и длинный дымящийся ствол аркебузы, что исчез среди зазубренных стен форта. На войне случается всякое. В тот день стреляли много.


На заре 15 июля 1565 года, пятьдесят седьмого дня осады, в атаку пошли корсары. Привыкшие к быстрым победам, повелители Пиратского берега презирали бессилие турецкой армии и жаждали завоеваний. Их целью был Сенглеа, наименее защищенный из полуостровов. Едва на водах Большой гавани засверкали солнечные лучи, как флотилия из нескольких шлюпок боевым строем миновала берег Марсы и двинулась к палисаду. На передовых лодках имамы в черных халатах нараспев читали отрывки из Корана. Позади в усыпанных драгоценностями тюрбанах и расшитых золотом шелках стояли вожди, а рядом, сжимая ятаганы и мушкеты, в ожидании боя сидели их подданные. Среди них были легендарные воины Алжира и Триполи, союзники и последователи покойного Драгута, заклятые враги ордена. Они покажут Мустафе-паше, как надо резать неверных.

Шлюпки ударились о палисад, однако дальше не пробились. Сарацины спрыгнули вниз и, пробираясь по воде, принялись карабкаться на берег, подняв над головой щиты и закрываясь от града пуль, что обрушился на них со стен крепости. Выстроившись в боевые ряды, с осадными лестницами наготове, они ринулись в атаку.

В тот же миг со стороны берега корсары бросились на форт Сент-Микаэль. Пренебрегая потерями, они устремились вперед: одних развеяло орудийным огнем, других свалили мушкетные пули, но с каждым шагом орда врагов все ускорялась и набирала силу. Она походила не столько на армию, сколько на воющую орду, летящую неодолимую стихию. Немногие могли ей противостоять. Стреляя на бегу, сметая оборону, пираты забрались на стены и напали на рыцарей. Спустя считанные минуты на стенах затрепетали мусульманские знамена, а христиане оказались заперты в смертельной схватке за каждый отданный врагу дюйм, за жизнь каждого рыцаря. Воины падали, а их тела кромсали, кололи, рубили на куски. Теперь, когда до заветной цели осталось так мало и столь многое поставлено на карту, правил не было — и не осталось ничего, кроме бойни.

Вдруг со стороны моря нижнюю стену крепости пробил взрыв. На воздух взлетел орудийный склад, оставив за собой пролом с рваными краями, вокруг которого теперь столпились захватчики. Защитники форта, ослепленные и оглушенные, бросились сквозь удушливый дым и жгучее пламя навстречу опасности. Но к берегу продолжали прибывать лодки. Они доставляли новых солдат, высылали подкрепления корсарам, которые давили все сильнее, взбирались все выше. Христиан громили.

Запыхавшийся, взмокший гонец поклонился, прежде чем доложить великому магистру и членам военного совета, которые расположились на смотровой площадке на вершине одной из башен Сент-Анджело.

— Ваше светлость, язычники напирают со всех сторон. С моря они уже ворвались в брешь.

— Которая, будьте уверены, не на совести мавра, — произнес Ла Валетт, глядя на де Понтье, а затем обратился к посыльному: — Вижу, стены Сент-Микаэля венчают вражеские флаги. Какие вести из форта?

— Хороших нет, сир. Шевалье де Робле возглавил контратаку, но враг, похоже, потерь и вовсе не замечает.

— Таковы корсары. Этого следовало ожидать.

— Без подкреплений наши позиции в Сенглеа не выдержат, ваша светлость.

— Таково ваше твердое мнение?

— Таково мнение каждого солдата, что воюет на стенах, каждой мальтийской женщины, каждого ребенка, что спешат им помочь.

— Нам всем приходится чем-то жертвовать. Возвращайся и передай, что я вышлю из Биргу столько людей, сколько смогу. Пусть знают — в час битвы Господь их не оставит.

Благодарный за поддержку гонец попятился и побежал к понтонному мосту. Вдали виднелся погруженный в осаду Сенглеа: жестокое сражение бушевало, словно огненная буря, поглощая полуостров.

Ла Валетт наблюдал.

— Я уверяю воинов, что Бог их не оставит. Но то, что я вижу, способно опровергнуть подобное заявление.

— Они бьются, преисполненные Духом Господним, сир. — Рыцарь Большого Креста Лакруа кивнул в сторону разразившегося хаоса.

— Недопустимо отдавать врагу ни единого фута. Молитесь, чтобы они сумели загнать язычников в тупик.

— Где же теперь монархи Европы? Заняты игрой в серсо? Отплясывают гавот и гальярду, пока мы внемлем грохоту битвы?

— Тому виной мы сами, брат Большого Креста. Они не придут на помощь. А пока враг насылает на нас корсаров, мы должны пустить в бой своих, — принял решение Ла Валетт. — Подойдите, месье Гарди.

Кристиан отделился от отряда и подбежал к магистру.

— Я в вашем распоряжении, ваша светлость.

— Мы у вас в долгу. Возьмите конный отряд и тотчас скачите в Сенглеа. Задержите язычников, укрепите береговую оборону и удерживайте брешь.

— Мы отбросим врага туда, откуда он пришел, сир.

— Смерть будет в двух шагах.


Смерть — именно то, что нужно Кристину Гарди, подумал предатель. Он рассматривал удаляющуюся фигуру англичанина со смешанным чувством ненависти и восхищения. Какой прекрасный экземпляр! Какая стойкость! Какое необычайное везение! Удивительно, как ему удалось пережить уничтожение Сент-Эльмо, суровые условия плена у Эгейского пирата Эль-Лука Али Фартакса… Наемник вернулся, чтобы, подобно призраку, появиться в Биргу, вновь служить Ла Валетту и изменить исход, который был столь точно запланирован. Именно Гарди помешал туркам проникнуть в крепость через туннели под фортом, именно Гарди поручил своему другу, юному клирику Юберу, совать нос в чужие дела. Любопытство может оказаться смертельным. Молодой священник едва ли найдет что-либо, пока не будет поздно и острие кинжала не вонзится в его тощую шею. Бестолковые глупцы! Пытаются доскрестись до правды, как цыплята, что царапают землю в поисках зерен, едва оставляя следы. Один план расстроен, но не более. Осталось еще множество способов достичь желаемого. И Гарди не сумеет этому воспрепятствовать, как не смог предотвратить убийство турецкого перебежчика, взрыв арсенала в Сенглеа и смерть канониров на прибрежном посту. Взрыв образовал брешь, а замолкшие пушки позволили корсарам захватить берег без особых потерь. Различны способы предательства. Осталось лишь разделаться с Ла Валеттом.

Великий магистр сильно исхудал, а лицо его сделалось пепельно-серым. Возможно, он перенес ставку в Биргу вовсе по иным причинам, нежели заявлял. Быть может, он что-то заподозрил, или об отравлении его предупредил вездесущий Кристиан Гарди. Магистра это не спасет. Конечно, теперь добавлять в еду мышьяк будет сложнее, но яд уже сделал свое дело, вызвав требуемую слабость и недомогание. Несомненно, старик лечится обычным для преклонного возраста способом. Он попросту принимает слабительное, чтобы очиститься от вредных жидкостей и избавиться от недуга. Неблагоразумный поступок. Такое лекарство в действительности лишь приблизит смерть. Ла Валетт мог извергать из своего тела все, что заблагорассудится, и верить, что очистился и выздоравливает. Магистр не имел понятия об истинном действии отравы. Он не увидит, как разлагается его желудок, готовый принять новую порцию ядовитой смеси. Если мышьяк был лишь причиной, то слабительное или рвотный камень станут следствием, особым средством, позволившим ослабить тело и приблизить гибель жертвы, улучшить усвоение новых порций яда и помешать Ла Валетту спастись. Приближается конечная стадия.

Пока бушевала битва, предатель мог позволить себе тайком улыбаться своим успехам. Он лишь зачинщик, инициатор событий, по завершении которых все решат, что он ни при чем. Сами того не зная, рыцари святого Иоанна забивали последние гвозди в гроб собственного ордена, прописывая магистру губительные зелья.

Нет, ничто не сравнится с ощущением невиновности!..


— Они прорываются! Остановите их!

Гарди повел солдат в атаку. Перебравшись через стену и ворвавшись в брешь, врезаясь в слабеющие ряды защитников и бросаясь на христиан сверху, в крепость хлынули корсары. Совсем как в Сент-Эльмо, подумал Кристиан. Те же оглушительные крики, те же размытые очертания безликих, безымянных людей, что поднимались и падали в бесконечном ревущем потоке.

Гарди сосредоточился. Он столкнулся с корсаром, тот, подняв щит, ударил коротким клинком. Поступок отважный, но несвоевременный. Англичанин крутанул щитом, позволив сарацину проскочить мимо, и, описав мечом круг, вонзил его глубоко под мышку врагу. Алжирец упал как подкошенный. В то же мгновение Гарди ткнул эфесом шпаги в лицо другому пирату, а пока тот держался за рану, ударом слева отрубил ему голову и руки. Кристиан двигался дальше, пробиваясь вперед. Перед ним возник старик, изрыгающий громкие проклятия. Гарди не долго думая рассек его голову вертикально, до самой шеи.

Шаг, уклон, толчок, блок, удар, шаг… Во всем этом заключалась некая простота, некий ритм, ведущий к единственному и окончательному итогу. Рядом с Гарди его люди выполняли то, чему их учили. Они медленно теснили сарацин, обращая атаку в неохотное, небрежное отступление.

— Азраил!

Крик издал облаченный в расшитые золотом одежды молодой воин из Северной Африки. Он гордо стоял, обнажив грудь, среди поверженных — ятаган забрызган кровью до самой рукояти, дерзкий взор устремлен на Гарди. И вновь крик — «Азраил!». Ангел смерти. Кристиан помедлил. Его узнали. Он не слышал этого прозвища много лет, с тех самых пор, как рос среди этих мальчишек, плавал с ними на одних кораблях, скакал галопом в беспечной погоне друг за другом по теплым пескам Пиратского берега. Что ж, та дружба прошла. Англичанин нанес удар, и его прошлое сгинуло вместе с этим человеком.

Гарди спешно поднялся по ступеням на крепостной вал. Здесь пираты все еще мелькали перед глазами, их сталкивали вниз, но они вновь объединялись и возвращались назад. Наверху женщины и дети яростно трудились, заряжая мушкеты и швыряя во врагов все, что попадало на глаза или оказывалось под рукой. Две женщины средних лет столкнули известняковый блок с парапета и наблюдали, как корсары водопадом рухнули вниз со своих лестниц. Девушка пронзила стальным копьем глаз возникшего перед ней захватчика, позволив брату завершить дело. В кровавой схватке участвовали все.

Не стал исключением и фра Роберто, не желавший упускать такую возможность. В заляпанной кровью сутане он возвышался над зубчатой стеной, сжимая в одной руке палаш, а в другой — большой деревянный крест. Оба предмета были орудиями его ремесла, и каждому нашлось применение в битве. Сочетание вышло ужасающее. Священник вплел во взъерошенные волосы зажженные тонкие свечи, и сквозь их дым проглядывало лицо разгневанного великана, Божьего слуги, преисполненного решимости совершать жестокие деяния.

Он поверг одного корсара распятием наземь.

— А теперь признаешь ли ты силу Креста Господня? — Удар ногой сверху утихомирил кричащего человека. — Ваши мушкеты из Феса, ятаганы из Дамаска — лишь пустяк против величия Его воинства.

Другой разбойник бросился на него — вражеский клинок пролетел совсем близко. Фра Роберто поймал жертву за шею перекладиной креста, задержал на месте и проткнул насквозь. Следующим оказался покрытый шрамами ветеран с пергаментной кожей на лице, которого он насадил ударом сбоку на острие клинка и бросил через край.

— Трепещите пред силой Господней! Ибо вы суть солома пред Его вихрем!

Сокрушив одним ударом корсара, готовившегося метнуть дротик, Гарди выкрикнул предупреждение:

— Берегись, фра Роберто!

— Не желаю я беречься, дружище Кристиан. — Священник аккуратно выпотрошил быстро бежавшего пирата, изящно развернувшись, отразил удар сверху и вогнал острие в плоть очередного врага. — Мы все должны встать в полный рост и пасть во имя веры.

В подтверждение сказанного из строя вышла фигура в сверкающем серебром облачении. То был Саногуэрра, высокий и статный рыцарь, прирожденный лидер, — лицо его было посечено пулями. Несколько мгновений он стоял ровно и неподвижно, удерживаемый доспехами, а затем рухнул лицом вниз.

— Есть еще кое-кто, кому нужна твоя помощь, Кристиан. — Фра Роберто обвел руками наводненные людьми укрепления. — Здесь собрался весь город. Ты увидишь, как леди Мария и малыш Люка дерутся с языческими псами.

Гарди бежал со всех ног, словно проходя сквозь строй, чтобы добраться до них. В амбразуре лежал ослабевший мальчик. Кристиан притянул его к себе, резко пригнувшись, когда мелкая мушкетная пуля врезалась в камень. Это был не Люка. Англичанин отпустил тело, бросился дальше, перекатился под корабельной мачтой, которой защитники пытались выбить врагов с осадной платформы, и всадил меч в спину какому-то шейху. Турок завизжал и испустил дух. Изнурительное, кровавое ремесло. Гарди двигался напрямик, отнимая жизни, встречая опасности, всматриваясь в толпу. Уже давно он не чувствовал себя так, как сейчас, превозмогая знакомый вызывающий тошноту ужас, тугой узел бессилия в груди. С того самого дня в далеком детстве, когда в Дорсет приплыли корсары.

Кристиан нашел их. Мальчик и девушка стояли на коленях у дымящегося котла и опрокидывали кипяток на поднятые вверх головы карабкавшихся пиратов.

— Мария… Люка! — Гарди подскочил к ним. — Отойдите от стены.

Молодые люди вернули на место пустую посудину и низко присели, когда над краем стены возникло обожженное лицо захватчика. Гарди взял сарацина на себя — его шипастая дубина резко взмыла в воздух, размозжив врагу лоб. Шагнув вперед, Кристиан рывком высвободил застрявшее оружие.

— Одной воды мало, Люка. Передай мне греческий огонь.

Горшочки поджигали и метали вниз, со склона высотой двадцать пять футов в небо вздымалось пламя и вырывались крики. На мгновение угроза миновала. Она появится вновь — на смену павшим, выстроившись в очередь, спешили другие воины. Но Люка дышал, и Мария была жива.

Гарди повернулся и поймал взгляд девушки. Здесь ей не место. Здесь она так уязвима, так близка к гибели. Мысль об этом наполнила сердце Кристиана ужасом и мучительной любовью, диким желанием защитить девушку.

— Мария, будь моей женой! — громким шепотом выпалил он ей на ухо. — Выходите за меня замуж, миледи.

Слова согласия утонули в грохоте битвы.


В разочаровании не было ничего удивительного. Расположившись на одной из вершин Коррадино, Мустафа-паша откинулся в мягком кресле и стал наблюдать за развернувшейся перед ним катастрофой. Две тысячи погибших, три тысячи — с поля боя докладывали общее число потерь, которое было неточным, но постоянно росло. Сейчас бродяги Пиратского берега беспорядочно отступали, а за ними гнались и рвали на части победоносные отряды христиан, хлынувшие из дымящегося кургана Сент-Микаэля. Дорого обошлись им горячность и самонадеянность, а переоценка собственных сил оказалась роковой. Корсарам не следовало пренебрегать военной тактикой, не стоило верить, что удастся победить там, где потерпело поражение османское войско.

А как хорошо все начиналось! Даже Мустафа-паша, знаток осадного дела и бывалый полководец, был слегка удивлен столь скорыми успехами корсаров. Они отыгрались за провальную попытку проникнуть в Сент-Анджело через подземные тоннели, уняли терзавшие его сомнения относительно верности шпиона в самом сердце ордена и действенности его методов. Предатель хорошо поработал: пробил брешь в крепостной стене, заставил умолкнуть охранявшие берег пушки. Тем не менее победа корсарам так и не досталась. Спустя шесть часов сражения эти внушающие страх морские воители из Северной Африки увидели, как острие их атаки притупилось, а маневр завяз в непроходимой трясине.

Мустафа-паша уже не жалел о тысяче янычар, которых послал в десяти больших лодках, приказав начать новый штурм с фланга на северной оконечности Сенглеа. В этом состоял его личный вклад. В конце концов, защитники были близки к поражению и сосредоточились у западной стены. Внезапное появление турецких войск, ударивших по незащищенным стенам, непременно склонило бы победу на сторону мусульман. Этого не случилось. Вмешательство главнокомандующего не дало результатов, и, что еще хуже, его неуязвимые назад не вернулись. Пришла пора отправляться в шатер. Завтра обстрел Биргу и Сенглеа возобновится.


На водах Большой гавани, медленно покачиваясь, показались первые тела янычар. Сарацины достигли берега и высадились незамеченными под стенами крепости Сенглеа, не встретив сопротивления. На этом их успех иссяк. Ибо, сами того не зная, они сошли на сушу на расстоянии пятисот ярдов от батареи из пяти укрытых пушек, расположенных у подножия скалы, на которой возвышался форт Сент-Анджело. Канониры были настороже, их командир шепотом настойчиво отдавал приказы заряжать орудия камнями, картечью, стальными дротиками и цепями. Смертоносное сочетание!.. Турки сидели, плотно прижавшись друг к другу, а их лодки шли рядом. Янычар застали врасплох, маскирующие валуны откатили в сторону, и в бойницах показались дула пушек. Началась бойня.

Глава 13

Предводитель Португальского ланга по имени Симон де Соуза был мгновенно обезглавлен турецким ядром. Едва вытянув шею, чтобы криком направить контратаку, шевалье де Робле, рыцарь ордена Святого Иоанна, который привел на Мальту небольшой отряд подкрепления, отлетел назад — под латным воротником кольчуги зияла дыра. Немало христианских воинов полегло в эти жаркие дни в конце июля.

Внутренний двор Биргу превращался в руины. Здесь, под стенами, обращенными в глубь острова, располагались обержи и дворцы, где рыцари прожили более тридцати лет. Теперь здания содрогались и рушились под градом вражеских ядер. В узких переулках и улочках подгоняемые плетью группы рабов шли возводить баррикады, способные встать на пути метавшейся смерти. Место было опасное. В клубах дыма и кровавых брызгах исчезали целые колонны людей — искалеченные, безрукие и безногие, они корчились от боли или отползали в сторону, чтобы не умирать на дороге. Никто не мог их спасти; никто и не пытался. Все остальные продолжали трудиться, пока не наступал их черед сгинуть.

Один раб, оставшийся без ушей за давний проступок, вырвался из толпы и с воплями бросился бежать неизвестно куда в поисках несуществующего укрытия. Далеко он не ушел. Ударив стальной дубинкой сверху, австриец из отряда подкрепления вышиб ему мозги. Этот беглец был уже третьим за день. Никто не замедлит шага, никто не сумеет поднять мятеж или отказаться работать в осажденной обители ордена.


Но рыцари могли убивать и своих. Во дворе магистратского суда из темниц на казнь вели четверых арестантов. Перед ними была виселица — прикрепленная горизонтально к двум столбам мачта, а всего в нескольких дюймах над головами пленников висели веревочные петли. Удерживаемый стражей, каждый узник останавливался перед деревянными ступенями.

Де Понтье наблюдал за происходящим, рядом стоял его союзник приор Гарза.

— Подобные меры, как и убийство собак, сохранят провизию для более достойных ртов.

— Соглашаюсь с тобой, брат. — Приор отер пот с румяного лица. — Однако твой приговор калабрийскому рыцарю небезупречен.

— Итальянцы скорее повинуются жестокому наказанию, нежели голосу разума.

— Прошел слух, что они стали недружелюбны.

— Они недовольны. Этому обреченному мужеложцу была дарована милость сражаться и обрести спасение вместе с шестьюдесятью другими пленниками из Сент-Эльмо. Он отказался. И теперь умрет.

— Подобающая кончина для всех них.

— Для каждого, кто пренебрегает нашим кодексом и порочит священное имя святого Иоанна.

— И каждого, кто приставит меч к твоему горлу? — Приор Гарза изогнул бровь.

— Боюсь, этому пирату Кристиану Гарди не пережить осады. — Де Понтье сосредоточился на казни. — Представление начинается.

Пленников заставили встать на мостики, затем им на головы надели петли и затянули веревки. Приор Гарза подошел к первому.

— Тебе есть что сказать?

В ответ послышались стук зубов и дрожащее от ужаса молитвенное бормотание.

Приор безучастно смотрел на человека.

— Ты обвиняешься в грехе малодушия и дезертирства. Да смилуется над тобой Господь.

Церковник перекрестился и кивнул палачу. Опора ушла вниз, и голос обреченной жертвы резко оборвался хрипом, а ноги начали беспорядочно вращаться в воздухе.

Приор Гарза подошел к следующему.

— Умрет еще один повинный в нарушении воинского долга. Ты не подчинился приказам, убил парламентского пристава.

— Прошу вас, я буду драться.

— Разве что за воздух. Ты сам определил свою нынешнюю участь.

— Я готов сразить любого язычника, принять любую опасность.

— Ты примешь суд у райских врат. Да смилуется над тобой Господь.

И вновь опора исчезла, и яростные судороги человека на веревке раскачали деревянную мачту.

Третий узник, калабриец, был казнен быстро. Наконец приор остановился перед четвертым смертником.

— Последний участник нашего квартета.

— Гори в аду, Гарза! И ты, де Понтье! Вы дьяволы, а не христиане!

— Мы получили твое признание. Именно ты на стороне сатаны.

— Магометане у наших стен, а вы расчистили место для расправы, нашли время применить против верующих во Христа клещи и клеймо.

— Еретик, лютеранский лазутчик, желавший низвергнуть само основание, на котором зиждется церковь.

— Куда же делся наш Всепрощающий Господь?

— Прощению нет места в священной войне.

— Которую вы навлекли на самих себя, как и сарацин. Эта война опорочила то благое дело, за которое вы сражаетесь, все добродетели, что вы отстаиваете.

— Не тебе судить о добродетелях.

— И не тебе, Гарза. Прислужник инквизиции, навозная муха при дворе испанского короля.

— Прикуси язык, еретик! Или лишишься его!

— Я не боюсь твоих интриг, Гарза. И твоих, де Понтье. Вы убиваете меня лишь по той причине, что я выступил против вас, мешал вам захватить власть.

— Это достаточный мотив.

— Молюсь, чтобы в случае победы трон ордена вам не достался.

— Молись живее.

Взгляда приора было достаточно. Опору убрали, тело содрогнулось, ноги дернулись. Гарза присоединился к де Понтье, чтобы понаблюдать за зрелищем.

— Они неплохо танцуют, приор.

— Пришлось их подбодрить.

— Жаль, что мы ограничены приказом великого магистра, его волей сохранить людей для боя.

— Ла Валетт так же сентиментален, как и глуп, брат.

— И к тому же стар. Против него обстоятельства. Против него мы.

Приор Гарза указал на четыре тела, дрожащих на веревках:

— Сегодня мы зашли во фланг будущим врагам.

— Будьте уверены, они не последние.


Появившись из-под града камней, Гарди перемахнул через баррикаду и стал осторожно пробираться по задымленным улицам. Он помнил и более мирные места. Настал всего лишь еще один день, сменивший еще одну ночь, и пылевая завеса, окутавшая осыпавшиеся стены Биргу и Сенглеа, погустела. Все, что Кристиан видел и слышал, не сулило добра. За каждым углом он ожидал столкнуться с отрядом вопящих янычар. На каждом бастионе англичанин опасался увидеть развевающиеся знамена с османским полумесяцем.

Услышав свист приближающейся пули, Гарди укрылся в разрушенном проходе в некое здание. Неподалеку козел жадно выискивал в отбросах сорняки. Жизнь и смерть шли своим чередом. Кристиан продолжил путь, прислушиваясь, присматриваясь, ощупывая дорогу шестым чувством, предрекавшим опасность. В этом и состояла вся сложность. Пуля, клинок или взрыв угрожали всюду. Юбер ничего не нашел. Кроме, быть может, нескольких лекарств и необъяснимого появления старшего рыцаря. Никаких следов измены или отравителя. Кроме великого магистра, было еще Священное собрание — девятнадцать пристрастий, девятнадцать вероятностей, девятнадцать вариантов.

— Фра Роберто, ты пьян.

— Ты разбудил меня, чтоб сообщить эту новость?

— Я разбудил тебя по другой причине.

— Любая причина подождет. — Священник остался лежать с закрытыми глазами. — Я сейчас пребываю в месте удивительной красоты.

— Где правит твой громогласный храп.

— Не смейся над моим стремлением обрести покой.

— Который ты обретаешь лишь в пекле битвы.

— Ты тоже. — Фра Роберто приоткрыл один глаз. — Знаешь, что я видел сегодня утром? Коня без седока, гнедого скакуна, который прекрасным стремительным галопом промчался по побережью Биргу.

— Это одна из твоих притч?

— Лишь пересказываю увиденное. Перепуганный зверь бежал от шума сражения и на краю утеса прыгнул вниз навстречу гибели. Как видишь, нас покидают не только крысы и европейские монархи.

— Они решили, что мы обречены.

— Я их не упрекаю. Но порицаю тебя за то, что ты лишил меня сладких сновидений и настойчивых объятий госпожи-выпивки.

— На то есть причина.

— Ты ее озвучишь, или мне придется переломать ту ногу, что разбудила меня?.. Ты нашел предателя?

— Мы продолжаем поиски.

— Это де Понтье или его обрюзгший испанский сообщник приор Гарза? Или надменный адмирал Пьетро дель Монте? Прославленный командующий кавалерией Копье? Кроткий и застенчивый Филиппо Пилли, приор Капуи? Возможно, ученый наперсник и латинский секретарь магистра сэр Оливер Старки? Благородный воин Луи Дюпон или задиристый бейлиф Эгльский? Их союзники, Джон де Монтегю и Матео Ферер?

— Пока что я не знаю.

— Пока что мне плевать. — Фра Роберто развернулся и основательно улегся на бок. — Найди мотив — и, быть может, отыщешь предателя.

— Мне нужно твое участие, фра Роберто.

— Если его можно дать, ты его получишь.

— Я хочу жениться на леди Марии.

Священник уже сидел.

— Жениться? На леди Марии? Тебе не пережить свадебной церемонии.

— Еще одна причина, по которой мы спешим обвенчаться.

— Ты заручился согласием ее отца?

— Мы сбежали от него.

— А благословение магистра получил?

— Мы поженимся тайно.

— Ты дворянского происхождения? У тебя есть земли? Будущее при дворе какого-либо монарха?

— Все, что уготовила нам судьба, мы разделим на двоих.

— Это противоречит всем догматам ордена и несовместимо с правилами наследования и титулованной кровью.

— Иисус был плотником, фра Роберто.

— А ты пират, Кристиан. Мятежник, обольститель, бродяга и наемник, чей кошелек набит золотом, снятым с вражеских трупов.

— Так вы освятите наш союз?

— Без единого колебания и задержки. — Священник шумно выпустил газы. — Если вы и дальше будете жить вместе так же, как деретесь на стенах форта, немногие сумеют разлучить вас.

— Никто!

— Иди готовься. Ты и Мария из Мдины станете мужем и женой.

К тому моменту как Гарди покинул тлеющий флигель дворца епископа, фра Роберто вновь провалился в глубокий безмятежный сон.


Зрелище было не для малодушных. На дальнем берегу Большой гавани над руинами разгромленного Сент-Эльмо все еще торчали на копьях обуглившиеся и изуродованные головы защитников форта. Ла Валетт рассматривал их некоторое время из окна зала для аудиенций. Какая утрата, какая жертва!.. Их разделяло расстояние в тысячу ярдов и более чем тридцать дней. Сердце гроссмейстера отяжелело, а глаза затуманили нахлынувшие воспоминания и печаль. Он пришел сюда, чтобы отдать дань памяти павшим, попрощаться с ними как друг и предводитель, сорок восьмой и, возможно, последний великий магистр благородного и древнего ордена святого Иоанна. Завтра или неделю спустя и его голова может закончить дни свои на копье, а тело — закованным в цепи. Ибо Мустафа-паша не собирался отступать, и османская армия стояла у самых ворот. Если он, Жан Паризо де Ла Валетт, победит, только тогда он вновь сможет взглянуть в это окно, прийти сюда, на крышу цитадели Сент-Анджело. Теперь его домом стал Биргу.

Магистр повернулся и бесшумно двинулся по опустевшим покоям бывшей резиденции. Как много произошло событий, как много было споров, как долго ему приходилось льстить и упрашивать послов и эмиссаров, выступавших от имени монарших дворов Европы! Все оказалось тщетным и привело к войне. Ла Валетт остановился у входа в Зал совета, обвел взором гобелены, гербы, деревянно-кирпичный потолок. Знакомые места, призрачные фрагменты минувших дискуссий. Магистр кивнул самому себе. За последние месяцы наиболее частыми его спутниками стали сомнение и отчаяние, близкое к безысходности.

Летний зной и грохот пушек ударили в лицо, когда Ла Валетт сошел на каменные плиты внутреннего дворика. Здесь, в закрытом от посторонних глаз саду, наедине со своими мыслями он когда-то обретал утешение и покой. Позади оставалось все — вопросы, приказы, постановления. Кроме болезни. Магистр медлил, осматривая сад — место былой тишины, где стало невозможным передохнуть, и былой отрады, ныне загубленное войной. Даже нимфеум, прохладный грот, что давал убежище от полуденного солнца, превратился в склад для пушечных ядер. Во дворе на расположенные по периметру платформы втащили орудия, а там, где росли деревья, разбили лагерь. Все вокруг изменилось. Всему пришел конец.

Часовня Святого Богоявления. Здесь таилась душа Ла Валетта, само сердце веры. Мрачное, темное место. Великий магистр де Лилль-Адам построил часовню в 1530 году, когда привел рыцарей на Мальту, — останки покойного старика погребены под мраморной плитой перед алтарем. Другой старик может не удостоиться подобной чести, подумал гроссмейстер. Он сопровождал де Лилль-Адама, когда началось отступление с Родоса, и теперь вновь стоял рядом с ним. Не будет больше бегства, не будет исхода в Землю обетованную, на новый Родос, другую Мальту. Его госпитальеры, его орден, основанный в 1099 году благословенным Жераром[26] и ставший воинским по воле папы Пасхалия[27], выстрадал и претерпел невозможное. Им и раньше угрожали, и не раз они раскачивались на краю пропасти. В 1291 году лишь семерым рыцарям святого Иоанна, в их числе и великому магистру, удалось избежать гибели в кровавом побоище у стен Акры и вернуться из Святой Земли. Сражение было их плотью и кровью, а умение выживать — их наследством. И он его не растратит.

Ла Валетт благоговейно опустился на колени и поцеловал могилу предшественника. Затем поднялся и коснулся губами ног позолоченной фигурки распятого Спасителя. Страдания Христа помогали переносить собственные муки. Гроссмейстера тошнило. Кашлянув, он сплюнул кровь в сжатый кулак и, потеряв равновесие, прислонился плечом к колонне из розового гранита. Эти камни разделяли с магистром историю ордена, ведь они тоже прибыли с Родоса. Но и с ними придется распрощаться.

Приветствуя рыцаря Большого Креста Лакруа у подножия форта, Ла Валетт пристегнул меч.

— Ты терпелив, брат мой.

— Даже великий магистр имеет право уединиться со своими демонами и молитвами.

— Я не забываю про обоих.

— Верное христианское воинство здесь, и с нами Господь.

— Будем надеяться, этого достаточно для победы. Мои приказы уже исполнены?

— В скором времени, Жан Паризо.

— Тогда все готово. Настал час защитить веру и обрести бессмертие.

Оставив позади громаду форта Сент-Анджело, двое рыцарей пересекли подъемный мост и двинулись в направлении монастырской церкви и грохота орудий. К месту последних испытаний.


Иногда канонада стихала. В дрожащем безмолвии христианские воины сидели, низко пригнувшись, и группами укрывались за крошащимися зубцами стен. Они ждали, расположившись вдоль всех укреплений, обращенных в глубь острова, от двух выступающих вперед огромных бастионов Биргу до Сент-Микаэля, на остатках напоминавшего башню форта Сенглеа. Сверкали на солнце морионы и бургиньоты[28], блестели доспехи и кирасы. Стрелки сжимали мушкеты и аркебузы с фитильными и колесцовыми замками, пикинеры в коротких кожаных куртках держали пятнадцатифутовые копья, протазаны, глефы и рунки[29]. Там же были и солдаты из Германии и Италии с двуручными мечами, наемники и авантюристы в кольчугах, хваставшие боевыми молотами и рапирами. И конечно же, рыцари. Жара усиливалась, и, готовясь к грядущему пылу сражения, они сняли все доспехи, кроме нагрудников. Ноги ниже бедер стали уязвимы. Зато благодаря этому госпитальеры обрели свободу движения и теперь могли бегать, прыгать и применять мастерство, приобретенное за многие годы плаваний на галерах.

Все облачились в одеяние, которое соответствовало их вере, — красные сюрко[30], украшенные большим латинским крестом белого цвета. Эта эмблема означала единение христиан, символизировала их сплоченность и принадлежность к крестовому походу. Все — от пехотинцев самого низкого происхождения до родовитых рыцарей — сражались с одним врагом и ради одной цели. Враг этот стоял наготове на склонах Коррадино и на подступах со стороны Марсы. Флаги и плюмажи трепетали на нагретом ветру. Острые лезвия ятаганов отбрасывали блики солнечного света. Вместе со звоном литавр нарастал напряженный гул. Глазам открывалось волнующее и в то же время ужасающее зрелище. Четверг, 2 августа 1565 года — семьдесят пятый день осады. Мустафа-паша готовил смертельный удар. Он ждал развязки.

Взревела труба, и османская армия ринулась в атаку. Войско устремилось вперед: авангард бросился к открытым брешам, под прикрытием аркебузиров снаряженные бревнами и осадными лестницами штурмовые отряды обратили всю мощь на крепостные стены. Накрытые оружейным огнем защитники падали вниз. Корсары приходили сюда и раньше, но было их значительно меньше и наступали они без поддержки сокрушительного предвестника, состоящего из сотни палящих стволов. Хлынула ударная волна иных масштабов.

Пока турки закреплялись, захватывая новую территорию, их саперы закладывали заряды, чтобы расширить бреши, солдаты сдерживали контратаки, метая взрывчатые горшочки, а янычары быстро пробивались в крепость. Нашествие было не остановить. На вершине форта Сент-Микаэль христианские стрелки, не успевая целиться, непрерывно выпускали заряды шрапнели по надвигающейся орде. Каждый раз толпа перестраивалась и с яростным воем бежала назад, прыгая через кровавые лужи и обрубки тел, чтобы снова добраться до цели. Рыцари смотрели, как надвигается враг — и неизбежное поражение.

На командном посту у входа в Монастырскую церковь Ла Валетт вел переговоры.

— Да, у меня есть резервы. Из мальтийских женщин и детей, козлов и кур.

— Сир, наш бастион в опасности.

— А где сейчас безопасно? Есть ли хоть одна стена, которую не штурмуют язычники? — Великий магистр грозно посмотрел на рыцаря. — Пока вы здесь, в вашей обороне на одного человека меньше, шевалье. Возвращайтесь на позиции. Стойте твердо или умрите на посту.

— Нам не хватает пехоты, сир.

— Вам не хватает веры. А я не чародей.

— Я не хотел показаться грубым, ваша светлость.

— Я, великий магистр ордена, обречен биться в одиночку. А теперь идите и не унывайте. Передайте всем, что павшие в бою получают папскую индульгенцию и попадают на тот свет безгрешными.

— Господь благословил нас, ваша светлость.

Рыцарь отсалютовал и побежал в сторону битвы. Ла Валетт подозвал Лакруа и латинского секретаря, сэра Оливера Старки.

— Похоже, мы сломлены.

— Даже пес может обернуться и укусить, сир.

— У нас не осталось зубов, чтобы скалиться. Мы держимся лишь на боевом духе. Есть вести из Сицилии, сэр Оливер?

— Ничего обнадеживающего, сир.

— А разве было по-иному?

— Его превосходительство вице-король заверяет, что вышлет армию в этом месяце.

Лакруа нахмурился:

— Он обещал то же еще в июне.

— Нам осталось жить несколько часов. Если повезет — несколько дней. — Ла Валетт смотрел, как над складом поднимается черный дым. — Но, судя по всему, везет сейчас не нам.

— Желаете отправить письма, сир?

— В противном случае я уклонюсь от выполнения долга. Необходимо оповестить дона Гарсию де Толедо и пристыдить его, чтобы он наконец решился нам помочь.

— Решился? Он? — Рыцарь Большого Креста презрительно скривил губы.

— Не забывайте, что в знак солидарности и в качестве залога на победу он оставил в нашем распоряжении своего сына. Молодой воин пал от руки корсара две недели назад.

— Тем меньше у вице-короля причин высылать подкрепление, сир.

— Наши рыцари из отдаленных городов прибудут на Сицилию и станут собирать войско, призывать людей помочь.

— Им стоит поспешить. Я не заметил, чтобы о нас так же беспокоился его святейшество в Риме или его императорское величество в Испании.

— Посмотрим, брат мой.

«Или умрем…» Нужно было рассеять все иллюзии, не стоило обольщаться в надежде, что оборона еще держится. Гарнизон из семи сотен рыцарей и восьми тысяч солдат потерял полторы тысячи душ в Сент-Эльмо и с тех пор еще несколько сотен. С каждой атакой, каждым пушечным ядром, каждой пулей их будет оставаться все меньше и меньше. Турки напали на полуострова со стороны суши. Атака с моря еще впереди.

Новый посланник, хватая ртом воздух и истекая кровью, нетвердой походкой приблизился к магистру.

— Ваша светлость!..

— Ты пришел из Сенглеа?

— Из форта Сент-Микаэль, сир. Он на последнем издыхании.

— Так будет, лишь когда ятаганы язычников перережут горло последнему христианскому воину.

— Нам не сдержать сарацин, сир. Мы отразили их атаки трижды за это утро.

— И отразите снова.

— Ваша светлость, я должен просить…

— А я должен отказать. Бастионы Биргу просят о том же. Стойте твердо. Мы даруем каждому воину молитвы его святейшества и отпущение всех грехов.

Гонец с остекленевшим взглядом и бледно-серой кожей упал в обморок. Ла Валетт жестом подозвал солдата.

— Отнесите его в лазарет. Проследите, чтобы его поставили на ноги, раны перевязали, а затем отправили в Сент-Микаэль.

Рыцарь Большого Креста Лакруа шлепнул по эфесу своего меча.

— Ни одному бездельнику не избежать наказания и проклятия!

— Быть может, его не избежать и нам, брат мой. — Великий магистр наблюдал за тем, как исполняется его распоряжение. — Быть может, проклятие падет на хрупкий городок Мдину, где разразится последний отчаянный бой за этот остров и наш орден. Где же месье Гарди?


— И-и… взяли!

Последним рывком вместе с несколькими добровольцами Кристиан Гарди водрузил известняковый блок на прежнее место. По пояс обнаженный, весь в налипшей пыли, он с виду напоминал снятую с постамента статую. Солдаты возводили укрепление. Пока стены Биргу сотрясались и оползали, внутри форта, подобно второй скорлупе, вырастала новая стена. Никто не мог позволить себе отдыхать. Со всех сторон над головой бушевал неумолчный и всепоглощающий грохот сражения. Крики, вопли, лязг мечей и мушкетные выстрелы стали неразличимы, слившись в устрашающее единое целое. Вдоль линии обороны трудились группы мужчин, женщин и детей, удлиняя деревянные конструкции и веревочные лестницы. Враг был совсем близко и подступал еще ближе.

Работали все. Усевшись на повозку, груженную бочонками с глиняными горшками, чернокожий мавр разливал, отмерял и склеивал, а рядом скапливались готовые изделия. Это была передвижная мастерская, где он создавал взрывчатку. Прибежал Люка. Мальчик принялся аккуратно укладывать товар в парусиновые мешки. Собрав достаточно, он весело махнул рукой и умчался, резво преодолев гребень выраставшей баррикады и взобравшись вверх по ступеням к месту схватки. Доставив взрывчатку, он явится снова.

— Строите песочные замки, месье Гарди?

— Уверен, вы будете за ними прятаться, шевалье. — Де Понтье стоял с обнаженным мечом и язвительной усмешкой на лице. — Мы принимаем любого, кто умеет обращаться с мечом или киркой.

— Привыкайте к жизни среди арестантов.

— Вы ведь учитесь сохранять спокойствие рядом с любым сооружением, напоминающим эшафот.

Гарди указал на бревно, которое использовали в качестве рычага для поднятия камней. Он не станет тратить время на болтовню.

— Держите! Сильнее тяните за канат!

Рыцарь стоял на месте, глядя, как англичанин поднимает на плечо обломок скалы.

— Ваши усилия могут пропасть даром.

— И принести больше пользы, чем ваши слова, де Понтье.

— Рыцарь — человек слова.

— А кроме того, отважный муж, который вместе со всеми сражается на крепостном валу.

— Я внес свой вклад.

— Полагаю, вы были заняты тем, что вешали и четвертовали собратьев.

— Без дисциплины мы погибнем. Не забывайте об этом, Гарди.

— Я не забываю ничего.

Кристиан стал подниматься по ступенькам на вершину стены. Впереди, на лестнице, ведущей к Кастильскому бастиону, споткнулся солдат и ухватился за плечо англичанина. Рука его была раздроблена.

— Кристиан…

Гарди спрыгнул вниз и поднял новый камень.

— Один присмотрит за раненым, остальным — не останавливаться.

— У вас манеры настоящего командира. — Де Понтье стоял неподвижно. — И родословная грязного простолюдина.

— Простолюдины защищают ваши стены, лишаются рук, ног и самой жизни за веру и ради вашей выгоды.

— Господь их отблагодарит.

— А вы?

— Знайте свое место, Гарди!

— А вы знайте свое, де Понтье. Я среди друзей.

— Вы находитесь в обители рыцарей.

— Хватайтесь за канат или бревно. Или уходите!

— Подобный труд не для благородных господ.

— Неужели, брат шевалье? — Из рабочего отряда возник Анри де Ла Валетт, чье лицо и торс покрывала корка из смеси пыли и пота. — Труд на благо нашей обороны подходит всякому.

— Не стану вас переубеждать.

— Ступайте с миром, брат шевалье.

Вдруг раздался хлопок, вспыхнуло пламя, и в воздухе повис зеленый дым — подле де Понтье взорвался некий предмет. Рыцарь машинально бросился наземь. Он быстро пришел в себя, но к тому моменту зрители уже хохотали, и достоинство его пострадало.

— Ответ, недостойный дворянина, рискну предположить, — отозвался Гарди, бросая веревку одному из ополченцев.

Глаза де Понтье оставались холодными, когда он наблюдал за происходящим, быстро переводя взгляд с восседавшего на повозке мавра на подбежавшего Люку, а затем — на Гарди. Рыцарь безмолвно зашагал прочь.

— Кристиан, ты играешь в кости с самим дьяволом.

— Я ничего не ставил на кон, Анри. Нам нужно отстроить стену.

«И подготовиться к свадьбе…»


Наступившая ночь не принесла покоя — перегретая тьма ожила под ударами самой тяжелой турецкой бомбардировки. Вероятно, войска отозвали, но залпы османских мушкетов уступили место канонаде, а вой янычар заменили свистящие ядра. Оборонительные укрепления раскололись, защитники попрятались. Казалось, полуострова были объяты пламенем. Настала брачная ночь.

— Не похоже на привычный перезвон колоколов.

Фра Роберто привел двоих в маленькую часовню. Помещение освещали три свечи, их слабое мерцание рождало тени, дрожавшие от далеких ударов. На стене блестела икона. Подобно самой часовне, она выглядела неуместной и несвоевременной в час войны.

Священник почувствовал это несоответствие.

— Мы собрались здесь пред лицом Господа. Но Ему самому лучше убраться отсюда подальше.

— Он уже ответил на наши молитвы, фра Роберто. — Мария прижалась к Кристиану. — Господь улыбнулся нам, вернул друг другу.

— Ему еще предстоит вернуть вам разум, миледи.

Девушка рассмеялась.

— Миновали те недели, когда я увидела достаточно горя и познала бесценность человеческой жизни. Мы жаждем лишь разделить минуты счастья пред лицом смерти.

— И ждать вы не хотите?

— Не ждет время.

Гарди взял Марию за руку и взглянул на священника:

— Сегодня ночью по приказу великого магистра я отправляюсь в Мдину.

— У Ла Валетта есть на то причины.

— Он полагает, что Биргу и Сенглеа не выдержат, и хочет, чтобы старый город стал оплотом в борьбе с турками.

— Оплотом? Его древние стены разваливаются, охранять их некому, а население к осаде не готово. Город, несомненно, падет в руки Мустафы-паши.

— Его судьба не известна никому.

— Кроме меня. Я прочел ее на камнях, на стволе старинной пушки. Да я сам без всяких усилий не раз пробивался через укрепления Мдины.

— Ты страшнее любого языческого захватчика.

— Что же я должен думать, Кристиан? Ты очаровываешь меня. Женишься на Марии и покидаешь нас.

— Не покидаю, фра Роберто. Я лишь получил возможность уколоть сарацин в мягкое место, отвлечь их и выманить.

— Какая самонадеянность!

— Порожденная отчаянием. В Сент-Эльмо османы дорого заплатили за наши жизни, и в Мдине мы можем повторить успех.

— А если не удастся? Если мы падем?

— Вы хотя бы встретите Всевышнего с мечом в руке, устами проклиная сарацин.

— А как же ты?

— Я получу то, чего желал больше всего, — стану мужем возлюбленной.

— Безумие молодости…

Мария подошла к священнику и легонько коснулась его исполинского плеча.

— Безумие наше пришлось ко времени, фра Роберто. Даже среди расколотых и расплавленных камней Сент-Эльмо наша любовь цвела.

— Отчасти в том есть и моя вина. — Фра Роберто покачал головой. — Миром ли окруженные, войной ли, и в счастье и в горести вы будете неразлучны.

— Страсть превозможет любые осады, переживет нас самих.

— Тогда, возрадуясь душой, сей летней ночью, что горячей адской печи, мы станем свидетелями союза красавца пирата и благородной дамы.

— Мы готовы.


— Я вернусь, мавр.

Друг Кристиана молча стоял у погрузочной лебедки на берегу у подножия Сент-Анджело. Здесь, за гигантской защитной цепью, растянутой между фортом и Сенглеа, ощущалась неуловимая свобода и поджидала очевидная опасность. Здесь пролегла внешняя граница христианских владений. Каждые несколько секунд над головой со свистом проносились ядра турецких батарей, паливших перекрестно с горы Скиберрас и мыса Виселиц. Изредка рассеянный свет или вспышка выхватывали из темноты силуэты галер, рыскавших в Большой гавани. Гарди направлялся на их территорию.

— Не печалься за меня, друг.

— Если только ты будешь осторожен, Кристиан Гарди.

— Всего час назад я женился, мавр. И собираюсь остаться в живых.

— Но тебе предстоит переплыть залив в лодке из воловьих шкур. Турецкие корабли многочисленны, а ты один.

— В этом наша сила и наша хитрость. Мы всего лишь одно судно из множества, что перевозят грузы для галер, снуют среди кораблей. Если Пиали и его флот нерасторопны днем, то ночью и вовсе безвредны.

— Надеюсь, ты прав. — Мавр склонился и поднял корзину, а затем вручил ее Гарди. — Если ты ошибся, это поможет ослепить врагов, посеять панику.

— Твоя взрывчатка уже выручала меня прежде.

— Быть может, спасет и теперь. Это лучшее из моих творений. Способно разогнать облака на небесах. Увидевший его вспышку ослепнет.

— Не забывай и о себе, мавр. Мы оба пробудили гнев и навлекли на себя ненависть некоторых рыцарей. А среди них есть предатель, который собирается убить Ла Валетта и сдать гарнизон врагу. Он, не мешкая, прикончит тебя.

— Я знаю.

— Еще не поздно присоединиться к нам и отбыть в Мдину.

— Мой долг оставаться рядом с великим магистром.

— Что ж, будь внимателен и не забывай про оружие.

Гарди складывал припасы, действуя вместе с двумя мальтийскими помощниками. Мавр не вмешивался. Слова заменяли узы дружбы и смирение перед назначенной судьбой. Они могут не увидеться вновь и собственными глазами узреть гибель своего мира, падение Биргу, Сенглеа, Мдины, конец света. Да будет так. Англичанин уже заглядывал в бездну, танцевал на краю пропасти. Маленькая лодка отделилась от пристани.

— Да пребудет с тобой Всевышний.

— И с тобой, мавр.

Возвращаясь тем же путем, мавр пересек подъемный мост у ворот форта и направился назад по многолюдным улицам Биргу. Изнуренным жителям города не удастся ни выспаться, ни отдохнуть. Нужно было заделать бреши в стенах, выправить стальные пластины доспехов, отремонтировать оружие. Лазарет был полон раненых и умиравших, а присыпанные негашеной известью могилы — заняты трупами.

Мавр спустился по ступенчатому проходу между домами, который вел к его жилищу. Здесь, в рыбацком квартале, расположенном неподалеку от внутреннего двора крепости, где жили рыцари, было безопасно. Обитатели соседних домов защищали крепостной вал, местные женщины и дети трудились и умирали бок о бок. Никто не мог укрыться от осады, и война не различала невинных. Мавр остановился и прислушался. На фоне громыхавшей канонады он различил, как постукивал киянкой оружейник, долбил резцом каменщик. Вдруг где-то раздался чей-то пронзительный плач. Как много здесь страданий! Мавр шагнул было вперед, но тут же остановился, почуяв едва уловимое чужое присутствие и сознавая, что его жизнь в опасности. Затем он все понял. Кто-то вынимал меч из ножен.


На краю утеса, где стояла Сенглеа, на холме медленно, подобно огромным колесам с пылающими фейерверками, вращались объятые пламенем длинные парусиновые крылья двух мельниц, а затем развалились на куски.

Глава 14

— Куда подевались мои торговые суда?

Мустафа-паша воспылал нестерпимым гневом. Он уже избил одного раба, ногами вытолкал из шатра упавшего наземь командира, бросал кубки и ругательства в членов военного совета. Ибо победа вновь ускользнула от него. Величественная армия, маршировавшая по побережью в мае, ныне представляла собой страдающую от болезней и деморализованную толпу, которая скорее взбунтуется, нежели вновь пойдет в бой. Продовольствие так и не прибыло, корабли ушли в море и не вернулись, а союзники расторгли альянс. Даже кое-кто из янычар прыгал на суда и убегал с острова. Они оставляли позади гниющие трупы соратников, окутанный покровом заразы лагерь, гнетущий страх голодной смерти. И свиней.

Как же христиане глумились над турками, когда пробудили терзавший их голод, выпустив к позициям сарацин этих грязных тварей… Такое оскорбление истинной веры не должно остаться безнаказанным! Мустафа-паша метнул еще одно украшение в инкрустированную жемчугом шкатулку. Драгоценность разбилась вдребезги, брызнув стекляшками. Но лишь кровопролитие способно поднять настроение главнокомандующего — он будет медленно сажать рыцарей на колья, слушать их вопли и смотреть, как корчатся от боли их лица. Он развеет слухи и собственные сомнения. Великому магистру Ла Валетту и его сборищу пиратов никогда не превозмочь могущество османов. Неверные тоже ослабли; они видели, как их стены таяли подобно маслу, а их численность стремительно сокращалась. Он еще успеет их уничтожить. Ибо приближались осенние шторма, и адмирал Пиали беспокоился и спешил покинуть гавань, так как в противном случае его голова окажется беззащитной перед лицом мстительного и беспощадного султана.

— Пошлите за Пиали.

— Он на галерах, что патрулируют к северу от острова, Мустафа-паша.

— С какой целью? Чтобы вместе с капитанами составить план бегства? Чтобы придумать оправдание своему провалу? Или прибыть в Константинополь и подготовить собственную версию событий?

— Я не осведомлен о замыслах адмирала, Мустафа-паша. — Прислужник неохотно поежился, ощутив на себе взгляд господина.

— Однако я догадывался о его злых намерениях. Он избегает меня, вместо себя посылает гонцов. Я уже готов вернуть этих никчемных глупцов в виде нарезанного мяса. А теперь приведите его.

— Как прикажешь, Мустафа-паша.

— И моего главного инженера тоже. Надеюсь, он не сел на корабль и не удрал с острова?

— Сейчас он на позициях вместе со своими командирами, Мустафа-паша.

— Пусть знают, что любого, кто станет слаб или нерешителен, я гвоздями прибью за мошонку к мачте.

Прислужник поклонился и вышел. Главный инженер был доставлен. Расположившись на уложенном шелковыми подушками диване, Мустафа-паша неторопливо обвел человека взглядом и стал тянуть время. Инженер был египтянином, лучшим из всех, какого можно было обучить и нанять за деньги.

— Трудные времена настали.

— Нет таких трудностей, которые мы не преодолели бы верностью и предусмотрительностью, Мустафа-паша. — Сам того не ведая, инженер только что спас свои гениталии.

— Продолжай.

— Пока мы беседуем, наши отряды готовятся рыть подкоп из крепостного рва под скальное основание бастионов Биргу. Через три недели тоннель будет готов.

— Через две.

— Как пожелаешь, Мустафа-паша.

Инженер низко поклонился.

— Я желаю, чтобы неверных скормили воронью. Чтобы каждый из них познал неисчислимые мучения.

— Я приложу все усилия, Мустафа-паша.

— А кроме этого? В каком состоянии наши осадные машины?

— Вздымаются подобно самой высокой башне. — Главный инженер улыбнулся, радуясь собственным успехам. — Их высота превышает семьдесят футов. Мы подтащим их к краю оборонительного рва, это позволит достичь стен Биргу, что поднимаются на сотню футов над землей.

— Посмотрим, на что способны твои машины и ты сам.

Старый главнокомандующий сидел и поглаживал бороду, довольный тем, какую тревогу вселяло в подданных его могущество и наступившее молчание. Все эти осадные машины, переброска войск через укрепления и подкоп под обороной христиан могут и вовсе не потребоваться. Как и в Сент-Эльмо, обломки стен заполняли ров, а бреши разрастались. Мустафа-паша прикажет Пиали возглавить следующее наступление на Биргу, тогда как сам сосредоточится на Сенглеа. Так он сумеет отвести от себя угрозу, разделить груз ответственности с адмиралом, чтобы в случае казни одного султану неизбежно пришлось бы казнить и второго. Вероятность провала способна воспитать политика из любого солдата.

— Мустафа-паша, есть новости касательно Мдины, — произнес главный инженер извиняющимся голосом.

— Что вы обнаружили?

— Наши предположения подтвердились: стены города уже давно утратили былую прочность. Лазутчики подтверждают, что крепость можно захватить лишь с южной стороны. Остальные недосягаемы, потому как город стоит на высокой скале.

— Нам известно, что рыцари вывели из Мдины всех солдат, чтобы оборонять Большую гавань. Нам также известно, что город можно захватить в любой момент. — Так доложил предатель в сердце ордена.

— Осталась кавалерия, Мустафа-паша.

— Ее атаки слабеют, потери растут, а вылазки безболезненны.

— Мдина будет твоей, Мустафа-паша.

— Моей будет Мальта.

Мустафа-паша не станет забывать о столице, отложит в качестве резерва или зимней стоянки на случай изменения в соотношении сил или длительной задержки. Настоящий трофей находился здесь. Главнокомандующий держал орден в кулаке и намеревался вырвать сердца рыцарям, равно как и их упрямым братьям из павшего форта. Ла Валетта он пока что оставит в живых. Несомненно, Сулейман Великолепный изобретет нечто особенное для бывшего великого магистра ордена Святого Иоанна.


Неподалеку от Монастырской церкви, в маленькой часовне Святой Богоматери Дамасской, Жан Паризо де Ла Валетт возносил молитвы и благодарил небеса за еще один пережитый день. Когда-то он просил воинов гарнизона совершить подвиг невообразимой отваги и стойкости. И те вняли Слову Божию и зову гроссмейстера. Свершилось чудо. Но его придется повторить вновь.

— Дядя!

Тихо прикрыв за собой дверь, в часовню вошел Анри. Не оборачиваясь, Ла Валетт опустил голову. Нерешительность и сдерживаемая досада в голосе племянника уже сказали за него все.

— Мавр?

— Изрублен на куски, дядя. Убийцы неизвестны.

— Я потерял незаменимого друга, которому обязан жизнью.

— И который отдал бы за нее свою. Он пожелал остаться в Биргу, когда Кристиан предложил ему отправиться в Мдину.

— Он должен был уехать.

— Мавр исполнял долг перед тобой, дядя. Он видел, что к тебе подступают враги.

— Но они прежде добрались до него. Как мог я подвергать друга столь огромной опасности? Как мог так жестоко отнестись к нему и заточить в казематы?

— Он сам просил об этом.

— И затем спас нас от турок. Мне будет не хватать его советов, Анри. Я поплачусь за эту потерю. — Плечи гроссмейстера поникли.

— Ты можешь извлечь из этого выгоду, дядя.

— Не вижу никакой выгоды.

— Не будь мавр мертв, ты бы не поверил. Не пожертвуй он жизнью, ты бы не начал действовать.

Ла Валетт медленно повернул голову.

— Говори, что у тебя на уме.

— Кто-то привел в действие предательский план, согласно которому ты умрешь от яда, а орден будет сдан язычникам.

— Трупы наших солдат устилают стены форта, лазарет полон раненых, а ты говоришь об измене.

— Среди твоих приближенных скрывается враг.

— Ты с ума сошел, Анри!

— Чужое вероломство, а не сумасшествие погубило мавра. И может погубить любого из нас. Капитан корсаров Эль-Лук Али Фартакс открыл Кристиану, что среди членов военного совета рыцарей есть отступник, который помогает сарацинам.

— Ты поверил на слово корсару?

— Кто же тогда направил турок в тоннели под фортом? Кто подорвал пороховой склад в Сент-Анджело и хранилище взрывчатки в Сенглеа? Кто позволил корсарам беспрепятственно высадиться на берег под стенами Сенглеа перед самым носом у наших пушек? Кто подсыпает тебе яд?

Ла Валетт встал и посмотрел в глаза племяннику.

— Ты поклялся никому не говорить о моем недомогании.

— Я ни с кем и не говорил, дядя. Равно как и не наводил на подобную мысль.

— По какой причине ты скрыл от меня эти факты?

— По которой и посоветовал тебе переехать в Биргу, дядя. Ради твоей же безопасности. Мы не должны встревожить предателя, чтобы он не начал действовать поспешно и непредсказуемо.

— Но ты рассказал мне все сейчас.

— Наш верный мавр убедил меня дождаться его смерти. Он изучал симптомы твоего недуга и пришел к заключению, что твое тело отравлено мышьяком.

— Теперь и сам он изрублен мечом.

— Но таково его предупреждение. Опасность еще не миновала, дядя.

— Посмотрим, останется ли последнее слово за турками.

Словно в ответ грянул одновременный залп всех вражеских орудий, чей грохот разорвал воздух и сотряс землю. Обстрел вновь окутает пылью форты, обрушит в крепостной ров еще один участок стены. Беседа дяди с племянником завершилась. Оба хорошо понимали друг друга и осознавали, что затишье окончилось и вскоре налетит еще более страшная буря.


Буря налетела во вторник, 7 августа 1565 года, на восьмидесятый день осады — спустя пять суток после первой попытки турок атаковать два полуострова сразу. Готовые к бою, но совершенно не ожидавшие такого натиска, защитники стойко сражались, пытаясь удержать тающую линию обороны, замедлить хлынувший смертоносный поток. Они постепенно сдавали позиции. Горстки измученных солдат были смяты. Все реже метали они взрывчатые горшочки, все чаще стреляли из мушкетов не целясь. На высоком парапете один из рыцарей отчаянно рубил мечом. Окруженный и обреченный на гибель, он остался последним из перебитого отряда. Турецким аркебузирам приказали целиться ниже доспехов, и одна из пуль поразила рыцаря в пах. Судорожно сжав кровоточащую рану, он упал на колени, а затем на живот. Враги добивали раненых. Продвигались вперед.

Юбер переменился. Бесследно исчезли его наивность, привычное добродушие и веселый нрав. На их месте возникло нечто иное, мрачное; в глазах послушника читалось напряжение, а на лице застыло выражение решимости.

За пределами лазарета, где груды раненых лежали в ожидании смерти, молодой священник поднес воду к губам прислонившегося к стене солдата.

— Юбер, побереги питье для кого-нибудь другого, — тихо обратилась к нему Мария, мастерившая навес из обрывка корабельного паруса. — Он умер.

— Они дерутся с оружием в руках, а я вожусь с горшками. В то время как они отдают жизнь за веру, я пересчитываю трупы.

— Каждый из нас прилагает все усилия.

— Достаточно ли моих усилий, миледи?

— Пред лицом Господа и собратьев тебя не за что упрекнуть, Юбер.

— Равно как и благодарить. Вот братья, которых мы обязаны взлелеять. Лишь тех, кто принял мученическую смерть на стенах бастионов, мы должны благодарить.

— В войне есть множество ремесел, а в ордене — обязанностей.

— Но одни благороднее других.

— И все неразделимы.

Мария подошла к священнику, когда тот, присев на колени, стал отирать губкой лицо солдата, безмолвно умиравшего от ранения в живот.

— Ты нужен им, Юбер. Разве не видишь?

— Вижу, миледи. Но увиденное не тревожит меня.

— Где нужно больше мужества? Чтоб опьяненным кровью, в порыве ярости разить клинком врагов или твердо выстоять и в час нужды поддерживать других?

— Простите, что я жалел себя.

— В том смысл человеческой природы. Не все мы рождены стать воинами.

— Как Кристиан, миледи.

Девушка улыбнулась, но в глазах ее отразилась боль.

— Все же такие, как Кристиан, не получили твоего умения развеять тьму.

Вместо этого они лежали вокруг подобно трупам или криком просили воды, отпущения грехов или прихода быстрой милосердной смерти. Лазарет был самым жутким местом на войне. Девушка направилась к переполненным ранеными палатам. Оставшись на месте, Юбер исповедовал, молился, прикладывал компрессы к ранам, закрывал глаза почившим.

— Еще один пожаловал к тебе, дорогой Юбер. — Фра Роберто отошел от солдата, пораженного двумя стрелами в спину. — Там разразился сущий ад.

— Куда бы я ни взглянул, всюду вижу его последствия.

— Подыщи себе оружие, потому как враги движутся сюда. Язычники теснят нас со всех сторон. На бастионах Биргу ими все кишит. В Сент-Микаэле положение настолько плохо, что сам Ла Валетт готовится возглавить контратаку.

— Мы должны молиться о чуде.

— Мы должны драться подобно бешеным псам, заразиться храбростью и свирепостью нашего английского пирата.

— На нашем месте он бы насладился боем.

— Боже правый, как нам его не хватает! — Тыльной стороной ладони священник отер пот, размазав по лбу красную полосу.

— Фра Роберто, ты ранен.

— Христос тоже истекал кровью, и наш долг претерпеть во имя Его.

— Некоторые последовали неправедным путем.

Фра Роберто понизил голос:

— Вы нашли, куда ведет этот путь и кто ему следует, кто предатель?

— Я продолжаю поиски. Но нахожу лишь самые привычные на войне схроны, традиционные для рыцарей, — тайники с каломелью.

— Каломелью? — Священник улыбнулся при мысли о слабительной микстуре. — Есть ли предел твоим унижениям?

— Не важно, фра Роберто. Похоже, заговор окружен множеством событий.

— Ты сейчас напомнил мне, что нас окружили сарацины. Оставайся с Богом, Юбер.

— Да хранит тебя Господь, фра Роберто.

Они обнялись: великан погрузил молодого послушника в свои объятия.

— Не торопи смерть и поступай мудро. Будь осторожен и помни о предателе, Юбер. Мавр уже пал его жертвой.

Насвистывая мелодию, фра Роберто зашагал в направлении рокочущего крещендо канонады. Юбер шепотом обратился к небесам и продолжил бинтовать раненого.


— Они прорвались!

Крик лишь озвучил очевидное. Едва защитники начали отступление, турки бросились вслед за ними, врываясь в брешь сотнями. Настал час, которого они так долго ждали и ради которого страдали, терпели голод и лишения. Пожертвовали тысячами жизней, чтобы пробиться сюда. Они не станут медлить, будут рубить изо всех сил, пока улицы Биргу не омоются кровью неверных.

Османы толпились, воодушевленные религиозным пылом, гонимые вперед предвкушением неотвратимой победы и неукротимой волной атаки. Рыцари и солдаты падали, сминаемые мощью вражеского натиска. Они не сумели спастись, не сумели отойти назад, опережая наступление сарацин. Настал день адмирала Пиали. Он отвечал за осаду Биргу и намеревался извлечь из своего положения наибольшую выгоду, захватив полуостров перед самым носом Мустафы-паши. Ничто не могло сдержать его воинов.

Кроме внутренней стены. Туркам потребовалось некоторое время, чтобы понять, что они угодили в ловушку, и еще больше времени — чтобы выкрикнуть предупреждение и передать его в тыл. В эти мгновения в брешь забегали новые солдаты, которые усиливали давку и вызывали все большее замешательство. Вместо переулков, ведущих в глубь форта, османы увидели преграду в виде импровизированной баррикады. Их загнали в угол, поймали в узком проходе, который с одной стороны закрывался защитными сооружениями, а с другой — грудой известняковых блоков, сооруженной Кристианом Гарди и его помощниками. Турки начали кричать и метаться, пытаясь спастись в расщелинах, которых не существовало. Бежать было некуда. Сзади напирали другие солдаты.

— Они над нами!

— Взрывчатку!

— Да вот же он, болван! Убей его!

— Мы окружены!

— Назад! Назад! Оставшись здесь, мы погибнем.

Подчинились немногие. Даже осознав суть происходящего, отбиваться или спасаться бегством было уже слишком поздно. Со всех сторон на фоне лазурного неба возникли силуэты защитников. Они метали дротики, горшочки со смолой и греческим огнем, стреляли из мушкетов. Невероятно быстро удача отвернулась от турок, а небольшая площадка стала местом немыслимой бойни. Османы вопили и боролись друг с другом, пытаясь спастись. Их крики и усилия оказались тщетными. Христиане не унимались, снова и снова палили вниз, в адское пекло, огонь которого раздували. Под ногами бились о стены, шатались и падали пылающие призраки. Но на этом расправа не кончилась. Выжившие турки кинулись к бреши, присоединяясь к беспорядочно отступающим собратьям, падали обратно в ров. Позади защитники форта стали выпрыгивать из-за боевых укреплений и принялись разить воющую толпу мечами, топорами и пиками. То был самый ужасный эпизод сражения, величайший из триумфов. Рыцари и пехотинцы с легкостью перебили множество сарацин.

Радость защитников оказалась преждевременной, потому как в Сенглеа побеждали турки. Тем временем они уже захватили главную башню Сент-Микаэля, а их солдаты бурным потоком заполняли пустоту, оставленную отступавшими госпитальерами. Сила оружия и численный перевес возьмут верх. Здесь отряд христианских аркебузиров, пытавшихся перезарядить оружие, был сметен. Там группу испанских пехотинцев перебили на месте. Куда бы ни обратил свой взор наблюдатель, где бы турки ни сталкивались с защитниками — всюду оборона и попытки отступить с боем обращались в беспорядочное бегство.

Настал переломный момент, на который надеялся всякий командир и ради которого обучал свои армии и составлял стратегические планы. Мустафа-паша перехватит инициативу не только у неверных, но и у самого адмирала Пиали. Им всем следовало преподать урок, который будет написан кровью и обратится финальным сокрушительным ударом. Через час Сенглеа покорится его воле. К вечеру орден капитулирует, а руины форта будут устланы изрубленными трупами его воинов. Удушливый воздух казался сладким, а людские крики — пением ангелов.

В сопровождении телохранителей-янычар, обнажив саблю, семидесятилетний Мустафа-паша бросился в атаку.

— За мной, братья мои! Убивайте неверных! Настал час победы!


Каждый из ста пятидесяти воинов вставил древко в прилаженную к нагруднику скобу и опустил копье горизонтально. Прибыла кавалерия Мдины. Небольшой отряд был лишь малой частью былой трехсотенной конницы, с тех пор поредевшей в боях и вылазках. Но цель требовала усилий каждого всадника. Впереди, в долине Марсы раскинулся турецкий лагерь — вереница шелковых и холщовых шатров, привязанных лошадей, сваленных в кучу припасов и изредка попадавшихся складов с оружием. Зрелище величественное и пугающее. В стане османов почти не осталось охраны — все воины участвовали в сражении и пытались уничтожить гроссмейстера Ла Валетта и его рыцарей раз и навсегда. Никто из них не мог и представить себе того, что происходило за спиной.

Гарди сидел верхом на Гелиосе и чувствовал, как конь дрожит от волнения. Прошло более двух месяцев с тех пор, как они в последний раз вместе неслись галопом на турок. Воссоединившись, конь и всадник вновь ощутили радость грядущей погони, сладость рискованной жизни. Лучшего места на свете было не найти. Кристиан прикоснулся латной рукавицей к горлу и серебряному крестику, скрытому под зашитыми в бархат стальными пластинами бригантиновой куртки. Другой рукой он хлопнул по рукояти длинного кавалерийского меча. Стоявший рядом брат Марии, Антонио, перекрестился и прошептал молитву.

— Не отрывайся далеко, Антонио. Я не хочу потерять тебя.

— Буду рядом, что бы ни случилось, Кристиан.

— Турки пытались заставить нас поверить, что сегодня орден обречен сгинуть. Но их подвело собственное тщеславие.

— Мы малы числом.

— Зато враг о нас не знает. Лучшей возможности не представится.

— Это твоя заслуга, Кристиан. Если бы ты не настоял, губернатор Мескита не пошел бы на столь огромный риск.

— Надеюсь, я был прав, что настаивал, а он не прогадал, поддавшись.

— Увидим.

Шевалье де Люньи подал знак, и кавалерия пошла вперед единым строем. На фланге Гарди и его мальтийский эскадрон нацелились на скученные ряды шатров, где располагались лазареты. Госпитальеры и островитяне вознамерились преподать сарацинам урок иного обхождения. Шаг сменился рысью, рысь — галопом, а галоп обратился неистовой скачкой, отмерившей последние две сотни ярдов, обозначив незримую грань, за которой пути назад не было.

В облаке пыли, поднятом яростными ударами копыт, сквозь беспорядочную стрельбу перепуганных часовых всадники влетели в лагерь. Стальные клинки мелькали в проходах, срубая головы и перерезая канаты, обрушивая шатры и убивая на месте скот. Воины стали метать горящие факелы. Шатры тут же вспыхнули и погребли под собой извивающихся от боли обитателей — больных и раненых солдат. Некоторым удалось выбраться наружу. Охваченные огнем, они ползли и ковыляли наугад, а затем падали замертво, упокоенные пулями аркебуз и лезвиями мечей. Тучный распорядитель в неудобных тапочках и цветастых одеждах попытался вырваться из окружения конницы. Он закричал, пронзенный копьем между лопаток, и тут же был брошен в общий погребальный костер. За ним последуют многие.

— Атакуйте шатры командиров!

Двигаясь против солнца, затененного облаками пыли и пепла, под крики людей и визг животных кавалерия устремилась дальше. Все, что вставало на ее пути, должно было погибнуть. Гарди заметил фигуру человека, который, выскочив из укрытия, пытался скрыться за завесой дыма. Он оставался на свободе недолго. Едва ощутив команду хозяина, Гелиос бросился в погоню, с неистовым ржанием настигая злополучного беглеца. Еще один пал.

— Кристиан, слева!

— Он мой, Антонио.

Стрела рассекла воздух и вонзилась в щит молодого мальтийского дворянина. Заряжая трясущимися руками следующую стрелу, турецкий лучник увидел, как две его цели вырастают в размерах и стремительно приближаются. Двое ударили одновременно, проткнув сарацина насквозь.

— Наконец-то сопротивление, Антонио!

Гарди указал на малочисленную группу раненых янычар, собиравшихся в строй, чтобы дать последний бой за лазарет. Жалкое зрелище. Одни воины страдали от ужасных ожогов, другим не хватало конечностей. Теперь все они сжимали ятаганы и пики и гордо распевали боевую песнь янычар. Внезапно голоса оборвала яркая вспышка взрывчатого горшочка. Волшебство мавра пригодилось и здесь. Ослепленные сарацины попятились назад. Не успев понять, что происходит, они оказались в кольце кружащей кавалерии, которая разила всех наповал.

— Умоляю, не убивайте этого жеребца.

— Ты бы оценил его жизнь выше собственной?

— А вы нет?

Турецкий мальчик, прислужник или помощник конюшего, покорно смотрел на Гарди печальными глазами. Он держал за уздечку белого арабского жеребца — драгоценного скакуна Мустафы-паши. Гарди стоял перед ним с мечом в руке, а позади нетерпеливо фыркал Гелиос.

— Он великолепен.

— Дар самого султана Сулеймана.

— Передай Мустафе-паше, что теперь его конь в стойле Кристиана Гарди.

— Благодарю, что сохранили ему жизнь.

— Лошади бы нам пригодились. Но придется всех перебить, чтобы заставить сипахов спешиться.

— Убить придется и меня.

— У нас с тобой обмен, а не дуэль, друг мой. Спрячься среди убитых. Они тебя прикроют.

Кристиана звал Антонио. Гарди взял поводья и увел скакуна. Разразившаяся вокруг резня приближалась к скорбному финалу. Ловили последних беглецов, поджигали оставшиеся склады. Кристиан запрыгнул в седло и оглядел разоренный лагерь. Марса превратилась в кипящий кровавый котел.

— Кристиан, мы потрудились на славу.

— Или на позор.

Мимо, пришпоривая лошадь, пронесся всадник.

— Язычники отступают!

Сработало.


На некоторое время Мустафа-паша лишился дара речи. Главнокомандующий бродил среди горящих обломков, погруженный в раздумья, не в силах осмыслить произошедшую катастрофу. Время от времени он останавливался, разглядывая туши волов, изрубленных лошадей с перерезанными сухожилиями, тлеющие угли шатров. Воистину за спесью следовало возмездие. Он был так близок к триумфу, уже вкушал аромат славы, поднявшись на разрушенную башню Сент-Микаэля, откуда жадно взирал на противоположную сторону полуострова. Победа была у него в руках, сидела на раскрытой ладони. Но судьба и вражеские всадники, словно сговорившись, отняли ее. Вместо трупов гарнизона Сенглеа Мустафа-паша вдыхал гарь собственного лагеря. Вместо того чтобы лизать пятки христиан, пламя сожгло его порох, погубило всех больных и раненых воинов. Неверные были на последнем издыхании. Но сейчас труднее всего дышалось ему.

— Во всем виноват Пиали! Это его вина! — Мустафа-паша ударил ногой по обугленным остаткам колеса. — Будь он проклят! Это он настоял на том, чтобы завладеть стоянкой в Марсамшетте и захватить Сент-Эльмо! Это он пренебрег угрозой из Мдины! — Командующий подошел к одному из офицеров. — У тебя остались сипахи?

— Многие потеряли лошадей, Мустафа-паша.

— Другие не потеряли. Пошли их вперед, очисти остров, перережь путь этим разбойникам.

— Мы настигнем их, Мустафа-паша.

— Этого мало. Мы захватим Мдину.

— Достаточно ли у нас солдат, пушек и припасов? — спросил подошедший распорядитель лагеря. Он не ожидал пощечины тыльной стороной ладони.

Мустафа-паша пристально посмотрел в слезящиеся глаза турка.

— Твои слова поспешны.

— Мое дело лишь советовать, Мустафа-паша.

— Однако ты не сумел угодить. Найди все, что нам потребуется, или будешь расстрелян из василиска.

— Прими мою преданность, Мустафа-паша.

— Мне нужно твое умение собирать и снаряжать солдат. Мдина падет без сопротивления. В городе нет ни пехоты, ни обороны. Но там вдоволь еды и воды. Там мы восполним запасы провизии и разместим армию.

— Скольких воинов отправить в погоню, Мустафа-паша?

— Четыре сотни, не больше. Оставь осадные орудия позади. Лишь наша скорая месть преодолеет вражеские стены.

Что-то привлекло острый взор военачальника. Он подошел ближе, остановившись перед лежавшими полукругом трупами лошадей и пепелищем, оставшимся на месте его шатра.

— Встань!

Из месива конских внутренностей возник мальчик и поклонился:

— Мой господин!..

— Моего коня, белого арабского жеребца, нет.

— Его увел неверный, мой господин.

— Но ты остался жив.

— По воле Всемилостивого Аллаха.

— И доказал свою трусость. Ты не сражался.

— Я был безоружен, мой господин.

— На тебе ни царапины, ни единого шрама. Ты спрятался, скрылся, когда украли моего скакуна. Кто забрал его? Кто?

Мустафа-паша принялся бить мальчика, сначала кулаками, а затем привязанным к поясу позолоченным арапником. Удары становились все сильнее, кровь текла все гуще. Таков был один из способов выместить злобу.

— Кристиан Гарди… Мой господин, его звали Кристиан Гарди! — кричал мальчик.

— Человек в сапогах и красной куртке с пронзительными голубыми глазами, самодовольным видом и манерами пирата?

— Именно так, мой господин.

— И ты счел правильным отдать моего коня этому дьяволу, этому вору?

Кнут поднимался и падал.

— Что я мог поделать, мой господин?

— А что ты можешь поделать сейчас? У тебя нет больше ни лошадей, ни рук, чтобы за ними ухаживать.

— Мой господин!..

Мустафа-паша повернул голову в сторону:

— Он в сговоре с неверным корсаром. Отрубить ему руки.

Пока приказание исполнялось, командующий продолжил обход. Его голову посетили свежие мысли, всплыли образы, обрывки воспоминаний. Кристиан Гарди. Он так часто слышал это имя, не раз получал от дозорных его описание. Убийца на серо-стальном коне, что перебил его отряд, искавший провизию в Зейтуне. Бесстрашный защитник, который удерживал узкий дощатый мост через ров в Сент-Эльмо. Пленник, бежавший с галеры Эль-Лука Али Фартакса, прежде чем его обменяли на золото. И вновь он возник, восстал из мертвых. Мустафа-паша сплюнул на землю сгусток потемневшей мокроты. Он нашел новую причину захватить и разграбить укрепленную цитадель Мдины.


Под шепот молитвы и вздохи еще один европейский дворянин был бесцеремонно свален в общую могилу. Число потерь не позволяло оплакивать каждого, а сильная жара вынуждала хоронить трупы как можно скорее. Юбер отошел назад и отер пот со сморщенного лица. Казалось, весь мир распадался на части.

Фра Роберто пробормотал фразу на латыни и бросил тело в яму.

— Мы превращаемся в орден могильщиков, Юбер.

— Если и есть разница между победой и поражением, я ее больше не вижу.

— Вопрос лишь в том, как много нас пало в этот ров.

— Я начинаю завидовать тем, кто уже там.

— Кристиану такие слова не понравились бы. Ручаюсь, это он спас наши шкуры.

— В Сенглеа есть и такие, кто верит, что сигналом к отступлению турок стал сам Глас Господень.

— Может, они и правы. Чудесным образом языческая орда растворилась за мгновение до победы.

— Они вернутся.

— Мы будем их ждать.

— Юбер, Юбер… — Люка возник из ниоткуда и жестами звал молодого священника последовать за ним.

Фра Роберто пожал плечами:

— Иди, Юбер. Не видать тебе покоя, пока ты не повинуешься.

— Я лучше останусь.

— Твоим пациентам лечение уже не поможет. Я присмотрю за тем, чтобы их похоронили.

Юбер шел за бежавшим впереди мальчиком. Подобно Кристиану, Люка мужал среди разрухи. Они с англичанином были слеплены из одного теста и легко выносили суровые испытания. Юбер лишь старался не падать духом или скрыть отчаяние за притворством. Пытался не потерять рассудок.

— Здесь, Юбер. Прижми ухо к земле.

Двое спустились в глубокий погреб под основанием Кастильского бастиона. В воздухе разило разложениями, каменной пылью и тюремным зловонием. Вокруг молча стояли солдаты. Здесь, в подземном полуостровке далеко за стенами Биргу, они оказались еще ближе к врагу. Скалистый саркофаг, пост подслушивания.

Тук… тук… тук… Сквозь толщу оборонительных укреплений доносились приглушенные удары молотка. Ошибки быть не могло — звук приближался. Объяснений не требовалось. Они подтвердили бы лишь одно, представили бы всем, кто слышал во тьме этот звук, единственную ужасающую правду: турки начали рыть подкоп под стену бастиона.


Во мраке возник предатель и, быстро став на колени, шепнул на ухо молодому капеллану:

— Мы ищем добровольцев, способных предотвратить подрыв, брат Юбер. Одним мальтийцам не справиться. Ты строен, обладаешь умом и храбростью. Уверен, еще и желанием. Твой час настал.

Глава 15

Сипахи бросились в погоню. На подъеме, ведущем к Мдине, среди оливковых рощ и полей, раскинувшихся на горных уступах, мелькавшие плюмажи лошадей и всадников свидетельствовали об их продвижении. Нагнав остатки рыцарской кавалерии, сарацины окружали христиан и убивали как поодиночке, так и группами. Некоторые беглецы отчаянно пришпоривали лошадей, заставляя их перемахивать через стены и овраги, и уходили от преследователей. Другие, отчаявшись, поворачивались лицом к врагу и с пылающим ненавистью взором, грозно размахивая оружием, кидались в атаку. Все эти попытки заканчивались вонзившейся в смельчака стрелой или коротким взмахом кривой сабли, лишавшей его головы. В сражении на скаку кавалеристы маршала Копье были растоптаны неприятелем.

— Когда, Кристиан?

— Держись, Антонио. Я дам знать.

— Тебе я верю, брат, но только не стали язычников.

— Ты вызволил меня с османской галеры. Я хочу отплатить тем же.

— Уж поскорей бы…

Оба, пригнувшись, пробирались мимо лошадей, выглядывали через полуразрушенные стены. Здесь негде было скрыться. Их в любой момент могли обнаружить и, похоже, уже начинали обходить со всех сторон. Местность прочесывали отряды конников, изрубавшие в куски любого, кто им попадался, сопровождая кровавую резню дикими криками.

По пыли глухо застучали конские копыта. Кто-то из загнанных в угол одиноких всадников внезапно выскочил из зарослей кактусов и бросился на преследователей. Решившись на это самоубийство, он выручил Кристиана и Антонио. Неприятель отвлекся на храбреца.

— Пора, Антонио!

Оба тут же вскочили на лошадей. Покидать укрытие было боязно, ведь никто не мог поручиться, что они сумеют опередить превосходящего по силе противника. Оставалось лишь положиться на удачу и на эффект неожиданности. Ухватив за длинные поводья белого красавца скакуна Мустафы-паши, Гарди и Антонио помчались прочь.

За спиной раздались крики — турки не знали, за кем гнаться и в кого стрелять. Гелиос, вытянувшись струной, изо всех сил старался унести хозяина как можно дальше.

— Они настигают нас, Кристиан!

— Преимущество не на нашей стороне.

Над их головами просвистела стрела, тут же вслед за ней вторая, а потом и третья. Припав к гриве жеребца. Антонио пришпоривал его, стараясь не отстать от Кристиана. Он потерял бургиньот, поломанное копье пришлось бросить. И остаться безоружным. Впрочем, здесь поможет не столько оружие, сколько фортуна и невнимательность противника.

Бросив поводья и предоставив Гелиоса самому себе, а арабского скакуна стадному инстинкту, Гарди дотянулся до нагруженного седельного вьюка. Сипахи хорошо управлялись с лошадьми и неплохо сражались, но ни они, ни их кони не были готовы к неожиданностям. Гарди кое-что приготовил. Размахнувшись, он метнул два горшка с горючей смесью. От удара они взорвались, осветив все вокруг ослепительной вспышкой и на время лишив зрения преследователей. Лошади, шарахнувшись, сбросили седоков, пытавшихся заслониться от яркого света щитами. Раздались истошные вопли и лошадиное ржание — несомненные признаки паники. Дичь ускользнула от охотников.

Едва приблизившись на расстояние пушечного выстрела к Мдине, Кристиан и Антонио решились перейти на шаг. Обливаясь потом, черные от пыли, они все же торжествовали. Гарди крепко сжал руку мальтийского дворянина:

— Антонио, лучшей компании для подобных авантюр мне не найти.

— Я о тебе того же мнения, Кристиан. Твоя репутация бесстрашного воина заслуженна.

— Все так, но на кого мы с тобой похожи?

— Жизнь дороже внешности.

— За сегодняшний день мы потеряли многих. Несомненно, в Биргу и Сенглеа потери еще больше.

Гарди провел Гелиоса и захваченного арабского скакуна на водопой к роднику.

— Остается лишь надеяться, что наша вылазка не прошла даром.

— Ты видел, как турки, протрубив сигнал к отступлению, понеслись обратно в лагерь?

— Приятно лишний раз дернуть за бороду Мустафу-пашу.

— А еще лучше и вовсе обрезать ее.

Всего за один рейд в Мдину они захватили драгоценности, лошадей, уничтожили склады припасов, словом, раздули костер в самом сердце вражеского войска. И выиграли время для великого магистра Ла Валетта.

А где-то в полях сипахи захватили отступавших мальтийских всадников.


— Неплохой трофей, месье Гарди.

— Просто Мустафа-паша решил проявить щедрость.

Соскочив с Гелиоса, Гарди приветствовал губернатора Мескиту. Вокруг на площадке перед решеткой главных ворот расположились измученные люди и лошади возле поилок. Некоторые, прихрамывая, искали, куда бы привязать скакуна. Это и были те немногие, кто уцелел.

— Сколько их, губернатор Мескита?

— По нашим подсчетам, вернулось сорок человек.

— Огромные потери, если принять во внимание, что мы отправили сто пятьдесят.

— Да, но потери стоят того, чего мы сумели достичь. — Мескита невольно смолк, услышав мычание и характерное шипение: неподалеку одному из кавалеристов прижигали рану. — Разрывы сигнальных петард в Биргу и Сенглеа подтверждают, что гарнизоны держатся.

— Передышка не продлится долго.

— He сомневаюсь, великий магистр сумеет ею воспользоваться. Что же касается нас, боюсь, растревоженные осы бросятся на тех, кто слабее.

— Ничего, губернатор Мескита, мы вырвем им жало.

— На все воля Божья. Если ради сохранения веры потребуется сдать Мдину, я готов пойти и на это.

— Наш дух еще не сломлен.

— Как и подобает христианам и их военному ордену. Не скрою, я был бы счастлив, если бы среди нас отыскалась тысяча подобных вам.

— Война каждого превращает в разбойника. Даже такого, как Антонио. — С этими словами Гарди похлопал друга по плечу. — Взгляните на этих людей, сир. Стоит им услышать зов трубы, все тут же снимутся с места.

— За что я им безмерно благодарен, — устало улыбнувшись, ответил Мескита.

— Турки слабеют с каждым днем, растет число заболевших. Они продолжают сражаться, но я чувствую, они уже не те, что прежде. В их глазах появилось сомнение. Все они — от янычара до дервиша — ожидали легкой победы, а сейчас их вера испаряется.

— Когда же они окончательно лишатся сил, месье Гарди?

— Даст Бог, раньше нас.

Раздался сигнал тревоги, высоко над стенами взорвалась сигнальная вспышка, и сразу все вокруг оживились. Турки наступали. Мескита в сопровождении Гарди и Антонио стал подниматься на крепостной вал. Прибежали посыльные, новости были одна не лучше другой, подтверждались самые худшие опасения. Как это зачастую бывает, городские жители утратили всякое хладнокровие перед лицом надвигающейся опасности.

— Спасите нас!

— Да смилуется над нами Господь!

— Что делать? Ведь у нас нет солдат!

— Выдержат ли стены их натиск? Или мы все погибнем?

Обеспокоенные лица и молитвы сопровождали друзей по пути на бастион. Простого ответа на эти вопросы не было. А возможно, его не было вовсе. Османы решили атаковать Мдину, И когда губернатор Мескита вместе с Кристианом и Антонио поднялся на бастион и взглянул на юго-восток, все убедились, что причин для опасений и тревог предостаточно. От самой Марсы над Большой гаванью растянулось пыльное облако. Оно густело и приближалось. В клубах пыли поблескивали шлемы и сталь сабель. Даже сюда доносилась зловещая барабанная дробь.

Мескита, прикрыв глаза рукой, присмотрелся.

— Вот и осы налетели, месье Гарди.

— Чем-то мы их привлекли.

— А как по-вашему, сумеем мы разогнать их?

— Они рассчитывают одним своим видом повергнуть нас в панику. Вселим же панику в сердца врагов.

— Каким образом? Выставив против них женщин, детей и пару пушек?

— Необходимо заставить их поверить, что нас много. Трубить во все трубы, бить в барабаны, выставить на стены всех, кого только можно, выдать всем шлемы и пики. А что до пушек, открыть огонь, прежде чем неприятель успеет приблизиться.

— И чем все это может кончиться, месье Гарди?

— Тем, что мы выстоим. Наша крепость покажется язычникам неприступной, все башни будут заняты солдатами, а наши резервы людей, пороха и провианта станут неисчерпаемыми.

— Рискованная затея.

— Причина которой — опасные времена. Ведь нам нечего терять, кроме города и собственных жизней?

— Вероятно, это единственный выход. — Обернувшись к кому-то из подчиненных, Мескита распорядился: — Срочно созвать все население, открыть арсеналы. Я хочу устроить представление, которое перепугало бы самого султана. Необходимо уставить стены копьями и надеть шлемы на камни.

Вперед вышел Антонио:

— Я помогу вам, сир.

— И побыстрее, медлить нельзя. Если приходится рассчитывать лишь на то, чтобы пустить пыль в глаза врагу, следует начать с его передних рядов.

— Что за вздор!

К ним подошел престарелый отец Марии и Антонио. Старик трясся от злости — лишенный власти владыка острова, принадлежавшего рыцарям и осажденного турками. Сегодня его ненависть к захватчикам достигла апогея.

Старик ткнул пальцем в сторону Гарди:

— Будь ты проклят, англичанин. Я следил за твоей бессмысленной кавалерийской атакой. А теперь к этим стенам приближается враг, который не явит милости.

— Значит, будем сражаться.

— Чем? Колдовством?

— Больше нечем.

— Раньше здесь был мирный остров и мы спокойно жили и торговали.

— Свобода дороже всякой торговли.

— А вы свалились на наши головы словно проклятие! — Лицо дворянина перекосилось от злобы. — Именно вы навлекли на нас все эти беды.

Вмешался Антонио:

— Отец, как мы, по-твоему, должны действовать?

— Мы? Это не наша битва!

— Но язычники у стен нашей крепости, и гибель грозит нашим жителям. А твои упреки ничем не помогут и нас не спасут.

— Как и твое пренебрежение к сыновнему долгу.

— Мой долг в том, чтобы сражаться за общее дело, сохранить честь нашей фамилии и разгромить врага.

— Все кончено. И ты заодно с теми, кто повинен в нашей смерти.

— Я готов биться, а не сидеть сложа руки и тешить себя пустыми надеждами о переговорах и почетной сдаче.

— Я твой отец, и ты должен мне подчиняться. Не смей говорить со мной таким тоном!

— С чего бы? Может, ты и мечом мне пригрозишь? Оставь свое дурное настроение для турок.

— Окаянные рыцари и английский пират, это они сбили тебя с верного пути!

— А тебя — спесь и старость.

— Все вы глупцы, все до единого! Пусть судьба этой войны решается не здесь, а у Большой гавани. Я лично готов сесть на коня и поехать на переговоры с турками. Не битвы нас спасут, а дипломатия.

К старику повернулся губернатор Мескита:

— Отбросьте трусость и праздную болтовню. Не то окажетесь за стенами бастиона, в петле.

— Вы осмеливаетесь мне угрожать?

— Я губернатор Мдины.

— А я глава самого древнего и прославленного рода.

— Не забывайте, великий магистр Ла Валетт повесил члена городского совета лишь за то, что тот пожаловался на нас королю Испании.

— Вам известно, что я не какой-то обычный советник.

— Нам известно, что вы обязаны подчиняться указаниям главы ордена.

— Это законы захватчиков.

— Из которых и вы извлекли выгоду. Ныне пришла пора расплачиваться.

— Я не могу биться.

— Это и не нужно. Зато можете надеть шлем, накинуть плащ поярче и вместе с остальными занять стены крепости.

— Вы уже лишили меня сына и дочери, а сегодня хотите лишить и титула.

— Мы возвращаем вам утраченное мужество.

— А если я откажусь, Мескита?

— Тогда вас ждет свидание с палачом.

Достойно сожаления было наблюдать, как гордость уступает перед властью, как пожилой аристократ меняет высокомерный тон на услужливый. Старику вручили копье, примитивные доспехи простого солдата и отправили на бастион. Отец даже не взглянул на сына и не заговорил с ним.

Густое облако пыли приближалось.


Весть дошла до самого последнего ряда наступавшей колонны. Выкрики и шепот вселяли сомнения в души воинов, распространяясь подобно заразе и лишая солдат уверенности. Мдина неприступна. Офицерам пришлось прибегнуть к плеткам во имя поддержания порядка и боевого духа; ругательства смешались с призывами имамов к Всевышнему. Это всегда плохой знак. Но солдат необходимо было успокоить. Сарацины прониклись уважением к извечно ненавистным врагам-христианам, стали бояться их подожженных стрел, острых пик, мечей и граничащего с безумием мужества. И столица из легкой мишени превратилась в твердыню.

К главнокомандующему галопом подъехал разведчик.

— Я спешил к тебе, Мустафа-паша, из первых рядов.

— Докладывай.

— В столице множество солдат. Их столько, что вот-вот стены рухнут. Трубы звучат без умолку.

— Ты лжешь!

— Ни мой язык, ни глаза, ни уши не обманывают меня, Мустафа-паша. Остальные видели то же самое.

— Ты скорее внемлешь голосу гашиша, чем разума.

— Если бы так, Мустафа-паша, но эти преисполненные силой псы взвыли.

— Они запоют совсем иной мотив, когда я начну спускать с них шкуру.

Главнокомандующий подал знак конным офицерам последовать за ним и легким галопом поскакал к городу. На стенах Мдины палили пушки. Странно, что перед лицом смерти жители столицы сохранили стойкость. Быть такого не могло. Это всего лишь бравада. Видение. Мираж, какие бывают в пустыне. Мустафа-паша уставился перед собой. И понял, что настрой его войска сменился — ропот солдат стал отчетливее. Негодяи, он им еще покажет. Их долг состоит в том, чтобы отдать жизнь за султана, а не мешкать.

Но тут, рванув на себя поводья, Мустафа-паша внезапно остановился и стал вглядываться в линию горизонта. Аллах Всемогущий! Как это объяснить? Разведчик был прав, а лазутчик в самом сердце ордена ошибался. И невооруженному глазу были видны на фоне неба ощерившиеся наконечники копий, а вокруг — вспышки и грохот пушечных выстрелов.

— Объясни мне! Как такое возможно?

Офицер беспокойно заерзал в седле.

— Оказывается, они располагали неизвестными нам резервами, Мустафа-паша.

— Не может быть! И все-таки я вижу это собственными глазами…

— Их оборона кажется неприступной, Мустафа-паша.

— Сент-Эльмо казался слабо защищенным. А обошелся нам во многие тысячи жизней.

— Вы считаете, что здесь нам придется труднее, Мустафа-паша?

— Я считаю, что здесь нас ждет закованная в броню твердь, о которую мы разобьем себе лбы и потеряем армию.

— Они смеются над нами.

— Не без причин. Я уже начинаю верить, что нападение на лагерь в Марсе имело целью склонить нас к безрассудному штурму этих стен. Они сражаются ради жизни своего ордена и великого магистра.

Оставив группу командиров, Мустафа-паша верхом проехал пару сотен ярдов. В одиночестве он мог поразмыслить и приглядеться к вздымавшейся на вершине холма крепости. То, что совсем недавно казалось слабым, вдруг обрело силу. Столь неожиданно, непостижимо!.. Мустафа-паша невольно подался вперед, всматриваясь в образ города. У него перехватило дыхание от кипевшей внутри злости. Возможность уберечь свою голову и выиграть хоть что-то от провальной кампании таяла на глазах. Он хотел захватить Мдину, она была нужна ему. Но город остался в руках рыцарей. Он стал жертвой заговора, его предали, ему лгали все — и адмирал, и шпионы, и даже сама судьба. Пролилась лишь та кровь, чей привкус он ощущал во рту. Но этого будет недостаточно.


— Тихо…

Они остановились и прислушались, страх и узкие стены подземного хода давили на них. Встречный подкоп. Юбер отер пот и пыль с лица и отдышался. Было трудно не впасть в панику, не закричать — известняк поднимался уступами, враг был в двух шагах, а скрип и удары кирок и лопат звучали в унисон с чьими-то еще. Сарацины пытались устроить все втайне. Он ни за что не позволит рыть подкопы под Кастильский бастион. Он дал обещание Богу и самому себе и теперь обязан сдержать слово перед друзьями, орденом, Кристианом Гарди, покойным мавром. Должен отбросить детские страхи и действовать мужественно. К ноге привязана веревка. И он продолжит, доведет задуманное до конца.

Обнаженный Юбер прополз на животе дальше во тьму и приставил стамеску к стене. Еще удар молотком, еще порция каменной пыли в легкие. Время от времени скалу сотрясали взрывы, иногда сквозь камень слышались крики. Может, там наверху обрушилась крыша; может, прорвался вражеский отряд, когда схватка переместилась за стены крепости. Адские сцены разыгрывались в подземном лабиринте.

— Назад, друзья! Назад!

Не успел Юбер договорить, как его предостерегающий окрик заглушил грохот камня. Поздно. Вырытый проход обрушился, похоронив под собой тех, кто пытался пробиться вперед. Молодой священник дернулся, стараясь выбраться из-под камней. Ноздри его забила пыль. Теперь каждое движение таило в себе угрозу — стоило пошевелиться, как вниз устремлялся дождь из мелких камней и земли, грозившей задушить насмерть. Он был погребен заживо.

Тьма сгустилась. Юбер слышал, как кто-то бормочет слова молитвы, ощущал, как ужас куда-то уходит. Самое лучшее было неподвижно лежать, дожидаясь, пока не появится свет.

— Ты снова среди живых, Юбер.

Стоя на четвереньках, священник кашлял, отплевывался, отхаркивал засевшую в легких известняковую пыль, его изможденная плоть бунтовала. Голос показался Юберу до ужаса знакомым. Невидимый собеседник был прав — он пока что не вознесся в обитель святых и ангелов. До рая еще далеко.

Фра Роберто врезал ему кулачищем между лопаток.

— Однажды я уже вытаскивал тебя из моря, а сейчас извлек из-под земли. Так мы наставляем на путь истинный наших молодых пастырей!

— Я вновь у тебя в долгу.

— Помолчи лучше и побереги дыхание, юный Юбер. К тому же не каждый станет благодарить того, по чьей милости он вновь угодил в наш ад.

— Но я благодарен тебе, фра Роберто. Господь и в этот раз спас меня.

— Он добр и милосерден.

— Во славу Его я удвою усилия.

— В таком случае и мне следует быть наготове.

Редкая улыбка, словно напоминание о былых днях, осветила лица обоих послушников.

— Умереть означало бы больше не слышать дружеских насмешек.

— Не надейся, Юбер, что мы позволим тебе уйти раньше нас.

— Тем лучше для меня. — Юбер, пошатываясь, поднялся и принялся отряхиваться. — Есть вести о Кристиане?

— Он должен был уже вернуться. Но язычники накапливают силы и не намерены отступать.

— Они бросят против нас все, фра Роберто.

— А мы им ответим. Они не стали атаковать Мдину, а значит, это уже не то прославленное воинство прошлого, не та непобедимая армия, способная захватить любую крепость. Мы нанесли им глубокую рану, Юбер.

— Только раззадорили, фра Роберто.

— Тем почетнее для нас. С нами Анри де Ла Валетт, пращник Люка, великий магистр, наши верные защитники на крепостных стенах и легендарный Юбер — хранитель наших погребов.

— Когда стук языческих молотков стихнет, а порох будет уложен под нами, что тогда?

— Мы станем молиться и продолжим сражаться с удвоенной силой.

Юбер потянулся за киркой.

— Можешь не сомневаться, фра Роберто.


На небольшой площадке перед Монастырской церковью в окружении членов военного совета стоял великий магистр. Здесь собрались закаленные в битвах воины, сознающие всю важность момента и смиренные перед возможной участью. Гарнизон доживал последние дни. Ни молитвы, ни воззвания к Господу, вице-королю Сицилии или венценосным особам Европы не могли отсрочить конец. Но пока ничто не мешало рыцарям спорить о политике и отстаивать интересы как личные, так и своего ланга. Так нередко поступают обреченные. Как всегда, стоя в центре, Ла Валетт слушал и руководил собранием. И хотя вид у великого магистра был болезненный, глаза его сохраняли живой блеск, а сам он все еще внушал уважение.

— Ваша светлость, вы не согласны с моим предложением? — взволнованно спросил де Понтье.

— Я рассматриваю его наряду с другими.

— Прошу простить мою дерзость, сир. Я не хотел поставить под сомнение ваши полномочия.

— Однако вы сомневаетесь в правильности моего суждения.

— Я лишь пытаюсь довести до вашего сведения, что наши воины погибли, гибнут в эти минуты или же гибель их неминуема. Несомненно, предпочтительнее как можно бережливее расходовать оставшиеся у нас силы, отвести их в Сент-Анджело и там организовать оборону.

— Такие действия лишь ускорят наше падение. Оставив Сенглеа и Биргу, мы без боя уступим противнику территорию, которую защищали, не жалея жизней, и где нам еще удастся продержаться.

— Сир, мы не в состоянии оборонять стены по всей длине.

— Какое положение нашего устава предписывает это, шевалье?

— Я высказываюсь из военных соображений, сир.

— Каким образом ваши военные соображения уберегут население Мальты, если нас вынудят к сдаче крепости? Каким образом ваши военные соображения позволят нам сражаться, укрывшись в окруженном со всех сторон форте?

— Сир, мы и так окружены со всех сторон, враг даже под землей. Мы пытаемся удержать оборону на стенах, которые едва не рассыпаются, а численность гарнизона с каждым днем уменьшается.

— Ваше решение означает предательство жителей Мальты.

— Жители Мальты способны защищаться сами. Наше дело — отстоять и сохранить орден и веру.

— Мы такие же рыцари этого острова, как и святого Иоанна. Уцелеем мы, уцелеет и орден. Погибнут жители нашей крепости — сгинет и орден.

— Прекрасно сказано, сир. Слова мужественного человека. Но кто встанет на пути турок во время следующей атаки?

Старый солдат Лакруа одарил де Понтье взглядом, полным ненависти.

— Прислушайтесь к словам его светлости. Займитесь тем, в чем знаете толк. А знаете вы толк лишь в том, как сочинять законы, выносить приговоры и вешать пленников.

— Со временем и вы испытаете на себе мои умения, брат Большого Креста.

— Уж я прекрасно испытал ваше вероломство.

— Возраст и обида затмили ваш разум.

— Готов прояснить его на дуэли.

Ладонь Лакруа невольно сжала рукоять вложенного в ножны меча, бывалый рыцарь был уязвлен и разгневан. Де Понтье улыбнулся. Нет большего глупца, чем стареющий вояка, чьи дни сочтены, кому уже давным-давно пора на покой. Давнее соперничество легко оборачивается заклятой враждой. Всякое падение может оказаться стремительным.

Сквозь грохот пушек раздался взрыв. Он почему-то донесся со стороны Биргу и Сент-Анджело. Головы присутствующих одновременно повернулись, тревога застыла на лицах. Наверное, еще один пороховой склад взлетел на воздух от случайной искры. И вместе с ним обвалился в море участок крепостной стены. Старшие рыцари взглянули на великого магистра. Он остался невозмутим и, казалось, был готов к такому удару судьбы.

— Ваша светлость…

— Сохраняйте хладнокровие, братья мои. Этого и следовало ожидать.

— Вы знаете, что произошло?

— Я многое знаю и понимаю из того, что тревожит и смущает вас. Только что взорвали подъемный мост Сент-Анджело.

— По чьему приказу, ваша светлость?

— Исключительно по моему. Теперь, когда форт отрезан, артиллерия может вести огонь до самого конца. Пути к отступлению у нас не осталось, как не осталось и повода искушать себя мыслью о бегстве. Настал час, когда каждый, будь то рыцарь или простой пехотинец, должен оставаться на посту, вверив участь свою в руки Господа.

— Как вы могли, сир?

Де Понтье, казалось, не верил в случившееся.

— Брат шевалье, я поступил так, чтобы уберечь вас от необдуманных поступков. Мы останемся подле Монастырской церкви, наших священных реликвий, на двух полуостровах, которые в течение трех десятилетий были нашим домом. Если падут они, падем и мы и сгинет наша вера.

— Мы подорвали собственный тыл.

— Ради самих себя. Всегда легче проявить стойкость, когда бежать некуда.

— Некоторые решат, что мы утратили разум.

— Будущее рассудит.

— Но оно может и покарать нас.

Совещание завершилось, и все разошлись, начав последние приготовления. Распоряжений было немного, а тех, кому надлежало их выполнять, осталось не больше. Стоять насмерть. Таков был краткий приказ, суровая правда, провозглашенная Жаном Паризо де Ла Валеттом.

Де Понтье неторопливо брел в свои покои в здании магистрата. Шевалье испытывал некое удовлетворение, ощутив враждебность Лакруа и его союзников и сумев все же подлить масла в тлеющий огонь клановых раздоров. Мир рушился, только это теперь и оставалось. Следы отпечатывались на обугленной, утратившей твердость земле. Все обращалось в пепел. Вероятно, так выглядели Помпеи и Геркуланум после того, как Везувий излил на них свою огненную сердцевину, уничтожив цивилизацию. Но в отличие от жителей древних городов защитникам крепости бежать было некуда — Ла Валетт велел взорвать мост, соединявший их с фортом Сент-Анджело.

Чтобы унять невыносимую резь в глазах, де Понтье плеснул в лицо водой из каменной чаши. Здесь, в полутемной прохладе личных покоев, изнуряющая жара почти не ощущалась, сюда не проникали ни смрад разложения, ни разжиревшие на трупах мухи. Зачерпнув воды, рыцарь ополоснул лицо. Жаль, что он остался без слуг — их тоже отправили оборонять стены Биргу, и теперь их изувеченные тела разбухают на жаре.

Удар по почкам был болезненен и точен. Де Понтье попытался закричать и дернулся, чтобы защититься, но из горла вырвался лишь булькающий звук. Беспорядочно размахивая руками, шевалье мучительно пытался вырваться из железных объятий — нападавший душил его. Де Понтье уже терял сознание.

Тут голова его вынырнула из воды, изо рта хлынула вода, не позволявшая вздохнуть. Раздался чей-то голос.

— Прошу прощения за столь бесцеремонный визит, шевалье, — произнес Кристиан Гарди.

— Вы…

— Не стану отрицать. Приплыл назад в Биргу на свиных пузырях. В отличие от вас воды я не боюсь.

— Отпустите меня!

— Не считайте меня беспечным глупцом.

— Вы ведете себя глупо, англичанин. — Легкие де Понтье раздувались. — Вы совершаете роковую ошибку.

— Вспомните битвы при Креси, Пуатье, Азенкуре[31]. Большинство французских рыцарей говорили то же самое, прежде чем сдаться.

— Думайте что делаете.

— Хорошо.

И новое погружение, падение в густую тьму. Де Понтье отчаянно пытался разжать смертельную хватку, но Кристиан приподнял его, лишив опоры под ногами.

— Шевалье, обещаю, что опущу вас на пол. Или уроню.

— Убийца… — вяло и обреченно выдохнул де Понтье.

— Мститель. Я воздаю вам должное за смерть моего друга мавра, которого вы изрубили мечом на куски.

— Мститель? Вы?

— Вы были палачом. Теперь им стал я.

— По законам ордена вас прикажут вздернуть.

— Не раньше, чем я утоплю вас.

Гарди резко пригнул голову де Понтье, подавляя сопротивление и пытаясь погрузить лицо рыцаря как можно глубже в отверстие. Кристиан был рад, что подъемный мост на Сент-Анджело уничтожен по тайному распоряжению великого магистра. Но теперешнюю казнь он считал куда более ценной наградой — здесь англичанин действовал лишь по собственной воле. Шевалье все же проскользнул куда предназначалось. Ноги нелепо болтались в воздухе.

— Кристиан, если мы с тобой и вправду братья, не убивай его.

— Не упрашивай меня, Анри.

— Я не упрашиваю, я умоляю.

В проходе показалась фигура молодого Ла Валетта, в его позе угадывалось спокойствие, голос был тверд и невозмутим. Он пристально смотрел на своего друга.

— Существует кодекс дуэли.

— У меня свой кодекс.

— Основанный на произволе? На гневе и жажде мести?

— Твой дядя стреляет из пушек отсеченными головами.

— То были головы язычников.

— Де Понтье — негодяй, дьявол, проливший кровь доброго человека и подрывающий устои ордена.

— У нас нет доказательств.

— Он тонет. Это уже доказательство.

— Я присягал защищать каждого христианина.

— А я — убивать врагов.

— Стало быть, ты солдат, а не судья.

Анри кивнул на дергающиеся ноги шевалье:

— Он ли убийца мавра и отравитель великого магистра, это со временем разрешится. И не нами с тобой. Отпусти его, Кристиан. Он не единственный подозреваемый.

Гарди помедлил, обдумывая слова Анри, взвешивая все «за» и «против». Пыл его угас, ярость пирата уступала место трезвому рассудку. Кристиан не мог не подчиниться невозмутимо изложенным доводам.

Со вздохом Гарди вытащил де Понтье из воды. Пришлось как следует потрудиться, чтобы сбросить взмокшее полумертвое тело на пол и встряхнуть шевалье ударом ноги. Тело конвульсивно дернулось, изо рта и ноздрей хлынула вода.

— Оставлю вас, Анри. Братья-рыцари должны иногда побыть наедине.

— Благодарю, Кристиан.

— Нам еще предстоит узнать, к чему приведет твое великодушие.

Поклонившись, Гарди покинул покои. Досадный инцидент не мог их рассорить. Де Понтье был виновен, и друзья лишь желали для него различного наказания. Анри станет достойным гроссмейстером. Если защитники уцелеют и орден удастся сохранить…

Оставшись наедине с де Понтье, молодой рыцарь дождался, пока шевалье соберется с силами. Француз долго приходил в себя, бормоча и мотая головой. Наконец послышался его сдавленный стон:

— Теперь вы мой свидетель, брат шевалье, этот англичанин предстанет перед судом Священного собрания.

Анри натянуто улыбнулся:

— Я ничего не видел, шевалье.


Ла Валетт куда лучше разбирался в грохоте пушек, нежели предсказатель в расположении рун. Огонь турецких орудий усиливался, обстрел близился к кульминации. Осталось недолго. Возможно, все будет кончено уже завтра на рассвете. А он сидит здесь, измученный болями в желудке. Великий магистр поднес ко рту ложечку с каломелью и проглотил снадобье. Поморщился, словно от боли. На сей раз жидкость показалась ему горше распрей между рыцарями. Ла Валетт надеялся, что снадобье поможет ему. В конце концов, не мог же он собственной рукой принимать яд. Но посеревшая рука предательски дрожала — один из признаков проникшей в него и лишившей сил хвори. Одно несомненно: теперь коварный убийца утратил возможность подсыпать мышьяк. Магистр обезопасил себя тем, что трапезничал вместе с братьями, никогда не брал блюда из одних и тех же рук, стараясь запутать предателя. Однако годы, поистрепавшиеся нервы, а теперь и сковывавшая тело боль от проникшей отравы высасывали из гроссмейстера последние силы. Жан Паризо де Ла Валетт, дворянин, бесстрашный воин и великий магистр, превратился в инвалида, неспособного даже справить нужду. Впрочем, орден и так обречен.


На рассвете субботнего дня 18 августа 1565 года, на девяносто первые сутки осады турки предприняли сокрушительную атаку Сенглеа. Таких сражений до сих пор не было. На поредевшие ряды защитников бросались целые орды айяларов и янычар, пехотинцев и оставшихся без лошадей сипахов. На сей раз не ожидалось ни перелома в ходе сражения по вине христианской конницы, ни желанной передышки, позволившей уничтожать по отдельности очаги сопротивления. Решающие моменты битвы редко давались легко и малой кровью.

Но атака была лишь отвлекающим маневром. С целью оттянуть основные силы ордена от Биргу, где намечался главный удар, турки успели завершить подготовку к подрыву Кастильского бастиона. Тоннель был прорыт достаточно глубоко, и по узкому проходу непрерывно сновали носильщики, доставляя бочки с порохом в самые недра. Стеклянные фонари мерцали в проходе, отбрасывая тени и освещая блестящие от пота спины турок. Подрывники имели все основания опасаться за жизнь, стремились поскорее завершить нелегкую работу — подготовить взрыв, который разнесет на части укрепления, разобьет последний щит рыцарей.

Снова обвал. С грохотом рухнул потолок прорытого в скале тоннеля. Но потолок обвалился не сам по себе — неизвестно откуда возникший Юбер, кинжалом перерезав глотку турецкому подрывнику, тут же бросился к следующей жертве. Раздались предостерегающие крики убегавших и тех, кто желал расправиться с противником, проникшим в их ряды.

Послушник стремительным рывком достиг съежившегося от страха носильщика и всадил клинок ему в глаз. Он не позволял себе медлить, чтобы ужас содеянного не успел приковать его к месту. Ничто не могло быть благороднее. Юбер мечтал убивать врагов, и теперь, не видя ничего перед собой, он пробирался по жуткому подземному лабиринту с единственной целью — отыскать и вырезать язычников. Сарацины, предчувствуя недоброе, разбегались. На стороне Юбера был сам Бог, а вместе с ним осознание праведности содеянного и преимущество внезапности. Прежний послушник, некогда жизнерадостный и добродушный юноша исчез. Жизнь в условиях осады перековала его. Теперь Юбер сражался наравне с остальными, переносил те же невзгоды и явился сюда, чтобы уберечь Кастильский бастион.

Оброненный кем-то фонарь осветил часть подземного прохода. На дальнем конце тоннеля показалось нечто, напоминавшее с виду пещеру. Эта ниша была сплошь уставлена пороховыми бочками. Юбер прищурился — полумрак мог быть обманчив. И тут различил фигуры: съежившись, люди удирали, словно спугнутые тараканы. Он разобрал и кое-что, доселе невиданное. Турки спасались бегством, стараясь убраться во что бы то ни стало. Послушнику вдруг все слало ясно. Он должен был предвидеть, что все уже кончено, должен быть знать, что спасения нет. Прямо перед ним по узенькой дорожке пороха, шипя, ползло пламя. Дорожка вела прямиком к бочкам. Господь придаст ему силы погибнуть достойно. Господь сохранит его орден и веру. Да поможет Всевышний его друзьям. Послушник бросился вперед, пытаясь потушить трепетавшую гибельным огнем пороховую дорожку.

Глава 16

Неимоверной силы взрыв сотряс Кастильский бастион, разбросав солдат и обрушив стены. Известняковые глыбы градом ринулись вниз; на добрых тысячу футов в небо взметнулся черный столб порохового дыма. Когда мгла над руинами рассеялась, в стене зияла огромная брешь. Для этого и готовил силы адмирал Пиали, этого момента дожидалось войско Мустафы-паши, потому турки и затеяли маневр со штурмом Сенглеа. Османское войско спускалось с холмов.

В Биргу христиане спешно покидали лазарет. Больные и раненые, кто на самодельных костылях, кто прихрамывая, цепляясь ногами за распустившиеся повязки, устремились навстречу беде. Дикий парад. Никто не желал умирать на подстилках, безмолвно и трусливо созерцать, как язычники ворвутся во внутренний двор цитадели. Каждый стремился исполнить священный долг перед орденом, и если погибнуть, то достойно, во имя Господа и веры. Отчаявшиеся люди отчаянных времен. Сжимая копья и мечи, они взялись за дело.

Неподалеку от понтонного моста Гарди пересчитывал своих солдат для отправки в Сенглеа. Их слишком мало, от прежнего войска осталась лишь жалкая горстка. Тех, с кем он громил турецкие пушки, уже не было в живых. Те, кто впервые шел с ним в Сенглеа и поверг в бегство корсаров, тоже погибли. Те, с кем он сооружал баррикаду в Биргу, пали. Сильных и ловких сменили немощные и неповоротливые.

Кристиан тронул за плечо Люку:

— На обращенных к берегу стенах с пращой делать нечего.

— Люка всегда там, где сражаются, сеньор.

— У тебя нет ни меча, ни щита, ни доспехов. Не спорь со мной хоть на этот раз.

— Я перекрещусь.

— Слова мои тебе невдомек. Надо было оставить тебя в Сент-Анджело, прежде чем взорвать подъемный мост.

Мальчик улыбнулся:

— Мы будем сражаться вместе, сеньор.

— Как знать, быть может, вместе и погибнем.

Они обнялись, и Люка, взобравшись на доски, последовал за солдатами. Теперь, кроме бремени грехов, сражений и взрослой жизни, Кристиан взвалил на плечи еще и мальчугана. Больно, точно иглой, кольнула совесть. Нельзя было брать Люку в Биргу, нельзя было лишать его жизни на берегу, где он выкапывал из песка моллюсков и подстреливал чаек. А теперь Люка стал ему братом и сыном, следовал за ним повсюду, словно тень, и рвался в бой. Мальчик ушел вперед.

— Принимаешь добровольцев в пехоту?

В хвосте колонны появилась Мария. На ней были короткий кожаный камзол, красно-белый плащ, а в руке турецкая аркебуза.

Взяв лицо Марии в ладони, Кристиан наклонился поцеловать ее.

— Скольких я уже потерял…

— Может, нам суждено потерять все на свете.

— Юбер лежит там, погребенный под дымящимися развалинами Кастильского бастиона. Люка, словно безумный, лезет грудью на турецкие пушки, мавр погиб от меча неизвестного убийцы. Неужели меня покинут все, кого я люблю?

— Если меня и страшит смерть, то только вдали от тебя.

— Когда-то я не сумел спасти мать и сестер. А если не спасу и жену?

— Кристиан, даже увечные и те не остались в стороне. Это и мой долг. Я готова идти в бой.

— Милая моя Мария! Решила расстаться со снадобьями и припарками?

Пригладив ей волосы, Гарди выбрал из кучи доспехов морион и надел его на голову возлюбленной.

— Конечно, корона нашей любви могла бы выглядеть и получше.

— Лучше этой сейчас не найти, Кристиан.

— Я верил, что серебряного крестика будет достаточно.

— Вперед, командир! Пора в бой!


Искать войну не пришлось. Южная оконечность полуострова Сенглеа исторгала серное дыхание битвы, там метались и вопили люди, падали и погибали. Размахивая мечом, Гарди повел свой отряд в самое пекло сражения. По пути они разбили один из клиньев турецкой атаки и обнаружили второй, вновь захватили плацдарм и увидели неподалеку знамя с полумесяцем. Вокруг царили шум и неразбериха, но даже в этом хаосе нетрудно было заметить, что защита христиан смята.

— Кристиан, надо отходить. Позиций не удержать.

— Тем более нельзя отходить.

— Они вот-вот сомкнут клещи, и мы окажемся в западне.

— Тем хуже для западни.

Но этому солдату не суждено было угодить в нее. Мушкетная пуля ударила в нижнюю челюсть и вышла через затылок. С круглым щитом в левой руке, отразив удар турецкой сабли, Гарди тут же вспорол брюхо нападавшему. Он заставит врага немного помучиться, насладится агонией умирающего. Лишь состоятельным противникам дарован скорый конец, тем, кто носит драгоценные украшения и золотые амулеты, которые можно тут же снять.

Перед Гарди возник айялар с остекленевшим взором. Старый знакомый. Кристиан присел и взмахнул мечом. Потеряв равновесие, фанатик упал прямо на клинок англичанина. Другие сарацины не заставили себя ждать.

— Быстрее! Сомкнуть щиты и вперед!

Едва смолкла команда Гарди, сталь столкнулась с кожей и христиане навалились на турок. Айялары бросились контратаковать, отчаянно пытаясь смять возникшую перед ними подвижную стену. Но с ними быстро разделались, и призыв к Аллаху навеки замер на их устах.

— Там подходят новые, Кристиан!

— Им тоже достанется. Следите за флангами!

— Их слишком много.

— Возьмем проворством. Будем биться, пока стяг с полумесяцем не проткнет наши сердца.

Упал еще один христианин, его грудь была разрублена топором янычара. Но и убийца тут же рухнул навзничь с рассеченной головой. Гарди мельком взглянул на Марию. Она перезаряжала аркебузу: сначала подсыпала пороху в ствол, вогнала пулю и приладила запал. Ее хладнокровие в гуще схватки поразило Кристиана, и он с ужасом представил, что в любую минуту может потерять ее. Здесь не место для влюбленных, не место для супруги.

Христиан смыло со стен полуразрушенного бастиона, как гальку волной. Османы были уверены в себе, и не зря. Исход сражения не вызывал у них сомнений. Так исполнилась предначертанная Господня воля, которая читалась в глазах загнанных в угол защитников, угадывалась в слабеющей с каждой минутой обороне — одни, побросав оружие, спасались бегством, другие покорно подставляли себя под удар кривой турецкой сабли. Так или иначе, оборонявшиеся были обречены на гибель.

По рядам турок пронесся шепот: «Санджак-бей Чедер здесь…» Трудно было представить себе более значимый символ грозного финала. Санджак Чедер был самым почетным из воинов турецкого войска, зрелым ветераном бессчетных сражений, отнявшим жизнь у сотен, а то и больше врагов. Почуяв запах крови, он прибыл сюда. Окруженный свитой телохранителей, разодетый как владыка, Чедер взмахнул украшенной драгоценными камнями саблей и повел янычар в атаку на форт Сент-Микаэль. Сопротивления почти не было, а тех немногих, кто рискнул встать на пути нападавших, османы убивали на месте и огромной толпой занимали развалины форта.

— Неуязвимые, мы захватим форт или умрем!

Но судьба была на стороне рыцарей. Мушкетная пуля пробила доспехи и вонзилась в сердце Чедера. Растерянная свита замерла на месте, атака захлебнулась, момент был упущен — рыцари перешли в контратаку.

— Почему мы не преследуем их, Кристиан?

— Мы нужнее в обороне.

Гарди повернулся поблагодарить меткого стрелка.

— Шевалье Пессоа, по-моему, именно вы избавили нас от санджак-бея.

— Вы мне льстите, месье Гарди.

— В Сенглеа или в Биргу сейчас такое искусство в цене.

— Ради изгнания язычников я готов служить всюду. Горжусь тем, что сражаюсь в ваших рядах.

— И мы рады, что вы с нами.

Люка с трудом поднял брошенное турками знамя с полумесяцем.

— Пусть оно станет трофеем и хранится в нашей монастырской церкви, сеньор.

— Развевающееся знамя видно далеко, оно воодушевляет. Будь осторожен, а не то привлечешь внимание противника.

— Я слишком проворен для пули, сеньор.

И тут же он с криком выронил древко, перебитое вражеским свинцом. Пули продырявили и полотнище знамени.

— Никому не дано увернуться от пули, Люка. Давай за мной, иначе тебя это знамя погубит.

Гарди повел отряд вдоль поверженного форта, тут и там помогая громить врага, нападая из засады, вступая в перестрелки, разгоравшиеся вокруг анклава защитников. Превосходство было на стороне османов. Многие соратники Кристиана пали. К прибрежной стене вернулась лишь жалкая горстка измотанных солдат. И передышки не предвиделось.

— Кристиан, смотри! — позвала его Мария.

Гарди уже заметил странный предмет и наблюдал за тем, как тот, подскакивая, беспорядочно катится к пытавшейся укрыться группе рыцарей и солдат. Едва увидев его, воины бросились врассыпную. Но спасаться было бесполезно. Нечто похожее на бочку с грохотом катилось по камням. Из нее торчал подожженный фитиль. Смертоносное устройство.

Гарди кинулся наперерез бочке. Его тщетно пытались остановить криками. Кристиан бросился навстречу опасности. И тут бочонок замер на месте.

Два рыцаря уставились на него со скалы.

— Не подходите, месье Гарди! Это дьявольская игрушка, адская машина!

— В план турок вкралась ошибка.

— И ваш план небезупречен — вы погибнете.

— Лучше уж погибнуть с честью, чем лежать лицом в пыли.

— Это безумие!

— Безумие здесь повсюду.

— Он вот-вот рванет — не приближайтесь!

— Посмотрите на запал. Еще есть шанс изменить судьбу, братья.

Гарди налег плечом на бочонок, заставив его повернуться. Взору открылся быстро горевший огнепроводный шнур.

— Ваше безумие заразительно, месье Гарди.

Подбежавшие на помощь рыцари взялись за бочку, начиненную смертоносным содержимым, пытаясь столкнуть ее и отправить восвояси. К ним присоединились Мария и Люка.

— И еще раз! Сильнее!

— Услышь нас, Господи! Избавь нас от зла.

— Пусть катится к язычникам!

Люди вокруг кричали и молились с упорством и фанатизмом пилигримов. Все походило на религиозное празднество, словно горожане исполняли некий освященный веками торжественный обряд. Но то была лишь смертельная погоня. Гарди ощущал близость Марии, прикосновение ее пальцев. И сразу же ему вспомнилась девушка, наполнявшая водой глиняные сосуды из родника близ Мдины. Потрескивало пламя запала, взрывчатка медленно ползла в гору.


Скопившиеся на подступах к Сенглеа турки дожидались взрыва. Под прикрытием штурмового отряда подрывники выдвинулись вперед и перетащили свое смертоносное детище непосредственно к бреши в обороне христиан. Оно сулило противнику колоссальный урон. Бочка, набитая порохом, дробью, гвоздями и звеньями цепей, предназначалась для последнего и самого сокрушительного удара по противнику. После взрыва никто из неверных не уцелеет и некому будет давать отпор наступающим туркам. Затраченные усилия и время должны были окупиться с лихвой.

Однако коварное устройство вернулось к хозяевам. Христиан застигли врасплох, но сами турки оказались беззащитными перед собственной хитростью. В мгновение ока сотни людей погибли, сгорели заживо и были разорваны в клочья. Немногие уцелевшие лишились зрения и были искалечены множеством осколков. Расстановка сил изменилась. Никто не ожидал увидеть предполагаемых жертв, которые теперь сбегали вниз по склону и жаждали мести. Орден не останется в хрониках лишь безмолвным свидетельством прошлого.


В Биргу бил набатный колокол Монастырской церкви. Громкий звон возвещал жителям не празднество, но прорыв османов. Врагам удалось пробиться в образовавшуюся после подрыва брешь и оттеснить защитников в узкие городские переулки. Еще больше турок устремилось по развалинам Кастильского бастиона через мост, опущенный с помощью механизма одной из осадных башен, приводимого в движение рабами и лошадьми. Два вражеских потока слились воедино. Никогда еще рыцари не оказывались в такой опасности, а турки не были столь близки к победе.

Едва какой-то дервиш, истошно вопя, бросился по улице мимо объятых пламенем строений, его пронзили длинные вилы, а в следующую секунду он отделился от земли и вылетел в окно пылавшего дома. Еще одна жертва фра Роберто.

Священник пригнулся, насколько позволял исполинский рост.

— Мушкеты, огонь!

Над головой грянул залп — первые ряды наступавшего противника дрогнули. Сзади напирала вторая волна османов, ибо враг утратил скорость — продвижению вперед мешали христиане и тела погибших своих. Турки не обратили внимания на крыши. Сверху, словно призраки, в клубах дыма возникли мальтийцы и с боевой песнью принялись метать во врагов копья и камни.

— Поднимайтесь, братья! Крушите ненавистных псов что есть мочи!

Фра Роберто вклинился в ряды наступавших, а его вилы окрасились свежей кровью. Священник и возглавил атаку. Поддев на зубцы кого-то из пытавшихся отступить османов, он швырнул язычника наземь и ногой размозжил ему голову.

— Они бегут, фра Роберто!

— Господь нам улыбнулся! Не ослабляйте натиск!

Исполин тут же набросился на турецкого офицера и, пронзив его яркие шаровары, приподнял сарацина вверх над бушующим огнем.

— Ничего, пускай жарится!

— Они у нас в западне.

— Как раз наоборот — это они обложили нас.

Он снова присел, и мушкетеры дали залп в толпу отступавших османов. Увы, один удар из засады победы не делает. Дела оборонявшихся были плохи, а вот Мустафа-паша имел все основания для довольства. Почти везде на других переулках турки сумели подавить сопротивление защитников.


— Мы на краю гибели. И если мне нынче суждено умереть, я умру как солдат на руках своих братьев.

Одетый как простой пехотинец, в обычном солдатском морионе, великий магистр Ла Валетт обвел взглядом собравшихся командиров. В глазах каждого сквозила тревога — начиналась заключительная схватка за веру.

Рыцарь Большого Креста Лакруа стоял, опершись на меч.

— Что бы ни случилось, мы всегда с вами, сир.

Группа рыцарей подтвердила слова Лакруа возгласами одобрения.

Заговорил бейлиф:

— Пробил час славы, но не уныния. Мы стремимся к тому, что обрели наши братья. И отправимся вслед за ними.

— Таково наше право.

— Таков наш долг.

— Судьбе угодно испытать нас и вознести на небеса.

— Его святейшество благословил нас.

— Нас ожидает Царствие Небесное.

— Мы готовы ко всему и тверды в вере нашей.

Ла Валетт кивнул. Да, его последователи готовы вступить в бой с врагом, исполнить приказы командира, под началом которого почти никого не осталось. Над выстроившимися в каре солдатами занималась заря, предвестница нового сражения. И они обратят взор к Богу, обнажат мечи против язычников, послужат примером для Европы и всего христианского мира.

— Да обратится наша плоть в дух, братья мои. Нас немного, но мы последние избранные рыцари этого ордена. Позади наша церковь, десница Иоанна Крестителя и его священные реликвии. Впереди сарацины. Так очистим души наши, омывшись кровью безбожников, и станем мучениками во Христе.

— Аминь.

Осенив себя крестным знамением, рыцари поклонились.

— Мой племянник Анри, возьми на себя осадное орудие турок, стоящее у Кастильского бастиона.

— Я готов, и оно обратится в щепы.

— Шевалье де Монтегю наступает на Арагонский бастион, шевалье Сальзедо обороняет Монастырскую церковь. — Ла Валетт суровым взором обвел рыцарей. — Остальные братья пусть выберут участок по своему усмотрению.

— Ваша светлость, каковы будут дальнейшие указания? — обратился к великому магистру де Понтье.

— С этой минуты лишь Бог вправе указывать нам.

— Тогда остается только проститься друг с другом.

Оправив доспехи и разобрав оружие, рыцари стали расходиться по местам. Площадь пустела. Прихватив копье, Ла Валетт в сопровождении верных ему людей собрался подняться по лестнице. И вдруг остановился.

— Вы с нами, брат приор?

Лицо Гарзы покрывала мертвенная бледность, на плаще выделялось темное пятно рвоты.

— Ваша светлость, я более не солдат.

— Как не солдаты женщины и дети, вставшие на защиту крепости и готовые полить кровью святую землю обители нашей.

— Они вверили судьбы в руки Господа.

— Вы же обрекли себя на осмеяние. Разве мы все здесь не воины Креста?

— Господь призывает меня к молитве.

— А я ваш командир и призываю к оружию.

Великий магистр взял еще одно копье и всунул его в руку священника.

— Леность и обжорство суть смертные грехи, брат приор. Так попытайтесь искупить их. Вступайте в наши ряды, испытайте упоение битвой.

— Не могу!

От страха голос приора срывался на фальцет.

— Вы должны. В противном случае вас ждут казематы, а потом и суд, который вынесет вам приговор.

Сопровождаемый трясущимся приором, Ла Валетт двинулся дальше. Он повел за собой людей, удерживая отступающих, вдохновляя обороняющихся, убеждая их положиться на судьбу. Число защитников бастиона росло, рос и боевой дух — с ними был великий магистр. Его присутствие оказывало на всех благотворное воздействие. Это человек, которого почитали и которому все они поклялись в вечной преданности. Если он громил турок все эти месяцы, разгромит и сейчас. Они просто не могли предать его.

Христиане вступили в схватку с врагом. Стремительной атакой Ла Валетт и его потрепанные в боях силы остановили натиск турок, вынудив их отступить. Еще натиск — и ряды османов дрогнули. Обнажились их уязвимые места, прорехи в боевых порядках. Турецкий монолит разваливался. В клубящемся дыму рыцари гнали врага, давая волю ненависти и стремительно обретая уверенность в своих силах. Каждый шаг становился тяжким испытанием, узкие улочки были завалены телами погибших. Ряды защитников множились, ручеек обратился бурным потоком. В гуще битвы был и фра Роберто, чередовавший громогласные проповеди с уничтожением ненавистного врага и с торжествующим хохотом вонзавший вилы в шейхов и имамов. Рыцари бились плечом к плечу с простыми горожанами, дворяне с крестьянами, в руках священников сверкали мечи и боевые топоры. Братство продвигалось вперед. И возглавлял его Жал Паризо де Ла Валетт.

Как все же быстро меняются обстоятельства, подумал предатель. Только что казалось, что еретики вот-вот сомнут христиан, еще немного, и орден падет на колени. Однако вскоре случилось так, что грозная армия султана пала ниц под мощным ударом защитников крепости. Исход сражения предугадать не дано. Точно так же бывает и в любви, преданности и дипломатических альянсах. Отряд Ла Валетта гнал противника, теснил сарацин к бреши в стене. Воистину под стать подвигам Геракла. Бесполезно и пытаться противостоять ему. Великий магистр призраком витал на фоне зиявшего в стене пролома. Военачальник, излучающий энергию силы; пехотинец, бившийся на острие атаки христиан. Бесстрашный, уязвимый. А в такой неразберихе в любую минуту может произойти непоправимое. Подчас и яды бывают бессильны.

— Гроссмейстер пал!

Верно. Взрывчатый горшочек разбился у самых ног великого магистра. Никто не видел, кто его метнул. Изрешеченный осколками и дробью Ла Валетт, вздрогнув, упал. Его тут же окружили соратники, готовые на руках вынести предводителя с поля боя. Но Ла Валетт слабо отмахнулся и попытался встать. Ему помогли подняться на ноги. Старики бывают упрямыми. И нередко — хрупкими. Изменник наблюдал. Несомненно, Ла Валетт ранен тяжело и, возможно, смертельно. Но уходить с поля битвы он не собирается, являя собой пример последнего и самого проницательного из великих магистров. Ла Валетт снова упал и снова поднялся. Хотя вид у него уже не столь вдохновляющий, отметил предатель. Турки готовились вновь занять брешь в стене.


«Что предпримет Кристиан?» — подумал Анри. Может, его друг уже погиб, как Юбер и мавр, и тоже потерян, подобно многим из тех, кто так и не пережил эту проклятую войну. Он своими глазами видел ее последний акт. Возвышавшуюся осадную башню с обрызганными водой боками, чтобы защититься от огня, и полную янычар. По опущенному подъемному мосту к полуразрушенным башням устремлялись турки. Чувство опасности и срочность приказа помогли преодолеть боль утраты. Анри, опустившись на колени за валуном, стал присматриваться. Одиночества, которого он так страстно желал, не было, столь дорогие его сердцу библиотека и аптека остались далеко. Зато рядом свалился, корчась в предсмертных судорогах, один из защитников.

Молодой рыцарь шевалье Поласстро выкрикнул из-за камней:

— Мы готовы, Анри!

— Пора атаковать.

— На тебе нет сюрко. Набрось ее — рыцарские доспехи привлекают стрелков.

— Господь меня защитит. Я не боюсь их аркебуз.

— Мы готовы идти за тобой на смерть.

— Да будет она легкой. Готовьтесь.

Когда отряд пехотинцев попал под мушкетный огонь, Анри поднял меч. Если он уронит честь своего дяди, братьев-рыцарей и ордена, ни пути назад, ни прощения ему не будет.

— Аве Мария… — прошептал он и встал. — Если погибну, поставьте свечу за меня.

— Нам обещано избавление.

— Вперед, братья мои!

И Анри бросился к подъемному мосту неприятеля. Он был опущен, а по бокам то и дело мелькали вспышки мушкетных выстрелов. Божья кара. Пасть Зверя. Вспомнив те времена, когда они с Кристианом штурмовали купеческие галеры, приставляли клинки к глоткам еретиков, молодой шевалье смотрел на себя словно со стороны. Англичанин многому научил его.

Кто-то упал, пронзенный пулей сквозь доспехи, и теперь лежал, подергивая ногами. Анри ощутил толчок в грудь и понял, что падает. Чьи-то руки пытались оттащить его. Так необычно чувствовать себя участником битвы и в то же время в ней не участвовать. Турки пытались захватить его в качестве трофея, но собратья не отдадут его врагам. Вокруг стоял оглушительный лязг — Анри узнавал отдельные вскрики, совершенно не разбирая слов язычников. Он умирал.

— Я с тобой, брат мой.

— Кристиан? Ты?

— Я только что из Сенглеа. Я не мог оставить тебя сражаться один на один с еретиками.

— Караван… Снова…

Последние слова Анри захлебнулись в крови, глаза закатились, пальцы судорожно затрепетали в поисках опоры. Он был на пороге забытья. Молодой воин видел коричневые поля и усыпанные пурпурным клевером луга, ослепительно белые скалы, омытые бризами и солеными водами Средиземного моря. Он скакал в Мдину вместе со своим другом.

— Останься со мной, Кристиан.

— Я донесу тебя к воротам, брат мой.

— Язычники… Они стащили с меня сапоги.

— Мы разобьем их.

— Уже без меня.

Голос шевалье слабел, тело дрогнуло, и он испустил последний вздох. Анри де Ла Валетт умер. Турки стаей устремлялись наружу из башни, повсюду мелькали пули. Гарди, взяв погибшего Анри на руки, закрыл ему глаза.

— Иди к Нему, Анри. Иди с Ним, брат мой.


Осада не стихала и с наступлением ночи. Турки усеяли небо сигнальными огнями, на земле продолжали лязгать клинки. Со стороны моря не осталось ни одной целой стены. Все до единого жители участвовали в обороне. Тела убитых уже складывали друг на друга. Лазарет переполнился — людей было некуда класть, они располагались в проходе на полу. Среди раненых был и великий магистр.

Ла Валетт мужественно сносил, когда к ранам на ноге прикладывали грибную примочку, когда перевязывали раны. Только с наступлением темноты он позволил отнести себя в лазарет. Ему приходилось разбираться с множеством неотложных дел: выслушивать донесения посыльных, подсчитывать потери, — и на себя времени почти не хватало. Но силы были на исходе, серьезность положения усугубляла его немощь, лишая обычного хладнокровия.

Отстранив руку госпитальера, гроссмейстер поднялся со сколоченного из досок ложа и, хромая, побрел по запруженным людьми известняковым плитам к постеленному в углу сену. Даже в неверном свете свечи он сумел различить того, кто там лежал. Это был рыцарь Большого Креста Лакруа.

— Как ты, брат мой?

— Пока неплохо, Жан Паризо.

Бывалый воин с окровавленной повязкой, закрывавшей пол-лица, попытался обвести рукой на перевязи помещение.

— Я едва дышу. Здесь моим очам предстает куда более страшная трагедия, чем на стенах бастиона.

— Когда у тебя в руке меч, ты уже ни на что не смотришь.

— Потому лучше оставаться в бою до последнего вздоха.

С этими словами Лакруа взял ломтик хлеба со стоявшей подле него тарелки и жестом пригласил Ла Валетта разделить трапезу.

Окунув хлеб в бокал с вином, великий магистр положил кусочек в рот и разжевал.

— Возможно, это наша последняя трапеза.

— Рад разделить ее с тобой, апостолом веры. Мы и на Родосе сражались плечом к плечу.

— Мы с тобой уже сорок три года воюем вместе.

— И снова над нами витает смрадное дыхание язычников.

— А за ним — сладостное дуновение и вечная жизнь в Царствии Небесном.

Ла Валетт, усевшись рядом, откусил еще хлеба.

— Будут ли нас чествовать в Риме и при королевских дворах Европы как мучеников и поборников Христа? Или же подвергнут нашу борьбу осмеянию?

— Превыше всего похвала Господа.

Лакруа, откинувшись на спину, прикрыл здоровый глаз. На груди сквозь одежду проступало пятно крови. Дыхание рыцаря было неглубоким, по-видимому, каждый вдох доставлял ему невыразимые муки.

— Желаешь травяного отвара, брат, или вина?

— Побыть с тобой и помолиться, Жан Паризо.

Повернувшись к Ла Валетту, Лакруа предложил ему кубок:

— Выпей, это придаст сил.

Ла Валетт принял угощение.

— Мне пора возвращаться на стены.

— Я готов ползти за тобой.

— Нет, брат, ты должен отдохнуть.

— Мы разгромим еретика-султана. Какое же это благо, брат, быть рыцарем и оказаться там, где творят историю!

— Для меня честь быть и оставаться твоим великим магистром.

— Брат мой.

Рыцарь Большого Креста, приоткрыв глаз, сжал в своей руке ладонь друга.

Когда Мария с почерневшим от копоти лицом в изорванной одежде увидела их, оба предавались безмолвной молитве.

— Ваша светлость.

— Леди Мария.

Ла Валетт приподнялся приветствовать женщину.

— Вижу, вы побывали в самом пекле.

— Его не избежать, сир. Как не избежать и тяжкой доли гонца, несущего худые вести.

— Что может быть хуже победы турок?

— Ваш племянник Анри, сир.

Племянник Анри. Магистр надеялся, что никогда не услышит подобных вестей, которые заставят его шатающейся походкой поспешить к Монастырской церкви. Он должен увидеть все собственными глазами. Непродолжительный путь, освещенный сполохами войны, заставил гроссмейстера испытать одиночество человека, наделенного властью, которое обратилось горем утраты.

Подле алтаря его дожидался Кристиан Гарди. Тело Анри покоилось на высоких носилках.

Великий магистр склонил голову:

— Так, значит, это правда.

— Я не стал бы тревожить вас под ложным предлогом, сир.

— Гибель его была достойной?

— Достойной чести ордена и вашего благородного имени, сир.

— Тогда нет причин для скорби и стенаний.

— Для скорби всегда есть причина, сир. Я любил его как брата.

— Я — как сына. Он благословлен пред очами Божьими и отправляется в иной и лучший мир.

— Солдатское ремесло — мое призвание, сир. Но Анри всегда привлекали более мирные и добрые занятия. Он не заслужил гибели.

Ла Валетт воздел взор к потолку, где висели захваченные турецкие знамена.

— Взгляни, что мы добыли у нечестивых.

— Вспомните, скольких они отняли у нас.

— Это была героическая гибель достойнейшего из рыцарей. Мой племянник не пожелал бы иной для себя.

— Оставшиеся не пожелали бы для него иной.

— Вы сделали все, чтобы уберечь его, месье Гарди. Вы доблестно сражались в Сент-Эльмо, принесли избавление Биргу, помогли спасти Мдину, предупредили меня об отравителе. Я бесконечно вам признателен.

— Ваша светлость!..

Гарди низко поклонился великому магистру.

Оба стояли над телом Анри, почтенный старец и молодой человек, отдавая последние почести павшему, размышляя о собственной бренности. Познавшие ужасы войны не нуждались в словах, меж ними протянулась незримая нить понимания и сдерживаемой скорби.

— Вы и слезы не пролили, сир.

— Я не вправе оплакивать Анри более остальных, кто пал ради нас. Все они — сыновья света, все овеянные славой мученики, принесшие себя в жертву.

— Если удастся прорваться, нас ждут еще большие жертвы.

— Разве это жертвы, месье Гарди? Островок, клочок выжженной солнцем земли, несколько тысяч живущих на нем, сотворенных из плоти и крови? И каковы будут плоды нашей победы? Мы в одиночку встали на пути у Сатаны и губительного царства его приспешников. Мы вернули христианству честь и достоинство, силу низвергнуть язычников в бездну.

— В память об Анри я готов так же поступить и с осадной башней язычников.

— Подумать только, бродячий авантюрист, выброшенный на берег, стал нашим лучшим воином… Я верю в вас, месье Гарди.

— Я притащу этого монстра к бастиону.


Помощники англичанина поработали на славу. Наверху враг продолжал свой исход из ворот осадной башни. Выбравшись наружу, часть сарацин тотчас подавалась назад под натиском защитников, другие прорывались и вступали в схватку с христианами. Но у подножия Кастильского бастиона, скрывшись внутри стен, подручные Кристиана трудились, истекая потом. Еще один рычаг удалось передвинуть. Камень подался.

— Кристиан, мы вот-вот выберемся.

— Готовьте пушку, заряжайте картечью.

Это был его излюбленный способ сражаться: с максимальной выгодой применить против врага примитивнейший прием. Подход настоящего пирата. Пара поворотов лебедки, канат натягивается как струна, и последняя глыба известняка вываливается.

— Выкатить орудие! Огонь!

Гарди заставил турок припасть к земле. Пушка злобно грянула в образовавшийся узкий пролом. Откатившееся орудие перезарядили, подтянули к бойнице и выстрелили. Дым и пламя заполнили помещение. Не обращая внимания ни на что вокруг, Гарди вместе со своими людьми неустанно трудился. Они не расслышали, как металл пробил стенку осадного орудия, не увидели огромной дыры, не услышали диких воплей имамов, янычар, дервишей, когда башня покачнулась. Еще выстрел, еще взрыв, с хрустом переламываются балки, не выдерживают и валятся подпорные бревна. Остальное довершило земное притяжение. Перекосившись, огромная осадная башня осела и со страшным грохотом рухнула.

— Прикончим зверя.

Отряд Гарди последовал его команде — зарядив пушку крупной картечью, они пальнули прямо в черное месиво дымящихся обломков, под которыми навеки были погребены остатки османского войска.


В Монастырской церкви великий магистр продолжал нести бессменную вахту у тела погибшего племянника. На лице молодого человека застыло выражение умиротворенности, он был далек от ужасов войны, бушевавшей за стеной. Всюду сражались не на жизнь, а на смерть. От осады невозможно было скрыться, она подчиняла себе все — чувства, мысли, поступки. Близился рассвет. И с его приходом вновь придется атаковать, вновь балансировать на краю гибели. Ла Валетт шевельнулся. Боль пронзила тело, казалось, она ударила изнутри. Плоть горела огнем. Вцепившись в живот, магистр попытался вскрикнуть. Но не сумел. И пажи не примчались на помощь. Он стал захлебываться густой темной кровью, хлынувшей горлом на ложе.

Глава 17

Наступил конец августа, и влажный ветер трамонтана принес дожди. С небес хлынула вода, не пощадив ни турок, ни христиан; она запруживала траншеи, просачивалась сквозь крыши и полотно шатров, окутывала все вокруг промозглым покрывалом. Бои замерли. По-иному и быть не могло — сырое марево обратило порох в сырую кашицу, а передвигаться по скользким от влаги камням стало невозможно. Защитники прижимались друг к другу и молились, взывая к разбухшим небесам и ожидая ответа. И так проходил час за часом, день за днем. В воздухе все острее чувствовался запах смерти и разложения. Казалось, ордену святого Иоанна осталось недолго. Для Мустафы-паши настал благоприятный момент.

Едва ливень ударил с новой силой, штурмовые отряды османов двинулись в наступление. Не будет ни грохота вражеских пушек, ни мушкетных залпов, когда османы, преодолев усыпанный обломками ров, начнут карабкаться на крепостной вал. Возобладают ятаганы. В рукопашных схватках все решит число. Оставшиеся несколько сотен христиан обречены, их, промокших насквозь и безоружных лучников, порежут на ремни, а рыцарей в поржавевших доспехах начнут рвать на части. Турки рвались к победе.

Предвкушавшие триумф османы недооценили противника. Мусульмане не догадывались, что Ла Валетт предвидел нечто подобное и за несколько месяцев до вторжения приказал привести в порядок все до единого арбалеты арсенала. Теперь они вошли в бой. Зазубренная, крючковатая сталь беззвучными волнами обрушивалась на ряды атаковавших османов, разя сначала командиров, а затем солдат, падавших вперед или валившихся назад в оглушительном реве множества глоток. Болты без труда прошивали шелк и тонкую броню. Наконечники обрабатывались особым образом и предусмотрительно смазывались пометом, свиным салом или трупной гнилью, убивая и раня османов, сея в их рядах страшные хвори. Пусть теперь язычники поглумятся, пусть их врачеватели познают нехватку лекарств. Неудивительно, что турки дрогнули и бросились отступать.


— Сто дней мы просидели на этом проклятом острове.

Мустафа-паша задумчиво смотрел из-под полога шатра на струи дождя. На душе у него было пасмурно, точь-в-точь как снаружи, а уныние уподобилось свинцово-серым каплям, изливавшимся на Марсу. Надежда угасала. Позади на тахте сидел адмирал Пиали, соперник, связанный с ним волей случая и готовый бежать при первой возможности.

— Мустафа-паша, вам известно, о чем сейчас поговаривают в лагере?

— Мне хватает того, о чем толкуете вы — о том, как захватить власть, сплести заговор и сорвать мой поход.

— Говорят, будто сам Аллах желает нашего поражения и ухода отсюда.

— Значит, нам сейчас следует прекратить священную войну и пойти наперекор воле султана?

— Что может быть священного в том, что вокруг свирепствуют лихорадка, иные болезни, что половина наших орудий уничтожена, а оставшиеся силы используются бездарно?

— Вопреки всему мы выстоим, адмирал.

— За счет чего? Остался ли у нас хоть один боеспособный отряд? Назовите мне хоть одно осадное орудие, хоть один подкоп, который мы еще не использовали. Хоть один маневр, хоть одну дьявольскую уловку, которую мы не применили.

— Наш лазутчик доносит, что великий магистр на последнем издыхании.

— Тот же самый лазутчик говорил о возможности проникнуть в Сент-Анджело через подземные туннели и о скором падении Мдины.

— Нехватка припасов сводит на нет наши усилия.

— Обратите внимание на собственные просчеты, Мустафа-паша. И на перемену погоды тоже.

Старый генерал устремил на Пиали гневный взор. Хладнокровие, с которым напыщенный адмиралишка разглагольствовал о возможном поражении, приводило его в ярость. Рухнет ли мир, сорвется ли кампания, этот придворный хлыщ всегда отыщет способ уберечься и по обломкам вскарабкается к намеченной цели. Ради этого он готов на все.

— Сто восемьдесят миль из Джербы, и вашему флоту уже не пополнить наши склады. Такое положение хорошо вписывалось бы в ваш замысел покинуть Мальту по причине голода, — медленно произнес Мустафа-паша.

— Вам повсюду мерещатся заговоры, Мустафа-паша.

— Они настолько очевидны, что их трудно не заметить.

— Мои возражения продиктованы одним — стремлением сохранить флот.

— Или спасти собственную шкуру! — злобно выплюнул Мустафа-паша. — Моей же целью была и остается победа. А вы, как могли, препятствовали ей — и когда мы встали на якорь у Марсамшетта, и когда втянули нас в совершенно никчемную атаку Сент-Эльмо.

— Поостерегитесь, генерал. Я близок и к гарему, и к семье султана.

— А моя рука близка к тому, чтобы выхватить саблю.

Пиали встал и принял дерзкую позу, словно приготовился к схватке.

— Вы угрожаете мне?

— Если моей голове суждено слететь по милости мстительного Сулеймана, будьте уверены, вашей тоже не удержаться на плечах.

— Опасные нынче времена, Мустафа-паша.

— И потому лучше добиться победы, вырвать ее в решающий момент.

— Мои галеры не могут ждать. Им негде укрыться от осенних штормов, не хватает провианта и древесины для ремонта.

— Они останутся. Или я прикончу вас здесь и сейчас.

— В вашем распоряжении неделя. Самое большее — две.

Мустафа-паша почувствовал, как его окатила жаркая волна гнева. Ему были неведомы ни горечь поражения, ни позор отступления, ни участь всеобщего посмешища и изгоя, которая ожидает всякого полководца, бесславно возвратившегося в Константинополь. Не смерть страшила его, а нарушение клятвы верности султану, крах репутации, его вина в гибели войска. Сама мысль о том, что именно он, Мустафа-паша, осквернил, не сумев удержать с честью, пронесенное предками знамя пророка Мухаммеда, приводила его в ужас. Бесславие, тронутый порчей отросток на древе гордости и былой славы.

— Это еще не конец, Пиали! — бросил Мустафа-паша и вышел из палатки под хлещущий ливень.


Гарди проснулся, когда розоватая полоска утренней зари едва коснулась еще темного неба. Суббота, 1 сентября 1565 года. Первый день нового месяца и 105-й день вторжения. Он был неотличим от прежних, слившихся в один, когда Гарди убивал турок и любил Марию. Девушка сейчас спала подле него, ее обнаженное тело вытянулось на соломе. Такие мгновения скрашивали ужасы войны. Лежа на плоской крыше, Кристиан давал волю воображению и уже не ощущал мерзостный смрад разлагавшихся внизу трупов. Но забвение не приходило. Соратников забрала смерть, великий магистр тоже в одном шаге от ее зловещих объятий, полчища врагов грозят сокрушить ослабевающее с каждым днем сопротивление. Времена явно не благоволят новобрачным.

Гарди, потянувшись, поднялся, плеснул в лицо воды из кадки, смывая остатки сна и пота. Утро началось безмятежно. Как знать, быть может, это его последний рассвет. Мальчишка-пират из Англии, ангел смерти Азраил был готов ко всему.

— Кристиан?

— Ты не спишь, моя дорогая Мария?

— В жару плохо спится.

— Так бросимся в объятия наступающему дню и друг другу.

Мария раскинула руки, и Кристиан шагнул к ней.

— Мы должны стыдиться того, что в такое время наслаждаемся счастьем, разве нет?

— Неужели должно быть стыдно, если вдруг посреди пустыни увидишь прекрасный цветок?

— На наших глазах гибнут друзья, Кристиан.

— Тем сильнее мы должны стремиться обрести утешение друг в друге, сохранить самое драгоценное в себе.

— Их уже столько погибло… Тех, с кем мы делили хлеб, все горести и радости, а теперь их поглотила вечная ночь.

— Светлая им память, не печалься о них.

— Это слова солдата, Кристиан.

— Это слова влюбленного, — ответил Гарди.

Не выпуская друг друга из объятий, они сидели, омраченные думами о грозных событиях, пытаясь отринуть их, окунувшись в нежность. Все остальное утратило смысл. Остались лишь желание выжить и страсть, первозданное чувство, заключавшее в себе спасение. Именно так во все времена мужчины и женщины превозмогали тяготы и лишения войн.

— Что нам грядет — жизнь или смерть, Кристиан?

— Жизнь присутствует всегда и везде.

— Даже здесь? Даже в окружении язычников?

— Особенно здесь. — Гарди прижал девушку крепче. Он чувствовал груди любимой, тепло ее тела. — Пусть тебя ничто не пугает и не тревожит, милая моя жена.

— Ты — мой самый нежный из воинов.

— Пусть рыцари-госпитальеры защищают свою веру. Я защищаю тебя.

— И это стоило тебе многих ран, Кристиан.

— Я готов отдать за тебя жизнь.

— Я знаю.

Гарди нежно провел пальцами по шее Марии, коснулся ее губ.

— А знаешь ли ты, что ты дороже мне всего золота мира и всей славы?

— Я польщена.

— А я доволен.

— Воину не пристало отправляться нагим в горнило битвы.

Ладонь Марии скользнула по его груди.

— Я окунусь в огонь иной.

— Тебе понадобится меч? Твоя куртка?

— Оставь.

Кристиан обнял девушку. В объятиях Марии ему казалось, что его боевые товарищи живы, что Ла Валетт устоит, что с прибытием кораблей из Сицилии все благополучно завершится.

Кристиан ощутил теплую влагу на плече.

— Мария, ты плачешь?

— Я оплакиваю тех, кого уже нет с нами. И еще то, что мы так мало пробыли вместе.

— Гони прочь горестные мысли.

— Я не воин. Лишь воинам под силу скрывать печаль. А этой бойне и конца не видно.

— Но ведь мы, невзирая ни на что, еще держимся, — едва слышно прошептал Кристиан возлюбленной на ухо, поглаживая ее по затылку.

— Чего бы тебе от меня хотелось, Кристиан?

— Чтобы ты хранила спокойствие и выдержала осаду, чтобы мы с тобой когда-нибудь отправились вместе на край света.

— Для этого тебе нужно уцелеть.

Гарди молча опустил Марию на соломенное ложе.

Пока он одевался, она вновь уснула, положив голову на свернутый кавалерийский плащ. Тело девушки блестело капельками утренней росы. Кристиан готов был часами смотреть на любимую. Гарди расправил плечи, стальные пластины веско звякнули, обнажая потертый бархат куртки. В бою не до щегольства. После трех месяцев войны англичанин едва ли походил на красавца.

На высотах Коррадино мелькали вспышки турецкой артиллерии. Мгновение спустя доносился и рокот канонады. Османы будили заспавшегося противника, которого в силу малочисленности и считать таковым было постыдно. Протрубили тревогу. Турки вновь пошли в атаку.


В последние дни желающих карабкаться по штурмовым лестницам почти не находилось. Те, кто пытался, расстались с жизнью. Гарди продвигался узкими улочками, обращенными пушечными ядрами и пожарами в груду развалин. Мирные времена миновали, и больше не было слышно ни шутливо бранившихся рыбаков, ни детского смеха. Воцарилось суровое безмолвие запустения. Кристиан шел вперед. Где-то неподалеку раздался взрыв, из-за обломков стены взметнулся столб дыма. Последовал обычный в подобных случаях ропот. Гарди по привычке ожидал увидеть мавра, услышать его приветственные возгласы, заметить приближавшихся Анри и Юбера. Но перед глазами мелькали останки людей и животных, рассеченные, тронутые ржавчиной доспехи, увенчанные вместо головы комком копошащихся червей.

— Война — средоточие ужасов.

— Ничуть не ужаснее вас, де Понтье.

Рыцарь не уступал дороги, на лице де Понтье застыло выражение превосходства и самоуверенности. В словах его скрывалась ловушка.

— И тот, кто всерьез не воспринимает своего положения, либо шут, либо достоин уважения, месье Гарди.

— Вы никогда не удостаивались уважения других людей.

— Зато те, кто превозносил до небес вас, теперь на том свете.

— Я же не могу вспомнить, чтобы вы помешали туркам ворваться в крепость через тоннель или уничтожили их осадные орудия.

— Сражаться можно различными способами.

— Каким образом сражаетесь вы, де Понтье?

— Попридержи язык, наемник.

— Иначе вы меня выпорете, изменник?

Де Понтье холодно посмотрел на Гарди:

— Расстановка сил меняется, Гарди. Старики уходят, и на горизонте появляются новые владыки.

— В наших стенах повсюду бреши, наши войска едва держатся. А вы рассуждаете о новых владыках на горизонте.

— И, заметьте, весьма своевременно рассуждаю.

— У меня нет времени на интриги.

— Вы в состоянии оценить такие понятия, как влияние, и осознать, что вы один и число ваших союзников стремительно уменьшается, что ваш обожаемый великий магистр не в силах раздавать советы о снисходительности и сдержанности.

— К чему вы клоните, де Понтье?

— А разве не ясно? Я не намерен прощать нанесенное мне оскорбление и забывать ваших попыток избавиться от меня.

— Вы получили по заслугам.

— А вы обвинили меня в измене. — Де Понтье подошел ближе. — В этом мире глас народа, его восхищение, равно как и подкупающая внешность, еще гарантируют жизнь.

— Любой опрометчивый шаг способен поставить под вопрос и вашу жизнь.

— Что может быть опрометчивее, чем валяться на крыше с мальтийской шлюхой?

Гарди выхватил меч. Соперник намеренно провоцировал его, но он никогда не решился бы на такой шаг, не будучи уверенным в своем превосходстве. Кристиан сжал рукоять покрепче, проверил стойку, смерил взглядом расстояние до цели. Фехтование не просто искусство, оно успело стать его второй натурой.

— Вам не одолеть меня один на один, де Понтье.

— Один на один?

В словах аристократа послышалась некая наигранность, как будто эту фразу он приготовил заранее. Гарди невольно обернулся. Позади стояли нескольких человек со злобными гримасами на лицах и мушкетами наготове. Возглавлял их приор Гарза. Группа стала молча надвигаться на Кристиана.

Вскочив на камень, англичанин попытался выиграть время:

— Братья, разве сейчас подходящее время для личной вражды и дуэлей?

— Они подчиняются только мне, Гарди, — победно заявил де Понтье. — Будь то славные воины Прованса или же хорошо оплачиваемые испанские солдаты.

— Что они увидели в вас, кроме иудиных сребреников?

— Отвагу, силу, будущее ордена.

— Своими уловками вы ставите под угрозу его будущее.

— Время уловок миновало. Теперь я стремлюсь унаследовать власть.

— Подняв на меня руку, вы ее не приблизите.

— Зато обрету покой. Еще один доблестный защитник падет, и, подобно многим, тело его будет растерзано и забыто.

— А вы, приор? — обратился Кристиан к Гарзе. — Вы тоже намерены принять участие в вероломной расправе над единоверцем-христианином?

Приор нахмурился:

— Вы не христианин, а лишь его название.

— Я словом и делом служу вере, вот уже сто дней защищая ее от язычников.

— Сегодня мы отправим вас в отставку.

— Подумайте хорошенько, прежде чем действовать, братья.

— Они и раздумывают, обезглавить вас, повесить или сжечь заживо.

Толпа надвигалась. Здесь были те же, кто ратовал за арест мавра, хранил верность богатейшему покровителю и заговорщику шевалье де Понтье. Взывать к разуму бессмысленно.

Де Понтье обнажил меч.

— Всеми нами играет судьба, разве нет?

— Иногда и члены Священного собрания.

— На пиратов законы не распространяются.

— Надо было тогда утопить вас, де Понтье.

— Вы упустили свой шанс, равно как и возможность сохранить себе жизнь. — Рыцарь поднял меч. — Я предупреждал, что в следующий раз результатом нашей дуэли станет смерть.

— Я поклялся, что она будет вашей.

— В нынешнем положении эта клятва неуместна.

Едва успев договорить, де Понтье взвыл от боли и выронил меч. С перекошенным лицом шевалье схватился за запястье, пытаясь понять, что произошло. На крыше стоявшего в отдалении дома, низко пригнувшись, сидел Люка.

— Неплохо стреляет этот бесенок Гарди. Надо показать ему, на что мы способны! Прицельтесь как следует и прикончите его! — прорычал де Понтье приказ.

— Только дернитесь, и вам конец.

Все сразу же узнали голос и, сконфуженно завертев головами, заметили подступившую с тыла опасность. Окруженный толпой солдат, фра Роберто лениво оперся на вилы, с его плеча свисал деревянный крест.

— Похоже, теперь мы на равных, — обратился Гарди к Понтье.

— Эти бродяги, мальтийский сброд с ножами, нам не ровня.

— Ваши люди того же мнения? Они готовы это подтвердить?

— Они верны мне.

— По совести или по принуждению? — Гарди во весь голос обратился к толпе: — Неужели мы мало пролили крови? Может, сохраним ее для схваток с турками?

— Не пытайтесь, Гарди, красноречие вам не поможет.

Фра Роберто угрожающе опустил стальной трезубец.

— А вот это наверняка поможет. Мне уже давно хотелось насадить приора на вилы и испробовать на нем злодейские методы его родственника-инквизитора.

— А я займусь де Понтье, — кивнул Гарди.

Инициатива была упущена. Приор Гарза стоял белее мела.

Без поддержки он превратился просто в розовощекого беспомощного толстяка. Пристыженные солдаты безмолвно удалились. Их примеру нехотя последовал и сам приор.

Ни угрозы, ни суровые взгляды не потребовались. Де Понтье посторонился, а Гарди и фра Роберто со своими людьми прошествовали мимо. Найдутся дела поважнее. Только что отзвучал сигнал тревоги, и его сменил воинственный клич бросившихся в атаку османов.


— Сеньор, они тащат еще одно осадное орудие!

— Вижу, Люка.

В призрачном утреннем свете над бастионом зловеще нависла огромная башня. Враг хорошо учился на своих ошибках. На сей раз не понадобятся ни пушки, ни длительный обстрел форта. Основание башни было защищено слоем земли и камней. Такой слой пробить непросто. Тем временем меткие стрелки янычар поражали первые цели в рассредоточенных и поредевших отрядах христиан. Рыцари и солдаты дрогнули.

— Они нас загоняют в угол, сеньор, — неуверенно произнес мальчик, глядя на деревянную громаду.

— Бывает, и колоссы падают.

— Как так, сеньор? У вас есть план?

— Как всегда, Люка. — Гарди пригнул голову мальчика. — Не высовывайся и не лезь вперед. Пора возвращаться в наши старые траншеи.

С этими словами Кристиан попятился, уклоняясь от мушкетных пуль. Люка ползком последовал за ним вниз по склону, быстро соскользнув в канаву. Неудивительно, что ему удалось скрыться от турок в Сент-Эльмо, подумал англичанин.

Его отряд собрался у открытой бойницы.

— Мы снова пытались пробиться, Кристиан.

— И не зря.

— Такую громадину не так просто одолеть. Таран отскакивает от камней и земли.

— Значит, придется их убрать.

— Чем, Кристиан?

— Тем, что лучше всего годится и чего они никак не ждут. Отправим к ним нашего фра Роберто.

Святой отец от души расхохотался шутке. Собравшиеся вокруг защитники проверяли мушкеты, подтачивали сабли, кое-кто склонил голову в молитве перед схваткой. На смену рвению пришло унылое смирение.

— Мне нужны зоркие и скорые на ноги.

— Мы все готовы пойти.

— Восьмерых достаточно, а еще восемь человек прикроют нас, пока мы будем наступать.

— Наступать? Ты хочешь сказать — атаковать?

— Да, именно через этот проход.

— Невозможно.

— Мы каждый день творим невозможное, — сказал Гарди, собирая оружие. — И башню эту мы непременно возьмем.

— Я с тобой, Кристиан.

— И я.

— Я тоже хочу ударить язычникам в самое сердце.

Вокруг Гарди собиралась толпа.

Кристиан поднял руку:

— Благодарю вас, братья. Не медлите. Пойдете вместе с командором Кларамоном и шевалье де Перейрой.

— Какое оружие выбрать?

— По две аркебузы на каждого. Времени на перезарядку не будет.

— А взрывчатку?

— Оставьте. Захватим это чудовище и опрокинем его из пушки и мушкетов прямо на головы его создателей.

— А что делать нам, Кристиан? Сидеть и дожидаться вашего возвращения?

— Закройте проход сразу же, как мы уйдем. Пойдете за нами, как только мы заберемся наверх. Либо мы сумеем приставить лестницы к каждому уровню, либо погибнем.

Завершались последние приготовления, люди обнимались, осеняя себя и друг друга крестным знамением. Фра Роберто благословил всех.

— Доброго вам пути, перебейте вонючих псов. Чем бы вы ни воспользовались, какое бы средство ни взяли, в нем огонь Божий. Да выжжет он нечестивые глотки до самого брюха!

— Снадобье, того и гляди, заодно и нас прикончит, фра Роберто.

Гарди, кивком велев своим людям следовать за ним, направился к пролому. В считанные секунды он выбрался наружу и где ползком, а где короткими перебежками стал приближаться к цели. За ним, перемахивая через ямы и рытвины, вплотную к парапету спешили остальные. В гуще сражения никто не увидел их появления. Немногие заметят в дыму и пламени нескольких бегущих солдат.

Кристиан прижался к шероховатому дереву балки. С близкого расстояния колосс подавлял гигантскими размерами, закрывал небо, от его вида перехватывало дух. Англичанин обернулся и посмотрел на полуразрушенные стены Биргу, но увидел лишь дым, копошащуюся массу карабкавшихся и падавших турок. На какое-то время об осадной башне словно забыли.

— Они гостей не ждали — надо бы их поприветствовать.

— Вот и поприветствуем — сталью и порохом!

Воины стали подниматься.


Люка попытался примкнуть к группе. Когда последнее отверстие было заделано, он с коротким мечом в руке выступил вперед. Его появление осталось незамеченным. Мальчик постоянно бросался туда, где враг проявлял упорство. Люка попытался прорваться вперед, но тут его обхватила сильная рука фра Роберто.

— Если я и великоват для таких затей, то ты — мелковат.

Мальчик попытался вырваться из объятий священника.

— Я везде сражался — буду сражаться и здесь!

— У каждого свой удел, сын мой.

— Слышал, как сказал Кристиан? «Мне нужны зоркие и скорые на ноги». Я таков и есть.

— Может, и таков, только малость недогадлив, как я погляжу.

— Ничего, мой час настанет.

— Не сегодня.

— Отпустите меня, святой отец. Богу угодно, чтобы я сражался вместе с ними.

— Ему угодно, чтобы я держал тебя, пока ты не перестанешь молоть чушь.

— Я пойду с ними! Я должен пойти!

— Никуда ты не пойдешь.

Люка тщетно пытался высвободиться.

— Поспешность суть грех, сын мой.

— Я солдат. И ты не имеешь права не пускать меня в бой.

— Нечего меня уговаривать. Я фра Роберто.

Пролом, через который прошли Гарди и его группа, был заделан. Люка едва не визжал от злости, но поделать уже ничего не мог.

— Ну почему, почему, святой отец? Почему вы не позволили мне прикончить язычников и поддержать в бою собратьев?

— Скажи, почему Кристиан Гарди всегда побеждает? Да потому, что у него, кроме отваги, еще и голова на плечах. Так что, Люка, не забывай о своей голове.

— Как же ты мне надоел, старый святоша!

Фра Роберто, наградив мальчика звонкой оплеухой, ослабил хватку.

— Подумай хорошенько.

Мальчик неуверенно улыбнулся, признавая правоту фра Роберто. Быть мужчиной значит уметь отбросить в сторону сантименты. А быть солдатом — это не только ловко стрелять из пращи или лихо размахивать клинком.

— Простите меня, святой отец.

Фра Роберто крепко сжал протянутую руку.

— Мир восстановлен. Но впереди еще куча работы. Нам предстоит привести в порядок осевшую крышу бастиона и дождаться прибытия наших братьев из логова язычников.

— Что задумал сеньор Гарди?

— Нечто дьявольское, можешь быть уверен.

Фра Роберто постоял немного, прислушиваясь к шуму битвы. «Снадобье того и гляди заодно и нас прикончит, фра Роберто… Снадобье… и нас прикончит…» Где-то в подсознании шевельнулись иные мысли, зародилось беспокойство. В памяти всплывали образы чернокожего мавра, Юбера, великого магистра. Мышьяк отравил Ла Валетта, от него поредела его борода, он заставил великого человека пасть на колени. А сухопарый послушник обнаружил каломель, обычное слабительное, совершенно безвредное средство. Болезнь возникла после втираний мазей, после приема рвотного камня, то есть недуг пришел в результате приема этих снадобий. Никто ничего не заметил, потому что именно на это и рассчитывал предатель. Умный предатель.

— О чем вы задумались, святой отец?

— Пытаюсь связать концы с концами.


— Лето уходит. А вместе с ним и турки, Жан Паризо.

— Боюсь, вскоре уйду и я.

Рыцарь Большого Креста Лакруа смочил горящий лоб великого магистра. Идя на поправку, он последовал зову, вышел из лечебницы, чтобы облегчить страдания друга и командира. То были мрачные, безрадостные дни одиночества. Горячка и бред сменялись периодами просвета, спокойствие — страшными судорогами. Ла Валетт слабел на глазах. А вместе с ним его влияние. Ложе магистра в мрачных стенах Монастырской церкви оккупировали выжившие апостолы. Четверг, 6 сентября 1565 года, сто десятый день войны. Близился конец.

— Жан Паризо, мы, оставшиеся рыцари Большого Креста и командоры ордена, настаиваем на твоем переезде в Сент-Анджело.

— Я уничтожил подъемный мост. На то были причины. И, пока жив, я останусь здесь.

— Доколе предатель не обнаружен, удивительно, что ты вообще дышишь.

— Что может быть опаснее лекаря с ножом в руке, который делает мне кровопускание? Я готов разделить участь остальных.

— Я не готов. У дверей церкви стоит стража. Пажу велено поить тебя водой только из запечатанного сосуда. Всю предназначенную тебе еду сначала будут проверять.

— Вы еще удивляетесь, почему я раньше не известил вас об угрозе моей жизни? — Стоило Ла Валетту рассмеяться, как он тут же зашелся кашлем. — Я не нуждаюсь в страже, которая будет защищать меня от своих братьев. Пошлите их на крепостные стены, там они принесут больше пользы.

— Я молю простить меня за отмену прежнего приказа.

— Может, наш злодей погиб, а может, он уже давно на том свете.

— Повторяю: я не хочу рисковать.

— Для испытанного в боях воина ты слишком робок.

— Я лишь стараюсь не забывать о своем долге перед орденом и великим магистром.

— Прими мою благодарность. Однако я под надежной зашитой месье Гарди.

— Ты сейчас лежишь пластом.

— А может, это вовсе и не яд, а старческая немощь? Раны или преклонный возраст? Как ты можешь судить о причинах моего недужного состояния?

— Меня обо всем известили, Жан Паризо.

— Не было нужды.

— Молодой Гарди умен, изобретателен, энергичен, способен поднять боевой дух. Для тебя и для меня он все равно что сын и брат, мы с тобой видим в нем себя в молодости. Но он не из рыцарей, он не способен постичь козни Священного собрания. Затевается злодейство. Вот чего следует остерегаться, Жан Паризо.

Ла Валетт тронул друга за плечо.

— Что моя жизнь в сравнении с упрочением веры?.. Месье Гарди захватил осадное орудие язычников, установил на нем пушки и расстрелял их оттуда. Теперь я могу спокойно уйти, мне есть кому довериться. Им и их воле к победе.

— Всем сердцем надеюсь, что будет так, Жан Паризо.

— Неприятельский флот потопят бури, их войско поразит мор. Так или иначе, врагу суждено исчезнуть.

— Но если они все же решат остаться, нам ни за что не устоять.

— Как бы то ни было — свой пост я не покину.

Прогремел разрыв сигнальной петарды, в небо над стенами Биргу взмыли заряды. Отчетливо прозвучали три залпа. Они стали ответом на сообщение из Мдины. Ошибки быть не могло. Выпрямившись, великий магистр сел на постели. Было заметно, каких огромных усилий это ему стоило. Снаружи раздались ободряющие крики.

Позабыв об этикете, в помещение ворвался герольд:

— Ваша светлость, корабли! К нам идет подмога!

Ла Валетт бессильно рухнул на подушки.


На сушу высыпали кони и люди. Над морем не успел рассеяться туман, волны величаво накатывались на берег, но в северных бухтах Мгарр и Мелльеха высадка шла полным ходом. Через ложбины пробиралась кавалерия и пехота, чтобы взять под охрану береговой плацдарм для предотвращения атаки турок. Дон Гарсия де Толедо, вице-король Сицилии, почтенный человек со странностями, доказал это месяцами увиливаний и оправданий. Ему не было нужды тревожиться. Оставшиеся силы Мустафы-паши догнивали на Марса; вселявший страх флот адмирала Пиали заперт на якоре в Марсамшетте и Марсасирокко. Более подходящего момента для вторжения и быть не могло.

Войско Христово стремительно продвигалось в глубь страны к Мдине и ее предместью Рабату. Там оно станет на квартиры, там же встретит ожидаемый удар противника. Две сотни рыцарей и восемь тысяч пеших воинов. Силы небольшие, всего лишь часть обещанных. Но на них возложили священную миссию отмщения, у них нет иного выхода, кроме как геройски сражаться.

Сведения гибнущим гарнизонам Биргу и Сенглеа передавались выстрелами сигнального орудия и через мальтийцев-пловцов. Оттуда тоже поступали сообщения. В живых было от силы несколько сотен, да и те большей частью раненые, им ни за что не выдержать натиска османов. От подмоги зависело все. Прибывшие раздумывали. Можно внять мольбам осажденных и немедленно атаковать расположившегося лагерем неприятеля. Но их мало, а риск поражения, напротив, слишком велик. Испытанный в боях предводитель рыцарей Асканио де ла Корна призывал к осмотрительности. Его помощник Альварес де Санде, ответственный за испанский полк Неаполя, ратовал за ночную атаку. А Винченти Вителли, командующий отрядом, состоявшим из итальянских проходимцев да собранных по всей Европе авантюристов, предлагал расправляться со всеми язычниками без разбору. Главной задачей было собрать все силы воедино.

Мустафе-паше претила идея объединения сил. Он успел наглядеться на галеры дона Гарсии, спокойно шествовавшие мимо Большой гавани и всем своим видом демонстрировавшие поддержку осажденным. Естественно, что задержаться на Мальте было огромным риском. Христиане высадились с намерением воздать должное врагу, и сил у них для этого хватает. Вряд ли стоит пытаться избежать неотвратимого, вступить в открытую схватку с темными силами неверных. Их наберется не меньше двадцати тысяч, а то и больше — и все свежие силы, рвущиеся в бой, готовые разбить турок, чтобы от них и следа не осталось. Не мог Мустафа-паша состязаться с ними. Его люди выдохлись, у них едва хватало сил даже дотащиться до кораблей и погрузиться на них. Если бы только Пиали позволил ему овладеть северной частью острова. Если бы обеспечил охрану подступов. Если бы атаковал силы подкрепления на море. Мустафа-паша знал, кого винить, сознавал масштабы фиаско. Приказ был отдан.

Глава 18

Оглушенные внезапно наступившей тишиной, не успевшие прийти в себя, уцелевшие выползали из дымящихся развалин. Неуверенно, опасливо, будто восставшие из могил скелеты, они брели по опустевшим линиям обороны врага. Они ждали подвоха, западни, ждали, что вот-вот со склонов Коррадино нагрянут османы, что из укрытий на них набросятся янычары. Но лежавший перед ними лагерь был безлюден — турки покинули его. Там, где еще недавно победно реяли знамена и гремели пушки, воцарилось запустение. Разлагающиеся конские туши, обглоданные крысами людские останки. Повсюду валялись котелки, брошенное оружие. Прежние траншеи превратились в братские могилы. Скрип колес пушечных лафетов османов, их мерцавшие во тьме факелы и сигнальные огни не обманули. В воздухе запахло не только падалью. В воздухе запахло победой.

На гору Скиберрас послали разведчиков. Они доложили, что враг спешно садится на корабли, что войска его в панике карабкаются на галеры, что часть живой силы переправляют даже на торговых судах. Повсюду столпотворение и неразбериха. Разведка сообщила и о массовых казнях — офицеры в отчаянии пытались сохранить порядок и стремительно падавшую дисциплину. Редкая эвакуация проходит без эксцессов.

Высланные конные дозоры отметили наличие воронок и огневых позиций, потом спустились вниз к брошенному и разрушенному до основания Сент-Эльмо. Над фортом взвился флаг святого Иоанна — восьмиконечный крест ордена гордо воцарился над поверженными язычниками. Была суббота, 8 сентября 1565 года. Рождество Пресвятой Богородицы. Христиане одержали победу, о которой торжественным звоном возвещали колокола Монастырской церкви. Великая осада завершилась.


Гарди легким галопом пустил заимствованного у кого-то коня в сторону Мдины. Он должен был доставить указания и последние сведения для сил подкрепления, а потому преодолел искушение остановиться и приобрести корм для лошади в обмен на захваченное добро и драгоценности. Он думал о грядущих годах, о семейной жизни с Марией, о детях. Оставалось еще много незавершенных дел, способных хоть на время удержать его от участия в грабежах и набегах. Размышления об этом заставляли позабыть и острую боль от раны на бедре, оставленной копьем, и умаляли скорбь по ушедшим друзьям.

На линии хребта, учащая биение сердца, блеснула сталь — именно там расположилось прибывшее войско. Гордо развевались стяги, разноцветные плюмажи. Они так отличались от уныло-серых, покрытых известняковой пылью и запекшейся кровью исцарапанных доспехов. Кристиан свободен, но если против турецкого флота затевается что-то серьезное, ему надлежит быть впереди. Верхом на Гелиосе он помчится вместе с рыцарями в атаку, как когда-то в окрестностях Зейтуна или Марсы. Гарди страстно жаждал достойного завершения битвы и умиротворенности после нее, но не разочарований, приносимых благосклонно-великодушным разрешением конфликта.

— Кристиан!

Гарди узнал этот голос и проказливо-жуликоватую ухмылку. Спрыгнув с Гелиоса, он подошел к своему давнему товарищу по играм и тренировкам Винченти Вителли.

— Винченти, ты, как всегда, запаздываешь к драчке.

Авантюрист по натуре, Винченти пожал плечами:

— Вице-король не питает симпатии к опасности, буря разметала наши суда, воды моря едва не поглотили нас. Но, как бы то ни было, мы здесь.

— Наша вам благодарность, старина.

— А как ты, Кристиан?

— Как видишь, пока что жив.

— Вся Сицилия только и говорит, что о твоих деяниях. На твою долю выпало немало страданий.

— На долю моих братьев в Биргу, Сенглеа и Сент-Эльмо их выпало куда больше.

— Какое бесстрашие и мужество! — При виде ран и шрамов Гарди во взоре итальянца проступили сострадание и восхищение. — Теперь настало время рассказать обо всем. Как там великий магистр?

— С ним все хорошо, — солгал Гарди.

— А гарнизон?

— Большинство защитников погибло, истлевают у стен, которых и не осталось почти.

— Этого мы и опасались. Ветер доносил до нас грохот орудий и дикие крики турок.

— Вы не слишком торопились.

Снова ухмылка.

— Как бы то ни было, твоя банда отпетых головорезов и без нас сумела одержать победу.

— Это не совсем победа. Враг в панике отступил на галерах. Мы послали ему вдогонку несколько ядер с горы Скиберрас. Теперь настал ваш черед гнать его.

— Турки и так бегут, так что давай отметим это.

— Нет, Винченти. — Гарди, положив руку на плечо итальянца, заглянул ему в глаза. — Ла Валетт хочет, чтобы вы спустились вниз и напоследок поддали им как полагается.

— Так ли это нужно?

— Вы прибыли сюда биться, а не сидеть на этой горе сложа руки.

— Как сказать, Кристиан. Любой из нас готов драться насмерть с язычниками