Book: Хранители Кодекса Люцифера



Хранители Кодекса Люцифера

Рихард Дюбель

Хранители Кодекса Люцифера

Моей бабушке.

Она купила мне мой первый билет в библиотеку.

Посмотри, бабуль, что из этого вышло!

Мне бы только хотелось, чтобы нам удалось найти время сесть рядышком и записать все те истории, которые ты могла бы рассказать. В следующей жизни непременно нужно наверстать это упущение. Спасибо за то, что ты дала мне в руки ключ к миру книг.

* * *

Границы души найти невозможно.

Гераклит Эфесский

Есть одна легенда…

Одного монаха замуровали в качестве наказания за его ужасное деяние. Пока он изнывал в своем заключении, захотелось ему написать завещание. Книга его должна была содержать в себе все знания, которые он собирал всю свою жизнь и из-за которых он свою жизнь потерял. Книга должна была стать библией знания.

Но уже в первую ночь он понял, что ему никогда не удастся закончить эту книгу. И в отчаянии принялся он молиться, а поскольку Бог не услышал его молитвы, он стал молиться дьяволу и предложил ему свою душу.

Дьявол пришел на зов и за одну ночь дописал книгу до конца. Но вместо того чтобы отобразить в ней, согласно договоренности с монахом, всю мудрость мира, добавил он в нее мудрость дьявола. Во все времена великий соблазнитель пытался подсунуть человечеству свое знание, к которому оно еще не было готово и с помощью которого только и могло, что уничтожить самое себя. Из-за него Адам и Ева были изгнаны из Рая; из-за него человечество теперь должно было окончательно погубить себя. И поскольку дьявол знал, что большинство людей держат с ним ухо востро, он замаскировал свой завет под точную запись библии. Кто будет читать его не мудрствуя лукаво, тот не найдет ключа; но умные головы рано или поздно сумеют расшифровать завет. С давних пор дьяволу было поручено постоянно испытывать на прочность лучших из нас.

Монах понял, что произошло. Однако если бы он решился уничтожить книгу, вся мудрость также была бы уничтожена вместе с ней. И тогда напрасной оказалась бы не только вся его жизнь, но и его наказание тоже.

И дьявол понимал, что монах никогда не рискнет так поступить.

Когда многие недели спустя темницу приговоренного разломали, возле его трупа нашли огромную книгу. Раскрыв ее, монахи кинулись прочь – ведь с одной из страниц им ухмылялось огромное изображение нечистого. Все, что тот несчастный монах мог сделать, это предупредить будущие поколения подобным знаком. А еще – спрятать ключ к прочтению письмен дьявола на трех страницах внутри книги.

Есть одна легенда…

У кого есть вера в Бога, тому принадлежит Царствие Небесное.

У кого есть вера в дьявола, тот правит миром.

Действующие лица (фрагмент)

АГНЕСС ХЛЕСЛЬ – принесенная в этот мир умирающей матерью и выросшая в доме, где никто не испытывал к ней и малейшей симпатии, Агнесс навсегда подарила свое сердце Киприану – однако цена ее любви высока.


КИПРИАН ХЛЕСЛЬ – он постоянно становился на дороге у Зла, когда оно тянуло свои руки к людям, которые для него близки и дороги. Но он даже не догадывается, как близко оно подойдет к нему в этот раз.


АНДРЕЙ ФОН ЛАНГЕНФЕЛЬ – лучший друг и партнер Киприана когда-то был вором, помощником шарлатана, первым придворным рассказчиком императора и человеком, у которого забрали самую большую любовь его жизни. С тех пор тени прошлого слишком сгустились над ним.


АЛЕКСАНДРА ХЛЕСЛЬ – дочь Агнесс и Киприана верит в любовь и разуверяется в наличии порядка в мире.


ВАЦЛАВ ФОН ЛАНГЕНФЕЛЬ – единственный сын Андрея должен узнать правду о своем происхождении.


ФИЛИППО КАФФАРЕЛЛИ – молодой церковник так хорошо знает Церковь, что к Богу у него остался один-единственный вопрос.


АДАМ ABГУСТИH – главный бухгалтер фирмы «Хлесль и Лангенфель» имеет склонность к созданию уникальных убежищ.


ПОЛКОВНИК СТЕФАН АЛЕКСАНДР ЗЕГЕССЕР – начальник швейцарских алебардистов, верный друг своего предшественника, но прежде всего – хороший сын.


ВИЛЕМ ВЛАХ – чрезвычайно влиятельный торговец из Брюна имеет связи на самом верху – но все равно должен заплатить по счетам.


СЕБАСТЬЯН ВИЛФИHГ-МЛАДШИЙ – по-прежнему остается мечтой по крайней мере одной возможной тещи.


ГЕНРИХ ФОН ВАЛЛЕНШТЕЙН-ДОБРОВИЧ – двоюродный брат знаменитого военачальника на собственном опыте узнал, что нет мрака чернее, чем мрак собственной души.


КАССАНДРА ДЕ ЛА УРТАДО ДЕ MEHДОЗА – обладает дьявольской красотой – и сердцем.

…И еще

несколько исторических фигур

КАРДИНАЛ МЕЛЬХИОР ХЛЕСЛЬ – архиепископ Вены забывает о политической осторожности.


ПОЛИКСЕНА ФОН ЛОБКОВИЧ – супруга рейхсканцлера империи и прекраснейшая женщина своего времени хранит одну тайну.


ЗЛЕНЕК ПОПЕЛЬ ФОН ЛОБКОВИЧ – воплощение политической гибкости; занимает самую высокую должность в империи.


АББАТ ВОЛЬФГАНГ ЗЕЛЕНДЕР ФОН ПРОШОВИЦ – пастырь, верующий в силу Господа, но не в свою собственную.


ЯН ЛОГЕЛИУС – архиепископ Праги, первый е пископ Богемии, Великий магистр ордена розенкрейцеров – и невольный подстрекатель войны.


ГРАФ ЯРОСЛАВ ФОН МАРТИНИЦ, ВИЛЬГЕЛЬМ СААВАТА, ФИЛИПП ФАБРИЦИУС – трое мужчин выпадают из окна и вызывают катастрофу.


ГРАФ МАТТИАС ФОН ТУРН – выразитель чаяний протестантской части богемского дворянства.


КАРЛ ИЗ ЖЕРОТИНА, АЛЬБРЕХТ СЕДЛЬНИЦКИЙ, ЗИГМУНД ФОН ДИТРИХШТЕЙН – моравские политики с различными представлениями о морали.


МАТТИАС I ФОН ГАБСБУРГ – император Священной Римской империи и преемник ненавистного Рудольфа II; впрочем, на самом деле он ничуть не лучше своего предшественника.


ФЕРДИНАНД II ФОН ГАБСБУРГ – эрцгерцог Внутренней Австрии, король Богемии и будущий кайзер Священной Римской империи; брат Маттиаса; полон фанатичной ненависти к протестантам.


ПАПА ПАВЕЛ V – дух его занят возведением величественных зданий, сердце – работой в тайном архиве Ватикана: для христианского мира, к сожалению, места уже не остается.

Опять берет Его диавол на весьма высокую гору и показывает Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам тебе, если, пав, поклонишься мне.

Евангелие от Матфея

1612: Caesar моrtuus est[1]

Все мертвецы, которых мы кладем здесь, суть прах и пепел, и более ничего.

Надпись на одном римском надгробии

1

Кайзер был мертв, и вместе с ним умерло все человеческое что его окружало. Однако все причудливое, непостижимое чудовищное, все фантастическое, призрачное, безумное, что связывало внешний мир с его личностью, – осталось. В человеческой памяти навсегда сохранится все, что ассоциировалось с ним, – законсервируется здесь, в его королевстве в его драконьем логове, его убежище, упокоившись в закоулках крепости в Градчанах. Себастьян де Мора, бывший придворный шут усопшего кайзера Рудольфа, дрожал от ужаса. Он все время ждал, что призрак покойника вот-вот появится из-за какой-нибудь колонны в кунсткамере.

– Святой Вацлав, что это там? – прошептал один из переодетых монахов, доставая с дальней полки какой-то сосуд. Стекло замерцало в свете лампы, которую монах держал в руке. Себастьян знал, что это, он знал почти все экспонаты из коллекции умершего кайзера.

«Законсервируется», – подумал он. Именно так.

Себастьян бросил быстрый взгляд в сторону остальных. Ранее он постоянно спрашивал себя, не распорядился ли бы однажды кайзер Рудольф, если бы Себастьян умер при жизни его величества, чтобы тело придворного шута тоже было законсервировано?

Остальные никогда раньше сюда не заходили, но по выражению их лиц он понял, что именно этим вопросом поневоле задавались и они. Опасность, исходящая от монахов, вооруженных рапирами и кинжалами, была весьма ощутимой, но когда он смотрел на содержимое этих сосудов, узнавая свое отражение, этот вопрос снова выходил на первый план.

Монах подался назад, сосуд соскользнул с полки, сверкнул в свете лампы и разбился об пол. Его содержимое выплеснулось наружу и застыло на полу. Смрад от смеси спирта и разложений заполнил комнату.

– Отец Небесный!

Монах отпрыгнул в сторону. Блуждающие взгляды друзей Себастьяна по несчастью скользили по бледной, распухшей фигуре на полу. Придворный шут затаил дыхание, поскольку запах обжег ему нос. Он мог бы рассказать всем, что в дюжинах сосудов на этой полке были законсервированы гораздо более ужасные экземпляры, чем младенец с двумя головами, слепые глаза которого смотрели с уже наполовину разложившихся лиц.

– Монахи-то не взаправдашние, – прошептала Бригитта.

Себастьян покосился на нее; в свете лампы ее лицо казалось скоплением безобразных темных пятен, придававших ей некоторое сходство с чудовищными серыми лицами на выложенном плиткой полу. Она попала ко двору Рудольфа одной из последних – была подарком шведского короля. Все те, кто находился здесь – карликовые, кривоногие, искалеченные существа с шишковатыми или кривыми лицами, – были собраны кайзером Рудольфом с половины известного на то время мира.

– Мы должны все это сжечь… всех этих омерзительных чудовищ, – сдавленно произнес переодетый монах, столкнувший с полки сосуд. Его взгляд упал на шестерых карликов, невольно прижавшихся друг к другу.

– Вперед, – не слушая его, сказал предводитель монахов, – мы только попусту тратим время.

Себастьян повел их дальше, в глубины собрания диковинок. У него не было выхода. У него не было иного выхода, кроме как играть в нехорошую игру этих мужчин. Он понял это, когда они внезапно появились в том самом коридоре, через который Себастьян уходил, чтобы остаться наедине и оплакать смерть кайзера. Их было двое. Сначала он принял незнакомцев за монахов, но потом услышал щелканье каблуков, бросил один-единственный взгляд в темноту, пытаясь разглядеть лица под надвинутыми капюшонами, – и кинулся бежать. Однако предводитель незваных гостей схватил его, одной рукой рванул вверх, а другой закрыл ему рот. Затем они затащили Себастьяна в одну из многочисленных комнат, где он увидел остальных придворных карликов и двух монахов, которые постоянно угрожали его друзьям по несчастью обнаженными клинками.

– Ты знаешь, где кайзер Рудольф прячет библию дьявола? – прошептал ему на ухо предводитель монахов. Себастьян промолчал. Главарь встряхнул его. Себастьян снова промолчал и почувствовал, что мочевой пузырь грозит не выдержать такого ужаса. Главный слегка повернул голову, и один из его людей схватил стоящего рядом с ним карлика – это как раз был Мигель, с которым Себастьян жил еще при дворе испанского короля, – и замахнулся на него рапирой.

Себастьян закивал, как сумасшедший, не в силах дышать из-за барабанной дроби собственного сердца.

– В кунсткамере? В обмотанном цепью сундуке, да? Ключ от него кайзер носил на теле?

Осознавая свое бессилие, Себастьян снова кивнул.

– Тело кайзера, приготовленное к захоронению, находится в его комнате. Ну что, Торо, смог бы ты добраться до ключа? – Голос предводителя звучал взволнованно. То, что он знал прозвище Себастьяна, указывало на его принадлежность ко двору кайзера Рудольфа. Впрочем, голос был незнаком Себастьяну.

Карлик кивнул. Потом его освободили, и он сумел выполнить это поручение, поскольку никто не обратил внимания на крошечную, неуклюже передвигающуюся фигурку, которая пробралась к кровати кайзера, пока все сановники и вельможи стояли в углу комнаты и шепотом совещались. Потом Себастьян вернулся в маленькую комнату, все еще надеясь, что лжемонахи освободят его и его товарищей.

Когда они зашли в последнюю комнату, группа снова остановилась. Здесь кайзер Рудольф хранил вещи, которые поражали его больше других. Безоаровы камни,[2] отделанные золотом, оправленные в серебро или переделанные в кубки, были размещены на полках. Чучела зайца с одной головой и двумя туловищами, одно из которых было более искалеченным, чем другое, и двухголового теленка уставились на посетителей своими стеклянными глазами. Луч лампы стремительно скользнул по экспонатам выставки. Из темноты выступил внешне ничем не примечательный посох; кайзер Рудольф был абсолютно уверен в том, что это и есть легендарный посох самого Моисея, так же как и в том, что длинное веретено из слоновой кости, роскошно отделанное золотом и драгоценными камнями, было рогом единорога. Тускло блестели механические игрушки; под тяжестью находящихся в комнате людей деревянные половицы просели, на что среагировали пружины одного из стоявших поблизости механизмов, – и тут же металлическая Диана на таком же металлическом кентавре, громко заскрежетав, пришла в движение и проехала несколько дюймов по полу. Один из переодетых монахов выругался.

Себастьян указал на кольцо в полу. Лампа осветила тонкую линию мастерски подогнанного люка. Когда он был поднят, в комнату ворвались резкие испарения серы и селитры, смешанный запах высохших грибов, моха и других лишайников, благоухание розового и льняного масла, живицы и сандалового дерева, а базовыми нотами этого запаха был неопределенный, едва ощутимый дух загадочности, тайны и черной магии.

Себастьяна и остальных заставили первыми спуститься в тайник по приставной лестнице. Он услышал, как один из мужчин резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Поколебавшись мгновение, он нехотя повиновался.

По приказу кайзера Рудольфа для библии дьявола был изготовлен громадный аналой.[3] Его поместили в железную клетку к которой вели ступеньки короткой винтовой лестницы; все вместе это выглядело как кафедра церкви, в которой почитали не Бога, а противодействующую силу. Себастьян вспомнил о случае, когда он впервые увидел на кафедре библию дьявола: белая кожа будто излучала сияние, металлическая обшивка на ее фоне казалась черными следами чьих-то лап, а металлический орнамент в середине переплета действовал как магический ключ в мир, находящийся по ту сторону реальности. Он никогда не видел такой большой книги. Людям, подобным ему, необходимо было подняться на цыпочки, чтобы бросить взгляд поверх края стола, и то, что находилось на кафедре, выглядело для них как могучий мерцающий утес. Себастьян почувствовал, что в ушах загудело – этот звук он слышал всегда, когда находился здесь; казалось, его издает библия дьявола, но в действительности это была всего лишь кровь, стучавшая у него в висках.

– Пусто, – произнес предводитель монахов.

Себастьян указал на подножие безбожной кафедры, где стоял огромный сундук. С него свисал замок на цепи. Не дожидаясь приказа, карлик вперевалку подошел к сундуку и отомкнул замок. Длинная рука протянулась мимо него и открыла крышку. Что-то бледно поблескивало во мраке, царящем внутри сундука, светились металлические части.

– Хорошая работа, – одобрительно заключил предводитель монахов. – Карлики, вы уже не нужны.

Поворачиваясь, Себастьян услышал металлический звук, похожий на тот, который издает коса, попавшая на слишком большой пучок травы. Мигель стоял прямо перед Себастьяном, и один долгий миг Себастьян пораженно размышлял, что в его друге появилось такого, чего не было до сих пор. Внезапно он понял: у Мигеля подкосились ноги, насколько это позволяли его искалеченные, негнущиеся суставы, а потом он завалился на бок, как деревянная кукла. Из обрубка шеи била длинная струя черной крови. Голова Мигеля подкатилась к подножию кафедры и замерла.

Тишина.

Всего лишь одно мгновение царила тишина, всего лишь одно мгновение, но оно тянулось целую вечность.

Кровь Мигеля орошала каменный пол подобно проливному дождю.

Потом закричала Бригитта, и тишина затерялась в завертевшемся паническом движении.

Пять маленьких приземистых фигур, потеряв от ужаса голову, заметались по лаборатории. Лжемонахи ругались и размахивали клинками, но смертельный страх сделал коротенькие ножки проворными, а набитая до отказа столами, лавочками и лотками лаборатория не давала большим людям воспользоваться своим преимуществом. Рапира сверкнула в направлении убегавшего, но вместо его спины попала в край стола. При этом пиалы и колбы на нем задребезжали, подпрыгнули, затем попадали на пол и, наконец, разбились, когда хозяин рапиры второпях попытался выдернуть ее из дерева. Искры посыпались во все стороны, когда другой клинок прошелся по каменному корыту, не попав по заползшей под нее пестро одетой фигурке. Бригитта визжала, как сумасшедшая; она пролезла под столами и, размахивая руками, попыталась подбежать к лестнице. Кто-то со всего маху врезался в кафедру с библией дьявола, отскочил назад и упал на пол, а одна из рапир вспорола воздух в том самом месте, где только что стоял убегающий карлик.

– Заканчивайте с этими уродами! – крикнул предводитель монахов и, споткнувшись об обезглавленное тело Мигеля, упал. Капюшон сполз с его головы, и стоявший рядом Себастьян, оцепенев от царящего вокруг хаоса, увидел закутанное в черный платок лицо, на котором были видны только глаза. Именно эти глаза смотрели из белой кожи библии дьявола, которая находилась на расстоянии вытянутой руки. Себастьян увидел в них одновременно алчность и страх, а потом ослепившую их ярость. Переодетый монах встал и с такой силой пнул тело Мигеля, что оно скользнуло под стол. Затем он поднял меч и сделал огромный шаг навстречу Себастьяну, но кто-то – Себастьян не сомневался, что это был Гансик, настолько толстый, что когда-то во время представления он так и остался в корзине под паштетом, из которой должен был выскочить, – бросился под ноги мужчине и толкнул его. Подошвы сапог монаха заскользили по крови Мигеля, и он вместе со столом свалился на пол, вызвав тем самым взрыв разлетевшегося на осколки стекла, разноцветных жидкостей, порошков и магических кристаллов. Гансик отскочил в другую сторону, избежав удара клинком, который продырявил кожаный мешок. Самое лучшее красное вино, которое Рудольф использовал для промывки земляных червей, брызнуло наружу, описав высокую дугу в воздухе.



Себастьян очнулся от оцепенения и побежал назад. Его взгляд остановился на лампе, стоящей на столе. Если бы он смог ее потушить, в лаборатории воцарилась бы кромешная тьма – и тогда четверо рослых и сильных мужчин утратили бы свое преимущество. Он увидел, что Бригитта спаслась от преследователя и уже одолела половину лестницы, но тут к ней потянулась закутанная в монашескую сутану рука. Увидел, как Гансик попытался прошмыгнуть между ног одного из нападающих, но ему это не удалось, и его потащили назад; увидел двух других карликов, которые убежали в самую дальнюю часть помещения и стояли там, вцепившись друг в друга, парализованные, похожие на загнанных в угол кроликов… Если ему удастся погасить лампу, он наверняка спасет своих друзей.

Себастьян изо всех сил толкнул стол, на котором стояла лампа. Она покачнулась. Его ручки были слишком коротки, он не мог к ней дотянуться. Ослепленный паникой, карлик уперся в крышку стола и почти приподнял его, но в последний момент у него подкосились колени. Однако удар ножек стола об пол заставил лампу пошатнуться, и она подъехала к Себастьяну, угрожающе зависнув над краем стола. Ему удалось поймать ее, и он, обжигая себе пальцы, резко развернулся, чтобы швырнуть лампу на пол…

Страшная картина застыла у него перед глазами, чтобы остаться с ним до конца его жизни: визжащая Бригитта, умолкнувшая после того, как длинная рука в монашеской сутане стащила ее с лестницы и ударила об стену так, что переломала ей все кости; лежащий на спине Гансик, который, беспомощно барахтаясь, не сводил глаз с человека, стоящего над ним и вонзающего меч в его толстенькое тельце; те двое в углу, все еще прижимающиеся друг к другу и медленно сползающие на пол; предводитель монахов, отвернувшийся от своих жертв с мечом в руках; окровавленный клинок.

Лампа разлетелась на куски, и в абсолютной темноте стали слышны звуки капающей жидкости и падающих осколков, которые постепенно затихали, треск ломающегося дерева. Клокочущие, протяжные стоны, которые, должно быть, вырывались изо рта Гансика. Проклятие, которое прошипел один из монахов. Звук зацепившегося за что-то сапога и последовавшее за этим более громкое проклятие. Чье-то «эй!», как будто все происходящее было всего лишь игрой и кто-то из игроков невзначай затушил свечу. Потом наступила тишина. Себастьян стоял на том же месте, где он разбил лампу, не двигаясь, не дыша, бледный, не способный мыслить, наполовину обезумевший от ужаса.

– Нас наверняка услышали везде, – сказал монах.

– Уходим отсюда.

– Торо?… – Это был голос предводителя. По телу Себастьяна пробежала дрожь. – Неплохо, Торо!

– Нужно уходить, Геник! Стража будет здесь с секунды на секунду.

– Торо!

Себастьян затаил дыхание.

– Оставь в покое этого уродца. Давай сюда, я нашел лестницу.

Себастьян прямо-таки ощущал ярость главаря.

– Ну хорошо, хорошо. Мы еще увидимся, Торо! Берите книгу и проваливаем отсюда, пока еще никто не пришел.

Следующие минуты – часы? дни? столетия? – были наполнены охами, проклятиями, неуверенными, осторожными движениями Себастьяна по осколкам стекла, гадкой жидкости, через темноту, пока он не лег под одним из упавших столов, остерегаясь сделать неверный шаг, который мог бы выдать его местонахождение. Он слышал, как воры вчетвером подняли сундук, весивший вместе с книгой примерно как двое взрослых мужчин, и потащили его по лестнице; услышал над собой шаги, когда они быстро скрылись в направлении выхода. Себастьян не знал, как долго он лежал в ожидании, когда вокруг наступит относительная тишина. Наконец он попытался подняться, однако ноги отказались слушаться его. Тогда он пополз вверх по лестнице, чувствуя, как у него зудит кожа от мысли, что это обман и что они ждут его возле люка, но ничего так и не произошло. Пошатываясь, карлик миновал кунсткамеру и пошел сквозь мрак, полагаясь на один только инстинкт. Когда же Себастьян подумал, что сейчас должен будет пройти мимо полок с недоношенными уродцами, он тотчас уловил запах спирта и консервирующей жидкости, попавшей ему на обувь.

Потом он распахнул дверь, в комнату ворвались лучи света, и Себастьян, подчиняясь инстинкту, проскользнул за ближайшую полку.

– Эй, больше света!

Несколько человек зашли в первый подвал. Поблескивало оружие. Себастьян еще глубже залез под полку. Свет приближался по мере того, как группа пересекала подвал. У них тоже был предводитель, человек в длинном темном плаще. За ним следовали солдаты.

– Боже мой, что это там?

– Пресвятая Мария!

– Уродец, – произнес первый голос, и было слышно, что человеку, которому он принадлежал, стало плохо. Себастьян не знал его, и все же ему вдруг стало понятно, чем на самом деле был длинный, до щиколоток, плащ: сутаной священника. – Его величество собирали их. Думаю, их здесь десятки.

– Пресвятая Мария!

– А где находится потайная лаборатория?

– В последней комнате, ваше преподобие.

Свет скользнул мимо укрытия Себастьяна. Его взгляд упал на богато украшенный кубок. С кубка на него равнодушно уставилось лицо: глаза под тяжелыми веками, широкий нос, толстые губы, голова без шеи, которая выше линии глаз была плоской, как доска. Свет переместился в кунсткамеру. Себастьян услышал возгласы удивления и отвращения, которые вырвались у охранников, а потом – неожиданное, вызванное шоком молчание, когда они открыли люк и осветили лампами подвал. Карлик вылез из своего укрытия и побежал к выходу из кунсткамеры так быстро, как только мог. Себастьян не замечал, что по его щекам текут слезы, и лишь пытался выкрикнуть слова, которые его деформированная гортань так и не смогла исторгнуть и которые звучали подобно глухому мычанию, из-за чего он и получил свое прозвище. Себастьян вбежал в коридор, налетел на противоположную стену, сполз по ней и зарыдал. Сквозь слезы, застилавшие глаза, он увидел фигуру в желто-красном одеянии, которая стремительно приближалась, увидел широкополую шляпу, на которой покачивались перья такой же раскраски. Ему было все равно, что человек увидит его здесь, лежащего на полу и плачущего; ужас от того, что он увидел и с трудом пережил, пробуждал совершенно другие чувства. Себастьян скорчился, одержимый мыслью, что больше не хочет жить.

Вдруг он почувствовал, что его подняли высоко над полом, и уставился в милое, юное, улыбающееся лицо, которое открывалось над пламенеющими красками одежды.

– Здорово, Торо! – И если ужас, поселившийся в душе Себастьяна, мог стать еще большим, то виной тому был именно этот голос Он узнал его. Несколько мгновений тому назад он слышал как этот голос произнес: «Заканчивайте с этими уродами!»

Молодой человек в огненно-яркой одежде без труда поднял его высоко вверх. Себастьян ударил своими маленькими кулачками по руке, на которой он повис. Это выглядело так, как будто бабочка ударом своих крыльев борется со львом. Он услышал скрип оконной рамы, которую его противник открыл свободной рукой, почувствовал ворвавшийся в комнату январский холод. Услышал свой стон…

Потом, когда он вдруг стал невесомым, какая-то часть его существа начала осознавать, насколько забавными выглядели в этот миг запечатлевшиеся в памяти картинки: теплый летний день, возбужденные лица, то приближающиеся, то удаляющиеся; одеяло, которое, натягиваясь, подбрасывало его вверх, а затем мягко принимало назад, как только он опускался вниз; смех и визг придворных дам, дружно вцепившихся в одеяло; маленькие крылья, прикрепленные к спине и сжимавшиеся каждый раз, когда он летал туда-сюда, словно мягкий пушистый комок снега; длинная, до колен, рубашка, единственное, что было тогда на нем из одежды, – она задиралась до самых плеч при каждом новом броске, что доставляло удовольствие придворным дамам; живой, ростом в три вершка, ангелочек с элегантными черными усиками, бородкой и подвеской, достаточно внушительной и для нормального взрослого мужчины и послужившей первопричиной для его прозвища. Он вспомнил о хохоте вокруг и страхе, что визжащее бабье уронит его, о пережитом возбуждении, вызванном тем, что его вновь и вновь подбрасывали вверх, что он летит…

Себастьян услышал рев и удивился этому, пока не понял, что страшный звук был исторгнут им самим. Потрясенный, он осознал, что в действительности ничего не хочет так сильно, как жить! Себастьян услышал голос своей матери, говорившей: «Мой маленький, мое солнышко!» Мать прижимала его к себе а по ее щекам текли слезы, и Себастьян не понимал, почему она такая грустная, ведь он же здоров… Услышал шум ветра.

Крохотный человечек, который летел навстречу смерти.

2

Рейхсканцлер Зденек фон Лобкович добрался до входа в кунсткамеру кайзера как раз в тот момент, когда перед ним был выставлен солдатский караул. Он с трудом перевел дыхание.

Тому, кто думал, что после смерти кайзера жизнь при дворе придет в состояние наполненного трауром затишья, не следовало высказывать подобное Мнение вслух; от такого маленького, внешне простодушного человека, с оттопыренными усами и гладко зачесанными назад волосами любой просто бы шарахнулся. Зденек фон Лобкович занимал высочайший пост в империи на протяжении всех этих лет, которые были отмечены потерей кайзером Рудольфом своей власти и неуклюжими попытками его брата Маттиаса захватить трон. Этот опыт научил его огромному презрению практически ко всем созданиям, находившимся при императорском дворе, включая якобы богоизбранного властелина империи. Он пытался применять это презрение как можно эффективнее, чтобы не ощутить его однажды, когда нужно будет смотреть в зеркало.

И только по отношению к одному человеку, занимающему высокий пост при дворе кайзера, он сохранил уважение: к Мельхиору Хлеслю. Старый кардинал и министр хотя и принадлежал, собственно говоря, к вражескому лагерю, ибо поддерживал брата Рудольфа Маттиаса, но в этом болоте, состоящем из придворной лести, тщеславия и лени, столь влиятельные чиновники, оставаясь политическими противниками, вынуждены были в силу обстоятельств проявлять друг к другу уважение.

Ян Логелиус, магистр ордена розенкрейцеров и викарный епископ Праги, стоял возле солдата и переминался с ноги на ногу; вместо епископского наряда этот пожилой мужчина надел сутану и выглядел в ней как жирный, страдающий подагрой сельский священник; к тому же он был мертвенно-бледен. Какой-то молодой человек прислонился к стене у окна и казался таким же высокомерным, как и все молодые придворные, которые прятали за высокомерием свою отчаянную зависимость от благосклонности ограниченного чиновника, занимающего высокий пост, или старой придворной дамы, изголодавшейся по молодому телу. Второй взгляд, направленный прямо в голубые глаза юноши, заставил Лобковича заподозрить, что, скорее всего, его оценка недалека от истины. Однако зачем продолжать думать об объекте, который, как только он закончит здесь свои дела, не будет иметь для него никакого значения и который явно обладает плохим вкусом, раз выбрал в такое время подобные цвета одежды (желтый и красный)?

Он повернулся к Логелиусу и прошептал:

– Удалось?

Магистр Логелиус с готовностью кивнул, словно он только и умел, что кивать.

Лобкович поискал что-то в карманах своего одеяния и нашел две маленькие металлические капсулы, покрытые облупившейся краской – желтого и зеленого цвета. Он посмотрел на зеленую капсулу.

– Рейхсканцлер, – тихо произнес Логелиус.

Лобкович помешкал, затем открыл одну из капсул и достал оттуда свернутую бумажку. В течение последних часов он вынимал ее десятки раз, читал, снова прятал, а потом снова вынимал и читал, чтобы убедиться, что поместил нужное известие в нужную капсулу. Он всмотрелся в крошечную запись: «Арчимбольдо покинул здание».

– Рейхсканцлер…

– Что еще, ваше преподобие?

– Удалось… но все же… кое-что произошло…

– Что? – Лобкович попытался снова заткнуть клочок бумажки в капсулу. Видя, что его пальцы заметно дрожат, он мысленно выругался. Где-то по ту сторону окна, которое выходило в сад, послышались приглушенные крики и шум. – Что там такое, черт побери?

– Я… я… – Викарный епископ вдруг подавился слюной и вынужден был взволнованно откашляться. – Расскажите ему, фон Валленштейн.

Молодой человек отошел от стены. Он шагнул к Лобковичу, без разрешения взял у него из рук листок и капсулу и вложил послание одним ловким движением. Рейхсканцлер метнул на него рассерженный взгляд, но ничего не сказал, беря назад закрытую капсулу. Молодой человек улыбнулся. На его лице, которое могло бы послужить образцом для статуи ангела, появилась улыбка, заставившая Лобковича содрогнуться. Несмотря на правильность черт, блеск зубов и милые ямочки на щеках, от него, казалось, исходил ледяной холод.

– В потайной лаборатории находятся несколько мертвецов, – сообщил юный дворянин.

– Вы ответственны за это? Вы…

– Генрих фон Валленштейн-Добрович, – подсказал ему молодой человек и покачал головой. – Нет, они уже были в лаборатории, когда я зашел туда со своими людьми.

– Ключ от двери подошел?

– Она была открыта, – любезно ответил Валленштейн. Лобкович стиснул зубы.

– Что за мертвецы?

– Придворные карлики кайзера.

Рейхсканцлер потерял самообладание.

– Кому было выгодно убийство маленьких уро… маленьких людей?

– Разрешите предположить, что это был один из видов коллективного самоубийства, – сказал собеседник Лобковича и добавил: – После того как умер их покровитель, кайзер Рудольф…

– Один или двое были прямо-таки разрезаны на куски, – вмешался епископ. – Самоубийство, Валленштейн?!

– Я не утверждал, что так оно и было, а лишь сказал, что мы могли бы это предположить. Я имею в виду, предположить во всеуслышание.

Лобкович, который во всех политических делах отличался сообразительностью, кивнул.

– Хорошо, здесь и без того достаточно проблем, так что мы будем вынуждены примириться с утратой нескольких убитых карликов.

– Но и они – бедные души перед лицом Господа нашего! – запротестовал Логелиус.

Лобкович, окинув его взглядом, произнес:

– Доводилось ли вам когда-нибудь видеть, как одна из этих бедных душ, нацепив форменную одежду, специально пошитую по распоряжению его величества, передразнивает вас, чтобы рассмешить кайзера? И при этом на ухмыляющемся лице карлика написано (вы легко могли бы прочитать это), что он точно знает, с каким удовольствием вы разорвали бы его на куски, но не осмеливаетесь этого сделать, поскольку кайзер тут же велит найти для вас свободную клетку в Оленьем прикопе? И вы, охваченные стыдом, вынуждены были всего лишь посмеяться над этой комедией, ибо опасались за свою должность…

Викарный епископ что-то пролепетал.

– Нет, вы этого не делали. А я – да. Так что оставьте эти бедные души в покое. Тот факт, что они были маленькими, еще не значит, что они не получали от своих злых шуток такое же удовольствие, как и все остальные.

– Но кто-то же оставил двери открытыми… Это могло произойти всего лишь за несколько секунд до прихода господина фон Валленштейна. Мы даже видели разбитый сосуд с законсервированным уродцем.

– Да пусть бы их всех разбили!

– Но, господин рейхсканцлер, – настаивал на своем епископ, – возможно, из кунсткамеры что-то украли!

– Что? Чучело морской девы, в котором каждый дурак увидит подделку? Невероятно ценный орешек7. Или механизм, который как будто бы жрет жемчужины, а через десять минут испражняется ими?

Викариный епископ Логелиус попытался подыскать подходящие слова. Рейхсканцлер, подойдя к нему, заявил:

– Что касается меня, то я не буду убиваться, если украдут все содержимое кунсткамеры. Как только Маттиас станет кайзером, он наверняка сожжет большую часть того, что в ней находится. А может, прикажет выбросить все эти экспонаты в Олений прикоп или продать.

– Да, но…

– Да, да. – Рейхсканцлер чувствовал, как ярость в нем постепенно угасает. Он пожал плечами. – До тех пор пока король Богемии не стал императором Священной Римской империи и никто не заявил мне об обратном, именно я отвечаю за сохранность всего, что находится в кунсткамере его величества. Я это знаю. И пока это так, я повешу каждого, кто на него посягнет.

– Мои люди надлежащим образом подготовили груз к передаче, – после паузы сказал молодой человек.

– Кожаный мешок с гербом императора?

– Немаркированный сундук, опутанный цепью. – Генрих фон Валленштейн-Добрович позволил себе сострадательную улыбку.

– Вы заглядывали внутрь?

– У нас был ключ только от входной двери.

– Он тяжелый? Я имею в виду сундук.

– Как гроб.

Лобкович посмотрел на молодого человека:

– Что за странное сравнение?

Генрих фон Валленштейн-Добрович развел руками.

– Прошу прощения.

– Я хочу увидеть сундук. – Лобкович повернулся и втиснул зеленую капсулу в руку викарного епископа. – Вот, ваше преосвященство. Поскольку вы уже одеты как простой священник, то могли бы отправить в дорогу голубя. Вы же знаете, где здесь голубятня.



– Я могу еще быть вам полезным, ваше превосходительство? – спросил Генрих фон Валленштейн-Добрович.

Рейхсканцлер Лобкович покачал головой.

– Да поможет нам всем Бог. Отведите меня к своим людям, чтобы мы смогли отправить этот проклятый груз куда следует. – Он раздраженно посмотрел в сторону окна. – И ради бога, позаботьтесь, в конце концов, о том, чтобы прекратили этот шум снаружи. Можно подумать, что кто-то вывалился из окна!

3

Человеку, никогда не имевшему ничего общего с тайным архивом Ватикана, клочки пергамента ничего бы не сказали. Но тот, кто в течение последних лет не занимался ничем, кроме полной переделки структуры архива, начатой по приказу Папы Павла V, который рассчитывал сделать архив еще более засекреченным, сразу бы догадался, что значат эти столбцы с данными: тип архивирования.

Человек, который дни напролет не просиживал над трактатами, предписаниями и буллами, наверняка не узнал бы в каракулях записи Папы Римского Урбана VII, неожиданно скончавшегося в сентябре 1590 года после крайне короткого – сроком в двенадцать дней – периода правления. Последнее не казалось чем-то совершенно необычным, если бы не обросло слухами и россказнями, возникшими в связи со смертью понтифика. Но дела обстояли так, что смерть Папы Урбана стала еще одной официальной загадкой Ватикана.

Текст краткой пометки не бросился бы в глаза никому, кроме отца Филиппе Каффарелли: Reverto meus fides![4]

Что вернуло Папе Урбану веру? Или кто?

И намного более важный вопрос: в его ли силах возвратить веру и отцу Филиппо?

– Ты отвлекся, – упрекнула его молодая женщина и шаловливо щелкнула его по носу.

– Извини, – сказал отец Филиппо и вернулся к своему занятию. Он не мог отрицать, что мысли его были далеки от того, что он сейчас делал. Почувствовав, как на его руки легли ладони молодой женщины, он догадался, что, если бы она после предупреждения не перехватила инициативу, его движения быстро прекратились бы. Услышав тяжелый вздох, Филиппо посмотрел на ее вспотевшее лицо, однако его взгляд по-прежнему оставался отсутствующим.

Кто не потерял бы веру после того, как эрцгерцог, будучи католиком, соединился с представителями протестантских земель, чтобы отнять у своего брата корону королевства Богемия, которая на протяжении веков была залогом выбора следующего императора? Кто не разочаровался бы в императорской власти, если бы только подумал, как долго пробыл на троне кайзер Рудольф, отошедший от всех религий мира еретик, ставящий противоестественные эксперименты в своей тайной лаборатории и собравший вокруг себя звездочетов, знахарей и алхимиков? И кто не усомнился бы в Церкви, когда ее предводители направляли все усилия не на воссоединение расколовшегося христианства, а на воплощение в жизнь трех своих главных проектов: тайного архива, построения фасада собора Святого Петра и распределения церковных доходов между своими семьями?

– Из этого ничего не выйдет, – сказала девушка и, опустив руки, прекратила свои ритмичные движения. Филиппо сконфуженно улыбнулся.

– Ты слишком много думаешь, братишка! – Она придвинула маслобойку к себе, обхватила руками толкушку и начала самостоятельно взбивать масло. Филиппо молча следил за ее руками. – И с тобой дело обстоит все хуже и хуже.

– Я действительно хотел тебе помочь.

– Помоги лучше себе и скажи, что у тебя на душе?

– Ты когда-нибудь раньше слышала о библии дьявола?

– О чем?

Филиппо вздохнул.

– Не слышала, но я верю тебе на слово. Наверное, что-то такое действительно есть. Если кто-то там, наверху, разрешил написать о себе книгу, то почему бы это не сделать и тому, кто находится внизу.

– Виттория, ты меня просто шокируешь! И это говорит человек, в семье которого есть ныне здравствующий Папа Римский и кардинал!

– Именно это обстоятельство всему и учит. – Виттория Каффарелли оставила в покое толкушку и сквозь занавес распущенных волос внимательно посмотрела на своего младшего брата Филиппо, последнего ребенка в семье. – Особенно когда занимаешься домашним хозяйством кардинала. Почему ты не спросишь у нашего старшего брата?

– Сципионе? – Филиппо покачал головой.

– И что же такого важного для тебя в этой библии дьявола? Когда ты найдешь ее, она, несомненно, окажется дурацкой подделкой, состряпанной каким-нибудь несостоятельным монахом четыреста лет назад и не стоящей ни гроша.

– Откуда тебе это известно? – Филиппо прищурился. – Относительно четырехсот лет?

Виттория засмеялась.

– Я не знала об этом. Назвала цифру просто так.

– Библия дьявола была написана четыреста лет тому назад. И Папа Урбан ее искал.

– Не думаю, что он занимался этим долго.

– Я допускаю, что причиной его смерти стали именно эти поиски.

– Мне кажется, что его убило то, что он заглянул в бездну свинства, из которого состоит большая часть Ватикана.

Филиппо спросил себя, осталась бы в нем хоть капля терзающих его сомнений относительно католической церкви, если бы его сестра была чуть менее цинична? Они с Витторией были завершающими звеньями в цепи отпрысков семейства Каффарелли. После того как двое средних умерли еще младенцами, между ними и более старшими детьми возникла огромная возрастная дыра. Филиппо и самого старшего ребенка в семье, архиепископа и кардинала Сципионе Каффарелли, разделяли целых десять лет – огромная дистанция, преодолеть которую, наверное, можно было бы только в том случае, если бы над этим достаточно активно поработали обе стороны. Но этого не произошло, и потому еще в детстве самые младшие брат и сестра очень сблизились, понимая, что когда-нибудь их право на существование все равно будет даровано им в обмен на прислуживание остальным.

Виттория стала экономкой Сципионе, Филиппо – священником без прихода в епархии своего старшего брата; его при случае одалживали для выполнения заданий Ватикана, результат которых Сципионе Каффарелли использовал в своих корыстных целях. Сципионе отбрасывал громадную тень на жизнь Филиппо, представляя собой мрачный монумент, зацементированный верой, ханжеством и католическим усердием, в тесной и холодной темноте которого Филиппо разжег собственный костер сомнений и сгорал в нем.

– Я обнаружил, что Папа Урбан был полностью убежден, что с помощью библии дьявола ему удастся преодолеть раскол Церкви. Там должно быть что-то такое, что избавляет от всех сомнений.

– Мой бедный братишка! Вера не приходит извне, и тебе это должно быть известно, ведь ты ежедневно сталкиваешься с наставлениями Папы и других важных церковных деятелей.

Филиппо пожал плечами. Даже к своей сестре у него не было достаточно доверия, чтобы признаться ей, что в его душе, в том месте, где должна была бы жить вера, находится зияющая дыра и нет ничего, кроме темноты. Дыры такого происхождения вопят о том, чтобы их заполнили чем-то извне.

– Что ты там еще обнаружил?

– Что протоколы о смерти Папы Урбана не полностью совпадают. Но об этом – ни слова.

– А о чем говорят протоколы швейцарских гвардейцев?

Филиппо уставился на Витторию.

– Швейцарская гвардия, – повторила Виттория. – Ты что, никогда не видел их? Парни, похожие на павлинов, с длинными алебардами и ужасным акцентом…

– Виттория! – Филиппо ненавидел, когда она направляла свой цинизм против него. Сестра откашлялась и снова взяла в руки толкушку.

– Эти парни знают все, – продолжала она в такт движениям маслобойки. – Но тебе вряд ли удастся что-нибудь выведать у них. Они скажут только в том случае, если ты найдешь чем на них надавить.

– Ну и как я смогу надавить на гвардейцев?

– У каждого из нас рыльце в пушку.

– У гвардейцев – нет.

– Тогда ты должен найти их уязвимое место.

Филиппо поцеловал сестру в лоб.

– Почему ты прислуживаешь нашему проклятому старшему брату? – спросил он. – Ты ведь самая умная из нас всех.

Виттория окинула его полным любви взглядом и произнесла:

– Мне слишком часто приходилось быть свидетелем того, как Сципионе играет с тобой в свои игры. – Она погладила брата по щеке. – Игры в веру. Понимаешь?

– Да, – глухо отозвался он.

– Однажды, – сказала она, – я наберусь мужества и подмешаю ему в жратву фунт крысиного яда. Только из этих соображений я до сих пор прислуживаю ему.

4

Шум напомнил аббату Вольфгангу Зелендеру остров Иона. Где бы ни находился аббат, он не мог скрыться от этого звука – приближающегося и удаляющегося шума. Он был частью его жизни на острове, так же как холод, дождь, низко нависшие тучи и вечно ужасное настроение шотландских братьев. И здесь этот шум был таким же: то набирал силу, то стихал, а затем опять возобновлялся в коридорах монастыря, разбиваясь о его ребра, каменные углы, лестничные ступени; то преобладал над всеми звуками, то сдавал свои позиции.

Там, в Ионе, шум морского прибоя никогда не оставлял в покое монахов величественного монастыря Святого Бенедикта, с ним они каждый раз проваливались в сон и просыпались.

Здесь, в Браунау,[5] шум прибоя не был знаком никому, кроме аббата Вольфганга, которому попеременно нарастающий и стихающий гул напоминал про холодный, одинокий год полного погружения в Бога и мироздание на шотландском острове.

Сам этот шум не имел ни малейшего родства с размеренными ударами волн. На самом деле это был приглушенный стенами монастыря гул полной ненависти толпы.

Он ненавидел эту свору. Ненавидел за то, что им хватало наглости шуметь перед воротами монастыря, ненавидел за то, что они чувствовали себя достаточно свободными, чтобы угрожать ему – аббату монастыря Браунау, хозяину города! Ненавидел за протестантское лжеучение и за то, что они упорно противостояли всем мерам, направленным на запугивание, и всем придуманным им приманкам для их измены своей еретической вере. Но больше всего он ненавидел их за осквернение его воспоминаний об Ионе.

Аббат Вольфганг услышал, как открылась дверь в маленькую келью, в которой он сидел в течение дня, отвечая на вопросы монахов или решая какие-то проблемы.

– Их становится все больше, преподобный отче! – произнес дрожащий голос.

Аббат кивнул, но не повернулся. Он не сводил взгляда с надписи на стене, которую распорядился оставить как напоминание для себя и как предостережение о том, что может произойти, если люди перестанут верить в силу Господа.

– Что нам делать, преподобный отче? А вдруг они начнут выламывать ворота? Ты же знаешь, что они недостаточно крепкие.

Конечно, он знал, что ворота недостойны даже того, чтобы их так называть. Еще с тех пор как он прибыл сюда по приказу кайзера и через посредничество своего хорошего друга в высших кругах Церкви, чтобы принять приход, осиротевший после смерти его предшественника, аббата Мартина, здесь не было никаких ворот. Вход в монастырь выглядел так, как будто выдержал штурм. Позже он узнал, какое мрачное сокровище хранилось в стенах монастыря, и узнал, что монастырь действительно подвергся нападению. Аббат Мартин так и не отдал распоряжение отремонтировать ворота, а дисциплина среди монахов сошла на нет. «Совсем не так, как на Ионе», – подумал Вольфганг. Постепенно оправляющийся после нашествия чумы Браунау с его роскошным культурным ландшафтом не имел ни малейшего сходства с шотландским островом и убогой морской простотой. Впрочем, для аббата не было никакой разницы, ибо он, Вольфганг Зелендер фон Прошовиц, был призван сюда, в это место, потому что Богу было угодно, чтобы здесь появился тот, кто своей решительной рукой снова наведет порядок. И то, что он, на протяжении десятилетий следуя своему призванию, в глубине сердца понимал, что охотно бы остался на Ионе, где море придавало вере простой, всепроникающий ритм, не должно было играть никакой роли. Аббат приступил к выполнению задания, полный нерушимой веры в то, что сможет закончить все в течение одного года, максимум двух лет. Когда же аббат узнал, что здесь, в Браунау, действительно находилось само Зло, то дал себе пять лет и принялся за проведение контрреформационных мер в городе согласно назначенному им сроку.

Тем временем прошло уже десять лет, и все, что ему удалось сделать, – это установить новые створки монастырских ворот. Но заделать их в каменную стену так, чтобы они смогли выдержать штурм, казалось ему абсолютно невозможным. Монастырь, некогда один из центров учености Богемии, когда-то находился на попечении богатого города суконщиков, а ныне очутился на краю света, а сам город был ослаблен наводнениями, эпидемиями и упорствующей ересью, таящей в себе изменение образа мыслей его жителей.

Время от времени в своих уединенных молитвах аббат спрашивал Господа, почему тот покинул его. Но иногда ответ приходил из другого источника, который дышал глубоко под землей, в подвалах монастыря, и выдыхал свою порочность в его душу.

– Возвращайся к остальным. Продолжайте молиться. Продолжайте петь. Те, кто там, снаружи, должны вас слышать. Когда ворота падут, ваши тела должны стать тем препятствием, которые остановят еретиков.

Монах колебался. Аббат Вольфганг посмотрел ему прямо в глаза. Они были широко распахнуты, а лицо монаха посерело.

– Ворота выдержат, – сказал аббат и заставил себя улыбнуться.

Монах торопливо вышел. Взгляд аббата Вольфганга снова скользнул по надписи, которую он осознанно распорядился оставить на стене, когда отдавал приказ замазать все остальные штукатуркой и краской. Он приготовился к борьбе против распущенности, лжеучения, отсутствия ориентиров и, как всегда, дал себе установку провести свой собственный крестовый поход против ослабления веры в том месте, за которое он был в ответе. Никто не сказал ему, что в действительности аббат выступал против вещи, которая лежала в подземелье под сводами монастыря, запертая в многочисленных сундуках, закованная в цепи, вещи, относительно которой многие утверждали, что могли чувствовать ее вибрацию и слышать шепот. Эта вещь никак не проявляла себя, пока Вольфганг отказывался верить в историю ее происхождения, и все же время от времени именно она что-то шептала ему на ухо, когда его ненависть к сопротивлению власти была такой сильной, что он боялся задохнуться от нее.

Аббат Мартин, добровольный узник собственных иллюзий, который провел последние месяцы своей жизни в этой келье, вероятно, был парализован страхом. Аббат Вольфганг не знал, что произошло с верой в католицизм и законы святого Бенедикта, но он считал, что человек, стойкий в своей вере, не нуждался бы в формуле изгнания, дабы уберечься от страха. Мартин снова и снова выцарапывал на стене своей кельи формулу изгнания – огромными и крошечными буквами, легко читаемыми как надпись на надгробии или нечитаемыми, как граффити. Снова и снова одна и та же надпись, пока ею не были покрыты все стены и пока во многих местах не откололась штукатурка. Когда Вольфганг увидел все это впервые, он похолодел от ужаса. Его совершенно не удивило то, что за ним не последовал ни один из монахов. И все же Вольфганг отдал распоряжение оставить одну из надписей, как раз на уровне глаз. Честно говоря, чуть позже он пожалел об этом; постепенно ему стало казаться, что тем самым он оставил небольшое отверстие, через которое яд проклятого сокровища из подвалов монастыря смог проникнуть к нему в келью.

Помимо пульсирующего прибоя возле Ионы он мог, если напрягал слух, уловить отдельные звуки: крик чаек, лай тюленей. Здесь тоже при желании можно было услышать обертоны, немногим отличающиеся от пронзительных криков белых птиц. Это были ругательства и проклятия. А среди них время от времени звучало его, аббата Вольфганга, имя. Он слышал оскорбления, и от этого портились его воспоминания о плывущих облаках и парящих чайках.

Аббат посмотрел на стену и так стиснул зубы, что ему стало больно. На Ионе он иногда стоял на пронизывающем ветру, под потоком ревущей воды и, широко разведя руки и закрыв глаза, кричал во все горло, не обращая внимания на хлещущий по лицу дождь. Но при всей своей ничтожности, которую Вольфганг чувствовал, столкнувшись с силами стихии, он знал, что Господь, дав ему силы, перенес его именно в то место, где в нем нуждаются. Крик его на самом деле был пением псалма. Здесь же аббата все чаще и чаще посещало желание до боли сжать челюсти, чтобы из его горла не исторгся рев, наполненный ненавистью, а не осознанием силы Божьей. В самые наихудшие моменты он был уверен, что слышит, как что-то стучится и нашептывает в его душе, что-то, не имеющее в себе ничего человеческого. Казалось, что надпись на стене дышит.

Vade retro, satanas![6]

У него перехватило дыхание, когда он увидел стены кельи, покрытые одной этой надписью. Единственный возглас, повторенный тысячи раз. Иисус Христос в свое время произнес эту фразу преисполненный глубокой уверенности. Здесь же каждая буква пронзительно кричала о человеческом отчаянии. Аббат Вольфганг провел в этой тюрьме, наполненной кричащей тишиной, всего одну неделю, но с каждым днем ощущение, будто его запрятали внутрь черепа аббата Мартина, все больше и больше усиливалось. Он уже не мог этого выносить и приказал келарю найти ремесленника.

Vade retro, satanas!

Насколько близко подобрался злой дух к аббату Мартину?

Дверь в его келью распахнулась и с грохотом ударилась об стену. Аббат Вольфганг обернулся. На пороге, тяжело дыша, стоял белый как мел привратник.

– Они ломают ворота! – прокричал он.


Полукруг из молящихся и поющих монахов, которым аббат Вольфганг дал распоряжение построиться прямо за воротами, выглядел поредевшим и совсем не похожим на стену из тел, твердых в своей вере и готовых противостоять орде еретиков. Их псалмы звучали слишком тонко по сравнению с гулом, который издавали раскачивающиеся на своих подвесах ворота. Казалось, вся свора упирается в них. Люди не принесли с собой тарана и потому просто раскачивали ворота. Вольфганг видел, как осыпается пылью штукатурка в тех местах, где были вмурованы стальные шарниры, и ему казалось, что створки ворот дышат. Через мгновение серая выцветшая краска обрела цвет морской волны, которая переливалась под порывами ураганного ветра, а весеннее небо над Ионой было темно-синее, мрачное, изборожденное клочьями туч, которые неслись по нему. Небо над Браунау выглядело совершенно безобидным, ибо это было небо теплого богемского апрельского дня, по которому под аккомпанемент диких криков по ту сторону ворот медленно проплывали подушки облаков.

– Католические свиньи!

– Сдохни, Вольфганг Зелендер!

– Святой Вацлав, уничтожь их всех!

Аббат Вольфганг ощутил на себе взгляды братьев. В приступе невыносимой ярости он раскаялся в том, что не разорвал у них на глазах грамоту, которую они впервые подсунули ему под нос тогда, на третьем году его пребывания на этом посту. На ней можно было увидеть написанную неровным почерком фразу и подпись аббата Мартина, сразу под продолговатым, бросающимся в глаза своим кричащим триумфом текстом, в котором было изложено требование о строительстве в пределах города протестантской церкви. И, как будто бы желая добавить к своей наглости еще и насмешку, они назвали свой спроектированный языческий храм в честь покровителя города, святого Вацлава. Тогда Мартин зачеркнул «на торговой площади» и написал «у нижних ворот»; в своем ослеплении он обдумывал возможность разрешить строительство, но при этом оставался достаточно прозорливым, чтобы одобрить его сооружение в противоположном конце города. Мартин так и не поставил печать под этим письмом – ему помешала смерть. Но без печати монастыря разрешение было недействительным. Вольфганг ни разу не попытался сделать хоть что-нибудь, дабы ускорить этот процесс. На протяжении нескольких лет еретики навещали его как раз в день смерти их проклятого доктора Лютера с просьбой поставить печать. Но Вольфганг каждый раз отвергал их просьбу.

После очередного штурма ворота практически уступили натиску, монахи отшатнулись от них, а их пение стало больше походить на бормотание. Вольфганг был уверен, что, подпиши он грамоту, подобная ситуация возникла бы давно – и тогда бы в нем уже не нуждались, а грамота, как документ, давала бы еретикам все права, даже если бы кайзер послал в Браунау делегацию для изучения обстоятельств разграбления монастыря и смерти нескольких монахов (среди которых, возможно, случайно оказался бы и аббат). Створки ворот грохотали и шатались, измученное дерево трещало.

– Повесить монахов!

Один из монахов в ряду повернулся и, визжа, побежал в направлении главной постройки. Пение полностью прекратилось. Вольфганг сжал кулаки и прыгнул в дыру, образовавшуюся после бегства монаха. Он схватил за руки братьев, стоящих слева и справа от него, крепко сжал их пальцы и взвыл, читая текст двадцать второго псалма:

«Sed et si ambulavero in volle mortis non timebo malum quoniam tu mecum es vigra tua et baculus tuus ipsa consolabuntur me!»

«Если я пойду и долиною смертной тени…»

К нему присоединились несколько нерешительных голосов.

«Pones coram те mensam exadverso hostium meorum…»

Ворота задрожали. Голоса заколебались, но не умолкли.

Вот оно, думал аббат Вольфганг. Вот сила католической церкви. Вот квинтэссенция веры.

«Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих».

«Умастил елеем голову мою, чаша моя преисполнена».

– Вольфганг Зелендер, ты будешь гореть в аду!

Ему показалось, что над всеми этими криками он снова услышал настойчивый шепот, но тот утонул в стихах псалма.

«Пусть благодать и милость твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни».

Голоса монахов медленно слились в единодушном хорале. Аббат Вольфганг посмотрел на привратника, который стоял здесь, перед лицом опасности, как громом пораженный и словно в трансе сжимал руку стоящего рядом брата и пел вместе с ним. Все больше монахов брались за руки. Келарь, наставник послушников, приор… Едва ли оставался еще кто-то из братьев, кто не влился в живой вал за воротами. Со всей своей яростью Вольфганг почувствовал, как в нем ширится почти святая вера. Так было на Ионе, когда осенью остров внезапно накрыло наводнение, вызванное штормом, и пять самых старших братьев утонули бы в спальнях, если бы все остальные не образовали живую цепь и не вытащили бы их на самый верхний этаж башни, где жизни монахов не угрожала опасность.

– Псалом Давида! – прорычал Вольфганг, и братья повторили псалом сначала.

Это был блеск католической церкви, триумф христианской веры – вместе выстоять перед угрожающей опасностью, даже если это потребует подвига мученичества.

– Дай то, что нам полагается!

– Убирайтесь из города, вы, папские потаскухи!

Вдруг один из шарниров выскочил из своего крепления, куски штукатурки и камни посыпались вниз. Створки ворот зашатались. Привратник поперхнулся от страха.

«Господь – пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться…

Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим.

Он подкрепляет душу мою; направляет меня на стези правды ради имени Своего».

Створки ворот остановились. Шум снаружи внезапно утих. В этой тишине хорал звучал подобно голосам самих ангелов и отражался эхом от стены монастыря, высокой, как утес. Аббат Вольфганг продолжал петь. Голоса следовали за ним, пока псалом во второй раз не был допет до конца. А потом на монастырский двор опустилась тишина. Последний кусок штукатурки сорвался с вылезшей из стены железной ленты и упал на землю. Монахи неуверенно переглянулись. Аббат Вольфганг на одеревеневших ногах подошел к воротам. Он схватился за засов обеими руками. Привратник издал какой-то звук. Вольфганг вытянул засов из крепления, и тот упал на землю. Монахи вздрогнули. Аббат кулаком толкнул створки ворот. Они качнулись наружу. На улице, которая вела к городской площади, лежали раздавленные овощи и камни. Улица была пуста, а место, где она выходила на рыночную площадь, заливал солнечный свет.

Вольфганг обернулся. Он воспринял это как одно из самых сложных дел всей своей жизни – не издать вопль триумфа.

– Аминь, – тихо произнес он.

Братья перекрестились. Некоторые уже начали улыбаться. В ушах Вольфганга звенело.

А потом он увидел монаха в темной сутане, который, пошатываясь, выходил из главной постройки монастыря. По его лицу стекала кровь.

5

Сон был так реален, что Агнесс лежала в темноте, раскрыв глаза и тяжело дыша, словно ее парализовало от пережитого ужаса. Впрочем, на самом деле он был своего рода ярким воспоминанием, поскольку в нем совершенно отсутствовали присущие любому сну алогичные подробности и бессмыслица. Охваченная страхом, Агнесс поняла, что на самом деле все происходило совершенно иначе. Или нет? Что было действительностью в эти минуты между сном и явью? Возможно, то, что она до сих пор считала реальностью, на самом деле было сном? Она снова увидела себя в ветхом доме в пражской Малой Стране: высокая, стройная дама в сшитом хорошим портным платье, дорогом не из-за богатых украшений, а скорее из-за неброской, но очень ценной материи. Темные волосы ее были связаны в пучок, из которого уже выбились первые непослушные локоны, когда она покидала родной очаг. Киприан, знавший ее лучше, чем кто бы то ни было, имел обыкновение говорить, что способность отстаивать свои права и воля к свободе начинаются в голове. Что касалось Агнесс, то, с его точки зрения, эта способность начиналось на ее голове, а именно в ее волосах, отчаянно сопротивлявшихся любой прическе, кроме пышной вьющейся копны. Что до ее личности вообще, то Киприан считал, что в отношении отстаивания своих прав все обстоит аналогичным образом. Агнесс уже давно обрела себя, и поэтому, что бы она ни искала, ее собственная суть к этим поискам отношения не имела, поскольку давно находилась внутри нее. Несмотря на это, она принадлежала к тому типу женской натуры, который побуждал других женщин награждать сопровождающих их мужчин тычком по ребрам, так как последние постоянно бросали на Агнесс слишком откровенные взгляды. Она же почти не замечала их, потому что в ее сердце было место лишь для одного – для Киприана, мужчины, который вот уже двадцать лет подряд всегда был рядом – и телесно, и духовно. Выглядела она лет на тридцать с хвостиком. На самом же деле ей исполнилось сорок.

Агнесс прижалась к раме двери и прислушалась.

«Мама», – прошептала Александра. Дочь сидела на постели, сцепив руки и широко распахнув светящиеся в темноте глаза. Беременная женщина под одеялом стонала от страха. Агнесс выругала себя за то, что решила пойти наперекор опасности, чтобы ухаживать за беременной; и еще больше она ругала себя за то, что взяла с собой Александру. Она думала, что пятнадцатилетней девушке пойдет на пользу, если та покинет безопасный мир своего дома и будет сопровождать ее во время этого посещения. Именно таким образом Агнесс предпочитала подавать милостыню нуждающимся – оказывая им всяческую помощь, делясь с ними горячей едой и принося действенное утешение девушке, которая, будучи ровесницей Александры, уже столкнулась с возможностью умереть во время родов или вести жизнь в бесчестье, как мать внебрачного ребенка. И вот теперь Агнесс оказалась перед опасностью того, что богатство жизненного опыта, накопленного ее дочерью, расширится, включив в себя изнасилование и убийство грубыми ландскнехтами из Пассау. Агнесс стиснула зубы, чтобы тоже, как несчастная беременная, не застонать от страха.

Разумеется, ей опять пришлось быть хитрее всех остальных. Разумеется, любой человек, менее импульсивный, чем она, сначала хорошенько подумал бы и не обошел своим вниманием панические предупреждения о том, что в город движется армия ландскнехтов. Но роды должны были произойти через одну-две недели, и юная девушка, дальняя родственница ее кухарки, как никогда нуждалась в утешительном слове. Исходя из своей собственной истории, Агнесс уважала каждую будущую мать, решившуюся родить ребенка, несмотря на ужасающую нищету и на то, что куда проще ей было бы ступить на путь детоубийства. Потому Агнесс взяла за правило навещать Малу Страну каждые два дня, направляясь туда пешком, что отнимало у нее чуть меньше получаса, – из сверкающего, богатого мира вокруг Золотого колодца прямо в мрачную нищету поденщиков и бедняков. Агнесс приносила еду, питье, ношеные платья, помогала беременной помыться, беседовала с ней, подыскивала вместе с будущей матерью имя ребенку, плакала и смеялась, общаясь с ней. Но ее не отпускало ощущение, что она делает недостаточно, чтобы снять с себя надуманную вину за то, что к ней в свое время судьба оказалась столь благосклонна.

Однако теперь, охваченная холодным страхом, Агнесс в третий раз выругала себя за то, что взяла с собой Александру, свою дочь, которая во всем походила на нее саму и которая всегда занимала в ее сердце особое место, как бы сильно она ни любила двух младших сыновей.

Одновременно она подумала о том, что, может быть, наконец-то пришло время рассчитаться за двадцать лет безоблачного счастья.

– Мама… – снова прошептала Александра.

– Ш-ш!

– Мама, в этом доме есть еще один выход, прямо в переулок. Если постараться, то, возможно, нам удастся вынести ее на улицу и незаметно доставить в безопасное место.

Агнесс покачала головой. Ее бросило в жар от любви к дочери, когда та предложила не самим спасаться бегством, а постараться спасти беременную. Однако пять беременностей, две из которых закончились выкидышем, многому научили Агнесс, поэтому она ни секунды не сомневалась в том, что девушку в таком положении переносить нельзя. Они либо серьезно навредят ей и ее нерожденному ребенку, либо вообще вызовут преждевременные роды – прямо в переулке, посреди зимы, когда вокруг бродят ландскнехты, ища, какую бы новую мерзость совершить.

Агнесс приложила палец к губам. Снаружи доносился смех многих мужчин, настолько пьяных, что они бы хохотали до упаду, выброси кто-то из окна их собственную бабушку. Агнесс стало плохо. Еще несколько дней назад она готова была поверить, что эти мужчины, встреть она их в трезвом виде, наверняка оказались бы относительно цивилизованными, порядочными гражданами, которые даже могли бы предложить даме проводить ее домой, а не выстроиться в очередь и, громко смеясь, один за другим изнасиловать женщину посреди улицы, чтобы потом убить.

Позже до нее дошли сообщения о деяниях ландскнехтов: об отцах семейств, сожженных заживо после попытки защитить своих близких; о младенцах, подброшенных в воздух и насаженных на пики, – еще дергающихся, живых, исходящих криком; о беременных, повешенных вниз головой в дверном проеме, с распоротыми животами, из которых безжалостно извлекли детей. Эрцгерцог архиепископ Леопольд I набрал ландскнехтов из Пассау в своем епископстве по поручению кайзера Рудольфа, но они оказались не нужны, и он просто бросил их на произвол судьбы. Больные, влачащие жалкое существование в палатках, полумертвые от голода мужчины в конце концов разбежались по всей стране, грабя и убивая, пока не добрались до Праги, чтобы, как они сами утверждали, защитить кайзера. Протестантские войска Праги не дали им переправиться через Влтаву, но на первое время оставили им Малу Страну.

Агнесс услышала звон посуды и стекла, доносящийся из переулка, и шум от ударов кулаков: несколько солдат таскали туда-сюда несчастных соседей. Она знала, что эта жестокость была еще только цветочками, и подозревала, что ландскнехты, наслаждаясь зрелищем выбитых зубов и сломанных носов, похваляются друг перед другом своими «подвигами». Не пройдет и четверти часа, как появятся первые убитые, раздастся визг вытаскиваемых из домов женщин и девушек… Она попыталась, сглотнуть, но во рту у нее пересохло. Как же ей поступить?

И тут Агнесс услышала, как главарь ландскнехтов крикнул: «Эй, дурачье, куда вы подевали своих баб? А ну, тащите их сюда!» Она почувствовала озноб. Сюда не придет никто из тех, кого они замучили на улице, но это значит, что солдаты примутся искать сами. Она обменялась взглядом с беременной и внутренне сжалась от смертельного ужаса, который заметила в ее глазах. Затем она заглянула в глаза Александры и увидела в них тот же самый страх, только не такой силы, не на грани паники. Неожиданно ей стало ясно, в чем ее единственный шанс.

Лицо Александры напряглось, когда она поняла замысел матери. Девушка открыла рот, но Агнесс кивнула ей и, сдержав слезы, увлажнившие ее глаза, выскользнула в дверь.

– О, да тут одна сама пришла! – заорал изумленный ландскнехт после долгой паузы. – Она нам очень пригодится, ребята!

Агнесс спокойно рассматривала мужчин. Она не надеялась, что сможет одним только взглядом смутить их. Сердце ее колотилось так сильно, что ей не хватало воздуха. Избитые до полусмерти мужчины на мостовой, покорившись судьбе, повернули лица в ее сторону.

– Какая аппетитная курочка! Наверное, там, откуда ты вышла, есть и другие, а, красавица?

Агнесс кивнула.

– Ну так веди их сюда, или мы сами их вытащим.

Агнесс подумала о своем муже Киприане, пожалела, что не может сообщить ему, в каком положении находится, и тут же почувствовала благодарность за то, что двадцать лет тому назад он подсказал ей решение, с помощью которого она еще могла выйти из создавшейся ситуации.

– Сами их вытаскивайте, – грубо заявила она. – Только поспешите, пока они еще не остыли.

– А?…

Агнесс покачнулась. Ей не пришлось сильно прикидываться: в мышцы, казалось, налили воды.

– Мою маму и бабушку, – медленно произнесла она, притворившись, что ей трудно говорить, – забрала чума. Делайте с ними что хотите, они все равно уже ничего не почувствуют.

Солдаты вытаращили на нее глаза и переглянулись.

– Они что, ноги протянули? – уточнил один.

– Если вам доставит удовольствие насиловать трупы, – продолжила Агнесс, сделав ударение на последнем слове, ибо именно это считала своим козырем, – то милости прошу. Что с того, если у вас после этого выскочит парочка бубонов. – Она снова покачнулась… и, к своему безграничному ужасу, услышала громкий смех.

– Зачем же нам трахать мертвых, если у нас есть такая красавица?

– Неужели вы не боитесь подхватить чуму?

– Дай себе хорошенько потрахаться, прежде чем копыта откинуть!

– Но вы ведь заразитесь… – выдавила Агнесс.

– И что с того? Мы и так всего лишь корм для воронов.

Трое из них уже двинулись к Агнесс, а первый успел и руку в штаны запустить. Агнесс видела, как шевелится его кулак. Она отшатнулась. Ухмылки на лицах стали еще шире. Неожиданно она поняла, что до этого момента не воспринимала всерьез все эти байки о сожженных мужчинах и распоротых животах беременных женщин… и осознала, что сделала именно то, чего делать не стоило. Наверняка была еще какая-то возможность убежать от них! Вместо того чтобы спрятаться, она не просто предоставила себя этим мужчинам, но и обратила их внимание на обеих женщин, скрывающихся внутри дома.

Ужас ее был неописуем, когда она начала понимать, что сейчас произойдет неизбежное. Сделав еще один шаг назад, Агнесс почувствовала, что уперлась спиной в дверь. Так, значит, именно здесь она примет свою последнюю битву, в дверях полуразвалившегося дома, – у нее не возникало ни малейшего сомнения в том, что она будет стоять у порога, загораживая собой вход до последнего вздоха. Несмотря на весь страх перед тем, что с ней хотели сделать, она молилась, чтобы Александра вела себя потише и чтобы ее не… О Господи, пожалуйста, пусть эти парни ее не…

Ландскнехт с ритмично подергивающимся кулаком уже взялся свободной рукой за веревку, держащую его штаны на бедрах, и оскалился.

– Да лучше я сдохну на тебе от чумы, чем в полном одиночестве – на веревке!

– Могу тебе посочувствовать, приятель, – раздался знакомый голос.

Ландскнехты разом повернулись. У Агнесс возникло такое чувство, будто она смотрит их глазами: посреди переулка в полном одиночестве стоял человек. Он был здоровый как бык; из-за мощных плеч и широкой грудной клетки его тело казалось несколько укороченным. В отличие от большинства зажиточных горожан того времени он был атлетически сложен и с годами не приобрел ни толстых, красных от вина щек, ни пивного брюшка. Его даже можно было недооценить, если не смотреть ему в глаза. Но если кто-то вступал с ним в поединок взглядами, то встречался с практически смертельным спокойствием, основывавшимся, похоже, на том, что обладатель этих глаз всегда держит пару тузов в рукаве, как только ставкой становится жизнь; а кроме того, еще и на убежденности, что в любой борьбе побеждает тот, кому есть за что бороться. Если противник оказывался умен, он понимал, что этот человек в любую минуту готов вступить в борьбу за благополучие своих близких.

– А это еще что за задница? – прогудел один из солдат.

Сердце Агнесс пропустило удар. Этим человеком был Киприан.

– Есть две возможности, – заявил Киприан. – Если вы предпочтете возможность номер один, то, сложив оружие и возместив моральный и физический ущерб вот этим господам на мостовой, сумеете беспрепятственно удалиться.

– А если мы предпочтем возможность номер два, то что будет, умник?

– Тогда вы пожалеете, что не остановили свой выбор на возможности номер один.

С этими словами Киприан указал на окна дома, находившегося дальше по переулку. Ландскнехты невольно проследили за его жестом.

Охваченная ужасом, Агнесс увидела, что улыбка внезапно сползла с лица Киприана. Дом, который он имел в виду, казался пустым.

– Что, арьергард запаздывает? – ехидно осведомился ландскнехт и, хрюкнув, поднял свой мушкет.

Агнесс поймала взгляд Киприана. Сердце ее замерло.

Солдат выстрелил. Она увидела, как пуля попала Киприану в грудь. Его отбросило назад…

Агнесс пронзительно вскрикнула и рванулась к тому месту, где упал Киприан, позабыв о двери, которую намеревалась защищать до последнего вздоха…

…и проснулась от собственного крика. Она лежала в темноте и тяжело дышала.

Все происходило совсем не так. На самом деле почти из каждого окна дома выглядывало дуло мушкета, и этого оружия было достаточно, чтобы трижды застрелить напавших на нее ландскнехтов, а у одного окна стоял ее брат Андрей, лучший друг Киприана, и в высоко поднятой руке держал платок. Все понимали: как только платок упадет, мушкеты дадут залп и ландскнехтов разорвет на куски. Андрей подмигнул ей. Солдаты сдались.

Агнесс на ощупь потянулась к Киприану, но его место на кровати оказалось пустым. Она вылезла из постели, все еще дрожа, и поспешно накинула плащ. Пол под ее ногами был холодный, в доме было темно, хоть глаз выколи. Киприан, имевший привычку время от времени спускаться среди ночи в зал, обычно разжигал огонь в камине и сидел, глядя на языки пламени, будто после всех прошедших лет все еще не был уверен, хозяин ли он в этом доме. Иногда Агнесс просыпалась и находила мужа там, приносила ему одеяло, заворачивалась в него вместе с ним, а затем они любили друг друга на полу перед камином и с одной стороны коченели от холода большого зала, а с другой слегка поджаривались. Агнесс стянула одеяло Киприана с постели и шмыгнула в зал.

К ее изумлению, там горели свечи. Вместо большого стола в центр зала были поставлены козлы. Перед ними сидел на корточках какой-то человек с поникшей головой. На козлах, своем смертном одре, вытянувшись во весь рост, лежал Киприан, холодный и окоченевший, похожий на плохо сработанную восковую фигуру.

Сон обернулся явью.

Агнесс прижала кулаки ко рту и пронзительно закричала.


Она рывком села и услышала, как в спальне затихает эхо ее крика.

– Батюшки мои, – сонным голосом произнес Киприан со своей стороны кровати. – Я так однажды умру от испуга.

Агнесс резко обернулась. Она уставилась в полумрак помещения. На улице, похоже, уже светало. Киприан выглядывал из-под одеяла – немного насмешливо, немного сонно. Она услышала, как из ее горла вырвался сдавленный всхлип, а затем, будто прорвав плотину, из глаз хлынули слезы. Она крепко обняла Киприана. Он прижал ее к себе. Она почувствовала тепло его тела и поняла, что окоченела, а по тому, как сильно он сжимал ее, догадалась, что вся дрожит.

– Я видела, как они застрелили тебя, – пробормотала она, стуча зубами. – А затем я увидела, что ты, мертвый, лежишь у нас в зале!

– Опять тот же сон? – спросил Киприан и, пытаясь утешить жену, стал нежно покачивать ее. – У тебя удивительно настойчивые кошмары, любимая. Ведь почти целый год прошел уже. И ни с кем из нас ничего не случилось, да и с теми проклятыми ландскнехтами тоже. Ты даже мысли не должна допускать, что Андрей может оставить меня одного.

Она сильнее прижалась к нему. Ее сотрясали рыдания. Он снова покачал ее.

– Не беспокойся обо мне, – ласково сказал он. – Я всегда буду возвращаться к тебе.

6

Филиппо откинулся назад, когда полковник Зегессер зашел в комнату и вытянулся перед ним по стойке смирно. Он молчал и пристально смотрел на гвардейца швейцарской армии. Раньше Филиппо считал своей личной слабостью то, что перед каждым разговором с незнакомым человеком ему необходимо было немного времени, чтобы собраться с мыслями. Наука, которую вбил в него отец, была столь же простой, как и надежное: при любых обстоятельствах держи рот на замке, а если ты успел что-то спросить, то позволь мне или твоему брату Сципионе дать на этот вопрос ответ.

Отец Каффарелли, деверь могущественного кардинала Камилло Боргезе, всегда следил за тем, чтобы брат его жены не был случайно скомпрометирован из-за детской болтовни. В доме Каффарелли, в самом тесном кругу, кардинал Боргезе хладнокровно планировал свое восхождение на папский престол – и то, кто из его семьи позже получит от этого выгоду. Конечно, так или иначе этим занимался каждый кардинал, однако огласка подобных действий совершенно не благоприятствовала тому, чтобы быть избранным Папой. Тем не менее это должно было принести свои плоды для Сципионе, который в тринадцать лет оказался достаточно умен для того, чтобы понять, что именно способствовало обещанной ему карьере на церковном поприще.

Филиппо только лишь недавно осознал: то, что он воспринимал как проклятие, достаточно часто могло приносить ему определенную выгоду. Его немногословность вкупе с безучастным выражением лица могла поколебать уверенность собеседника, а доброжелательная маска – скрыть собственные сомнения Филиппо. Он спрашивал себя, не отнесла бы Виттория свое заявление о крысином яде и к его скромной особе, если бы стала свидетельницей его сегодняшних поступков? Филиппо знал: то, что он планирует, ничем не лучше, чем ежедневные занятия кардинала Сципионе.

Заметив, что левое нижнее веко полковника начало подергиваться, Филиппо наконец заговорил:

– Речь идет о вашем отце.

– Мой отец был верен Святому престолу и честно служил ему, – довольно резко ответил полковник Зегессер.

Гвардейцы обладали завидной уверенностью в своей непогрешимости. Филиппо вынужден был признать, что небезосновательно.

– Расскажите мне о смерти Джованни Кастанья, – попросил Филиппо. И поскольку полковник Зегессер по-прежнему продолжал молчать, он добавил: – Папы Урбана VII.

Полковник вытянулся еще сильнее. Филиппо задумался. Такие вымуштрованные солдаты, как полковник Зегессер, были куда более трудными собеседниками, чем остальные, ибо они, владея языком тела, понимали молчание лучше, чем кто-либо другой. Молчаливая стойка навытяжку могла означать что угодно – от согласия до откровенного оскорбления, – и при этом ни то, ни другое необязательно было выражать словами.

– Папа Урбан вернулся из тайного архива и умер на руках у вашего отца, – произнес Филиппо. – Так сказано в рапорте, составленном вашим отцом.

– Не припоминаю, ваше преподобие.

– Я нашел рапорт. Вероятно, по недосмотру он был неправильно заархивирован. Тогда вы были капитаном при своем отце и тоже подписали этот документ.

– Так точно, – ответил полковник Зегессер, и нужно было отдать ему должное: по его голосу совершенно ничего нельзя было понять. Филиппо, в глубине души уже изрядно уставший, продумывал каждый свой шаг подобно человеку, идущему босиком по битому стеклу.

– Когда умирает святой отец, это, должно быть, становится трагедией для каждого гвардейца.

– Так точно.

– Но более всего это чувствует командующий гвардией, особенно если святой отец умирает прямо у него на руках.

– Так точно.

– При крайне странных обстоятельствах…

Филиппо ни за что не поверил бы в такую возможность, но полковник, как оказалось, смог выпрямиться еще сильнее, а его веко задергалось быстрее. Филиппо почти проникся состраданием к этому человеку, но в какой-то момент пересилил себя: тот, кто прошел школу последнего кардинала Каффарелли, когда он еще был юным Сципионе, надеждой семьи, знал, что сострадание сбивает с пути и мешает в достижении цели.

– Я хочу ее видеть, полковник Зегессер!

– Не могу знать, о чем вы говорите, ваше преподобие!

– Папа Григорий, который взошел на престол после смерти Урбана, отправил вашего отца в отставку. Если меня правильно проинформировали, ваш отец сам настоял на этом. Конечно же, можно предположить, что он просто был слишком потрясен случившимся, чтобы считать возможным свое дальнейшее пребывание на прежней должности. Это было бы одним из множества объяснений.

Полковник Зегессер молчал.

– Но давайте упростим это все для нас обоих. Перед уходом в отставку ваш отец стал самовольно разыскивать то, что Папа Урбан искал в архиве. Само собой разумеется, его действия можно объяснить тем, что он, ведомый своей добросовестностью, хотел найти то, что привело к смерти Папы.

– Так точно!

– Но ведь речь сейчас идет не о том, в какое объяснение я бы поверил, – продолжал Филиппо. – В конечном итоге речь идет о том, во что поверит святая инквизиция, когда будет вынуждена принять решение о еще одной проверке обстоятельств, при которых умер Папа Урбан. Или же членам святой инквизиции может прийти в голову установить связь между трагическими фактами, которые свидетельствуют о том, что Папа Урбан слишком быстро отправился на тот свет за двумя другими предшественниками.

– Расследование этого дела прекращено, – возразил полковник.

– Расследование прекратили потому, что трибунал не был поставлен в известность, что ваш отец что-то вынюхивал в тайном архиве.

– Мой отец не шпион!

Филиппо молча рассматривал гвардейца. Тот тщетно пытался скрыть ненависть во взгляде. Лицо его было неподвижно, но в глазах горел огонь.

– Вы когда-нибудь искали в детстве клад, полковник Зегессер?

Сбитый с толку полковник заморгал.

– Просто не верится, как плохо могут быть спрятаны некоторые сокровища. И подсказки видны каждому. Нужно только следовать им. Для некоторых сокровищ было бы лучше, если бы они лежали прямо на улице, – тогда их определенно не нашли бы или просто не заметили бы.

«Поиски клада», – подумал Филиппо и вспомнил об игре, в которую играл с ним Сципионе во время своих каникул; Сципионе, шестнадцатилетний священнослужитель с тонзурой,[7] который на весь мир смотрел задрав нос. Филиппо тогда было шесть.

– Знаешь ли ты, что такое вера, Филиппо?

– Нет, Сципионе.

– Но дорогу к ней ты должен отыскать самостоятельно, Филиппо.

– Да, Сципионе.

– Веришь ли ты в то, что я привез тебе из города сладости?

– Я не знаю, Сципионе. А ты действительно привез?

– Следуй за подсказками, Филиппо, красными и зелеными.

И Филиппо следовал за подсказками: вишнями, которые сами бросались в глаза на фоне листьев, или земляникой, или малиной – в зависимости от поры года. Они были выложены в форме следов, которые вели к тайнику. Когда же он приходил на место, в тайнике сидел Сципионе и показывал ему пустые руки.

– То ли я съел их сам, пока ты так долго добирался, Филиппино, то ли я совсем ничего не привозил. А? В какую из версий ты веришь?

Филиппо наклонился вперед.

– Полковник, существует легенда о том, что дьявол написал книгу и поместил в нее свое знание. Знание дьявола, полковник Зегессер. Скажите мне, существует ли в мире более ценный клад?

Филиппо мог разглядеть капли пота, которые выступили на висках полковника.

– Ваш отец последовал за подсказками, а я пошел по его следам. Мне не хватает всего лишь одного шага, полковник Зегессер, чтобы попасть на то место, где был ваш отец. Последняя подсказка ведет к вам, его сыну.

Капли пота медленно потекли по щеке полковника Зегессера, но он по-прежнему старался сохранять выдержку.

– Где я найду библию дьявола, полковник Зегессер?

7

Аббат Вольфганг сбежал вниз по лестнице так быстро, как только мог. Испытанное им чувство триумфа обратилось в прах.

– Они вошли по спуску, через который в канаву сбрасывают кухонные отбросы, – с трудом переводя дыхание, произнес привратник. – Решетка изогнута. Сбежали они этим же путем.

Вольфганг никогда и не подозревал, что на него могут взвалить еще больше, чем управление католическим монастырем в сердце протестантской пустыни веры. В то время как он несся вниз, за раз перепрыгивая две ступеньки, перед его духовным взором вставали события первого дня, проведенного им в монастыре Браунау. Он видел, как братья оставляли монастырский зал для собраний, принеся ему клятву верности, видел, как лица имеющих духовные звания монахов, которые стояли рядом с ним, стали жестче. Он видел свое собственное, вопросительное, выражение лица, ибо был удивлен тем обстоятельством, что монахи не просто торопились уйти, а более того, их уход из зала напоминал бегство, как будто их поджидали прокаженные. Он представил, как семь черных, закутанных в плащи фигур вошли в портал, и вспомнил о том, как его сердце вдруг тяжело и испуганно забилось. Аббат словно со стороны смотрел на себя после того, как эти семь черных монахов принесли свою совершенно особенную клятву верности: он в полной растерянности сидел в келье, уставившись на тысячу раз нацарапанную на стене фразу, и слушал, как она все громче и отчаяннее отзывалась в его голове: «Vade retro, satanas!»

Он уже знал, что монастырь Браунау хранил свою страшную тайну. В этот день он, аббат Вольфганг Зелендер фон Прошовиц, десятки раз прошедший испытание возвращения веры усомнившемуся, стал хранителем этой тайны, положив начало ежедневной борьбе за то, чтобы, зная о мрачном сокровище в подвалах, не потерять собственную веру.

Он летел по ступеням вниз, охваченный пульсирующим страхом, оттого что не справился с этой задачей и что тайна Браунау теперь стала известна человечеству.

У подножия лестницы горел факел. Он рванул его к себе и осветил проход.

Одна из черных фигур лежала на краю освещенного пятна, словно тень, тонувшая во мраке за его гранью. Светлые стержни арбалетных стрел торчали из неподвижного тела.

– О господи, – прохрипел наставник послушников, следом за Вольфгангом добравшийся до конца лестницы. За ним, спотыкаясь и едва сдерживая свистящее дыхание, спустился привратник. На большее, чем пронизанный ужасом стон, он не был способен. Вольфганг стиснул зубы и прошел мимо мертвеца. Он уже знал, что найдет, но заметил, что начал что-то шептать, только тогда, когда оба мужчины подхватили за ним его молитву.

«…Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох – они успокаивают меня…»

Остальные пять Хранителей лежали перед дверью в келью – застреленные, заколотые, убитые. Они даже не успели выстрелить из своих арбалетов. Дверь кельи была открыта. Если бы Вольфганг был один, он опустился бы на пол от потрясения. Но за ним стояли два других монаха, поэтому он взял себя в руки, хотя и с большим трудом. Мрак за дверью кельи зиял подобно мраку, который теперь должен был поглотить мир. К чему проверять? Он точно знал, что сундук взломан, а то, что находилось в нем, исчезло. Его мозг пытался не отдавать ногам приказ нести его к открытой двери.

Раздался звук приближающихся шагов. Он обернулся. Между двумя монахами стоял келарь. Его лицо было белым как полотно.

– Это… это… выглядит так, будто беспорядки перед воротами были всего лишь… отвлекающим маневром, – запинаясь, пробормотал келарь. – Их было самое меньшее дюжина. Тяжело вооруженные, они начали стрелять и рубить всех подряд, и Хранители даже не успели понять, что происходит. У них не было возможности защищаться. Преподобный отче… мы потеряли их всех!

Вольфганг стиснул зубы. Келарь, встретившись с ним взглядом, обреченно кивнул.

– Чудом было уже то, что тот несчастный наверху умудрился вырваться на свободу. – Келарь не договорил, у него сорвался голос.

– Да упокоит Господь их души, – прошептал Вольфганг. – Меа culpa, mea maxima culpa…[8]

– На тебе нет никакой вины, преподобный отче, – сказал привратник.

– Мы должны проверить, – бросил наставник послушников.

Вольфганг перевел дух. Что осталось после этого от его жизни? Что осталось от веры, надежды, любви, если они покинули его? Что осталось от мира?

До этого, в тот момент когда он последовал за внезапной тишиной и открыл ворота, у него было такое чувство, будто он двигался по воздуху. Теперь казалось, что ему предстояло перейти вброд трясину. С бесконечной осторожностью аббат переступал через мертвецов; он сознавал, что закричал бы, если бы дотронулся ногой до одного из них. Он открыл дверь в келью так широко, как только мог, – но широко не получилось. Даже мертвые, Хранители пытались защитить свою тайну. Он вытянул руку с факелом и исчез внутри подземелья.


Келарь, наставник послушников и привратник уставились на дверь. Из помещения пробивался тусклый свет. Их собственный факел чадил, потрескивал и искрил. Они бросали друг на друга короткие смущенные взгляды. Каждый из них думал, что должен был последовать за аббатом в подземелье, и каждый стыдился того, что у него не хватило на это мужества. Мертвецы в своих черных сутанах казались единым целым с темнотой, даже их кровь в свете факелов была черной.

Наконец аббат вышел из кельи. Его глаза были мутными. С той же плавностью, что и раньше, он переступил через мертвецов и подошел к ним. Во рту у трех монахов пересохло; каждый болезненно ощущал биение своего сердца почти в горле. Келарь не замечал, что свободной рукой растирает себе грудь; привратник схватился за свои четки, сжав обе руки в кулаки, как будто хотел их разорвать.

Когда аббату удалось добраться до них, он тяжело опустился на пол. Они уставились на него сверху вниз, понимая, что не в состоянии помочь ему.

Аббат Вольфганг опустил голову и заплакал. Рука, в которой он держал факел, упала на землю, факел зашипел и погас. Второй факел заискрился не сразу. Во внезапно образовавшейся темноте у трех монахов перед глазами запрыгали цветные узоры. Наставник послушников невольно вытянул руку, чтобы опереться о стену.

– Что-то, по всей вероятности, помешало им, – прошептал аббат. – Должно быть, сам Господь Бог остановил их. Они достали ее из сундука, но потом оставили.

Он поднял на них глаза. Слезы текли по его лицу.

– Библия дьявола еще здесь, – прошептал он. – Мы спасены.

8

Генрих фон Валленштейн-Добрович, отстояв себе все ноги в одной из приемных дворца Лобковичей, попытался подавить в себе беспокойство.

Окна комнаты выходили к восточным воротам Пражского Града. Генрих наблюдал за тем, как вокруг него лихорадочно снуют люди, и раздражался, оттого что не был частью этой суеты. Он бы не мог на что-то повлиять, конечно нет, но по меньшей мере держал бы нос по ветру и чуял, куда он веет. Такой человек, как он, не имевший за душой ничего, кроме имени и огромной семьи, члены которой рассорились между собой, всегда зависел от того, насколько быстро ему удавалось распознать направление ветра.

Разумеется, как и любой другой, он в общих чертах знал, что происходит в Граде. Маттиас, король Богемии и брат умершего императора, пытался провести свою кандидатуру на пост властителя Римской империи, угодив при этом желаниям и представителей земель, и духовенства. Католические курфюрсты возвели на трон эрцгерцога Альберта, но были готовы удовольствоваться Маттиасом, лишь бы новый император был верным католиком и происходил из дома Габсбургов. Курпфальц хотел бы иметь протестантского властителя, но готов был смириться и с Маттиасом – в том случае, если никак не удастся избежать возвеличивания члена дома Габсбургов, – потому что последний казался более управляемым, чем самоуверенный, безукоризненный Альберт. Таким образом, Маттиас, которого лично Генрих считал мыльным пузырем и в сравнении с императором Рудольфом еще худшим претендентом – пусть даже думающему человеку это представлялось практически невозможным, – мог въехать верхом на коне, достигнув своей цели. В результате произошло бы совпадение наименее вероятных прогнозов и еще одна жалкая фигура начала бы неумолимо приближаться к пропасти.

Не то чтобы Генрих беспокоился из-за этого. Протестант или католик – его это не интересовало. Если он и верил во что-то, то лишь в то, что вмешавшийся первым отхватит более жирный кусок. Ну а какой дом в конечном счете захватит власть, заботило его мало; его род, как бы разветвлен он ни был, в случае необходимости предложит приспешников и удовольствуется тем, что отрежет себе от пирога самый большой кусок, какой только удастся, пока более могущественные продолжат спорить о том, кому достанутся изюминки внутри этого пирога. Что касалось его собственной судьбы, то она всегда зависела от его гибкости, а ее – Генрих не мог подавить улыбку – он за последние недели еще раз доказал. Посыльный с деньгами был на месте, когда товар доставили, а впереди маячила возможность дальнейшего сотрудничества. Другие заказы такого рода полностью отвечали вкусам Генриха, а тот факт, что он точно не знал, кто на самом деле скрывается за ними, скорее увлекал его, нежели тревожил. Несомненным было одно: в любом случае ему удалось удовлетворить обоих заказчиков – того, кто больше заплатил, и того, на которого он должен был работать изначально.

Впрочем, возможно, сомнения все-таки были. Генрих волновался по той причине, что его вызвали во дворец рейхсканцлера, а он слышал, что Зденек фон Лобкович задерживается в Вене на совещании. Хотя он наверняка ошибся: Лобкович, скорее всего, тайно отправился в Прагу. В таком случае приглашение приехать к нему во дворец казалось вдвойне рискованным. Лобкович был его первым заказчиком.

Он отвернулся от окна и принялся рассматривать картины. Что отличало дворец рейхсканцлера от большинства других дворцов, которые он знал изнутри, так это отсутствие на стенах светлых прямоугольников. На этих местах при жизни императора Рудольфа висели непостижимые работы Джузеппе Арчимбольдо. Генрих также очень хорошо понимал, что кто-то, имевший возможность воспользоваться авторитетом при дворе императора Рудольфа, баловал заказами его любимого художника, а затем снял эту халтуру и пустил на растопку, лишь только она перестала приносить своему обладателю преимущества. Если бы у него был собственный, достойный упоминания дом, он бы не поступил иначе. Он бы во всяком случае попросил мастера писать лица не из фруктов или овощей, а из половых органов. Он постоянно ощущал, что картины Арчимбольдо под определенным углом зрения выглядели как тысячи отдельных вульв; однажды он даже был настолько дерзок, что высказал это в доме одного придворного, который попросил художника изобразить всю его семью вместе с почившими прародителями Арчимбольдо. Были времена, когда он еще бывал неосторожен… После этого его больше не приглашали, и все решили, что он поплатился за свою болтливость, что, в общем-то, было сомнительно, ибо хозяйка этого дома, перед тем как его выкинули, шепнула ему на ушко, что она испытывала то же самое и охотно дала бы ему возможность позже сравнить эту живопись с ее прототипом. К тому же Генрих был убежден, что Джузеппе Арчимбольдо, услышав столь оригинальное истолкование его работ, рассмеялся бы и предложил бы ему выпить с ним бокал вина. Но Арчимбольдо вернулся в Милан, когда Генрих еще не родился, и около двадцати лет тому назад умер. Все же Генрих был уверен, что они оба поняли бы друг друга. Жулик жулика видит издалека.

Среди полотен, висевших в этом помещении, были аллегории, образа святых, несколько потемневших от времени портретов прародителей Лобковича. На одной из картин были изображены мускулистые оруженосцы и полуобнаженная женщина – обычная сцена для украшения стен. Заметно выделялся один портрет. Генрих даже присвистнул сквозь зубы, увидев его. Кем бы ни была женщина, изображенная на нем, он бы с удовольствием с ней познакомился. Генрих подошел ближе. Он бы даже с большим удовольствием с ней познакомился. Если учесть горделивую осанку, официальное платье, строгую прическу и возможную некомпетентность мастера, то красота, запечатленная на полотне, в действительности, должно быть, просто сногсшибательна. Вероятно, она была одной из свойственниц – в родословной толстощекого Лобковича не могло быть такой Афродиты – и могла умереть сотни лет тому назад. Потом ему бросилась в глаза небольшая картина, которую художник изобразил на заднем плане портрета. На ней были изображены все те же античные воины и полуобнаженная женщина. Генрих проверил оригинал и с удивлением обнаружил, что она была датирована позапрошлым годом. Значит, портрету было максимум два года. Внезапно до него дошло, кто изображен на портрете: Поликсена фон Лобкович, прежде Розмберка, вдова бывшего королевского бургграфа, а ныне жена рейхсканцлера. Генрих отступил на шаг назад. Он постоянно слышал, что Поликсена фон Лобкович – самая красивая женщина Священной Римской империи, и втайне над этим смеялся. Как оказалось, смеялся он напрасно. Генрих снова присвистнул, ибо теперь он также смог понять смысл сцены с солдатами – это был ритуал жертвоприношения мифологической Поликсены на могиле Ахилла. Он тщательно изучил маленькую картину на заднем плане в надежде, что художник, возможно, наделил обнаженную женщину чертами Поликсены, но его предположение не оправдалось. Слегка растерявшись, Генрих обнаружил, что эта мысль его возбудила, и одернул брюки, чтобы почувствовать себя в них свободнее. Как этому невзрачному Лобковичу только удалось жениться на такой великолепной женщине? Наверное, он целовал ей ноги и после визитов ее любовников заботливо справлялся о том, понравилось ли ей. Брюки Генриха, такие широкие, насколько это позволяла нынешняя мода, неожиданно показались ему узкими.

Через мгновение, наполненное противоречивыми мыслями и чувствами, вошел лакей, провел его бесконечными коридорами по дому и оставил в одной из дальних комнат. Прежняя нервозность вновь овладела Генрихом. Возможно, он был слишком легкомысленен! Возможно, кто-то все-таки видел Торо, который возился у тела императора, а затем в течение нескольких недель пытался сделать какие-то выводы относительно смерти всех карликов, в том числе Торо. Ключ к сундуку Генрих выбросил в воды Влтавы. А вдруг у Торо еще хватило дыхания, чтобы шепнуть кому-то на ухо о том, что произошло в кунсткамере? Внезапно он выругал себя за то, что не проверил все хорошенько. Мысль просто оставить дом и сделаться на ближайшее время невидимым появилась в его мозгу pi завладела им, превратившись в навязчивый соблазн. Бежать прочь, спасаться бегством от маленького толстощекого человечка, который пресмыкается перед своей женой? Но если он и был в чем-то уверен, то лишь в том, что лучше пять минут побыть трусом, чем всю жизнь мертвым.

Генрих уже был почти у двери, как она вдруг открылась. Он отпрянул, а потом забыл, что хотел удрать; он даже забыл сделать подобающий поклон. Он вытаращился, разинув рот.

9

Он предполагал, что полковник Зегессер поведет его через какие-то потайные лестничные клетки, которые от него, Филиппо Каффарелли, несмотря на многие годы, проведенные в Ватикане, оставались сокрытыми. Вместо этого полковник, тяжело ступая, повел его в сухой и холодный подвал, где складировали всякий хлам, завещанный Церкви предшественником нынешнего Папы и не выброшенный только потому, что ни у кого не хватало ни времени, ни решимости. Поначалу Филиппо был даже очарован, когда узнал, что запачканные краской бруски и доски были отдельными частями помоста, на котором сто лет назад стоял Микеланджело Буонарроти, расписывая Сикстинскую капеллу, и что проеденные червями, похожие на кубики для детей конструкции, сотнями беспорядочно сброшенные в ящики, представляли собой разные проекты перестройки собора Святого Петра и принадлежали таким видным архитекторам-хвастунам, как Браманте, Сангалло, Перуцци и тому же Микеланджело. Лари с мощами вышедших из моды святых, из покрытых золотой краской оправ которых кто-то выковырял драгоценные камни, лежали среди каменных и терракотовых статуй, привезенных какому-то святому отцу какими-то делегациями из каких-то городов в качестве подарка своей родины. В одном углу, в разбитых керамических трубах, плесневели свитки пергамента, выглядевшие как сложная подвальная система отопления и бывшие якобы копиями трактатов великого Аристотеля, в которых он описывал свойства смеха, что никак не увязывалось с прочими сочинениями греческого философа, послужившими основой культуры католической церкви. Именно поэтому они могли быть мастерскими подделками. Почему в этом случае их просто не сожгли, Филиппо не знал и, естественно, делал свои собственные выводы.

В первые месяцы Филиппо снова и снова приходил сюда, чтобы притронуться к вещам, когда-то имевшим значение для знаменитых людей. Но со временем в нем поселилось сознание того, что заляпанный краской деревянный помост все же не был чем-то большим, чем просто заляпанный краской деревянный помост.

К его удивлению, полковник Зегессер направился к керамическим трубам в углу. Он отставил фонарь и убрал трубы в сторону. Филиппо, пораженный увиденным, понял, что трубы, лежавшие сверху и по бокам, были длиннее, чем остальные. Они укрывали находившуюся в степе низкую нишу, в которую был задвинут довольно массивный сундук. Филиппо, волнуясь, сглотнул. Вряд ли можно было бы придумать лучший способ спрятать сокровища: они лежали совершенно открыто… Как часто он проходил здесь! А один раз даже пытался вытащить какой-то из пергаментов из трубы, испытывая, однако, отвращение к заплесневелой ветхости и к чему-то мелькавшему и копошившемуся там. Он почувствовал, как сердце забилось у него в горле, а ладони вдруг стали влажными.

Полковник освободил доступ к сундуку. Засов оказался на месте, однако не был скреплен замком.

– Сокровище, которое лежит на виду? – громко повторил Филиппо. – Гм… Полковник, отойдите в сторону!

Когда он встал перед сундуком, сквозь хаос, в который превратилась деятельность его мозга, резко пробилась одна-единственная мысль: поиск подошел к концу. Теперь он узнает, может ли найти настоящую веру, – или оправдается его опасение, что нет веры, надежды, любви, а только знание о том, что все добро на свете было лишь злом, которое случайно не сбылось.

За годы, проведенные в тайном архиве, Филиппо видел так много свидетельств подавления знания, обмана, приспособленчества, продажности и ереси внутри католической церкви, что хватило бы трех таких же человек, как он, чтобы засомневаться в осмысленности веры. С добросовестной надменностью Церковь аккуратно вела книгу о всех случаях, когда она предавала традицию Иисуса Христа, начиная с отпущения грехов императору Константину, который, преданно следуя христианской политике насилия, приказал убить всю свою семью, и заканчивая смертью на костре Джордано Бруно. Филиппо изучал все это, сперва совершенно околдованный, позже – испытывая отвращение. Наверное, он обратился бы в протестантскую веру, если бы не нашел достаточно документов, подтверждавших, что для последователей Лютера и Кальвина учение Иисуса Христа не было ближе, чем учение якобы единственной истинной Церкви.

Если бы он положил руку на библию дьявола и почувствовал ее вибрацию, то знал бы, что могла существовать только одна настоящая вера – вера в силу Зла. Если бы завещание сатаны осталось таким же немым, как Святое Писание, и то и другое были бы не больше чем суеверие. И наконец, если бы сила зла оказалась единственной истиной, тогда он, Филиппо Каффарелли, отринувший всякое лицемерие, введенный в заблуждение всей ложью, испытывающий отвращение к продажности, все свои силы положил бы на то, чтобы служить ему. Даже настолько, что предпочел бы уйти во мрак с правдой, – лишь бы не жить в сумерках с ложью.

Он нагнулся, чтобы вынуть из петли задвижку сундука. Его руки так дрожали, что металл гремел. Внезапно он почувствовал у себя за спиной какое-то движение и подумал, что не принял во внимание одну мелочь: полковник Зегессер мог просто воткнуть ему между лопаток меч, а потом где-нибудь спрятать его труп. Никто бы не стал обвинять швейцарского гвардейца в убийстве, никто бы не нашел здесь следов смерти Филиппо, даже если бы он истекал кровью, как свинья, или полковник Зегессер не сходя с места распилил бы его на куски. Филиппо просто исчез бы навсегда, вызвав крошечный скандал, который бы, возможно, заставил отца Каффарелли разочарованно нахмурить лоб, а кардинала Сципионе Каффарелли – раздраженно поднять бровь. У него перехватило дыхание. Он не мог иначе – он должен был поднять глаза.

Полковник Зегессер стоял в шаге от него. Лицо гвардейца было напряжено, руки скрещены на груди. Филиппо криво улыбнулся, чтобы по нему не было видно, о чем он подумал.

Задвижку заело. Филиппо встряхнул ее. Она открылась с коротким визгом. Он откинул крышку сундука.

Сидящий в нем Сципионе распростер руки и спросил: «Я взял ее себе, потому что ты слишком долго возился, Филиппино, или ее никогда здесь не было?»

Сундук был пуст.

10

– Садитесь, господин фон Валленштейн, – произнесло явление и указало на один из стульев. – Или мне обращаться к вам Добрович? Как вы хотите, чтобы я к вам обращалась?

Мозг Генриха, которому не хватило времени справиться с изумлением, предпочел привычную для него бесцеремонность.

– Мои друзья называют меня Геник, – услышал он свой голос.

Она улыбнулась.

– Ну хорошо, Геник. Присаживайтесь.

Портрет лгал, а художнику нужно было вставить кисть в задницу, а потом поджечь ее. Генрих, которому с трудом удалось не шлепнуться мимо стула, продолжал откровенно пялиться на нее. Ее выбеленное лицо было тем единственным, что перекликалось с холодом, исходящим от портрета. В жизни красота этой женщины была пламенной, затмевающей все вокруг, так что об нее могло бы обжечься само солнце. Генрих смотрел ей в глаза и сгорал, как залетевший в пламя мотылек. Изумрудно-зеленые глаза, мрачно сияющие на застывшей белизне лица, создавали шокирующий цветовой контраст со светлыми волосами. Назвать черты ее лица правильными было равносильно тому, что назвать недра вулкана теплыми; назвать ее фигуру и осанку совершенными означало бы назвать ураган легким бризом. Она блистала перед ним – бледное лицо, платье из белого шелка, отделанное белой парчой, отливающей радужными бликами. Генрих вдруг осознал, что просидел здесь уже целую минуту, не проронив ни слова. Две крошечные ямки надсекли косметику в уголках ее рта, когда она весело улыбнулась. Ее губы были темно-красными. Она производила впечатление сошедшего на землю ангела, который напился крови.

– А вы, мадам Лобкович, – сказал он, – как мне называть вас?

Она не сводила с него глаз.

– Какое имя вы посчитали бы подходящим для меня?

– Афродита, – ответил он, не задумываясь.

Ее губы еще немного раздвинулись.

– Нет, – возразила она.

Тем временем мозг Генриха наверстывал упущенное. Его сердце и некоторые расположенные ниже органы были охвачены волнением, но мышление восстановилось.

– Нет, – повторил он и, ответив на ее улыбку, предложил: – Диана.

– Должно быть, это богиня?

– Безусловно. – Генрих попробовал улыбнуться той улыбкой, которая – он знал это наверняка – заставляла краснеть даже монахинь. Она не срикошетила, а бесследно поглотилась. Ее собственное выражение лица не изменилось.

– Диана, – повторила она и кивнула.

– Что я могу сделать для вас, мадам… Диана?

Казалось, что на мгновение женщина задумалась, не слишком ли много свободы она дала ему, и, к его собственному удивлению, он довольно напряженно ждал выговора от нее. Удивление Генриха стало еще большим, когда он понял, что его бы это задело, но при этом он стал бы неукоснительно придерживаться приличий. Он подумал о том, что надеялся увидеть в изображенной на картине Поликсене, приносимой в жертву, ее черты, ее упругие груди. Он устыдился этого, но не потому, что это вдруг показалось ему грязным, а потому что весь ее облик, с головы до ног укутанный в белое платье, вызывал в нем в сотни раз большее вожделение, чем улыбающаяся богиня. Генрих чувствовал, как внизу живота пульсирует кровь, и был рад, что на нем широкие венецианские брюки, которые замаскировали бы даже вертикально стоящий двуручный меч. Хотя, конечно, он догадывался, что его эрекцию можно было увидеть в его глазах.

– Вы уже кое-что сделали для меня… Геник.

– Да? – Он знал, что произнес это слишком быстро и удивленно. Мысленно он спросил себя, когда в их беседе преимущество снова будет на его стороне, и уже смирился с тем, что вопреки ожиданиям этого, наверное, не произойдет.

– Вы оказали мне услугу.

– Назовите мне следующую, и я с радостью выполню ее снова.

Она подняла руку и поднесла ее к его лицу. Генрих хотел дотронуться до нее, думая, что должен поцеловать руку, как вдруг заметил, что между указательным и средним пальцами она держит монету. Генрих хотел взять ее, но с такой ловкостью, которую он видел только у фокусников, она стала перемещать монету в пальцах, пока та не исчезла в ее ладони. Она улыбнулась ему. Он ответил ей смущенной улыбкой. Взгляд женщины опустился на ее руку, его взгляд последовал за ним, и тут монетка вновь появилась: щелкнув пальцами, она подбросила ее в воздух, поймала и одним-единственным движением сунула ему в руку, все еще по-идиотски висевшую в воздухе. Потом женщина отступила на шаг и стала наблюдать за ним.

Генрих осмотрел на монету. Он знал эту чеканку. Когда он это понял, ему показалось, что на него вылили ушат ледяной воды, за которым последовал поток кипятка.

– Моя девичья фамилия Пернштейн, – сказала она. – Пернштейн, как крепость в Моравии. Крепость, в которую вы привезли библию дьявола.

– Так это вы поручили мне выкрасть ее?

– Вы разочарованы, мой дорогой Геник?

Генрих почувствовал, как все его тело невольно вздрогнуло, когда он понял, что эта женщина таким образом оказалась в его руках, как и он в ее. Конечно, он терялся в догадках, кто мог быть таинственным заказчиком, который описал ему в деталях, что именно он должен захватить. То, что это не мог быть кто угодно, было ясно – кто угодно не знал бы о существовании библии дьявола, не говоря уже о том, что она лежала в кунсткамере императора Рудольфа. Но то, что это была жена рейхсканцлера… Он совершенно не задумывался, что означало полученное им задание и зачем нужно было везти добычу в этот замок. Пернштейн был не более чем обрывками воспоминаний о придворных сплетнях о каком-то сыне, который промотал наследство своего отца, и об имении, настолько обремененном долгами, что даже камни уже не принадлежали хозяевам. Крепость производила впечатление покинутой: каждый мог бы, как это сделал тот, к кому попала библия дьявола, стать перед воротами и сделать вид, что здесь его дом.

– Разочарован? Восхищен!

– Была ли оплата достаточной?

Что он должен был сказать? Внезапно у него возникло чувство, будто от этого ответа зависит очень многое.

– Для слуги – да, – медленно произнес Генрих, – для партнера – нет.

Она снова принялась разглядывать его в своей молчаливой, оценивающей манере, так что он с трудом сохранял спокойствие. Мурашки в нижней части его живота пробегали то ли из-за желания, то ли из-за страха. Вдруг она наклонилась над ним, схватившись за подлокотники кресла, и приблизила свое лицо к его лицу. Генрих уловил аромат духов и косметики, сквозь которые пробивалось нечто такое, что будило в нем животные инстинкты. Заморгав, он почувствовал, как его мужская гордость вздрогнула, а тело наполнилось похотливым желанием.

– Что берут партнеры в качестве оплаты? – прошептала она. Он увидел под слоем косметики слабо обозначившиеся тени.

У нее были веснушки. Где-то в глубине его медленно запутывающегося в липкие нити мозга промелькнула мысль, что естественность такого маленького недостатка, как россыпь веснушек, делали ее красоту более притягательной, но при виде алых губ, между которыми появился язычок и облизал их, никто не стал бы прислушиваться к этой мысли.

Он хотел протянуть руки, чтобы привлечь ее к себе, но вдруг заметил, что она придавила ткань его рукава. Необъяснимым образом у него не хватило силы освободить руки.

– Все, – прохрипел он.

– Хорошо, – сказала она. Колибри порхнул около его губ – поцелуй ее дыхания, – Я принимаю это… партнер!

Она выпрямилась, взяла его за руку и повлекла за собой к двери. Когда она открыла ее, Генриху в лицо ударило душное тепло. Комната была роскошна. Тяжелые портьеры едва давали дневному свету проникать внутрь. Перед огромной кроватью с колоннами и кроваво-красным балдахином стоял камин, от которого распространялся жар, круживший голову. Она подвела его к кровати. Он слышал, как бьется его сердце, и почти чувствовал боль при каждом ударе. Камин обжигал его с одной стороны. Генрих, прищурив глаза, посмотрел на пламя и увидел, что туда было воткнуто полдюжины металлических прутьев, с деревянными рукоятками на свободных концах, чтобы за них можно было без опаски схватиться. Концы, лежавшие на раскаленных углях, имели всевозможные формы: плоские клинки, острые шипы, спирали… Его глаза расширились, когда он увидел грубо вылепленный фаллос, очертания которого мерцали в адском пламени. Все внутри у него сжалось.

Внезапно он вспомнил о Равальяке, о Гревской площади. Там началась его вторая жизнь; нет, там его жизнь вообще только началась. Жаровня палача так же мерцала от жара. Смотровое место, которое ему досталось, было превосходным, хотя и, на его вкус, было слишком отдалено от эшафота. Однако он отчетливо видел отливающие красным губки клещей; когда палач вытащил их из пламени, толпа вздохнула, а Равальяк начал громко молиться…

Через покрывало на кровати пробивался глухой шум, будто кто-то пытался, несмотря на кляп во рту, звать на помощь. Мадам – нет, Диана! – прошла мимо него, отдернула покрывало и снова отошла назад. На кровати лежала обнаженная девушка, за щиколотки и запястья привязанная к колоннам кровати, с кляпом во рту. Он увидел обезображенную старыми и недавними ушибами и царапинами кожу, выпирающие ребра, плоский жилистый живот, который поднимался и опускался в судорожных попытках девушки вдохнуть воздух, несмотря на панику и кляп. Кто-то ее вымыл, побрил и натер мазью. Однако было ясно, что она была дешевой маленькой потаскушкой, которая еще вчера приносила облегчение своим женихам за хлевами у каких-нибудь ворот. Ее глаза, огромные на распухшем от кляпа лице, смотрели на Генриха с мольбой. Внизу живота у него пульсировало, но, тем не менее, он был разочарован.

– Это тоже оплата для слуги, – сказал Генрих и обернулся к белой фигуре. В тот же миг он умолк. Она беззвучно выскользнула из своего платья и стояла перед ним совершенно нагая. Как он и предполагал, ее тело тоже было безупречным. Его губы шевелились, он упивался этим зрелищем. У него выступил пот; камин был лишь частично виновен в этом.

– Не болтайте вздор, Геник, – мягко произнесла она и легко развела руками. – Это для вас. А вон там…

Женщина прошла мимо него с такой естественностью, которая почти заставила забыть, что она обнажена. Ее плечо коснулось его, когда она проходила мимо, и внизу живота у него так забилось, что он с трудом перевел дыхание. Между кроватью и камином она остановилась.

– Эта – для богов.

Взгляд ее зеленых глаз скользнул по связанной девушке, а потом она протянула руку к пылающему камину и выхватила из него раскаленный докрасна фаллос. Пленница отчаянно замотала головой. Ее глазные яблоки покраснели при попытке избавиться от кляпа и взвыть, прося о помощи. Диана снова воткнула фаллос в камин.

– Позже, – сказала она.

Она подошла к Генриху, и ему пришлось взять себя в руки, чтобы одновременно не отшатнуться и не привлечь ее к себе. Ее взгляд впился в его лицо. Он чувствовал, как она, не опуская глаз, развязала завязки на его венецианских брюках, затем запустила в них прохладную руку и обхватила его горячий член. Он застонал. Внезапно он осознал, как сильно она завела его, прежде чем дотронуться до него. Ее рука продолжала двигаться, а улыбка, появившаяся в глазах, выдавала, что она думает о том же.

– Намного позже.

Она сжала кулак, и он начал дико дрожать, излился в ее руку и свои штаны, ликуя и одновременно чувствуя, как наслаждение в нем превращается в пепел, падает в черную дыру. Генрих с ужасом осознал, что она ожидала от него большего и что их партнерство не продлится и на час, если он не оправдает ее ожиданий. Он попытался овладеть собой, заметил, что забыл глубоко дышать, и начал отчаянно хватать ртом воздух.

Ее улыбка не изменилась. Она отошла и легла на кровать рядом со связанной девушкой. Ее белое тело в сравнении с избитым до синевы, наполовину использованным телом проститутки выглядело как статуя из каррарского мрамора. Пленница стонала и вертелась, но Генрих воспринимал ее всего лишь как посторонний шум.

– Идите сюда, партнер, – произнесла Диана и раздвинула ноги с той невозмутимостью, которая снова заставила его член болезненно окаменеть.

Генрих сорвал с себя одежду и пополз к ней на кровать. Связанная оказалась на его пути, и он оттолкнул ее в сторону, как чурбан. Он не видел ничего, кроме белого лица под собой, широко открытых зеленых глаз, созданного грехом тела. Он сжал одну из ее грудей, и она, открыв рот, задышала быстрее. Погрузившись в нее и почувствовав, как ее ноги обхватили его и надавили еще сильнее, он подумал, что сгорит в ней.

На отчаянные стоны проститутки, лежащей рядом, Генрих больше не обращал внимания. То, что он вдруг услышал, было тяжелым дыханием мадам де Гиз и ее дочери, которые, облокотившись на подоконник одного из окон в городском дворце, с видом на эшафот, где смерть короля Генриха была тысячу раз искуплена убийцей Равальяком, задрали повыше юбки над бедрами и с готовностью выставили ягодицы. А он и неизвестный ему французский дворянин рядом неутомимо трудились, чтобы сократить время бесконечной казни. Генрих услышал далекий рев Равальяка, вспомнил о том, каково это – будучи двадцати лет от роду, стать королем мира, но возвышенное чувство внезапно исчезло в смутном ужасе, ибо он вдруг осознал, что страшная агония осужденного на площади возбуждала его больше, чем раскрытые щели девушки и красивой зрелой женщины у окна. Его невинность исчезла благодаря одному мгновенному взгляду, который он смог бросить в свое сердце. И вдруг, в одном рывке, который чуть не выбил его из ритма, Генрих понял, что имел в виду, когда сказал, что оплата партнера состоит из всего. Он уже полностью и всецело принадлежал этой женщине, встававшей под ним на дыбы с дикостью необъезженной кобылицы и царапающей ему спину и ягодицы; его тело, его сердце – и его душа. Если ей доставляло удовольствие видеть, как он применит светящийся красным фаллос к несчастной на кровати возле него, тогда… да будет так!

Он снова бросился на нее с неистовством, которое почти лишило его чувств, и осознал, что мысль о том, что он и языческая богиня еще могут сделать со своей жертвой, была так же виновата в этом, как и сам половой акт.

– В чем мы, собственно, партнеры? – простонал он.

Она сжала мышцы внизу живота. Он охнул. Бешеная скачка замерла только раз.

– В пути к трону императора, – сказала она, а после прошептала ему на ухо: – Возьми меня еще раз.

Он заключил договор с дьяволом.

Он был мертв.

Он был благословлен.

11

Вацлав фон Лангенфель осторожно балансировал на развалинах. Только что он поскользнулся, и лишь большая удача помогла ему уйти от судьбы и не оказаться насаженным на торчащую вертикально вверх часть копья. Приглядевшись, он понял, что на самом деле это был длинный, прямой, завитой внутрь рог. Судя по основанию, его выломали из золотой оправы. Большего от одного дня поисков нельзя было ожидать: одновременно избежать опасности быть посаженным на кол и при этом найти сокровище.

Вацлав поспешил отправиться в обратный путь – вниз к городу, по берегу Влтавы к Малой Стране и оттуда снова вверх, к Градчанам, – полный дикой надежды, что рог мог принадлежать единорогу.

Андрей, его отец, который был дома, разглядывал находку с мрачным выражением лица.

– Это зуб кита, – сказал он наконец. – Выброси это.

– Как же так, ради бога! Он такой красивый!

– Он приносит несчастье.

– Что? – Вацлав недоверчиво фыркнул.

Андрей вздохнул.

– Я догадываюсь, где ты нашел эту штуку. В Оленьем приколе, среди старых корней и веток, где валяются обломки мебели и остальной мусор из замка.

Спорить было излишне. Вацлав почувствовал, что краснеет. Отец сделал вид, будто ничего не заметил.

– Император Маттиас всего две недели на троне, но уже начинает уничтожать коллекцию Рудольфа. Видит бог, там много такого, что нужно было бы выбросить или сжечь. Но еще больше того, что стоило бы сохранить. Рог единорога! У тебя прекрасная компания, сын мой, ведь император Рудольф был убежден, что так оно и есть. У него их было несколько.

У Вацлава постоянно возникало странное чувство, когда его отец, не отдавая себе отчета, делал подобные намеки, из которых можно было понять, что Андрей в какой-то период своей жизни был тесно связан с императором Рудольфом. Вацлав не мог в это поверить. Его отец – близкий друг кайзера Рудольфа, личность которого сейчас, спустя полгода после его смерти, вызвала столько толков и приобрела в два раза большую популярность, чем при жизни? Андрей фон Лангенфель, временами меланхоличный, иногда ужасно неловкий, а чаще всего дружески-радостный, был деловым партнером и лучшим другом Киприана, а также братом его жены Агнесс Хлесль, которые, опять же, были родителями Александры?… На этом месте Вацлав обычно заставлял свои мысли двигаться в другом направлении. Странное чувство, как правило, оставалось, и когда юноша пытался получше в нем разобраться, он понимал, что оно вызвано полным непониманием стройного, высокого человека, который все еще выглядел молодым и до сих пор был центром его жизни. Вацлав не любил копаться в своих переживаниях. Какой вывод он должен был сделать? Что он чувствовал себя чужим по отношению к человеку, который был всем, что составляло его семью?

– Видно, что рог был в оправе.

– Конечно, золото и драгоценные камни. Императору Маттиасу нужны деньги.

– Почему ты думаешь, что он приносит несчастье?

Андрей покрутил рог в руках. Вацлав знал, что их взаимно доверительное общение многими воспринималось как небрежное и непочтительное. Андрея это не заботило. Насколько юноша мог припомнить, он всегда был рядом с отцом – в поездках, дома, даже на совещаниях в доме Хлеслей, куда он приходил вместе с ним. Кузина Александра, на четыре года младше Вацлава, была его подругой детства. Сначала в эти посещения она, лепеча, слюнявила своих гостей, позже, полная серьезной добросовестности, забрасывала разными вопросами и, наконец, стала рассматривать старшего брата как своего рода неприятную особу, которую надо было обязательно задеть, если Вацлав, по ее мнению, действовал кому-то на нервы. А Вацлав уже не мог сказать, когда он стал воспринимать ее не иначе, как совершенно восхитительную девушку.

– Все, что относилось к этой коллекции чудес, приносит несчастье.

– Например?…

К разочарованию Вацлава, Андрей не попал в ловушку.

– Если бы не было этой кунсткамеры, Рудольф был бы вынужден принять вызов действительности, а империя не пала бы так глубоко.

– Что мне теперь с этим делать?

– Думаю, его можно оставить. Но оставь его для себя и не показывай всем вокруг.

– Спасибо.

– Вацлав?

– Да?

– А что ты еще там нашел?

– Кроме рога? Сломанные рамы для картин… груды черепков… раковины… орехи… Один в самом деле выглядел как…

– Да, да, я знаю эти орехи. Книги?

Вацлав уловил ту незначительную долю, на которую голос отца отклонился от своего обычного тембра.

– Книги? Нет.

– Ну хорошо.

Вацлав дошел до двери.

– Вацлав?

– Да?

– Не ходи туда больше.

Вацлав промолчал. Он ненавидел лгать своему отцу. Он не сомневался, что снова пойдет к одинокому месту у подножия замка, мимо покрытых мхом статуй и засоренных фонтанов, которые больше никого не интересовали, мимо висящих на деревьях клеток, в которых, если верить сплетням, по приказу Рудольфа гноили алхимиков, пытавшихся его обмануть.


И вот теперь он снова был здесь, уже в пятый или шестой раз, потея на теплом июньском солнце, осторожно карабкаясь по лабиринту из веток и корней. Все, что ему удалось найти во время своих последних посещений, это те же черепки, уйма причудливых раковин улиток, разбитые бокалы с остатками жидкости, пахнущими алкоголем и гнилью, разорванные полотна картин. Здесь не оказалось ни единой книги, и Вацлав был близок к тому, чтобы оставить свою надежду.

Внезапно что-то блеснуло на солнце. Вацлав прищурился. Золото? Какой-то придворный льстец забыл отломать оправу от одного из чудес природы? Андрей и Вацлав не были бедны, но найти хороший кусок золотого украшения… Его отец улыбнулся бы, если бы он притащил его домой и объяснил, что в этом нет его доли и что он принадлежит только Вацлаву. И вообще, Вацлав может отнести это к ювелиру и сделать из него подвеску или браслет, что-то маленькое, тонкое, что-то для девушки… для Александры, только так, из родственного глубокого уважения…

Он протянул руку между ветвями, под которые проскользнула металлическая вещь, и не без труда вытащил ее. Удивительно тяжелая, неопределенной квадратной формы, размером с часы-куранты, она была украшена фантастическим орнаментом и тускло отсвечивала матовым золотом, словно главный экспонат сокровищницы. Юноша с волнением вытащил ее наверх, где было светлее.

Предмет выглядел как неудавшийся макет пьедестала для статуи – три плоскости одна над другой, похожие на ступени пирамиды. Колесики, винтики и шестеренки составляли запутанное геометрическое украшение на передней части. На самой верхней плоскости находились две фигуры, повернутые к зрителю спиной. Создавалось впечатление, будто их конечности были собраны отдельно. Через поверхность последней ступени тянулись полосы; они вели к фигурам, за которыми исчезали. Вацлав попытался перевернуть фигуры на спину или отделить их от поверхности, однако у него ничего не получилось. Тогда он осторожно встряхнул находку – внутри нее зазвучала мелодия, напоминающая сложный колокольный звон. С мыслью, что найденная им вещь, возможно, сделана из золота, он уже попрощался. Фигуры, а также поверхность последнего основания, особенно вокруг полос, выдавали отслоившуюся золотую краску, а под ней простую жесть. Он снова встряхнул ее. Маленький ключик, который он до этого не заметил, выпал из своего крепления и повис на тонкой цепочке. Вацлав нашел замочную скважину и, осторожно вставив в нее ключик, повернул его. Внутри предмета что-то затрещало. Он наконец понял, что найденный им предмет – это своего рода механическая игрушка. Что-то щелкнуло, шестеренки и зубчатые рейки с внешней стороны задвигались рывками, задрожали. Падение вниз, на эту свалку, вряд ли пошло на пользу автоматической конструкции. Юноша еще раз повернул ключик. Он уже чуть не выкинул свою находку, когда обе фигуры вдруг сами перевернулись на спину. Вацлав увидел тонкие стержни и проволоку, выходящие из полос и сваренные с конечностями фигур. Фигуры были обнаженными мужчиной и женщиной. У фигурки мужчины там, где должно было быть его мужское достоинство, Вацлав заметил прямоугольную щель. Примечательно, что была отломана именно эта часть. Анатомически точное исполнение обеих фигур заставило Вацлава догадаться, что эта деталь отсутствовала вовсе не по недоразумению. Он снова повернул ключик.

Задвигались другие шестеренки. С дрожанием и треском, резкими рывками, как марионетки, обе фигуры поднялись вертикально и благодаря похожим на паутинки подпоркам из стержней, проволок и шарниров повернулись к верхней части пьедестала. Вацлав был очарован.

Когда же еще более сильный поворот ключа переместил фигуры на пьедестал, раздалось слабое жужжание.

– О-о… – произнес Вацлав.

В выемке между ног мужской фигуры показалось нечто. Стало очевидно, что оно не было отломано, а только извлекалось с помощью очередного механизма. С широко открытыми глазами Вацлав смотрел на огромный фаллос, который медленно и анатомически болезненно, как-то неправильно выдвигался из низа живота, но потом – с такой же анатомической болезненностью, но теперь уже правильно – начал подниматься. Вацлав нервно сглотнул.

– Ага, – сказал кто-то почти ему на ухо.

Вацлав вздрогнул и нечаянно ударил игрушку о ветку. Жужжание прекратилось, движение резко остановилось. Что-то треснуло внутри, как будто последний час прибора был недалек.

Вацлав уставился на груду корней, где на пару ладоней дальше от того места, на котором сидел он, стояла красивая девушка. Однажды Вацлав слышал, как Киприан Хлесль, смеясь, рассказывал, что перед своей брачной ночью он произнес три короткие молитвы: первую – чтобы от возбуждения у него не отказало; вторую – чтобы, когда его жена забеременеет, все прошло хорошо; третью – чтобы их первый ребенок, если это будет девочка, не был похож на своего отца. Поскольку все это в точности исполнилось, подытожил Киприан, он не отважился произнести четвертую молитву – чтобы его дочь была послушной. Когда в тот раз Вацлав покосился на Александру, она надула губы и закатила глаза – наполовину с веселым согласием, что ее родители невозможные, наполовину рассерженно, потому что он, Вацлав, стал невольным свидетелем этого.

Александра унаследовала всю красоту, которую могла передать ей ее мать: она была высокой, стройной, уже сейчас женственной; у нее было узкое лицо с высокими скулами, смелыми глазами и копной темных волос. Вацлав каждый раз смущался, когда смотрел в эти глаза, и у него было такое чувство, будто он смотрит в глаза своей тети или своего отца. Сам он уродился не в свою родню; казалось, от этой ветви семьи он не унаследовал и самой малости. Как и Александра, он должен был походить по своему характеру на мать, умершую вскоре после его рождения. Однажды Киприан шутливо прижал его к себе и сказал, что они оба посторонние в этой красивой семье, два безобразных парня, существующие только для того, чтобы подчеркивать красоту других. Когда Вацлав в ответ засмеялся, его собственный смех показался ему неестественным.

– А я хотела узнать, чем ты тут занимаешься, – сказала Александра. – Я случайно видела, как ты исчез в Оленьем прикопе. Поэтому я пошла вслед за тобой.

– Ах да, – слабо произнес Вацлав и попытался незаметно спрятать игрушку.

– Что у тебя там?

– Ничего, – ответил Вацлав, которому удалось так перевернуть прибор, что фигур не было видно.

Это движение зацепило что-то внутри механизма, и фаллос мужской фигуры с жужжанием поднялся на несколько сотых дюйма.

– Что это было?

– Ничего.

– Ты считаешь меня глупышкой, Вацлав? Что у тебя там?

– Это… это… механическая игрушка…

– Ты нашел ее здесь?

– Э… да.

– Покажи.

– Э… нет.

– Что? Ну-ка, показывай!

Когда Вацлав понял, что она хочет попытаться взобраться наверх, к нему, он запаниковал.

– Оставайся внизу, – запинаясь, произнес он, – здесь все шатается!

– Если эта штука выдерживает тебя, меня она тоже выдержит.

Вацлав еще сильнее прижал к себе адскую игрушку, от встроенной пантомимы которой у него сложилось ужасное впечатление. Он понимал, что подумала бы Александра, увидев все это, и оттого чувствовал себя еще ужаснее. К несчастью, механизм зацепился за ветку. С треском и жужжанием женская фигура начала опрокидываться, но застыла на середине движения.

– Он еще работает, правда?

– Н-нет…

– Ты просто дурак, Вацлав! – крикнула Александра. – Я сейчас поднимусь и возьму эту штуковину.

Вацлав попытался спрятать игрушку за спиной, но натолкнулся на ветку, и чертов механизм выскользнул из его потных пальцев. Одно мучительное мгновение юноша следил, как он падал вниз, отскочив от какого-то корня. Вацлав попробовал схватить игрушку, но его движение было медленным, как у черепахи. Игрушка опрокинулась, с грохотом покатилась дальше и остановилась прямо у ног Александры. Они оба уставились на нее. Игнорируя все молитвы Вацлава, обе фигуры не разбились. Они оставались неподвижными. Вацлав был уверен, что механическая игра в следующее мгновение дойдет до конца, как происходило всегда в подобных ситуациях, но фигуры не двигались. Александра наклонилась и подняла механизм. Она рассматривала его, нахмурив лоб. Взгляд Вацлава был прикован к фигурам, к маленькому металлическому мужчине. Он увидел, что падение немного заставило механизм сработать в обратную сторону, и это движение снова втянуло фаллос. Он уже начал верить, что спасен.

– Это все? – спросила Александра и щелкнула пальцем по маленькому мужчине.

Раздалось жужжание, и механизм снова заработал. Мужчина с треском двинулся к своей возлюбленной, фаллос поднялся – у Вацлава поплыло перед глазами от ужаса – и стал не просто большим, а гигантским, за пределами всех мыслимых размеров. Ко всему прочему он был чертовски детально изображен, вплоть до прожилок и курчавых волос в паху. Металлическая женщина грациозно легла на спину; жужжание, треск и щелчки становились все более сильными по мере того, как ее ноги вытягивались вверх. Тем временем мужчина опустился к ней, и после небольшой заминки механизма, происшедшей из-за повреждений, но придавшей акту естественность, начал двигаться. Не могло быть и малейшего сомнения в том, что здесь представлялось. Вацлав перевел взгляд на Александру. Казалось, о его лицо можно было зажечь фитиль.

– Так, – медленно произнесла Александра. Ее голос звучал абсолютно спокойно, но она была бледна. – Вот, значит, чем ты здесь занимаешься.

Она без спешки поставила игрушку на землю, окинула Вацлава с головы до ног и, развернувшись, зашагала прочь, проходя каждый дюйм как королева. Движение на верхней части пьедестала затихло, мужчина со своим неповрежденным достоинством рывком выпрямился, а женщина вытянулась в длину. В следующее мгновение, дрожа металлическими пластинками, механизм выдал бойкий триумфальный марш, который сопровождал уход Александры, пробирающейся сквозь заросли.

Вацлав закрыл руками лицо и проклял себя самого, кайзера Рудольфа, кунсткамеру, идиота, который выбросил сюда эту адскую машину, а потом весь мир.

1617: Пляшущий дьявол

Опустел весь ад,

И дьяволы все тут!

В. Шекспир. Буря[9]

1

Она бежала.

Она слышала, что ее преследователи приближаются, и знала, что они ее догонят. Однако она продолжала бежать. Даже в свою последнюю секунду, вопреки любой вероятности, человек еще надеется, что может спастись.

Ветви хлестали ее нагое тело. Шипы вонзались, как бич, срывая лоскутки кожи, сучья расцарапывали тело и били до кровоподтеков. Мучил февральский холод; снег, по которому она неслась, казался пылающим ледяными осколками покровом. Девушка не обращала на это внимания, она даже не чувствовала боли, а если и чувствовала, то не придавала этому никакого значения. Она знала: если они найдут ее, то ей придется испытать боль, которая будет во сто крат сильнее той, что она испытывала сейчас.

И они могут поймать ее.

Воздух горел в ее горле, как если бы она вдыхала кислоту. Ее бросало то в жар, то в холод, живот сводило судорогой, и она задыхалась, жадно хватая ртом воздух, но бежала дальше. Ее босые ступни давно превратились в сплошную рану. Несчастная слышала, как ржали лошади, но у нее было преимущество, которого она не сознавала: ее путь лежал через заросли молодого леса, и преследователи с трудом направляли своих животных сквозь него.

Она не думала об этом. Все, что ее занимало, это страх перед страданиями, страх перед смертью. Она не хотела умирать, не хотела видеть, как ее кровь капля за каплей уходит из тела, стекая по страшному желобу. Она не хотела, чтобы ее держали над этим морем крови, оставив лезвие ножа в горле и не давая ранам закрыться. Она не хотела, чтобы ее мучители наблюдали за тем, как их жертва задыхается и стенает в предсмертных конвульсиях, и наслаждались ее медленной смертью. Последняя картина, которая врежется ей в память, это ее собственное лицо, отражающееся в черном море вонючей крови. А потом появятся тени, чтобы утащить ее во мрак – не исповеданную, не спасенную, навсегда ставшую собственностью дьявола…

И все это потому, что ее преследователи в действительности были палачами Люцифера.

Она использовала мгновение, когда они отвлеклись, начав поднимать на склон, ведущий к хлеву, еще трепещущий труп ее предшественницы.

Она знала, что это ни к чему не приведет. Палачи доберутся до нее. Но она бежала, не чувствуя под собой ног.

Поляна! Сквозь шум крови в ушах девушка услышала звон колокольчиков и блеяние коз. Она споткнулась. Вспыхнула дикая надежда. Там, где есть животные, наверняка есть и люди – подпаски, пастух, крестьяне…

Внезапно она услышала жужжание и оказалась на земле, покрытой пестрой мозаикой из хвойных иголок, мелких веток и мертвых осенних листьев. Боль от удара в спину она почувствовала не сразу, а только спустя несколько мгновений. У нее перехватило дыхание. Ее грудь не могла подняться, чтобы сделать вдох. Она попыталась опереться на руку, и от этого движения ей стало так больно, словно ее прожгла огненная струя. Девушка застонала. Ей все еще не хватало воздуха. До нее доносились голоса преследователей и фырканье лошадей. Когда девушка попробовала посмотреть через плечо, ее тело оцепенело, превратившись в окаменевшее дерево, через которое прошла красная пылающая стрела. Она услышала топот сапог, приближающихся к ней по лесной почве. И вдруг она увидела… глаза и догадалась, что это не галлюцинация, что эти глаза в самом деле тут, что они кому-то принадлежат, тому, кто лежит в пяти шагах от нее, спрятавшись в зарослях, и смотрит на нее. Она хотела открыть рот и позвать на помощь, но раскаленная с грела помешала этому. Поплывшие перед глазами тени сузили ее поле зрения. Потом несчастную круто развернули, заставив сделать дикий рывок из боли и огня, и она поняла, что преследователи догнали ее. Девушка посмотрела на торчавшее из тела острие арбалетного болта, и перед ее затуманившимся взором возник злорадствующий лик Люцифера. Дьявол довольно смеялся, пританцовывая.

Убегая, она боялась, что будет плохо. Только теперь она осознала, что не имела никакого понятия о том, что могло означать это «плохо».

2

По строению было видно, что оно возникло из развалин. При желании можно было подойти поближе и даже почувствовать запах: сажа и гарь, древняя, отсыревшая зола, едкая пыль летом, хрупкая каменная кладка и усталые остатки снега в углах ранним мартовским днем. Каждый раз, когда Александра приходила сюда, ее охватывало смешанное чувство тоски, сожаления и страха. Она родилась спустя много времени после пожара отделения фирмы «Вигант и Вилфинг» в Праге и знала историю из вторых рук – историю о жутких монахах, пришедших с миссией смерти и готовых превратить всю Прагу в огненное море, чтобы уничтожить ее душу, которая связывала их и сокровище. Сокровищем была библия дьявола.

Но и рассказы не совпадали полностью. Иногда Александре казалось, будто ее родители сознательно говорят об этом вскользь, чтобы ей не все открылось, а больше всего разногласий возникало, когда при этом присутствовали дядя Андрей и Вацлав. Александра подозревала, что один из двоих – или даже оба – не должны были что-то знать, то, что, однако, было сутью истории, которая наматывалась на зияющую дыру подобно лиане, уже очень давно подавившей дерево, а теперь выкарабкивающейся на открытое пространство.

Дом был наполовину отстроен заново – работа Себастьяна Вилфинга-старшего, который был партнером ее дедушки Никласа Виганта. Старый Вилфинг (его она тоже не знала) исходил из того, что партнерство обеих фирм будет продолжаться, как и раньше, с двумя домами в Вене и общим филиалом в Праге. То, что ответственность за дела Вигантов в Праге перейдет на недавно сочетавшуюся браком пару Агнесс и Киприана Хлесля, никоим образом не печалило Вилфинга-старшего, хотя когда-то предполагалось, что он будет свекром Агнесс.

Из старых историй Александра знала, что ее отец не без помощи своего дяди, кардинала Мельхиора Хлесля, снял тогда дом, в котором они до сих пор жили и который всего на пару бросков камня отстоял от старого места в Кенигсгассе, и участвовал в восстановлении развалин, проявляя свою обычную увлеченность.

Но потом Себастьян Вилфинг-старший умер, и Себастьян Вилфинг-младший (с ним она познакомилась пару лет тому назад, во время одного из визитов в Вену) дал понять, что он не только не будет достраивать дом, но и прекратит всю деловую активность в Праге. Кроме того, он не пожелал поддерживать связь с таким гадючьим сбродом, как Хлесли, даже на расстоянии ста миль ночью при встречном ветре. До того как Александра впервые увидела Себастьяна-младшего, она не понимала, почему ее мама, пересказывая разглагольствования Вилфинга-младшего, имела обыкновение каждый раз прибавлять писк «Уи!», а потом разражаться диким хихиканьем. Впоследствии, когда Себастьян почтил ее коротким приветствием, Александра наконец-то услышала «Уи!» в оригинале. Высота голоса Себастьяна Вилфинга-младшего прыгала, точно у молодого поросенка, а если он пытался подавить свое раздражение, то его голос превращался в визг, который заставил бы упомянутого поросенка уязвленно покачать головой.

Как бы там ни было, развалины больше не восстанавливались, ее родители превратили договор о найме своего нового жилища в договор купли, а здесь стояли лишь старая, заброшенная каменная кладка и остатки стен сооружения, словно разорванный саван давно мумифицированного тела. Тем не менее входить туда было небезопасно. Создавалось впечатление, что достаточно было сильного порыва ветра, чтобы здание обрушилось, а сам факт, что оно еще стояло, говорил не столько о прочности строения, сколько о предположении, что в этом углу Праги не дул ветер.

Само собой разумеется, Александра не очень-то обращала на это внимание, когда тенью скользила по стройке. В качестве определенной меры предосторожности девушка соглашалась не спускаться в подвал. Он оставался в первозданном состоянии, выдержал в суровые времена обвал стен, и его нужно было только очистить.

Мысль оказаться запертой там, внизу, и задохнуться, если бы вдруг строение обрушилось, отпугивала даже такую упрямую особу, как Александра Хлесль, которая унаследовала бесстрашие и решительность обоих родителей.

Помимо этого дом вызывал у Александры ощущение странного очарования, будто в его непрочных стенах была заключена не только наполовину рассказанная история, но и один из секретов ее существования. Если ей, как сейчас, приходилось на пару недель покидать свой родной город – Александре предстояла ежегодная поездка в Вену, – она чувствовала себя почти вынужденной сначала заглянуть туда.

То, что не только она слышала этот неопределенный сигнал, ей бы и во сне не пришло в голову, если бы вдруг Александра не увидела приближающегося к строению Вацлава фон Лангенфеля, ее пресловутого кузена.

Было слишком поздно отходить дальше вглубь здания: он был уже почти у двери. Она решительно стала на его пути.

– Ты за мной шпионишь?

Вацлав перевел дух. Он явно испугался, но, по крайней мере, не был одним из тех, кто театрально вздрагивал и вынужденно прислонялся к дверному проему.

– Нет, – сказал он.

– Тогда что ты здесь делаешь?

Он пожал плечами.

– Мой отец иногда приходит сюда.

– Что? Но это же старый дом «Вигант и Вилфинг». Какое отношение к этому имеет твой отец?

– Понятия не имею. Но он приходит сюда по меньшей мере раз в год.

– Значит, ты шпионил за ним, да?

Юноша снова пожал плечами.

– Что он делает, когда приходит сюда? – не унималась Александра. – Он что-то ищет?

– Конечно, что-то ищет.

– Он что-то копает?

Вацлав слаба улыбнулся.

– Для того чтобы что-то искать, не нужно везде рыть или переворачивать камни…

– Ах вот как! И что же он ищет? Любовь? – Она язвительно ухмыльнулась.

На лице Вацлава не дрогнул ни один мускул, и Александра поняла, какая грубость только что сорвалась у нее с языка. Ее лицо залилось краской.

На самом деле ей нравился ее дядя Андрей фон Лангенфель, который излучал странную смесь из печали и удовлетворенности. Казалось, он что-то потерял, но примирился с этим, ибо взамен нашел то, что теперь было для него самым важным на свете. И вообще, Андрей производил впечатление человека, достигшего своей цели. Можно было не сомневаться: он знает, о чем говорит, и делает то, что хочет. Рядом с таким человеком можно было не притворяться и оставаться таким, каков ты есть. Ее отец походил на Андрея, но вместо печали излучал невозмутимое спокойствие, которого не хватало его шурину. Раньше, когда они были маленькими, Андрей обязательно оказывался па полу и играл с детьми. Киприан столь же обязательно сидел в углу и наблюдал за ними. Александра чувствовала себя умиротворенной, когда ловила его улыбку и небольшой кивок и знала, что он присматривает за ней. Александра любила отца и уважала своего дядю, брата матери. Почему ей с таким трудом удавалось ладить со своим двоюродным братом, для нее самой оставалось загадкой. В присутствии Вацлава она раздражалась, а позже, когда пыталась понять себя, догадывалась, что главным образом это была ревность, вечно заставлявшая ее наносить ему удары в спину. Вацлав был всем для другого человека – для своего отца. Александра знала, что ее родители не могли бы любить ее еще больше, но в то же время им было достаточно друг друга, и огромная любовь, которую они испытывали друг к другу, чувствовалась постоянно. У Александры иногда возникало ощущение, что она лишняя, несмотря на все тепло, которое родители проявляли по отношению к ней. Она не знала, ощущают ли то же самое ее младшие братья, и предпочла бы откусить себе язык, чем спросить их об этом. Самым странным – и предположительно следующей важной причиной того, чтобы задевать Вацлава, – было то, что ее двоюродному брату была присуща душевная замкнутость, которая действительно отличала его от других. Началось с того, что по прихоти судьбы он не был похож ни на кого из родни: Александра была, как говорится, точной копией своей матери, ее братья походили на отца, и только Вацлав пошел непонятно в кого. Что-то не складывалось. И это тоже способствовало тому, что парень ее раздражал.

Неожиданно он проскользнул мимо нее и скрылся из виду. Она была поражена. Затем она увидела женщину, идущую по влажной мостовой. Та бросила косой взгляд на дом. Александра кивнула ей и попыталась улыбнуться. Женщина плотно сжала губы и зашагала дальше. Александра ее не знала. Вацлав наблюдал за улицей, казавшейся слишком мрачной в это серое мартовское утро.

– Почему ты прячешься?

– Я не хочу, чтобы мой отец знал, что я здесь.

– Но почему? – не отставала Александра.

– У меня такое чувство, что этот дом имеет для него особенное значение. Если бы он хотел, чтобы я знал об этом, он бы мне все рассказал.

– И несмотря ни на что, ты хочешь это выяснить, да?

– А ты бы не хотела?

Возможно, из-за того, что она все еще стыдилась своей бестактности, Александра чуть ли не дружески произнесла:

– Я часто бываю здесь. Я думаю, мою маму хватил бы удар, если бы она меня поймала. Ты же знаешь, как близко от этих развалин наш дом. Однако она довольно редко бывает здесь. Она почему-то всегда находит другую дорогу.

– Я здесь в третий раз. Это не просто…

Честность Вацлава побудила ее сделать ему предложение:

– Давай посмотрим вместе, что здесь.

– Я не знаю, на что я должен смотреть, – возразил он, и Александра с изумлением поняла, что сожалеет о его отказе.

– Мой папа тоже ничего здесь не ищет. Но он всегда, проходя по мостовой, останавливается на некоторое время и смотрит на землю. Потом он идет дальше.

Александру осенило.

– Как будто он приходит на кладбище.

Вацлав уставился на нее. Казалось, она сама поразилась, произнеся эту фразу. Потом Александра пожала плечами.

– Что теперь? Ты идешь или нет?

Она увидела, как после секундного замешательства в его глазах вдруг затеплился огонек и он широко улыбнулся. Ей стало почти больно, когда она поняла, что Вацлав обрадовался отсутствию ставшей уже привычной холодности, которую она проявляла по отношению к нему. Именно в это мгновение Александра пожалела о всех упущенных в прошлом возможностях, которые она не использовала, чтобы обходиться с ним свободно и дружески. В доме ее родителей, куда преисполненные надежды претенденты на возможное обещание помолвки шли непрерывным потоком, уже несколько лет, она могла убедиться, что каждый из них был в свои лучшие моменты большим дураком, чем Вацлав в свои худшие. Ни отец, ни мать никогда не настаивали, чтобы она решилась выбрать одного из сватающихся, даже если это сулило преимущества в делах. Она была благодарна им за это больше, чем могла выразить словами. Ей постоянно казалось, будто ее сердце ждет, когда же появится тот единственный, и надеялась, что оно откроется благодаря вспышке любви, которая заставит ее забыть, что нужно дышать.

– Ну хорошо, – сказал Вацлав. – Я полагаюсь на то, что ты убьешь всех драконов, которые встретятся на нашем пути.

– Разве это не было бы твоей задачей?

– Я не хочу быть выскочкой.

– Слишком большая вежливость неуместна.

– Обращаться с кем-то вроде тебя как с беспомощным червем, который прячется за спиной беспомощного рыцаря, было бы намного неуместнее.

Он закрыл рот и откашлялся, а его щеки залились краской. Ему тут же стало ясно, что сердце использовало короткий перерыв в работе мозга, чтобы заставить его сболтнуть лишнее. Александра опустила голову, чтобы он не заметил, что она тоже покраснела. Ее попытка скрыть растерянность была бессмысленной, и она понимала это, как понимала и то, что на самом деле юноша сделал ей большой, но неуклюжий комплимент.

Александра повернулась, решив взять инициативу в свои руки. При этом она понятия не имела, куда нужно вести Вацлава, потому что от дома остались лишь наружные стены высотой до второго этажа, половина лестничной клетки и свод нижнего этажа. Старый Вилфинг придерживался прежнего плана здания – маленькие и большие кладовые на уровне улицы, жилые комнаты хозяев на втором этаже и комната прислуги на чердаке, так что первый этаж был темным лабиринтом из простых четырехугольных комнат, в которых действительно не было ничего интересного. Самое необычное из того, что Александра когда-либо обнаруживала здесь, был человеческий череп в одной из дальних кладовок – только в действительности это оказалась округлая бутылка из посеревшей глины, вся в пятнах, которую, должно быть, забыл один из рабочих. Но ощущения, когда она в первый раз это увидела, почувствовав биение собственного сердца, были восхитительны. Она заметила, что Вацлав остановился.

– Что там, внизу?

– Подвал. Пойдем дальше.

– Давай посмотрим, что там.

– Ты с ума сошел?

Он окинул ее взглядом. Александра стиснула зубы. Только что она созналась в своей слабости: ее выдал даже резкий тон голоса. Сейчас он начнет ухмыляться и высмеивать ее, и она даже не сможет поставить ему это в вину. Она постоянно использовала каждую слабость с его стороны для безжалостных издевок. Но Вацлав только сказал:

– Я тоже не хочу быть похороненным заживо, если эти развалины вдруг обрушатся.

Александра промолчала.

– Если здесь, наверху, и можно было найти что-нибудь интересное, оно уже давно исчезло, – продолжил Вацлав. – Сюда может войти каждый. А там, внизу, по-моему, все обстоит иначе.

– Почему? – спросила Александра против своей воли. Она ожидала, что теперь он воспользуется случаем и скажет что-то вроде: «Потому что ты не единственная трусиха, которая не отважится спуститься в темный подвал!»

– Потому что, – сказал Вацлав, сползая на пару ступеней вниз, – там есть перегородка, которая делает невозможным продвижение дальше. – И он присел на корточки, чтобы лучше всмотреться в темноту подвала.

Александре стало стыдно, что при всех возможностях, которые сегодня были у нее, ей не хватило мужества проникнуть в подвал хотя бы настолько, чтобы обнаружить эту перегородку. Она последовала за Вацлавом, с большим трудом подавляя внутренний голос, который пытался принудить ее к бегству.

Вацлав, казалось, чувствовал ее страх. Вскользь он заметил:

– Не могу себе представить, чтобы этот дом рухнул именно сегодня. Он пережил столько лет, значит, переживет и сегодняшний день тоже.

– Дьявол всегда смеется громче всего тогда, когда может застать нас врасплох, – сказала Александра. Она знала, что ее голоса почти не было слышно.

– Для дьявола сегодня слишком холодно, – возразил Вацлав.

Перегородка находилась так далеко от лестницы, что туда едва проникал тусклый свет. Александра обернулась. Она изумилась тому, как близко на самом деле были последние ступеньки; ей казалось, они тянулись в подвал на сотни расстояний человеческого роста. На всякий случай взглянув вверх, она увидела неправильную поверхность кирпичного свода, в котором то там, то тут не хватало камня, а из трещин свисали лишайники и мох. Снежные наносы, словно легкая пряжа, лежали у одной стены. Пол – хорошо утрамбованная, наполовину замерзшая земля. Она выдохнула и увидела облачко; здесь, внизу, было намного холоднее, чем наверху, хотя свод, вообще-то, должен был защищать помещение.

– Это сделано не строителями, – сказал Вацлав.

– Откуда такая уверенность?

Он взял ее за руку и подвел к перегородке. Его пальцы были такими же холодными, как и ее, но, казалось, он не пытался ничего с этим сделать. Она ощутила на деревянной поверхности впадины от глубоко вбитых гвоздей.

– Рабочие забрали бы почти все дерево и все гвозди с собой. Это стальные гвозди, Александра, они дорого стоят.

– Но кто тогда загородил проход, если не строители?

– Понятия не имею. Может, твои родители?

– Зачем? Рабочих нанимали целую вечность тому назад. К чему моему отцу и моей матери загораживать проход в подвал? Их совершенно не заботят эти развалины. Кажется, они того мнения, что все это принадлежит «Уи!»-младшему, хочет он того или нет.

– Кто такой «Уи!»-младший?

Александра почувствовала, как от хихиканья защекотало в горле.

– Себастьян Вилфинг.

В слабом свете она увидела, как Вацлав, улыбнувшись, затряс головой. Наверное, хихиканье вызвало у нее совершенно свободную ассоциацию, и она вдруг услышала, как сказала:

– Я знала, что та механическая игрушка не твоя.

То, что она затронула больное место, стало понятно, когда Вацлав, вместо того чтобы спросить: «Какая игрушка?», промолчал.

– И я не верю, что ты рассматривал ее ради своего удовольствия.

Произнести это было невероятно трудно, но странная ситуация в этой холодной, становящейся все более жуткой дыре помогла ей. Потом ее осенило, что этим она выдала себя, ибо ей было известно, чем мог заниматься молодой мужчина в одиноком укрытии, глядя на непристойное представление маленького причудливого механизма. Что с ней вдруг случилось? За прошедшие два года она не говорила с Вацлавом так много, как за эти несколько минут, и, казалось, с каждым словом выдавала себя больше, чем хотела. Но Вацлав не выражал согласия. Александра смутно догадывалась, что для него это было еще болезненнее, чем для нее.

– Мой отец говорил, – пробормотал он наконец, – что у императора Рудольфа были десятки механических игрушек – чем сумасброднее, тем лучше.

– И что он с ними делал?

– Когда император был в хорошем настроении, он демонстрировал их иностранным дипломатам.

– Все?!

– Тот, который ты имеешь в виду, – сказал Вацлав, и внезапно она почувствовала в его голосе улыбку, – приберегали для посланников из Ватикана.

Александра захихикала. Вацлав захихикал вместе с ней.

– Как поступили прелаты? Возмущенно покинули комнату?

– Нет, спросили адрес конструктора.

Александра разразилась хохотом. Здесь, внизу, ее смех звучал странно, глухо и с каким-то дребезжанием, будто был совершенно неуместен. Она умолкла, но этого оказалось достаточно, чтобы немного успокоиться. Девушка услышала, как Вацлав дернул что-то на перегородке и та скрипнула. Внезапно ее опасения вернулись.

– Что ты там делаешь?

– Я думаю, здесь можно оторвать две доски, – ответил Вацлав и охнул от усилия. – Тогда мы сможем проскользнуть туда.

– Прекрати сейчас же! Из-за тебя все обвалится!

– Нет, этого не будет.

– Все равно прекрати. Я…

Скрип превратился в короткий треск дерева, и Вацлав выдохнул:

– Сделано.

Она пристально всмотрелась в темный просвет, появившийся в перегородке, поверхность которой казалась в сравнении с ним чуть более светлой. Две доски, прижатые креплением к основе, свободно раскачивались. Вацлав отодвинул их в сторону, как занавес, и просунул голову в образовавшийся просвет. Вопреки собственному желанию Александра подошла ближе. Она смогла рассмотреть, что за перегородкой проход продолжался, зияя обыкновенными дверями-дырами следующих кладовых, которые в жилом доме обычно использовались для хранения запасов вина и мяса. Запах, который ударил им в нос, был сухой и затхлый, и от него запершило в горле. Он напоминал запах монастырских хранилищ, где на полках лежат кости умерших. Их охватил ужас.

В глубине прохода притаилась бесформенная тень. Рука Александры за что-то уцепилась; она даже не поняла, что это было плечо Вацлава.

– Эй! – заревел голос снаружи.

Александра впилась ногтями в ткань куртки Вацлава, не заметив, как из ее горла вырвался сдавленный крик.

– Вылезайте, живо!

Взгляд Александры остановился на лице Вацлава. Насколько она могла понять, он был так же испуган, как и она.

– Вы не слышали? Проклятый сброд!

Губы Александры беззвучно обозначили полную паники фразу:

– Кто это?

Вацлав пожал плечами.

– Черт, да что же это… – произнес второй голос. – Наше дежурство уже закончилось. Какая разница, кто тут шатается.

– Стража, – сделал вывод Вацлав.

– Должно быть, они торчат внизу, в подвале, – предположил первый голос. Александра вздрогнула.

Они услышали, как к выходу из подвала приближаются шаги. Александра чувствовала, что паника грозит взять над ней верх. Вопрос, что произойдет в самом худшем случае, если их обнаружат здесь (конфликт с матерью), не пришел ей в голову; совершенно особенная атмосфера подвала вызывала в ней чувство, что они ни при каких обстоятельствах не должны попасть в руки охраны.

Вацлав схватил ее за руку и потащил за собой. Она не сопротивлялась. Он прижал ее спиной к стене и, встав рядом, прижался сам. Он не отпускал ее руку, и она не делала попыток ее отнять. Тени были слишком плотными, чтобы кто-то, заглянувший сюда снаружи, мог их обнаружить. Она смотрела на него, л он на нее. Холод стены у нее за спиной пробирал до костей.

– Перестань, – произнес второй голос. – Они уже достаточно наказали себя тем, что пробрались в этот подвал.

– Выходите! – закричал первый голос. – Черт побери, если я до вас доберусь, то помилуй вас бог!

– Ну что с тобой сегодня? Разве я не стоял десять раз на стреме, когда ты в каком-то углу трахался со своей красоткой? Один раз даже на службе, если я правильно припоминаю. Дай им тоже получить свое удовольствие.

Александра увидела, как Вацлав поднял брови. Она отвела от него взгляд. Такие осложнения в том удручающем положении, в котором они находились, – это уже слишком.

– Моя красотка сейчас – моя старуха, поэтому не говори так.

– Подожди, пока опять потеплеет, а потом приведи ее сюда. Может, тогда она снова станет твоей красоткой.

– Что…

Александра увидела прямо перед собой, как первый стражник раздраженно повернул голову к своему товарищу, а затем опять попытался проникнуть взглядом в мрак подвала.

– Черт побери, вон отсюда, я сказал! – закричал он и вновь обратился к товарищу: – А что тебя, собственно, не устраивает?

– А я и на стреме с удовольствием постою, – произнес второй стражник и добродушно засмеялся.

Первый стражник сделал несколько шагов вниз по лестнице и остановился.

– Ну хорошо, – сказал его напарник. – Старая карга, которую мы встретили по пути, сказала, будто здесь спрятались парень и девчонка. Эта баба наверняка завидует, потому что в это время года никто не шляется по этим чертовым развалинам, чтобы вставить ей разок. Так что подумай, что случится, если мы действительно кого-то здесь найдем.

Шаги на лестнице затихли. Александра не могла сдержаться и не посмотреть на Вацлава. На его лице отразилось ее собственное удивление.

– А знаешь, что произошло, когда Блажей и старый Люмир в прошлом году наткнулись под мостом на племянника графа Мартиница, когда тот торчал в заднице дьякона церкви Святого Фомы? Они ведь не брали взятки, а их обоих засадили в кутузку за содомию…

Вацлав широко открыл глаза, и его губы задрожали. Александра вспотела – не только от страха, но и потому, что внезапно вытянувшееся лицо Вацлава вызвало у нее смех, который с трудом удалось подавить.

– О боже! – воскликнул стражник.

– Наш обход окончен, – сказал напарник, – смываемся.

Мужчина на лестнице не двигался. Потом он проворчал что-то нечленораздельное и, тяжело ступая, стал наконец подниматься по ступеням. Вскоре стража ушла. Александра будто оцепенела и стояла, по-прежнему прислонившись к стене.

– Так-так, – произнес Вацлав после долгого молчания. – Племянник графа Мартиница. Кто бы мог подумать?

Александра истерически рассмеялась и успокоилась только тогда, когда Вацлав наконец отпустил ее руку. Она вытерла слезы с глаз и глубоко вдохнула. Вацлав снова поставил оторванные доски на место и, ни слова не говоря, вышел на открытый воздух. Александра последовала за ним. Интерес к дальнейшему изучению подвала у обоих куда-то пропал.

Когда они оказались наверху, их опять охватило прежнее смущение. После довольно продолжительной паузы Вацлав прервал молчание.

– Ты что-нибудь видела? – спросил он. – Я почти ничего не мог различить, только что-то вроде тени. Там было что-нибудь?

Александра покачала головой. Она изумилась тому, как спокойно звучал ее голос.

– Нет. Все, что я видела, это груда осыпавшихся камней В середине прохода. Может быть, когда-то стража обратила внимание на то, что в подвале опасно находиться, и забаррикадировала его.

– Н-да… – Вацлав замялся и поднял плечи. – Ну, тогда… до скорого.

– Да, до скорого, – ответила Александра. Они разошлись, будто следуя тайному знаку, каждый в своем направлении. Александра решила не оглядываться, но потом все-таки обернулась. Вацлав тоже обернулся. Он помахал ей. Она опустила голову и зашагала дальше, в переулок Кенигсгассе, где в нескольких десятках шагов отсюда находился ее дом. Впоследствии ей казалось непостижимым, как близко он находился от старых развалин, где она чувствовала себя так, будто побывала на расстоянии сотни миль от дома.

Александра задавалась вопросом, почему она не сказала Вацлаву правду. Может, это объяснялось ее неуверенностью в том, что она, собственно, увидела? Что в какую-то секунду ей показалось, будто притаившаяся тень не была грудой камней? Что там, в глубине прохода, стоял большой тяжелый сундук, обмотанный цепями, словно в нем было заперто чудовище, которое никогда-никогда не должно выйти наружу?…

3

Андрей давно уже влюбился в Брюн.[10] Впрочем, почему это произошло, он не знал. Возможно, причина заключалась в том, что город самоуверенно поднимался к отвесному замковому холму и, казалось, не столько униженно приникал к его стопам, сколько намеревался покорить его. Или же в том, что город постоянно предлагал желанное разнообразие, откуда бы ни приходил путник: с юга, из Вены, с севера или из Праги. Если путник отправлялся из Вены, монотонная равнина, протянувшаяся между городом Габсбургов и непоседливым моравским центром торговли, заканчивалась цепями холмов на севере от Брюна. Если же путник прибывал из Праги, то цепь холмов переходила в равнину, которая расстилалась перед его глазами, вот уже два дня не видевшими ничего, кроме узких долов, темных лесов над отвесными обрывами и глухих деревенек, и проливала бальзам на его истерзанную душу.

А может, причина симпатии Андрея к Брюну заключалась в том, что здесь (и почти во всем маркграфстве Моравия) решили подольше отгораживаться от безумия войны между Реформацией и Контрреформацией и каждый старался ежедневно напоминать себе, что вера должна помогать людям жить, а не убивать друг друга. Вот уже много лет он с радостью ожидал первой поездки в году, когда свежий воздух пахнет влажной землей, когда в затененных лесами уголках полей на северной дороге еще остаются покрытые снегом участки, а прохлада последнего дыхания зимы соперничает с теплым летним ветерком, обдувающим лицо. И, отправляясь в путешествие, Андрей заранее знал, что его обратный путь будет непременно пролегать через Брюн.

Андрей разочарованно думал о том, что любовь, если человек еще не сумел окончательно уничтожить ее в себе, постоянно ищет себе объект. В его случае этим объектом любовь избрала не женщину. Похоже, все, что он когда-то мог испытывать к женщине, умерло вместе с Иолантой. Он любил Вацлава горячей любовью отца к своему единственному сыну, но с годами в его сердце расцвело более глубокое, более нежное чувство, направленное на жителей Моравийской возвышенности.

Что касается последнего, то в этот день у него появились сомнения: а не окажется ли он в роли разочарованного любовника?

– Прошу, – произнес Вилем Влах. – Мы рассчитываем на вас.

– Кто такие «мы»? – не понял его Андрей.

– Прошу, – повторил Вилем, на мгновение задержался у порога ратуши Брюна и сделал приглашающий жест рукой. Андрей оставался стоять перед ратушей, всем своим видом показывая, что он ни в коем случае не желает принять приглашение. – Бургомистр, городской судья и глава правительства земли, Карл из Жеротина.

– Полагаю, эти люди обладают достаточной компетентностью, – сказал Андрей и широко улыбнулся Вилему. – Не говоря уже о вас, мой дорогой Влах.

Вилем Влах был прагматическим дополнением к группе мужчин, решавших судьбы маркграфства. Теоретически титул и все, что было связано с ответственностью за маркграфство Моравия, принадлежали кайзеру Маттиасу, однако практически он даже не думал об этом регионе. Маттиас полностью полагался на главу правительства земли, Карла из Жеротина, который хотя и был протестантом, однако принадлежал к умеренному лагерю и в братоубийственной войне дома Габсбургов сражался на стороне Маттиаса. Официально столицей маркграфства считался город Ольмюц,[11] но глава правительства уже много лет предпочитал проживать в более оживленном Брюне, и совершенно естественно, что и бургомистр, и судья этого города постепенно втерлись к нему в доверие. Вилем Влах был всего лишь осевшим в Брюне торговцем, которому полностью принадлежала половина города и значительные куски другой половины. Тот, кто хотел иметь гарантию, что при расхождении во мнениях в результате все придут к единому решению, даже если оно окажется прямо противоположным первоначальному, не мог пройти мимо него, а тройка на вершине Моравии была достаточно прагматична, чтобы не признать это сразу, но, тем не менее, руководствоваться этим. С точки зрения же Андрея, который за годы, прошедшие после смерти кайзера Рудольфа и утраты им должности главного рассказчика, fabulator principatis, взял на себя обязанность совершать поездки, необходимые для фирмы «Вигант и Хлесль», внешне невзрачный Вилем представлял собой одного из важнейших и приятнейших клиентов. Впрочем, в данный момент Андрей задавался вопросом, не получилось ли так, что за эти годы он постепенно, шаг за шагом заполз в сотканную из вежливости и выгодных сделок паучью сеть, приготовленную Вилемом Влахом с той лишь целью, чтобы своей любезностью поставить Андрея в затруднительное положение. Как бы там ни было, он прочно приклеился к паутине и теперь твердо решил не позволить сожрать себя просто так, за здорово живешь.

– Значение имеет лишь та компетентность, которая исходит из-за пределов города, – пояснил Вилем.

Из предыдущего опыта Андрей уже заключил, что Вилема Влаха невозможно было превзойти в его искусстве – словесном хороводе вокруг да около. Единственной слабостью Влаха являлось то, что он настолько привык к такой музыке, что его можно было сбить с такта только прямотой.

– Значит, вам просто нужен козел отпущения, – заявил Андрей.

Влах выпрямился – пять футов оскорбленного добросердечия и дружелюбия.

– Как вы можете! После стольких лет знакомства! – с обидой в голосе воскликнул он.

«Почти стольких же, сколько я сюда наведываюсь, – подумал Андрей, – но ведь длительное однообразие не защищает от потрясений, не правда ли?» Сегодня он уже пережил одно потрясение: Леоны не оказалось на месте. Когда бы Андрей ни останавливался в Брюне, он непременно наносил визит Леоне. Он отдавал ей пять фунтов корреспонденции и забирал себе семь – все это были письма от Агнесс Хлесль и, соответственно, для нее. Когда-то Леона была няней Агнесс, а затем – ее горничной. После того как Киприан и Агнесс поженились, старой няне тоже улыбнулось счастье и она вышла замуж за ремесленника из Брюна. Их брак был бездетным. Однако когда Леона три года тому назад овдовела, она взяла на воспитание девочку-подростка из монастыря премонстрантов – лучезарную, жизнерадостную, постоянно смеющуюся красотку. Девочку звали Изольда, и это была самая красивая оболочка человека, которому судьба не дала и капли того разума, который бы превосходил разум маленького ребенка. Леона безумно любила ее, а Изольда любила Андрея – с тех пор, как он начал рассказывать ей сказки во время каждого своего приезда в Брюн. Казалось, ему на роду написано приносить удачу и радость своими сказками тем, кого природа обделила. Двадцать лет назад это был кайзер Рудольф – а вот сейчас его место заняла Изольда. Какое падение… Впрочем, Изольде нравились его сказки, и она не требовала, чтобы он снова и снова рассказывал ей о том дне, когда родители Андрея пали жертвой настойчивых поисков библии дьявола.

– Я знаю вас так же хорошо, как и вы меня, – произнес Вилем Влах. – И потому я знаю, что вы – именно тот, кто нам нужен.

– Что бы у вас ни случилось, по какой бы причине вы ни нуждались во мне как в советнике, я уверен: событие это раздражает либо протестантскую, либо католическую фракцию правительства. А возможно, и обеих одновременно. И какое бы решение вы в итоге ни приняли, если потом можно будет сказать, что на этом настоял некто, не живущий в вашем городе, у вас появятся неплохие шансы на то, чтобы и дальше поддерживать спокойствие в городе. А вот у фирмы «Вигант и Хлесль» шансы будут куда более велики – на то, что они больше не смогут здесь торговать.

– Большая часть ваших сделок проходит через меня, так что вам совершенно нечего волноваться, – постарался переубедить его Влах.

– Вилем, вы ставите меня в чертовски трудное положение. Почему вы это делаете?

– Потому что это важно.

– Для кого? Для вас лично? Для главы правительства? Для кайзера?

– Для бедолаги, которого в противном случае непременно казнят, – неожиданно сказал Вилем. Он по-прежнему держал дверь предупредительно открытой. – Прошу.

– Что?! Я-то думал, что речь идет о кредите, или просрочке платежа, или некачественном товаре…

– Дорогой господин фон Лангенфель, – торжественно произнес Вилем. – Я знаю, вы вовсе не хотели нас обидеть, приписывая нам неспособность справиться своими силами с подобными детскими шалостями.

Андрей сверкнул на него глазами, но решил не показывать, будто и вправду рассердился на низенького торговца.

– Но тогда о чем весь этот разговор? О государственной измене? О смертоубийстве? Чего вы от меня хотите? Я что, должен посоветовать вам отпустить кого-то из тех, кто нарушил закон?

Вилем вздохнул и скорчил мину, как делал это всегда, когда хотел закончить торговаться, однако понимал, что нет никакой надежды на то, что собеседник позволит себя обжулить.

– Да входите же, во имя святого Кирилла! – нетерпеливо воскликнул он. – О подобных вещах нельзя болтать на улице.

Андрей с невольным уважением посмотрел на фронтон портика у входа в ратушу и статую Фемиды, повернутую к искривленной башенке фронтона, которая нависла над ее головой. Ему была известна легенда создания данной архитектурной достопримечательности, и она не могла не вызывать у него беспокойство, пока он следовал за своим деловым партнером через угрюмый подъезд для экипажей в обширном внутреннем дворе. Влах провел его вверх по широкой лестнице.

Андрею был знаком большой зал в ратуше Брюна с нарисованными священными липами в каждом углу,[12] однако, к его полнейшему изумлению, Вилем свернул в сторону от зала и провел его в плохо освещенный коридор.

– Я бы предпочел, чтобы вам об этом сказал городской судья, но вы же все равно не успокоитесь.

– Что должен сказать мне городской судья?

– Вы абсолютно правы, дорогой господин фон Лангенфель. Вы нам нужны как козел отпущения. Было бы нелепо рассчитывать на то, что ваше тонкое обоняние не учует, что запахло жареным.

На секунду Андрея переполнила настоятельная потребность застыть на месте, скрестить руки на груди и издать торжествующее «ага!», но он прекрасно знал то настроение, в котором сейчас пребывал Вилем Влах. Если уж тот пустился в подобные откровения, значит, на кону находится нечто очень серьезное.

– Как и почти по всей земле, бюргеры и дворяне Брюна – за редким исключением – принадлежат к протестантам. Если все пойдет, как они хотят, парню придется умереть за то, что он натворил. Они никогда не согласятся на другой приговор, даже если им ради этого придется лезть на баррикады. Однако если мы его казним, на штурм пойдут крестьяне: во-первых, потому что они в массе своей католики; во-вторых, они считают заключенного одним из них; а в-третьих, католическая фракция ни за что не признается, что они опять поджали хвост перед протестантами.

– Да что же он натворил-то?

– Согласно делопроизводству по судебному процессу, он убил девушку.

– Милостивый Боже! За это его следует повесить. Это не имеет никакого отношения к конфессии.

– Вы должны посоветовать заточить его в тюрьму. Это, конечно, не обрадует протестантов и не очень возмутит католиков, и мы по-прежнему сможем сохранять статус-кво. Вы ведь торговец, дорогой господин фон Лангенфель. И вы знаете, что такое компромисс. Это когда все стороны договора в результате остаются неудовлетворенными. Как бы там ни было, благодаря ему в нашем городе сохранится баланс сил.

– Но ведь этот тип виновен.

– Как раз наоборот.

– Что-что?!

– Вы должны посоветовать заточить человека в тюрьму за преступление, которое он, согласно общему мнению, скорее всего, не совершал, – терпеливо пояснил Вилем. Они уже дошли до самого конца длинного коридора и остановились перед дверью.

– Но тогда почему, ради всего святого?

– Потому что в противном случае нам придется его казнить, дабы сохранить спокойствие, а мы придерживаемся того мнения, что если уж мы вынуждены принести в жертву справедливость, то по меньшей мере следует позаботиться о том, чтобы не допустить кровопролития. – Вилем взялся за дверную ручку. – Этот кабинет бронируется только для маркграфов, а значит, для кайзера. Здесь можно спокойно посоветоваться, не боясь посторонних ушей или непредвиденных помех. Сюда еще ни одна живая душа не забредала.

Андрей закатил глаза. Вилем поднял руку.

– И еще кое-что, – добавил он. – Когда мы огласим приговор, вашего имени – как советника – никто не назовет. В протоколах вообще будет записано, что нам оказал помощь близкий соратник кайзера Маттиаса – так мы вас всем представили. А поскольку ваше лицо знакомо многим горожанам, все станут думать, что вам и раньше случалось бывать здесь по императорским делам, и это придаст вашему «голосу» еще больший вес.

Андрей вдохнул поглубже, чтобы ответить, но Вилем не дал ему и слова сказать.

– Мы уже намекнули об этом хозяину постоялого двора, где вы остановились. Этот человек очень похож на новомодные книгопечатные станки: все, что в него попадает, он дуплицирует тысячекратно. Так что ведите себя с ним немного надменно, а не так, как свойственно вашей натуре, дорогой господин фон Лангенфель.

– При следующей сделке вам это обойдется в скидку… процентов этак в восемьдесят, – тут же заявил Андрей.

Вилем с несчастным видом пожал плечами, сказал «Прошу!», распахнул дверь и стремительно вошел в помещение.

– Таковы факты, – пояснил судья. – Комар пасет коз. Если вам известно о том, насколько хорошо козы могут позаботиться о себе, то вы также можете заключить, насколько умен Комар. Вероятно, не будет ошибкой предположить, что козел принял его как несколько недоразвитого члена своего стада.

– На каждый горшочек найдется и крышечка, – заключил Андрей и своим замечанием вызвал несколько косых взглядов.

– В означенный день, три недели назад, шла охота, в которой принимали участие гости его милости. – Глава правительства из Жеротина слегка наклонил голову. – Господа находились в лесу, когда лошади неожиданно занервничали. Господа подумали, что те, наверное, испугались медведя, но кто слышал о том, чтобы медведи в такое время так близко подходили к городу? Господа исследовали ближайшие окрестности, при этом сильно шумели, тыкали палками в кусты – короче говоря, делали все, что могли. Однако лошади никак не хотели успокаиваться, напротив, они становились все более нервными и агрессивными.

Андрей внимательно слушал. Ему никак не удавалось взять себя в руки, и он все время чувствовал, как у него по спине бегают мурашки. Кабинет правителя представлял собой большое помещение с задернутыми занавесями, в углах которого лежали тени. Фонарь на столе мигал от слабого сквозняка, который можно было уловить лишь по тому признаку, что руки и ноги присутствующих постепенно начинали мерзнуть. Снаружи, по ту сторону задернутых занавесей, был теплый весенний денек, но здесь, внутри, царила глубокая зима.

– Они так долго водили коней под уздцы, что животные наконец успокоились. Это было самое удивительное происшествие, которое господам удалось пережить, и самое неприятное в нем было то, что и они тоже почувствовали необъяснимую легкость. Создавалось впечатление, будто неприятный запах, который воспринимаешь скорее умом, а не носом, неожиданно исчез. Будто медленный, глухой барабанный бой, от которого дрожат внутренности, внезапно перестал доноситься до их слуха.

Андрей озадаченно посмотрел на судью.

– Именно так все и было, ваша милость, не правда ли?

– Так мне сообщили, – подтвердил Карл из Жеротина.

– Вам так сказали ваши гости? Они упомянули о дрожи?

– Э?… – Казалось, главу правительства поразило неожиданное вмешательство Андрея.

– Может, ритмичный стук? Ведь это можно скорее назвать ритмичным стуком, ваша милость. Как мед/генные удары огромного злого сердца, которое, кажется, отчасти находится в твоей груди, а отчасти – где-то далеко, за пределами нашего воображения. Будто в наше «я» внезапно проникает чье-то чужое присутствие…

Четверо собравшихся за столом в полном изумлении уставились на Андрея.

– Я имею в виду ритмичный стук, набирающий силу, когда наши мысли начинают крутиться вокруг насилия, – невозмутимо продолжал Андрей. – Думали ли ваши гости об убийстве? О завершающем решительном ударе, который они нанесут зверю, из последних сил сражающемуся за свою жизнь?

– Вы себя хорошо чувствуете? – озабоченно осведомился бургомистр.

– Прошу, – пролепетал Вилем Влах.

– Нам следует придерживаться фактов, – не скрывая своего раздражения, напомнил судья.

Андрей не сводил взгляда с главы правительства. Карл из Жеротина, похоже, задумался.

– Ну, они не были так многословны, – произнес он после паузы. – Но я убежден, что именно это они и имели в виду.

Взгляды судьи, бургомистра и Вилема Влаха метались, останавливаясь то на Андрее, то на Карле из Жеротина.

– Вы что же, сами сталкивались с подобным феноменом? – осведомился глава правительства.

– Что там произошло? – снова спросил Андрей.

Городской судья тщательно провел руками по платью, пытаясь обнаружить на нем постороннюю пушинку. Нахмурившись, он смерил Андрея взглядом.

– Три господина в конце концов взяли себя в руки. По утоптанной тропинке, идущей сквозь заросли, они дошли до того места, где остановились, и решили, что будут, как и прежде, придерживаться ее. Но не прошли они и трех сотен шагов, как очутились на поляне, где паслось стадо коз.

– Козы образовали круг и стояли, тесно прижавшись друг к другу: козлы снаружи круга, козлята – внутри. Животные так нервничали, как будто надвигалась буря, – предположил Андрей.

Судья окинул его еще более недоверчивым взглядом.

– Мне доводилось видеть стада коз, когда неподалеку от них бродил хищник, – пояснил Андрей. – Но ведь я прав?

Мужчины ничего не ответили. Но их молчание было весьма красноречивым. Бургомистр и городской судья обжигали Вилема Влаха взглядами, прямо и откровенно говорившими: кого это ты нам сюда приволок? Один только глава правительства рассматривал Андрея с нескрываемым интересом.

– На краю поляны, – помолчав немного, продолжил судья, – они обнаружили Комара…

– …и его жертву, – хрипло закончил бургомистр.

– …и девушку, – поправил его судья, и бургомистр, сердито хмыкнув, уставился на скатерть. – Она была мертва, – добавил судья.

– Он ее убил, это же очевидно! – воскликнул бургомистр.

– Кайзер уже не так милостив ко мне, как раньше, – тихо заметил глава правительства. – Боюсь, скоро меня сместят с должности. Я бы хотел закрыть это дело, прежде чем произойдет моя отставка.

– Но вы же его не закрываете, ваша милость, – снова вмешался Андрей. – Дело можно было бы считать закрытым только в том случае, если бы вы или отпустили Комара восвояси, или приговорили его к смерти. А если вы поступите так, как предлагаете, то просто отсрочите события. Тот, кто займет ваше место, для начала заглянет в темницу, и если ваш преемник будет принадлежать к радикальным сторонникам протестантской фракции, он снова возьмется за этот случай, засучив рукава. И тогда Комара либо колесуют, либо сварят заживо в кипящем масле, как того требует закон за изнасилование. Если ему повезет, его просто повесят.

Глава правительства отвел от Андрея взгляд.

– Я не хочу, чтобы его кровь была на моих руках.

– Возможно, вам будет интересно узнать, что сделали с этой девушкой, – предположил судья. Андрей всмотрелся в его лицо, и у него возникло ощущение, что ему это будет совсем не интересно.

Судья передал Андрею какой-то листок. Андрей расправил его; беспокойные руки судьи смяли документ, но не до такой степени, чтобы нельзя было прочитать написанное. Этот жест понадобился ему лишь затем, чтобы набраться храбрости. Неожиданно он увидел себя самого более двадцати лет тому назад, стоящего на коленях у трупа молодой женщины, сжимая в руках полумертвого от голода младенца. Он ненавидел эти воспоминания, ибо они оскверняли память о временах добрых и светлых, а ему и так было тяжело удержать их в своем сознании, поскольку они длились совсем недолго. Он задержал дыхание и стал читать.

Закончив читать, Андрей вновь пробежал глазами документ. При этом он с особой остротой чувствовал, что за ним пристально наблюдают четыре пары глаз. Он также знал, что на лице его не дрогнул ни один мускул. Остальные и не догадывались, каких усилий ему это стоило. Наконец он оторвал взгляд от листка и произнес:

– Здесь ничего не сказано о том, что Комар был обнажен.

– Ему достаточно было просто приспустить штаны, – заметил бургомистр.

– Тогда бы это было упомянуто в тексте. Кто бы из ваших гостей ни написал это, ваша милость, он очень наблюдателен.

Бургомистр прогудел:

– Его руки были в крови.

– Была ли кровь на его теле? Кровь должна была бы полностью пропитать его одежду. Была ли кровь на его члене? Согласно представленному здесь описанию… – Андрей пожал плечами. Молчание затянулось. «Зачем я это делаю?» – спросил он себя и попытался отвлечься от картин, вызванных чтением доклада, но напрасно.

– Нет, – ответил судья.

– Возможно, он смыл кровь.

– Согласно докладу охотники нашли его прямо возле трупа, а не у корыта с водой для коз. Да и одежда Комара была сухой.

– Возможно, он помылся по пути в город.

– Здесь написано, что господа его избили и связали. И что он пришел в себя только возле городских ворот.

– Вот ведь черт! – в сердцах воскликнул бургомистр.

– Пожалуйста, – вмешался Вилем Влах. – О чем мы тут, собственно, говорим? Что вы посоветуете нам, господин фон Лангенфель? Что вы посоветуете нам как представитель его величества кайзера Маттиаса?

Рука Вилема Влаха парила над листком бумаги, на котором было торопливо нацарапано несколько слов – под протоколом. Пальцы Вилема, сжимавшие перо, заметно подрагивали. Андрей прищурился. У него не было ни малейшего желания отгадывать шарады, на каком они свете. Но затем он понял, что это нужно сидящим за столом людям. У них должна была оставаться возможность вспомнить о том, что сам представитель его величества посоветовал им заточить пастуха в тюрьму, и никак иначе. В противном случае им придется целую вечность вспоминать о своем малодушии, так ярко проявившемся в тот злополучный день, – точно так же как Андрей вечно вспоминает вид почерневшего от копоти, безжизненного лица, с которого дождь нерешительно смывал грязь.

– А что сам Комар говорит по этому поводу?

Присутствующие уставились на него, открыв рты.

– Что-что?

– Что Комар говорит по поводу выдвинутых обвинений? Должен же он был хоть что-то сказать.

– Пастух заявил, что это не он.

– Это все?

Собеседники Андрея переглянулись.

– Это все?! – громко повторил Андрей.


Сначала Андрей решил, что перед ним огромная, взъерошенная птица, которая, нахохлившись, сидела на полу, но затем, когда тощие члены раскрылись, а из-под защиты руки вынырнула голова, прятавшаяся там, он подумал, что это скорее обезьяна. По крайней мере она отдаленно напоминала человека, который уже много дней провел в темнице, не понимая, за что его туда заточили, и с трудом мог собраться с мыслями, чтобы понять, что эти люди пришли сюда ради него. От пленника, подобно смраду, исходил запах страха. На щиколотке гремела цепь. Голову ему обрили, но на ней уже вырос пушок. Андрей, бросив на него взгляд, решил, что ему чуть больше двадцати лет. «Примерно такого же возраста, как Вацлав, – подумал он. – Сумасбродка-судьба защитила тебя от того, чтобы ты превратился в нечто подобное этому несчастному, сынок. Прежде всего она уберегла тебя от смерти в младенчестве».

– Комар, – начал глава правительства.

У заключенного задрожал подбородок.

– О, ваша милость, вашамилостьвашамилость… – забормотал он и сделал несколько суетливых движений. Идиотская улыбка появилась на его губах и тут же погасла, как только взгляд натолкнулся на судью.

– Комар, вот этот человек, – глава правительства указал на Андрея, – посланник императора.

– О его величество, о ваша милость, о его величество… – Суетливые движения стали резкими. Андрей смотрел в пол, не в силах выдержать взгляд заключенного.

– Он хочет знать, что ты видел, – пояснил судья.

Комар переводил взгляд с него на Андрея и обратно. Губы его зашевелились, но затем он отрицательно покачал головой.

– Нет, – глухо произнес он. – Нетнетнетнет!.. – Он так сильно мотнул головой, что позвонки хрустнули, а вокруг стала летать слюна. – Нетнетнетнет!..

– Довольно! – крикнул судья.

Комар вздрогнул и втянул голову в плечи.

– Комар, расскажи его превосходительству, императорскому посланнику, что ты видел.

– О его величество… – Комар поднял руки и протянул их Андрею, ладонями вверх. – О его величество…

Андрей резко повернулся и, бросив на судью грозный взгляд, прошипел:

– Довольно! Идемте. Давайте оставим бедолагу в покое.

Судья покачал головой.

– Комар, что ты видел?

Комар по-прежнему тянул руки к Андрею, и тот невольно отступил на несколько шагов. Заключенный следовал за ним, пока цепь на его щиколотке не натянулась. Голова Комара совершила вращательное движение.

– Комар, что ты видел?

– Н… нет. Н… нет. Нетнетнет!..

– Комар, что ты видел?

– Нет! Нет! Нет… – Голос Комара превратился в жалобный стон, как только он поднял его на октаву. Он скорчился на полу: колени высоко задраны, руки обхватили голову, плечи напряжены. – Нет, – простонал он. – Это не я! Это не я!

– Комар, что ты…

– ДЬЯВОЛА! – завопил Комар. Голова его дернулась вверх, взгляд вонзился в Андрея. От страха, которым был пропитан этот взгляд, у Андрея перехватило дыхание, а по телу побежали мурашки. – Я ВИДЕЛ ДЬЯВОЛА! – Пленник начал всхлипывать. – О его величество… О ваша милость… я видел дьявола, истинная правда, да поможет мне Господь, я его видел, это он ее убил, он вспорол ей живот, и кровь… о его величество, сколько крови… Это был дьявол, а не я, это не я, это дьявол сделал. Я ВИДЕЛ ЕГО, ЭТО БЫЛ ДЬЯВОЛ, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО, И ОН СМЕЯЛСЯ И ПЛЯСАЛ!


– И вот так – каждый раз, – сказал судья, когда они снова стояли перед выходом из подземелья. Он махнул рукой, но по его лицу было видно, что он не так обеспокоен, как хочет казаться.

– Это сделал не Комар, – заметил Андрей.

– Прошу вас, – пробормотал Вилем, – хватит с нас уже этого.

– Произошло злодейство, – продолжал Андрей, – но вместо того чтобы разобраться во всем, вы пытаетесь все замять – из трусости и политической беспринципности. В результате ситуация только ухудшается. Я всегда считал досужим вымыслом рассказ о том, что зодчий сделал центральную башню над входом в ратушу такой кривой из чистой злости на лживость городского совета Брюна. Но теперь я начинаю склоняться к мысли, что был не прав. Вилем, мне нравилось иметь с вами дело, но если цена нашего партнерства состоит в том, что я должен принять участие в вашем малодушии, то я себе этого позволить не могу. Вы должны принять решение сами.

Андрей повернулся к собранию спиной и пошел прочь. Члены совета остались стоять у двери и молча смотрели ему вслед. Даже если они что-то и кричали ему, он ничего не слышал. Единственное, что он слышал, был болезненный стук его собственного сердца – и эхо другого, чужого, могучего стука, который, как ему показалось, он услышал, когда стоял в тюремной камере и несколько мгновений обдумывал, нужно ли сдаться и поспособствовать тому, чтобы невиновного заточили в темницу до конца его дней.

4

Агнесс проснулась от запаха свежеиспеченного хлеба. Она улыбнулась в полудреме: работа Киприана, вне всякого сомнения. Уже много лет он славится среди булочников Старого Места в Праге: доброжелательно улыбающийся, неуклюжий мужчина, появляющийся в пекарне и принимающийся выбирать свежий товар ранним утром, еще до того как просыпается осел, который должен везти на рынок корзины с хлебом. Пытаться запретить ему приходить так рано, да еще и прямо в пекарню, – дело зряшное: если уж Киприан Хлесль захотел куда-то войти, никто не сумеет ему воспрепятствовать, в том числе и силой оружия. Она была уверена в том, что он знает пекарское ремесло лучше кого бы то ни было во всем городе – даже лучше членов нынешнего городского совета или цехового мастера, – а ремесленники, в свою очередь, куда лучше знакомы с ним, нежели с упомянутыми официальными лицами. С тех пор между ними было заключено соглашение. Очень скоро они начали уважать его, особенно когда выяснилось, что этот удивительный покупатель уже в утренних сумерках наверняка знал о качестве сегодняшнего товара и мог распознать булку, испеченную из муки, в которую добавили песок, просто по текстуре ее поверхности. Когда Агнесс засомневалась, что ее муж, этот немногословный озорник, превратился в своего рода серого кардинала пражских пекарен, ее сомнения развеялись благодаря цеховому мастеру, однажды навестившему их и неприязненно поинтересовавшемуся, почему Киприан не выторгует себе соответствующую должность, если его имя давно стало притчей во языцех.

Вряд ли у Киприана был хоть малейший интерес к пекарскому делу, что, вообще-то, вызывало у Агнесс сожаление. Возможно, он стал бы лучшим наследником родительской пекарни в Вене, нежели его трудолюбивый, ворчливый, лишенный воображения братец. И все же… Она повернулась на другой бок и с наслаждением потянулась. На самом деле Киприан превратился в ангела-хранителя, шпиона собственного дядюшки и на данный момент единственную надежду тестя на то, что торговый дом «Вигант и Хлесль» (переименованный пять лет тому назад в «Вигант, Хлесль и Лангенфель») как-нибудь переживет последующие несколько лет. Времена изменились, причем не в лучшую сторону, и те, кто желал подражать крупным торговым домам наподобие «Вельзера», «Фуггера» или «Лойца» и оказывать поддержку правителям, в последние годы стали полными банкротами. В случае с братьями Лойц, финансировавшими кредиты дворянам с помощью займов у простых людей, банкротство фирмы привело к разорению тысяч невинных. Кто же считал, что сбережет деньги в сохранности, если будет их откладывать, выяснил, что порча монет, свойственная большинству княжеских домов, сократила их сбережения. И так вышло, что разница между монетчиками, получавшими указания от господ князей, и обычными фальшивомонетчиками значительным образом стерлась и заключалась лишь в том, что последние, в случае раскрытия их преступлений, находили смерть в чанах с кипящим маслом. Торговец, желающий расплатиться монетами, имеющими хождение в его стране, а также на рынках во Франции, Англии или Швеции, мог почитать за счастье, если его не забрасывали гнилыми помидорами.

Единственным, что оказалось менее подверженным экономическому спаду, была торговля продуктами питания. Обладание могучим аппетитом превратилось в своего рода рекламную вывеску, а обжорство – в настоящий цирковой номер. Там, где еще лет двадцать назад камзолы натягивались от толстых золотых цепей и спаянных серебряных пластин, сегодня чуть ли не лопались по швам от выпирающих животов. Некогда набитые пухом камзолы с заостренным концом у талии, служившие просто частью доспеха и повседневной одежды знати, стали необходимостью, если их обладатель желал и дальше помещаться в своем платье. А кто хотел есть, должен был и пить, чтобы пропихнуть проглоченное по пищеводу. Агнесс вспомнила, как она смеялась, когда из уст в уста передавали новость о том, что открылось общество против пьянства, но, к сожалению, его первый президент вскоре после этого упился до смерти. Ситуация виделась не такой забавной, когда приходили мысли о том, что судьба государства находится в подагрических руках вечно пьяных господ, которые проводят жизнь в кутежах и веселье.

Агнесс потрогала простыню на другой половине кровати. Обычно в те дни, когда Киприану хотелось, чтобы утро непременно началось со свежеиспеченного хлеба, он бесшумно выскальзывал из постели и из дому, делал покупки и снова возвращался под одеяло. Он ложился на бок, подпирал голову локтем, смотрел на нее и ждал, когда она откроет глаза. Иногда случалось, что Агнесс никак не хотела просыпаться. Тогда он будил ее лаской, и все заканчивалось тем, что им приходилось стряхивать с тела крошки раздавленных булочек и менять простыни. Она вспомнила то знаменательное утро, когда один из поставщиков Киприана решил особенно угодить ему и испробовал испечь сладость по старинному богемскому рецепту, наполнив булочку вареным сливовым муссом, известным как «повидло». Никто из них позже так и не смог вспомнить, что именно привело к катастрофе с повидлом, справиться с последствиями которой они сумели, лишь забаррикадировав двери в спальню и слизав липкую массу друг с друга… При этом воспоминании сердце ее учащенно забилось, а улыбка стала шире. Агнесс пошарила рукой по простыням, пытаясь нащупать Киприана, но, ощутив пустоту, от неожиданности широко раскрыла глаза. Киприана рядом с ней не было.

Агнесс выпрямилась. Прямо перед ней стояла корзинка со свежей выпечкой. Через окно в комнату косо падал нежный золотистый луч утреннего солнца. Агнесс, ничего не понимая, села в постели и огляделась. Киприан сидел на подоконнике и был полностью одет. С кровати она могла различить лишь его силуэт. Солнце освещало часть его лица, волосы до плеч, бороду. Ей пришлось прищуриться: он сел таким образом, что солнечный свет падал на нее. Неожиданно Агнесс почувствовала недомогание и резко натянула покрывало.

– Нет, – возразил он, – позволь мне любоваться тобой.

– Что случилось? Почему ты не идешь обратно в постель?

Она увидела, как в его глазах зажглись огоньки. Он улыбнулся, и свет солнечного утра разбился в тысячах его морщинок. Фигура его с годами стала еще коренастее, в бороде уже виднелись первые седые волоски. Что касается волос, которые он некогда носил длинными (позже Киприан как будто перестал воспринимать требование стричь волосы коротко как ущемление своей индивидуальности), то их пронизали первые седые пряди. Сейчас, когда свет падал с другой стороны, ей всего этого видно не было, она лишь заметила, что его улыбка, преломив тень, снова, несмотря на неблагоприятное освещение, придала ему вид двадцатилетнего сорвиголовы, о котором Агнесс всегда знала, что он – ее вторая половинка. Она смущенно улыбнулась ему в ответ.

– В Праге появился новый пекарь. – Киприан кивнул в сторону корзины с хлебом. – Он протестант. Приехал из Курпфальца.

Только теперь Агнесс заметила, что муж размахивает зажатой в кулак булочкой. Он еще не успел надкусить ее. Глаза ее уже достаточно привыкли к бьющему в них свету, чтобы заметить и другие детали. На Киприане были высокие сапоги, обычные, ничем не украшенные штаны до колена, а также кожаный жакет с низким воротником и длинными жесткими рукавами. Рядом лежала шляпа. За прошедшие годы он сильно изменился, стал менее бескомпромиссным, однако любовь к темным цветам осталась.

– Этот человек знает толк в своем деле, – продолжил Киприан. – Когда он здесь обоснуется, многие местные булочники растеряют клиентов.

– Его булочная расположена за городом? – поинтересовалась Агнесс. – Ты выглядишь так, будто в дорогу собрался.

– Я спросил его, почему он решил переехать именно в Прагу, а не в какой-нибудь другой уголок страны. Ведь и Курпфальц – город протестантов. Он ответил, что благодаря даренной кайзером Рудольфом привилегии, обеспечившей протестантским городам в Богемии, помимо всего прочего, еще и свободу вероисповедания, которую, кстати, признали в свое время и кайзер Маттиас, и Фердинанд, новый король Богемии, Богемия вскорости станет самой крупной протестантской державой на всей территории империи. Впрочем, лично я не верю, что представители власти в Богемии и правда считают, будто король Фердинанд станет придерживаться данных им обещаний, но императорские привилегии действительно дают им право свободного выбора короля. Согласившись считать Фердинанда своим королем, они оказали кайзеру Маттиасу одолжение, а следовательно, их оставят в покое и они смогут объединить силы и выработать единую стратегию. Бьюсь об заклад, что где-то уже готовят аннулирование признания Фердинанда королем. Они просто ждут подходящего момента.

Агнесс промолчала. Киприан переложил булочку в другую руку. Улыбка его стала еще шире.

– Ты такая красивая, – мягко произнес он, и Агнесс, заметившая, что покрывало снова сползло, быстро натянула его обратно и скорчила рожицу.

– Я ужасно толстая! – невольно вырвалось у нее, как обычно, когда Киприан восхищался ее внешностью.

Он отрицательно покачал головой. Разумеется, он прав: если бы для жены зажиточного компаньона и дочери живущего в Вене торговца категорически не запрещалось носить старые платья, она бы по-прежнему могла носить ту одежду, в которой красовалась, когда ей было двадцать лет. Две неблагополучные и три благополучно разрешившиеся беременности, так же как и прошедшие годы, конечно, оставили свой след. И хотя Агнесс прекрасно осознавала, что по-прежнему стройна, она видела, что тело ее уже не так упруго, как раньше, а полная грудь со временем весьма заметно обвисла. Когда Киприан, играя, щипал ее чуть ниже спины, где раньше он в лучшем случае мог ущипнуть лишь кожу, на нее иногда накатывало разочарование. Впрочем, ей казалось, что душа ее с дней юности постарела не более чем на пару лет, однако тело говорило, что она ошибается.

– Булочник считает, что через какой-нибудь год или два Богемия станет раем для протестантов и обратит в свою веру остальную часть империи. С его точки зрения, католическая вера – это позавчерашний день.

– А ты как считаешь?

Киприан подбросил булочку и ловко поймал ее.

– Я думаю, что надо бы отправить пару-тройку этих булочек моему братцу, чтобы он наконец-то понял, в чем состоит разница между просто булочником и Булочником с большой буквы.

Вопреки ее ожиданиям, он не откусил нарочито большой кусок булочки, а продолжал сидеть на подоконнике и молча смотреть на нее, и сердце ее снова учащенно забилось, однако на сей раз от неожиданного, беспричинного страха. Агнесс посмотрела мужу в глаза, затем снова окинула взглядом его одежду (она не слышала, как он одевался, ибо Киприан мог двигаться бесшумно, как рысь) и почувствовала, что у нее пропал аппетит, а вместе с ним и желание полакомиться свежей выпечкой.

– Объявился дядя Мельхиор, – утвердительно произнесла она.

– Дядя Мельхиор в Праге бывает чаще, чем в Вене, – возразил ее муж. – И каждый раз, приезжая сюда, он навещает нас. Разве ты забыла? – Он продолжал широко улыбаться.

– Ты прекрасно понял, что я имела в виду.

Киприан промолчал. Внезапно он положил булочку на подоконник, отвернулся и посмотрел в окно. Агнесс стала разглядывать его профиль. Улыбка исчезла с его лица, и она почувствовала, как у нее сжалось сердце и перехватило дыхание. В тот же миг Агнесс как будто снова стала двадцатилетней: в ней проснулась уверенность в том, что она навсегда потеряла Киприана, а жизнь ее, оказавшаяся сплошной ложью, прошла, не успев начаться. Она заглянула в холодную тень, снова упавшую на нее спустя столько лет, тень чудовищной книги, из-за которой за ее родителями и за мужчиной, которому она подарила свою любовь, начали безжалостную охоту. По ее коже побежали мурашки.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – сказал Киприан.

– Но ты чего-то боишься…

– Я много чего боюсь. Например, боюсь, что может пойти дождь, когда я буду на улице с непокрытой головой. Что мой брат поймет, что он ничего не стоит как булочник, и попросит меня взять на себя заботы о пекарне. Что ты однажды поймешь, что сыта мной по горло, и заведешь себе двадцатилетнего любовника, которому придется сильно попотеть, чтобы не отстать от тебя.

Комплимент не порадовал Агнесс.

– У вас было соглашение, – сухо произнесла она, – у тебя и кардинала. И ты его еще в тот раз выполнил более чем на сто процентов. Ты ему, смею напомнить, ничего не должен.

– Правильно.

– Но ты все равно бежишь к нему каждый раз, как только он свистнет.

Киприан смотрел на жену с улыбкой, ясно сказавшей ей: как бы он ни любил ее и свою семью, все равно в его сердце остается место, принадлежащее не ей и не детям, а Мельхиору Хлеслю. Агнесс охватила досада, но страх, медленно сжимающий ей горло, был сильнее.

– Ты считаешь, что речь идет о… о ней? – Неожиданно она поняла, что ей не хватает воздуха.

Киприан пожал плечами.

– Черт побери, Киприан, ну почему за все эти годы ты ни капельки не изменился? Ты так и остался устрицей, – упрекнула его Агнесс, – вечно прячешься, закрывая створки.

Он вновь промолчал. Она сердито сверкнула глазами. Солнце уже повернулось и теперь освещало Киприана сбоку, из-за чего лицо его казалось более худым, а морщины и многолетняя усталость сгладились. Теперь он выглядел почти так же, как в тот день, когда они стояли в вечерних сумерках на воротах Кэртнертор и говорили о том, как сбегут вместе далеко-далеко… Его новый старый образ просто потряс ее. После того дня ее мир рухнул, и до сих пор ей иногда тяжело было понять, почему они все тогда не погибли. Киприан снова улыбнулся. Агнесс прикусила губу и сдержала слезы.

– Через три дня из Вены вернутся Александра и оба мальчика, – сдавленно произнесла она.

Киприан встал и надел шляпу.

– Я только в Градчаны и назад, – сказал он. – Я успею вернуться к их приезду.

Он поцеловал ее в губы, и она поразилась, какие они у него холодные. Внезапно Агнесс охватила ненависть к этому человеку, к его спокойной уверенности, к убежденности в том, что именно он должен заботиться о ее безопасности, к его преданности дяде, который стал самым могущественным человеком во всем государстве и у которого, вообще-то, должно быть достаточно помощников для самых разных заданий и нет необходимости постоянно прибегать к помощи племянника. Она возненавидела его за то, что он делал всю грязную работу сам, вместо того чтобы перепоручить ее выполнение другим, ненавидела его за деловые качества, приведшие к тому, что дядя Мельхиор Хлесль в трудной ситуации обращался к нему, и ни к кому другому. Агнесс ненавидела его за то, что он, очевидно, куда лучше мог справиться со своим страхом, чем она.

Себя же она ненавидела за то, что не захотела ответить на его поцелуй.

5

Мельхиор Хлесль, епископ Вены, личный советник кайзера Маттиаса и вот уже год занимающий должность кардинала, стоял у заваленного документами стола. За его спиной возвышалась много раз использованная доска. В левой руке он держал какой-то документ и кусок мела, а в правой, между безымянным пальцем и мизинцем, – губку. Средний палец прижимал к ладони черствую, обгрызенную со всех сторон булочку, в то время как указательный и большой палец отламывали кусочки мела, зажатого в левой руке. Кардинал, не отрывая взгляда от документа, нацарапал пару строк на доске, обвел несколько слов в кружок, соединил линиями несколько кружков, убрал мел, откусил от булочки и уронил бумагу на сваленные в беспорядочную кучу свитки. Левая рука его тут же выудила очередной документ, но уже из другой кучи.

– Я теперь так далеко… – пробормотал он, не удостоив Киприана взглядом. Брови епископа взметнулись вверх: содержание документа вызвало его негодование. Мельхиор Хлесль снова закрыл рот и заскрежетал зубами от ярости.

– У меня все хорошо, дядя, – ухмыльнувшись, заявил Киприан.

– Кретины, – с горечью буркнул кардинал Мельхиор. Его рука снова пришла в движение, да такое бурное, что доска задрожала. – Пустоголовые! Да они, имея на руках карту, даже собственных задниц найти не в состоянии. Гм? Что ты сказал? Ах да… – Мел отодвинулся от доски, документ спланировал в общую кучу.

Киприан с любопытством наблюдал, как обгрызенная булочка неожиданно выскользнула из пальцев Мельхиора и скатилась в широкий рукав его одеяния, когда он поднял правую руку, чтобы в очередной раз откусить от булочки. Вместо этого зубы кардинала оторвали приличный кусок недавнего соседа булки. Мельхиор недоуменно поднял глаза, а мозг как раз довел до конца последнюю фразу: «Как дела?» – и сразу же приказал мышцам лица скроить выражение, свойственное человеку, только что сделавшему добрый укус от влажной губки, пропитавшейся мелом. Кардинал сердито сплюнул и тупо уставился на зажатую в руке губку. Булочка воспользовалась возникшим замешательством и выскользнула из рукава. Она оказалась такой черствой, что, ударившись о пол, отскочила от него.

– Вот, – произнес Киприан, протягивая дяде свежеиспеченную булочку, принесенную с собой из дома. – На тебя просто смотреть без слез нельзя.

Мельхиор подозрительно изучил угощение Киприана, будто предчувствуя очередное покушение на свое нёбо. Наконец, решившись, он откусил от булки. Затем еще раз внимательно осмотрел ее и перевел взгляд на Киприана.

– У того, кто это испек, есть будущее, – заявил он с полным ртом.

Киприан кивнул.

– Агнесс бы сказала, что на нашей семье лежит проклятие пекарей.

– Ты ей сообщил, что нам нужно совершить небольшое путешествие?

– Нет, – ответил Киприан. – Когда я выходил из дому, я еще не знал, что нам предстоит отправиться в небольшое путешествие.

Мельхиор сделал неопределенный жест рукой, показывая на одеяние Киприана.

– Почему же ты оделся так, как будто собрался в дорогу? Киприан вздохнул.

– Ну, признаться, у меня возникло некоторое предчувствие…

– Не продолжай. Я пошлю ей рассыльного. Александра и мальчики уже вернулись из Вены?

– Нет, мы ожидаем их через три дня.

На тощем лице Мельхиора задергалась мышца.

– Вот дерьмо! – воскликнул он.

Киприан, не обративший внимания на то, что сердце его внезапно замедлило свой ритм, лениво приблизился к дяде, отодвинул в сторону пачку документов и уселся на стол.

– Давай все по порядку, – потребовал он.

– Ты знаешь, что Андрей заезжал в Брюн?

Киприан пожал плечами.

– Разумеется. Если дело не пойдет, он дождется там кареты с детьми и вместе с ними вернется в Прагу.

Кардинал отрицательно покачал головой.

– Я посоветовал ему выезжать сразу же.

– Почему-то у меня такое ощущение, что ты рассказываешь не по порядку.

Мельхиор Хлесль порылся в карманах своего одеяния, затем пошарил на столе и, наконец, пристально посмотрел под ноги. Одинокий свиток лежал среди засохших крошек. Киприан соскользнул со стола, поднял свиток и протянул его дяде. Мельхиор помахал свитком в воздухе, не удостоив его даже взглядом.

– Один из деловых партнеров Андрея втянул его в процесс по делу об убийстве, – пояснил он Киприану и коротко пересказал события, случившиеся с Андреем в Брюне. Как бы много ни работал старый кардинал, память его никогда не подводила. Он также не забыл несколько раз упомянуть, что Андрей не советует слишком многого ожидать от сделок в Брюне в ближайшем будущем.

– Но зачем он отправил это послание тебе? Ему бы следовало отправить его мне или Агнесс.

– Далеко не все голуби из голубятни твоего торгового агента в Брюне попали туда из торгового дома «Вигант и Хлесль» в Праге, – ответил кардинал, и ему хватило совести показать некоторое смущение, вызванное данным фактом.

– Интересно, есть ли такие дела, в которые ты не сунул свой нос?

Мельхиор Хлесль предпочел промолчать.

– Ну хорошо, – сказал Киприан, согласившись с ним вопреки здравому смыслу. – В Брюне, похоже, ищут какого-то дурака, на которого можно показать пальцем, если в ближайшем будущем одна партия спросит, почему в тюрьму засадили невиновного, а другая партия тут же осведомится, почему узника до сих пор не укоротили на целую голову. И что в этом такого особенного?

– Посмотри на дату письма.

Киприан взял из рук дяди свиток и развернул его. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Прочитав, он отпустил конец свитка, и тот сам свернулся, но отдавать его дяде Киприан не спешил.

– Андрей – очень хитрый парень, – заметил Мельхиор. – Разумеется, он не мог знать о том, что голубь полетит прямехонько к моей голубятне. Значит, он учел, что, возможно, послание попадет в руки кого-нибудь другого. – Киприан вдохнул поглубже, чтобы возразить, но Мельхиор предостерегающе поднял руку. – Естественно, прежде всего это сообщение предназначалось тебе и Агнесс. Вы с ней, как и я, сразу бы поняли смысл письма. А вот человек чужой, скорее всего, просто спросил бы себя: неужели автор прожил двадцать пять лет на дне колодца, если не знает, какой сейчас год?

– «Брюн, весна 1592 года», – процитировал Киприан. – Я надеюсь, он имеет в виду вовсе не то, о чем я подумал.

– А я уверен, что именно это он и имеет в виду.

Киприан позволил себе пошевелиться. Он смял крошечный свиток в кулаке и резко провел рукой по волосам.

– Проклятие! – произнес он. – Никто из нас не забудет тот год до конца своих дней.

Мельхиор Хлесль ничего на это не ответил. Перед глазами Киприана всплыла картина давно минувших дней: вот он стоит перед дядей, в другом кабинете, в другом городе – в Вене. Та встреча состоялась двадцать пять лет назад, и Киприан тогда только что объяснил дядюшке, что обрел цель в жизни, а именно любовь к Агнесс Вигант, и потому хотел бы уйти со службы. «Хорошо, только выполни последнее задание», – сказал ему дядя Мельхиор. В результате для всех, кого Киприан любил и кто был ему дорог, открылись ворота в ад – в образе гигантской книги, страницы которой открывались сейчас перед его мысленным взором. Знай Киприан то, что знает сейчас, он бы уже давно перестал сомневаться в том, что библия дьявола действительно представляет собой работу злого духа. Ведь кому, как не дьяволу, ведать, какое зло затаилось в сердцах людей? А тогда они с дядей Мельхиором попытались предотвратить пробуждение чего-то, что говорило напрямую с темной частью каждого человека; и это «что-то» выглядело как слово Божье, но нашептывало голосом дьявола в уши всех тех, кто его искал: «Все, чего ты ни пожелаешь, дам тебе, если, пав, поклонишься мне…»

Киприан стиснул зубы и попытался укротить поднявшуюся в душе ярость, вслед за которой по пятам следовал страх. Сердце у него билось гулко и медленно. Кардинал с нарочитым равнодушием снова откусил от булочки и принялся жевать. В тишине комнаты звук, производимый его челюстями, показался оглушительно громким. Киприан прекрасно понимал, что взгляд кардинала, который никак нельзя было назвать безразличным, устремлен на него. И поскольку молчание дяди вынуждало его к этому, он с горечью выдавил из себя:

– Мы должны проверить, по-прежнему ли она в безопасности.

– Я послал Андрею сообщение с просьбой встретить нас в Браунау. Он туда поедет прямо из Брюна.

– Это дело касается и Агнесс тоже, а не только нас, мужчин.

– Ты хочешь взять Агнесс с собой? Через три дня вернутся твои дети. Неужели ты хочешь потратить три дня, ожидая их приезда, или хочешь, чтобы они вернулись в пустой дом, в котором их встретят одни только слуги, пожимающие плечами в ответ на вопрос, где их родители?

– Теперь я понял, чего мне не хватало последние двадцать лет.

– Ты серьезно? – Кардинал просиял, но улыбка не отразилась в его глазах. – Все же ты должен был четко понимать, что однажды будет разыграна и постлюдия…

– А как же дети? Если Андрей не будет их сопровождать…

– Андрей – это только один человек. Кроме него, детей наверняка сопровождает целая группа из самой Вены. К тому же, возможно, Андрей просто переел на ночь и вся проблема высосана из пальца.

– Ты меня успокоил.

– Твой торговый агент по моему совету нанял дополнительную охрану. Это надежные люди, они состоят у меня на довольствии, – тихо добавил Мельхиор Хлесль.

– Что мы станем делать, если ее не окажется на месте?

Кардинал так долго молчал, пережевывая булочку, что Киприану с большим трудом удалось сдержаться, пока он ожидал ответа. Страх, охвативший его, как только он увидел дату и понял, что, по мнению Андрея, библия дьявола снова проснулась, был, возможно, даже сильнее, чем страх, который он испытывал тогда. В то время он всегда был в движении, а борьба за Агнесс и ее любовь куда сильнее владела его сердцем, нежели старания Мельхиора спрятать библию дьявола подальше от мира. А теперь… теперь он чувствовал себя необъяснимо старым, и уставшим, и вынужденным противостоять сопернику, который был не человеком, но символом Зла, способным разбудить зло в любом, кто встретится ему на пути. Как можно выступать против дьявола, когда твои собственные дети находятся вне дома, в пути, когда их подстерегают всевозможные опасности, о которых и подумать страшно? А ведь тебе уже давно не двадцать лет и ты не тот переполненный благородным гневом молодой человек, охотно вступающий в схватку с целым миром!

Он знал: если уж библия дьявола проснулась, то она непременно начнет призывать к себе. Кто на этот раз станет жертвой ее соблазна и последует призывам темной стороны своей натуры? Содрогнувшись, он вспомнил доминиканского священника, который в тот раз выстрелил в Агнесс из арбалета – не потому что у него не было другого выхода, а просто так, чтобы забрать жизнь. Какие чудовища в человеческом обличье на этот раз откликнутся на зов Кодекса дьявола?

Неожиданно перед его мысленным взором встало лицо Агнесс. «Ты считаешь, что речь идет о ней?»

В ответ он лишь пожал плечами. Может, он уже тогда знал? Очевидно, Агнесс знала. Есть зов, который слышен многим, даже если отвечают на него совершенно другие люди.

В тот раз Киприан даже не догадывался о том, как он на самом деле уязвим. Сегодня же он прекрасно осознавал свою уязвимость: сердце его принадлежит многим людям, и утрату хотя бы одного из них он не перенесет. Он подумал о детях, о друзьях, о своей жене Агнесс…

– Библия дьявола по-прежнему там, – уверенно заявил кардинал Мельхиор, обладавший талантом следить за ходом мыслей собеседника. Ему было достаточно одного-единственного взгляда, брошенного на сжатые кулаки племянника, чтобы понять, что творится в его душе. – Не беспокойся.

Киприан ничего не ответил. Он не хуже своего дядюшки владел искусством говорить без слов. И какое бы отторжение не вызывала у него возникшая мысль, он все же додумал ее до конца: ему придется во второй раз вступить в схватку. Но не потому что он был убежден в том, что сумеет одержать верх над Злом, а потому что надежда на победу не погаснет, пока хоть один человек будет готов с ним сражаться.

6

Александра спрашивала себя, действительно ли она должна радоваться возвращению домой. Невысказанные ожидания были для нее как мельничный жернов на шее, и с каждым шагом, приближавшим ее к Праге, ей становилось все тяжелее. Она дергала за узкий воротник и жабо, пока ленты не развязались и все это не зашуршало, сползая вниз. Впрочем, после этого ей не стало легче. Она уже не могла отличить ожидания, исходившие от нее самой, от тех, которые исходили от других. Александре казалось, что она не в состоянии даже пошевелиться, что ее парализовало, зажало между всем этим дерганьем со всех сторон, мешающим ей решиться на что-то или хотя бы понять, чего она, собственно, хочет.

Девушка задумчиво смотрела на младших братьев, сморенных сном. Черты их лиц смягчились – мальчики были настоящим испытанием, когда бодрствовали, но в тех случаях, когда они вот как сейчас лежали, свернувшись клубочком, словно щенки, и мирно спали, ее любовь к ним вспыхивала с двойной силой. Она склонилась к братьям и осторожно убрала руку Андреаса, упавшую на лицо маленькому Мельхиору и мешавшую ему дышать. Двенадцатилетний Андреас пробормотал что-то во сне, а Мельхиор, который был младше его на три года, издал неожиданно по-взрослому прозвучавший храп. До того как мальчики уснули, они довели до апофеоза присущее им умение быть несносными. Они попеременно играли представление фокусника, свидетелями которого стали в Вене. Артист предложил зрителям пари и в течение короткого времени проглотил целый фунт сыра, тридцать яиц и большую буханку хлеба – последняя и сыграла роковую роль, – а маленький Мельхиор и Андреас к тому же подговорили его исполнить на подмостках собственную кончину, окруженную всевозможными неприятными обстоятельствами, и тем самым выставить все это на всеобщее восхищенное обозрение.

Снова откинувшись на подушки, она краем глаза заметила любезную улыбку священника Мейнгарда, сопровождавшего их с самого начала отъезда из Вены. Как и всегда, отец задействовал все свои связи. По дороге сюда маленькую группу, состоявшую из Александры, мальчиков и трех вооруженных слуг, сопровождал пражский капеллан; на обратном пути чудесным образом свои услуги предложил этот венский священник. Александра задавалась вопросом: как бы функционировал обмен духовенством между обоими главными городами государства, если бы семейство Хлесль не отправляло своих отпрысков время от времени в гости в Вену, к семейству Вигант. Возможно, сами не зная того, они путешествовали бы с сопроводительными бумагами, подписанными самим императором и Папой Римским?

Она холодно улыбнулась молодому капеллану в ответ; презрение, которое Александра испытывала к представителям обеих христианских конфессий, во время этого путешествия только укрепилось. Если человек был в состоянии хоть немного соображать, да к тому же еще и рос в семье, где даже в присутствии детей говорили открыто и не таясь, то он мог поступить не иначе, как с презрением отвернувшись от политических махинаций, в которых погрязли и католики, и протестанты. Конечно, она знала, что эти недостатки нельзя было безоговорочно относить ко всем представителям обеих церквей и что в каждом лагере есть порядочные мужчины и женщины, но ей они почему-то пока не попадались. Возможно, именно к ним и относился отец Мейнгард, но до сих пор он проявлял себя исключительно в том, что вел с ней напыщенные наставительные беседы, ничего более. Одно время ей казалось, что к числу настоящих церковников можно отнести кардинала Мельхиора, но ходившие в Праге сплетни обострили ее чувства к этому человеку (отец бы сказал – исказили), и доброжелательно улыбающийся мужчина, регулярно навещавший ее родителей, постепенно превратился в глазах Александры в маскирующегося могущественного политика оппозиции, искусно лавирующего между двумя религиями и так крепко держащего в кулаке императора, что последний вряд ли вообще принимал хоть какие-то самостоятельные решения.

Улыбка отца Мейнгарда погасла. Александра была права.

Ожидание… Все чего-то от нее ожидают. Мать ожидает, что их отношения останутся такими же доверительными, как раньше, и что Александра по-прежнему будет делиться с ней всеми своими мыслями и желаниями, будто она так и осталась маленькой девочкой. Но Александра ощущала себя молодой женщиной и при всей своей любви к матери не собиралась держать душу нараспашку, как это было прежде. Отец ожидает, что она наконец-то решит, какую цель в жизни избрать, чтобы помочь ей на начальном этапе. Но где это написано, что человеку к двадцати годам уже нужно знать, как должна пройти вся дальнейшая жизнь, и что следует непременно воспользоваться помощью отца, чтобы сделать первые шаги на этом пути?

Ее подруги в Праге ожидали, что она им во всех подробностях расскажет, что сейчас носят в Вене и какие там ходят слухи – слухи, которые обычно добираются до Праги лишь полгода спустя. Во время ее последнего визита уже стал модным лозунг «Священную нерешительность – под сукно!»: его выкрикивали с надлежащим пафосом, когда собеседник не мог собраться с мыслями или не желал подчиняться желаниям группы. Она даже использовала этот лозунг, пока не услышала знакомую фразу из уст кардинала Мельхиора и не выяснила, что именно он придумал ее, а в обращение пустил кайзер. После этого случая Александра отказалась от лозунга, поскольку ей было неприятно сознавать, что нечто, принадлежащее, по ее мнению, исключительно молодежи ее круга общения, на самом деле пришло туда извне, из столь нелюбимого ею круга правителей.

На этот раз она разочарует их всех. Мать – потому что приняла решение не рассказывать ей о том, что стало главной темой разговоров в Вене во время ее двухнедельного пребывания там. Отца – потому что на сегодняшний день она точно знала одно: она не хочет принимать никакую из возможностей, которые он в состоянии ей предложить. Подруг – потому что воспоминания о в стельку пьяном палаче в Вене и страстных мольбах приговоренного затмили все остальное.

Она посмотрела в окошко кареты. Колеса уже не так подпрыгивали на ухабах: дорога улучшилась. Они приближались к городу.

– Брюн, – объявил отец Мейнгард, но Александра никак не отреагировала на его замечание.

И был еще один человек, который кое-чего ожидал от нее. Вацлав фон Лангенфель, ее двоюродный брат. Он любил ее, поклонялся ей, это было видно всем и каждому. Но что же ей делать с этой его любовью? Она не знала, испытывает ли к нему те же чувства, а если и так, то будущего у них не было. Они выросли вместе. Александра вспомнила, что он всегда оказывался рядом и всегда терпеливо сносил все ее капризы. Она терпеть не могла ханжей, которые бросались выполнять желания девушек лишь потому, что они были слишком робки, или неуклюжи, или воспламенялись от любого взбалмошного суждения о рыцарстве, чтобы противиться им. Глубоко в душе она понимала, что все это нельзя отнести непосредственно к Вацлаву. Какая-то часть его всегда держала дистанцию и смотрела издалека с мягкой насмешкой на шаловливое поведение, которого она предпочитала придерживаться с ним, тем самым давая четко понять, что он тоже может быть другим. Ее колкость никогда не задевала Вацлава за живое, а потому она и не могла окончательно изгнать его непосредственный образ из своего сердца. Александра сомневалась, что он об этом догадывается. Но какими бы ни были его ожидания на ее счет, он в любом случае будет разочарован. Он и она? Немыслимо!

Карета остановилась. Девушка обменялась растерянным взглядом с отцом Мейнгардом. Священник вышел. Она услышала, как он вполголоса разговаривает с кучером. Раскрытую дверь загородил круп лошади. Она выглянула наружу и увидела лицо одного из тех седобородых мужчин, которых ее отец нанял в качестве охраны. Мужчина подмигнул ей, но она заметила, что он нервно теребит перевязь и проверяет, легко ли выходит мушкет из седельной кобуры.

– Что происходит? – спросила она его.

– Оставайтесь в карете, фройляйн. Оно надежнее, – ответил седобородый.

Александра сердито сверкнула глазами, но он уже отвернулся. Она искоса посмотрела на младших братьев. Андреас причмокивал и стонал во сне, но ни он, ни Мельхиор, похоже, не собирались просыпаться.

Отец Мейнгард протиснулся между верховым и каретой. У него был явно обеспокоенный вид.

– Дальше проехать нельзя. Во всяком случае, не сейчас. Придется немного подождать. Нас задержали, – заявил он. Нервозность священника можно было прочитать не только на его лице, но и в путаной речи. – Но долго мы здесь стоять не будем, – непонятно зачем сказал он и после короткой паузы добавил: – Надеюсь.

– Да что случилось-то?

– Плохи дела, – ответил священник. – Вам лучше Оставаться в карете.

– К черту! – прошипела Александра. Мальчики вздрогнули во сне. Александра поняла, что внезапный приступ гнева, скорее всего, служил прикрытием страху, неожиданно объявшему ее, как только она увидела безотчетные движения обеспокоенного охранника. – И вообще, где мы находимся?

– Прямо перед Брюном, – ответил отец Мейнгард, чье напряженное выражение лица вступало в противоречие с телом, просто-таки дрожавшим от охватившего его любопытства.

– И почему нам нельзя ехать дальше? – Александра попыталась расслышать, что происходит снаружи, но не услышала ничего такого, что нельзя было бы отнести к обычным звукам раннего утра. Вовсю заливались птицы; звенел колокол – уж точно самым обыденным образом. После нескольких ударов колокола ей неожиданно пришло в голову, что другие колокола к нему не присоединились, а этот единственный звучал как-то звонко и тонко, скорее не как церковный, а как сигнальный колокол на городских воротах. Может, где-то вспыхнул пожар? Но тогда она почувствовала бы запах дыма.

Александра хотела снова обратиться к отцу Мейнгарду, но тот куда-то исчез. Слуга, закрывавший карету крупом своей лошади, немного отодвинулся в сторону, чтобы дать возможность священнику проскользнуть к карете. К своему безграничному удивлению, девушка обнаружила, что дорога, докуда хватало глаз, была заполнена людьми в разноцветных одеждах. Вся эта толпа стояла в абсолютном молчании, повернувшись спиной к карете.

– Тысяча чертей, что здесь происходит?

Слуга окинул ее задумчивым взглядом. Лошадь его сделала еще один большой шаг назад, и Александра увидела вооруженных людей в доспехах, перегородивших дорогу. За их спинами и над головами толпы возвышалась громоздкая конструкция виселицы. Перекладина ее была пуста. В свете раннего утра, лениво дребезжа, разносился звук колокола.

– Казнь, фройляйн, – наконец ответил слуга.

Внезапно в окно кареты просунулось чье-то лицо. Александра отшатнулась. Мужчина стянул шляпу и вежливо поклонился. Она увидела длинные темные волосы, смеющиеся синие глаза и коротко остриженную бороду. Когда он снова выпрямился, глаза его расширились, а улыбка замерла на губах. «Э…» – сдавленно произнес он и покосился назад.

Слуга обнажил шпагу, но держал ее так, что оружия почти не было видно. Острие шпаги упиралось в ребра незнакомца.

– Простите, не мог бы почтенный господин сделать шаг назад? – прорычал слуга.

Взгляд мужчины в шляпе переместился на Александру.

– Не могли бы вы сказать ему, что я не виноват? – спросил он и напряженно улыбнулся.

– В чем не виноваты? – уточнила Александра.

– Ни в чем. По крайней мере, в большей части.

– Отойдите назад, господин! Незнакомец закатил глаза.

– Я считаю, что он вполне безобиден, – заявила Александра и обрадовалась, что фраза прозвучала дерзко и двусмысленно. Слуга неохотно убрал шпагу, и незнакомец облегченно выдохнул.

– Вот уж никогда бы не подумал, что сочту подобную характеристику своей персоны комплиментом, – заметил он.

Александра улыбнулась. Охранник неодобрительно покосился на нее, но она решила проигнорировать его немой упрек. Сквозь бой колокола теперь можно было расслышать слабый плач, будто где-то вдалеке плакал ребенок. Она нахмурилась.

– Не будете ли вы столь любезны и не подскажете ли мне, почему нам нельзя ехать дальше?

Незнакомец вздохнул. Ее поразило, какие невероятно синие у него глаза. Когда же он провел рукой по волосам, она заметила, что ногти у него очень ухожены, а на правом мизинце тускло поблескивает серебряное кольцо. Выдержав паузу мужчина пожал плечами и заявил:

– Ну, казнь эта не совсем обычная.

Жалобный плач стал громче, и по толпе покатился шепот напоминающий шелест листвы перед грозой.

– Видите ли, городской судья опасается, что добрые бюргеры города Брюна могут наброситься на заплечных дел мастера и освободить приговоренного. Как я слышал, городской палач и без того никак не решался взять на себя проведение казни. Пришлось посылать за палачом в самый Ольмюц.

– Вы так говорите, будто сами не местный.

Мужчина снова улыбнулся.

– А я и не местный. Меня здесь задержали, как и вас, – ответил он, – только на пару минут раньше.

Слуга поднял глаза. Александре показалось, что у этого стреляного воробья создалось иное впечатление, но она не стала над этим задумываться.

Рыдания раздавались уже довольно близко. В сердце Александры проник холод, и она, растерявшись, поняла, что плачет мужчина, вернее, рыдает во весь голос. Девушка прижала руку к горлу, но воротничок, который она хотела ослабить, уже лежал возле нее, на сиденье. Незнакомец по-прежнему не сводил с нее взгляда.

– Да, – тихо произнес он. – У бедолаги нет ни малейшего желания помирать сегодня.

– Да как вы можете так спокойно об этом говорить!

Он скривился.

– Мне очень жаль, но вам всего лишь показалось, – извинился он. – Просто эти крики действуют мне на нервы.

– Не желаете сесть в карету? – Слуга, услышав эти слова, бросил на Александру предупреждающий взгляд. Впрочем она и сама не понимала, почему предложила это незнакомцу. Щеки ее залились румянцем. – Ах нет, здесь же спят мои братья… Прошу прощения.

«Какая я неуклюжая», – с досадой подумала она и еще сильнее покраснела.

Незнакомец отвесил ей поклон.

– Не беспокойтесь. Я предпочитаю оставаться здесь, снаружи. Вы не будете возражать, если я ненадолго составлю вам компанию? У меня создалось впечатление, что вы этот шум тоже не можете воспринимать спокойно.

– Пожалуйста, – прошептала она. В ушах ее снова зазвучало невнятное бормотание пьяного палача и испуганные мольбы той, что была приговорена в Вене. Она была такой юной, а ее смерть – такой… бесчеловечной. Она звала свою мать. Стала ли последняя свидетельницей того, как ее ребенка убивают – убивают жестоко и неумело? Александра вздрогнула и усилием воли быстро вернула на место поднявшееся было содержимое желудка. – Пожалуйста.

– Что тут у вас?

Перед дверью кареты неожиданно появился задыхающийся отец Мейнгард. Глаза у него были широко открыты, а лицо раскраснелось. Увидев собеседника Александры, он растерялся, но быстро пришел в себя и торопливо заговорил:

– Это простой пастух, он же наполовину животное. В нынешнем году, весной, он убил юную девушку. Должно быть, он ее ужасно изувечил. Его колесуют.

Александра вздрогнула. Возникшее у нее в животе ощущение пустоты все расширялось и расширялось.

– Его нашли прямо возле трупа. В вине его никаких сомнений не возникает. Глава правительства земли, Альбрехт фон Седльницкий, отдал приказ о казни. – Отец Мейнгард бросил взгляд через плечо. – Да смилостивится Господь над его бедной душой… Вон, идут. – Он развернулся и, не сказав больше ни слова, снова куда-то убежал.

– Похоже, он не может дождаться, когда же начнут, – заметил собеседник Александры.

– А вы? Разве вы не хотите посмотреть на казнь?

Он покачал головой и слабо улыбнулся.

– Что вы увидели? – неожиданно спросил он.

Она уставилась на него, как кролик на удава.

– Что?… – выдавила Александра.

– Что вы увидели? – повторил свой вопрос незнакомец. – Вы смертельно побледнели, когда я сказал, что эти вопли нервируют вас не меньше меня.

– Я была в Вене… я стала очевидицей казни… Я совершенно не хотела туда идти, но…

– Любопытство взяло свое? Такое случается. – Улыбка его стала снисходительной.

Надрывный плач звучал уже совсем близко. В толпе перешептывались. Александра услышала, как рев поднялся на одну октаву и превратился в пронзительное «Нетнетнетнет… НЕ-Е-ЕТ!!!». Она услышала проклятия и перебранку помощников палача, пытавшихся затащить приговоренного пастуха, цеплявшегося за все подряд руками и ногами, на место казни. Гул в толпе нарастал.

– Почему судья считает, что жители Брюна могут напасть на палача? – Александра вовсе не хотела этого знать, но ей было куда приятнее слышать голос молодого мужчины, чем все эти вопли. В ее душе они переплетались с другими криками о помощи, и на мгновение она усомнилась в том, что свист и улюлюканье толпы звучат на самом деле, а не всплывают в ее памяти.

– Приговоренный – католик. Жертва была протестанткой. В отличие от того, что удалось выяснить сопровождающему вас священнику, я получил сведения о том, что вина приговоренного совершенно не доказана. По крайней мере, я так слышал, – Его улыбка вызвала у Александры недоумение, но она подумала, что он улыбается лишь для того, чтобы успокоит ее. – Большинство жителей города – католики. Это делает город Брюн островом в маркграфстве Моравия. Наверное, власти хотят доказать, что могут действовать решительно, даже если речь идет о приверженце их собственной веры.

– Иными словами, судья боится протестантского большинства, живущего за пределами его города, а глава правительства земли поддерживает позицию самых больших горлопанов, – сказала Александра, буквально выплюнув эту фразу. Громкий стук ее сердца заглушал стук, с которым в землю вбивали колышки, чтобы крепко привязать руки и ноги приговоренного. И снова среди этих звуков она четко различила бормотание толпы вокруг себя во время казни на лобном месте в Вене. Из-за какофонии в ее собственном мозгу у Александры закружилась голова. Она слышала ропот толпы, свидетельствующий, о том, что большая часть собравшихся обдумывает, не по причине ли непристойной предупредительности немногих католиков в Вене судят протестантку – за то, что она убила католического ребенка. Приговоренный в Брюне плакал навзрыд и блеял, так что с трудом можно было разобрать слова: «Это не я, это не я, это дьявол, это не я…»

– Не слушайте его, – произнес мужчина, по-прежнему стоявший возле кареты. Александра посмотрела ему в глаза. Он не отвел взгляда. Сердце ее бешено колотилось, ладони вспотели. В Вене она хотела выбежать из толпы, но люди стояли слишком плотно, и циничная судьба позаботилась о том, чтобы Александру придвинули поближе к месту казни. Шатающийся палач и почти невидимая, извивающаяся, молящая о пощаде фигура в яме оказались не далее чем в десяти шагах от нее. Александра пристально вглядывалась в спокойные синие глаза, в полускрытый свет, пляшущий в них, и ей казалось, что в его невозмутимости таилась такая глубина, которая при других обстоятельствах, возможно, вызвала бы у нее беспокойство.

– Это была детоубийца, – прошептала она. – Но никому не было никакого дела до того, что убийство она совершила непреднамеренно. Ребенок попытался пролезть у нее между ног в тот момент, когда она сняла с огня горшок с кипящей водой, и вода вылилась на малыша. Никому не было дела и до того, что должны были пережить родители ребенка, увидевшие, как дитя сварилось заживо. Одни желали ей смерти как наказания за ужасную смерть ребенка; другие считали, что одного-единственного сваренного заживо католического ребенка недостаточно. А священники… священники ссорились над открытой ямой… – Широко раскрытыми глазами Александра смотрела прямо в прошлое. Воспоминания были такими яркими, будто все случилось вчера, и одновременно у нее возникало ощущение, что она всю жизнь таскает их за собой, – настолько глубоко они врезались в ее память. – Там стояли два протестантских и один католический священник. Еще до того как палач приступил к казни, они налетели друг на друга и стали размахивать кулаками. Солдатам пришлось оттащить их, чтобы палач мог продолжать.

– К чему ее приговорили? – Голос незнакомца был мягок.

Александра его не слышала. Она снова почувствовала, как в ней поднимается ярость против служителей религии, дерущихся на месте казни, и тоска, оттого что толпа разделилась на два лагеря согласно религиозным убеждениям и принялась орать, свистеть и глумиться. «Вот куда ведут нас обе церкви, – неожиданно мелькнуло тогда в голове Александры. – Мы видим, как они наносят друг другу удары над могилой невинного, и только и ждем, как бы ввязаться в эту драку. Неужели на этом примере мы должны строить свою жизнь, дабы обрести вечное блаженство?»

От эшафота перед воротами Брюна до ее слуха доносилось монотонное пение священника. Через считанные мгновения казнь начнется… железные грани колеса упадут на растянутый между двумя колодами сустав… Интересно, нанесет ли палач первый удар, удар милосердия, по шее приговорённого? Но нет, в данном случае необходимо продемонстрировать твердость, это ведь политическая казнь, точно такая же, как и та казнь в Вене, во время которой детоубийце было отказано в удушении…

– Она была моложе меня, – Александра не заметила, что произнесла это вслух. У ее собеседника задергалась бровь.

Толпа впереди вздохнула. Затем воцарилась давящая тишина ответственного момента, когда палач устанавливает свое орудие убийства: меч, колесо, шнур, который будет натянут до отказа, после чего последует тяжелый шорох и нечеловеческий визг, пронзающий тишину. Обыкновенно за первым ударом почтеннейшая публика разражалась бурными аплодисментами, но здесь было тихо, как на кладбище.

Палач там, в Вене, был пьян до такой степени, что чуть не упал, когда поднял орудие казни. Детоубийц хоронили заживо, и орудием казни служила обычная лопата. Она со скрежетом вонзилась в перемешанную с гравием кучу земли у ямы. Первый ком земли полетел в сторону, второй упал на лицо осужденной, тут же начавшей кашлять, плеваться и извиваться в смертельном ужасе. А здесь, перед воротами Брюна, колесо раздробило вторую голень идиота, который кричал, как маленький ребенок. Александре почудилось, что синие глаза ее собеседника одновременно притягивают и отталкивают ее.

Во время третьего броска венский палач потерял равновесие, лопата скользнула по куче земли и полетела вниз, в яму, а за ней последовал и палач. Должно быть, лопата поранила приговоренную, поскольку та закричала от боли. Помощники палача помогли своему начальнику выбраться наружу, тот пытался отогнать их прочь яростными ударами, но кулаки его лишь разрезали воздух. Он снова начал засыпать яму – раскачивающийся, потеющий, шатающийся, озлобленный ангел смерти, заливший в себя бочку дешевого вина и уже не способный забросать тело преступницы землей, которая кучей лежала в его ногах. Наверняка ему хотелось последними бросками, быстрыми и мощными, лишить ее сознания и позаботиться о том, чтобы она задохнулась поскорее. Земля летала вокруг ямы, осужденная хрипела, давилась, пыталась глотнуть воздуха и приподнималась в своей могиле, так что Александре с ее места казалось, будто какая-то сумасшедшая бьется в собственной могиле. Именно в тот момент она почувствовала, как сумасшествие охватывает и ее. Это было безумие страха смерти, это были подергивания постепенно задыхающегося от грязи и гравия тела…

Бум! Неужели несчастный идиот перед воротами может испытывать еще большую боль?

Бум! Лопата снова скользнула по гравию, вонзилась в тело приговоренной, и та закричала.

Бум! Александра ударила кулаком о верхний край окна кареты, не почувствовав никакой боли, и лишь какой-то частью сознания уловила, как тонкие пальцы накрыли ее кулак и удержали на месте.

Неожиданно рев впереди затих. В ушах у Александры звенело. Перед глазами застыла сцена лобного места в Вене: поднятая лопата, летящая по воздуху земля, выгнутое тело в могиле. Она моргнула и почувствовала, как содержимое желудка снова поднялось к горлу. Лицо у нее было мокрым от слез.

– Все кончено, – прошептал незнакомец. Синие глаза его не мигали.

– Да, – прошептала Александра в ответ, но в течение одного долгого мгновения ей казалось, что юна находится в свободном полете. И она подумала: «Это только начало». Мысль испарилась, едва появившись.

Жители Брюна не стали нападать на палача. Он направил последний, удар на голову приговоренного и проломил ему затылок. Сейчас изуродованное тело вплетут в колесо, но он уже ничего не почувствует. Еще одна жизнь достигла мучительного конца, и не имеет значения, что совершил – или не совершил – этот слабоумный, ибо его лишили жизни, потому что обе христианские конфессии забыли о том, для чего Иисус Христос принял смерть.

– Через пару минут мы сможем двинуться дальше, – услышала она голос кучера.

Александра перевела взгляд на сжатые в кулак пальцы и увидела, что их все еще накрывает ладонь незнакомого мужчины, стоявшего возле кареты. Он ослабил хватку и осторожно разжал тонкие пальцы девушки, сведенные судорогой; затем кончиком пальца медленно и будто случайно провел по ее ладони и немного выше. Ей показалось, что за его пальцем идет след из огня и льда, как хвост кометы. Александра вцепилась в край окна. Она чувствовала, что у нее дрожит вся рука до самого плеча.

– Мне пора, – заявил он, – был рад знакомству, фройляйн…

– Хлесль, – глухо произнесла она. – Александра Хлесль.

– Мы непременно снова встретимся, и скоро, – продолжил он. – Разыщите меня, когда приедете в Прагу. Я Генрих фон Валленштейн-Добрович, но друзья зовут меня Геник.

7

Если бы раньше кто-то сказал Филиппо Каффарелли, что в Риме – в жарком, часто уже в марте душном Риме! – есть места, где так холодно, что невольно поджимаешь пальцы на ногах, не давая им окоченеть, то он, само собой разумеется, ни за что бы не поверил этому. Но тогда он еще ничего не знал о церкви Санта-Мария-ин-Пальмис, расположенной на перекрестке Аппиевой дороги и Виа Адреатина. Какой бы маленькой и старой ни была церковь, казалось, у нее достаточно сил, чтобы сопротивляться солнцу и задерживать прохладу в своих стенах. Возможно, в церковь просто постоянно тянуло могильным холодом из длинных катакомб, находящихся в непосредственной близости от церкви. Филиппо содрогнулся и поднял плечи повыше: могилой веяло даже внутри исповедальни, где ожидали его прихода.

Он сделал шаг назад от порога церкви, обратно – наружу, к солнцу, будто бы мог забрать с собой частичку его тепла. У него не было никакого желания входить в свою церковь садиться в вертикально стоящий гроб – именно так он воспринимал помещение исповедальни – и беспомощно наблюдать, как этот гроб потихоньку наполняется самыми ужасными грехами. Уже через пару минут ему начинало казаться, что еще немного – и он задохнется, погребенный под грузом исключительно человеческой злобы.

После многих лет, проведенных в самом сердце Ватикана и в непосредственной близости к Папе, вечно сомневающийся отец Филиппо приобрел уверенность лишь в одном: спасение нельзя получить у великолепных мантий, милостиво протянутых для поцелуя перстней епископов и сверкающих золотом богатств Церкви. И поскольку библия дьявола, которая должна была послужить пробным камнем его веры, исчезла, он попытался найти другой выход своим сомнениям. Он позволил себе погрузиться в заблуждение о том, что вера должна быть крепче в среде простых людей, чем у прелатов Церкви, в результате долгой службы превратившихся в циников, или у Папы, беспокоящегося лишь о благополучии своего семейства и об осуществлении грандиозных планов – строительства. Если бы он мог спросить совета у Виттории, возможно, она и помогла бы ему излечиться от подобного заблуждения.

Его снова пробил озноб. Снова повеяло могильным холодом, но на этот раз идущим из глубин его души. Почти год назад Виттория подхватила какую-то лихорадку и умерла, а он ничего не мог сделать, кроме как криком, подобно безумцу, изливать в ее мертвое лицо свое горе, пока кардинал Сципионе, которому теперь придется подыскивать себе кого-то другого, кто бы облегчил запасы аптекаря на фунт крысиного яда, а мир – на одну живую кардинальскую душу, не приказал оттащить его от тела сестры.

Ему даже не дали попрощаться с сестрой: когда он добрался до дворца Сципионе, она уже умерла. После того как первая боль утихла, Филиппо почувствовал себя в лодке без якоря, медленно плывущей по реке жизни и не способной достичь спасительного берега, ибо в руках его оставалось так мало силы, что они не могли держать руль.

Когда Филиппо наконец удалось восстановить душевное равновесие, он попросил, чтобы его перевели на общественную службу. Папа Павел, оскорбленный открытым неповиновением служителя Церкви, которому он чуть было не даровал статус родственника, позаботился о том, чтобы отец Филиппо действительно оказался среди простых людей – в районе Трастевере, расположенном к западу от излучины Тибра и с давних времен населенном изгоями общества.

Филиппо задавался вопросом, заметил ли хоть кто-нибудь горькую иронию в том, что перевод в римский квартал, где находились самые древние христианские церкви и где Петр, спасаясь от солдат Нерона, повстречал Иисуса и, пристыженный, повернул обратно, для современного служителя Церкви означал наказание, причем достаточно суровое? Когда Филиппо впервые очутился в теперь уже своей церкви, он затолкал подальше лежащий на поверхности вопрос о том, каким образом ему удалось навлечь на себя подобное наказание.

Он стоял у входа в совершенно темный зал, отбрасывая длинную тень на неровный каменный пол и пытаясь не задрожать под ледяным дуновением, идущим из глубин его души. Когда его глаза привыкли к темноте, он понял, что новая родина представляла собой древнюю однонефную церковь, на стенах которой капли воды воевали за господство с остатками фресок, пустое помещение с полностью теряющимся в темноте алтарем. Он опустил глаза и понял, что имел в виду camerlengo,[13] когда, прощаясь с Филиппо, сказал ему: «Санта-Мария-ин-Пальмис? Завидую тебе, сын мой, ты ступишь в следы ног Господа». И camerlengo подавил язвительную усмешку.

В полу церкви, возле входа, была вмонтирована керамическая плита с отпечатками ног. Говорили, будто их оставил сам Иисус Филиппо, который в течение нескольких дней, прошедших от увольнения из Ватикана до получения назначения, узнал о своей новой общине больше, чем camerlengo мог узнать за всю свою жизнь, выяснил, что это всего лишь копия, а оригинальную плиту перенесли в церковь Сан-Себастьяно-фуори-лемура,[14] находившуюся в двух шагах отсюда и несколько лет назад полностью перестроенную. Таким образом, Филиппо вступил в два отпечатка ног такой грубой работы, что каждому дураку было ясно: это подделка, и даже если бы оригинал был в сто раз хуже копии (а хуже он не был), в этом не было бы никаких сомнений. Разумеется, никакого душевного трепета Филиппо испытывать не мог.

Возможно, – так он думал первые несколько дней – то, что его отослали именно сюда, а не куда-то еще, было знаком судьбы; В народе его церковь называли еще «церковью квовадис», поскольку бегущий из города Петр, повстречав Господа – якобы как раз в том месте, где сейчас находится церковь Филиппо, S спросил его: «Domine, quo vadis?»[15] А Иисус будто бы ответил – как подозревал Филиппо, навевающим тоску тоном: «Я иду в Рим, чтобы меня там опять распяли!» Domine, quo vadis? Господин, куда ты идешь? Куда ты идешь, Филиппо Каффарелли?…

Он опустил взгляд и понял, что уже переступил порог, очутившись прямо во вмятинах, предположительно оставленных самим Господом. В отличие от Петра, повернувшего назад после встречи с Иисусом, чтобы выполнить свое предназначение, у Филиппо по-прежнему не было никакой цели. Было ли место, на котором стояла церковь, святым или нет, – в любом случае просветления он так и не дождался. Он вошел в церковь, посмотрел на согбенные фигуры обремененных грехами прихожан – смиренных, желающих исповедаться – и опустился на скамью в исповедальне.

Что касается веры простых людей, то Филиппо вынужден был признать: прегрешения, просачивавшиеся во время исповеди через решетчатое окошко в его крохотную, ледяную и неудобную келью, были точно такими же, как и у высших чинов папской курии, только овечки Филиппо выглядели при этом менее элегантными. Избитые супруги (в случае с прелатами – избитые шлюхи), разумеется не получавшие в качестве компенсации никаких драгоценностей; мешочек с монетами, срезанный с пояса соседа, которому после этого события больше не на что было купить еды, чтобы накормить семью (в случае с епископами – добро соседней епархии, незаконно присвоенное вследствие подделки документов); изнасилование, содомия и развращение детей. У Филиппо уже не единожды возникала насущная потребность выбежать из исповедальни и освободить желудок от его содержимого, желательно прямо в фальшивые отпечатки ног Господа, а затем возопить: «Господи, обрати взор свой с небес и увидь: вот она, квинтэссенция христианства, то, чему ты позволил быть! А теперь попробуй пройти по этой блевотине, как Ты прошел по озеру Галилейскому!»

Естественно, Филиппо не делал этого, разве что только в сердце своем.

Внезапно до его слуха донесся шепот, и он вздрогнул от. неожиданности: «ConfiteorDeo omnipotenti, beatae Mariae semper wrgini, beato Michaeli archangelo, beato Joanni Baptistae, Sanctis Apostolis Petro et Paulo, omnibus Sanctis…»

«Исповедуюсь Богу всемогущему, святой Деве Марии, святому архангелу Михаилу, святому Иоанну Крестителю, святым апостолам Петру и Павлу и всем святым…»

Филиппо так четко услышал паузу, что его охватило беспокойство.

«…et tibi Pater».

«…и тебе, Отче».

– Говори, сын мой, – прошептал Филиппо.

– Я принимал участие в краже, – произнес человек перед окошком исповедальни.

– Господь говорит: «Не кради».

– Господь также говорит: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего своего».[16]

Филиппо молчал целую секунду.

– И как я должен это понимать? – спросил он наконец.

– Отче, могу ли я продолжать исповедоваться в грехах?

– Продолжай, – ответил Филиппо, и собственный голос показался ему хриплым карканьем. Вопреки всем правилам он попытался разглядеть лицо через решетку, но все, что ему удалось увидеть, это тусклый блеск двух глаз на темном пятне лица. Голос не был ни молодым, ни старым; у него был акцент, показавшийся Филиппо знакомым, но он никак не мог определить его. Латынь исповедующегося была безупречна и лучше той, которая вылетала изо рта человека, облаченного в пурпурную мантию и пурпурную же шапочку.

– Ко мне пришел человек и спросил, не могу ли я помочь ему совершить кражу. Человек этот убедил меня в том, что деяние, задуманное им, праведное.

– Твой долг – склонить этого человека к исповеди и изменению к лучшему.

Исповедующийся тихо рассмеялся.

– В самом деле, – не скрывая иронии, произнес он. – Это последнее, что я сделаю.

– Нельзя собственное сердце…

– Выслушайте меня, отец Филиппо, – перебил его человек, сидящий по ту сторону решетки. От его голоса Филиппо стало еще холоднее. – Повторять не стану. Не знаю, буду ли я наказан за то, что делаю, но в любом случае я клятвопреступник. Однако есть куда больший долг, нежели клятва, которую человек дал по поводу чего-то, ибо это оказалось таким сомнительным, что Бог приложил усилия к тому, чтобы дать всему миру десять заповедей. Почти двадцать лет тому назад некий епископ из Вены убедил меня в том, что библию дьявола необходимо забрать из тайного архива Ватикана. Он говорил, что в противном случае рано или поздно на ее след опять может напасть какой-нибудь несчастный, – и тогда никто не сможет поручиться, что снова найдется человек, который осмелится вступить в борьбу с заветом Сатаны. После долгих раздумий я все же решился помочь епископу выкрасть Кодекс дьявола. Он его куда-то увез. Не знаю, что из этого вышло, но, похоже, он сдержал слово и запрятал Кодекс, иначе мы бы сейчас жили, подчиняясь дьяволу, а не под дланью Господа. Хотя, если трезво посмотреть на мир…

В голосе явственно слышалась резкость, свойственная военным. Может, это солдат? Но не обычный рядовой, скорее офицер…

– …впрочем, если бы я и согласился на власть дьявола, то лишь потому, что она была бы эффективна. Будь мы сторонниками слова дьявольского, не было бы никаких отступлений от веры, никакой ереси – осталось бы только его слово, и ничего больше.

– Как звали того венского епископа?

– У вас ведь есть доступ к документам Ватикана. Проверьте по ним, кто из венских епископов был в Риме с момента избрания Папы Иннокентия и до его смерти.

– Но у меня больше нет доступа…

– А знаете ли вы, почему я вам все это рассказал, отец Филиппо Каффарелли из Рима, которому достаточно просто попросить своего брата, могущественного кардинала Сципионе, дабы получить доступ к документам Ватикана?

– Скажите мне, – прошептал Филиппо, чувствуя, что у него пересохло во рту.

– Потому что я дал клятву – без барабанного боя, без развевающихся знамен, даже не положил руку на Библию – только лишь в своем сердце: защищать свою плоть и кровь. И эта клятва для меня куда важнее, чем та, которую я дал Церкви, пообещав не допустить, чтобы представителю духовенства нанесли вред или чтобы он сам себе этот вред нанес. Эту клятву я нарушаю сейчас, предупреждая вас: оставьте моего сына в покое, отец Филиппо, или я сверну вам шею, как курице. Если вы желаете отправиться на поиски библии дьявола – отправляйтесь. На корабле дураков всегда найдется место для еще одного пассажира, к тому же теперь вы знаете все, что должны знать, чтобы отправиться в путь. Но оставьте в покое моего сына.

Филиппо сидел как громом пораженный. Он слышал, как скрипнула деревянная скамья, когда посетитель поднялся, слышал звук его торопливых шагов. Чтобы подняться, Филиппо пришлось отдать осознанный приказ своим членам. Вывалившись из исповедальни, он ворвался в помещение церкви. Когда он снова собрался с силами, то понял, что обе старые женщины, стоявшие на коленях у алтаря, поглядывают на него из-под платков. Он решил не обращать на них внимания и пулей вылетел из храма. Солнце ослепило его. На Аппиевой дороге, как всегда, бурлила жизнь, катящаяся мимо его темной пещеры. Перед ним поднималась арка Аппиевых ворот, а с другой стороны виднелись все уменьшающиеся домишки, которые постепенно сменялись садами и полями. Именно в ту сторону быстрым шагом удалялся мужчина исполинского роста, одетый в темный плащ с капюшоном. Филиппо подобрал полы сутаны и побежал за ним.

– Полковник Зегессер! – прокричал он.

Мужчина не обернулся. Догнав великана, Филиппо схватил его за руку и развернул к себе лицом.

– Полковник Зегессер… – тяжело дыша, начал он.

У мужчины была жиденькая бородка, не скрывавшая заячьей губы.

– Гм-м-м? – произнес он. – Ш-ш-шо с-с-сакое, щ-щ-щег' фос-сьми?

Филиппо отпустил его и отошел на шаг. Мужчина рывком поправил плащ, покрутил пальцем у виска и удалился. Филиппо остался стоять у обочины, беспомощно оглядываясь по сторонам. Распахнутые двери церкви Санта-Мария-ин-Пальмис, казалось, притягивали его взгляд и одновременно скользили к нему. Он растерянно уставился на них.

– Да что б меня, – прошептал он и так быстро побежал назад, что едва не запутался в развевающихся полах сутаны. Шмыгнув в церковь, Филиппо споткнулся об отпечатки ног Иисуса Христа и врезался в стену. Перед алтарем он увидел стоявшую на коленях согбенную фигуру. Он подскочил к ней и попытался заглянуть в лицо. Старуха испуганно отшатнулась.

– Твоя подруга, – выдавил из себя Филиппо, указывая на пустое место рядом с ней, – которая была здесь. Куда она ушла?

Старуха не произнесла ни звука. Испуганно вытаращив глаза, она лишь пожала плечами. Филиппо отстал от нее и, спотыкаясь, побрел прочь. Ему не нужен был ответ от нее, чтобы понять: она никогда раньше не видела ту, другую женщину, и не знала, кто она, и не имела ни малейшего представления о том, куда та могла пойти. Филиппо же, напротив, прекрасно знал, кем на самом деле была старая ведьма: полковником Зегессером! Однако это был не тот человек, которого он шантажировал, угрожая передать его папашу в руки инквизиции, а его отец собственной персоной. Старый предводитель швейцарских гвардейцев. Казалось, он ничего не забыл из того, что знал раньше, и Филиппо был абсолютно уверен, что он сможет привести свою угрозу в исполнение. Искать его было бессмысленно. Он обвел Филиппо вокруг пальца и затерялся в толпе, пока Филиппо, как идиот, преследовал другого человека. Кроме того, он и так уже сказал все, что собирался сказать по доброй воле.

Филиппо тяжело опустился на скамью перед исповедальней. Ослабевшие колени дрожали. Епископ из Вены. Филиппе не нуждался в одолжениях брата, чтобы догадаться, кого полковник имел в виду. Вот уже более двадцати лет в Вене есть лишь один епископ, достаточно авторитетный для того, чтобы иметь свои дела в Ватикане, и достаточно решительный, чтобы провернуть нечто вроде кражи тайного артефакта из архива. За это время Папа успел уже пожаловать ему шапочку кардинала – совершенно не характерный для него поступок, ибо епископ не состоял с ним ни в каких родственных связях. Domine, quo vadis? Что он там недавно думал о тупике, каким виделось ему это место?

Он поднял глаза, почувствовав, что на него упала чья-то тень. Перед ним стояла старуха и робко показывала на скамью перед исповедальней.

– Confiteopotenti.… – начала она.

Не проронив ни слова, Филиппо встал и прошествовал мимо нее к выходу из церкви.

8

Пернштейн вырастал из окружающих его лесов подобно кулаку, который кто-то пропихнул из-под земли на белый свет, пригрозив небесам, земле и вообще всему миру. Стены его были высокими и отталкивающими. Во все направления таращились крытые балконы-эркеры; ход по внутренней стороне стены шел вокруг половины главного жилого здания, прикрытый от внешнего мира деревянной крышей. Центральная башня стояла особняком и связывалась с главным зданием лишь деревянным мостом. Не имело никакого значения, что стена замка, тесно прижавшаяся к строениям, стоявшая почти на самом верху холма, на котором расположился замок, была скорее низкой. Казалось, что замок насмехается над тобой: стену еще можно было преодолеть, но взобраться по отвесной скале, с которой слилась нижняя часть замка, сумел бы только настоящий титан.

Кто-то, возможно старый Вратислав фон Пернштейн, попытался обновить штукатурку, но во многих местах она уже снова отвалилась. Красно-коричневый кирпич просвечивал сквозь нее, как старые раны, которые уже никогда не удастся залечить. Было видно, что огромное строение, достигавшее в длину не меньше сорока человеческих ростов и половину того в ширину, должно быть, некогда внушало почтение и страх. Если кто-либо входил через ворота во двор, узкий и мрачный, как дно колодца, ему сразу становилось ясно, что вся чудовищность сооружения была направлена на защиту от внешнего нападения. Подобные строения сопротивляются миру и не позволяют проникнуть за свои стены, и то, что за ними делается, исходит из черного сердца и глубокой холодной почвы.

Генрих фон Валленштейн-Добрович, очутившись в тени внутреннего двора замка, невольно поежился и втянул голову в плечи. Затем он задрал голову и стал осматривать уже дышащее туманом вечернее небо, а также стены, эркеры и выступы крыши, образующие причудливую раму. И хотя снег уже полностью растаял, зимний холод еще не ушел отсюда. Генрих не был здесь несколько месяцев, да и вообще, за четыре года, прошедшие с тех пор, как он приехал сюда впервые, посещал это место периодически. Если бы все зависело от него, он вполне мог бы еще реже приезжать сюда. Мрачное строение отталкивало его своим холодным дыханием, исходившим из угла, иди из темноты лестничной клетки, или из сгустившихся теней у стены. Казалось, замок кричал, что он может сделать все, что ему заблагорассудится, но Генрих знал: лично он больше никогда не будет принадлежать этому месту.

Он больше никогда не будет обладать Дианой.

Впрочем, он слишком хорошо понимал, что это он принадлежит ей – и душой, и телом.

Он не был уверен в том, в какой момент это началось – в тот час, когда они встретились в приемной во дворце Лобковича и она согласилась принять его дружбу? Это была лесть по отношению к вышестоящей женщине и одновременно – дерзкая попытка очаровать ее. Он тогда и представить себе не мог, что ему это удастся. Или потом, когда она попросила его еще раз оседлать ее? Или еще позже, когда она заставила его использовать инструменты, лежавшие в жаровне? Она тогда прижалась к его спине, оставаясь в чем мать родила, и, взяв в одну руку его мужское достоинство, другой стала ласкать себя. Она заглядывала ему через плечо, пока он, сначала нерешительно, а затем с все возрастающим возбуждением подчинялся ее напору. Были ли это заглушённые кляпом крики, сопровождавшиеся тяжелым дыханием у него над ухом, или опытная рука, расплескавшая его семя по дергающемуся; истязаемому телу шлюхи? Или осознание того, что она сумела заглянуть ему в душу, увидеть там желание унизить, причинить боль, стать хозяином жизни и смерти, и ее молчаливое признание, что они оба в этом отношении сделаны из одного теста?

С тех пор она ни разу не позволила ему прикоснуться к ней. В Праге она старалась держаться от него подальше. Во дворец Лобковичей Генрих получал приглашение только в том случае, когда нужно было ответить, на письмо от нее, используя при этом ее почтовых голубей. Казалось, она окончательно заперлась в Пернштейне, а ее супруг, Зденек фон Лобкович, так же окончательно обосновался в Вене. Один раз Генрих видел их обоих издали. Он никак не мог связать воедино облаченную в дорогую одежду женщину, сверкающую в лучах солнца от многочисленных украшений, почти на голову превосходившую мужа, и Диану, которая удовлетворяла его в полутьме спальни, пока он до смерти истязал шлюху.

В Пернштейне, во время тех редких случаев, когда она призывала его к себе, ее лицо было тщательно накрашено. Во время их первой встречи в замке он крепко обнял ее и прижал к стене, залез к ней под юбку и попробовал возбудить ее. Взгляд ее зеленых, как у рыси, глаз заставил его окаменеть, а затем и откупить. Ему нужно было изнасиловать эту сучку, говорил себе сбитый с толку Генрих, когда после нескольких дней одиночества он получил приказ уехать из Пернштейна. Он твердо решил, что в следующий раз непременно склонит ее к близости, применив парочку ударов кулаком в качестве довеска и награды за ее предыдущую холодность. Однако же, когда он несколько месяцев спустя снова был призван в Пернштейн, ситуация повторилась. Он так сильно хотел ее, что иногда по нескольку раз за ночь удовлетворял себя сам, зная, что от спальни Дианы его отделяет лишь пустынный, темный, опутанный паутиной коридор, но так и не осмелился докучать ей.

Разумеется, обо всем этом ей было прекрасно известно. Разумеется, она с ним просто играла. Генрих ненавидел ее. Он ненавидел ее, когда пытался как можно медленнее идти по лабиринту коридоров и лестничных пролетов, составлявших внутренности Пернштейна, и при этом каждый раз понимал, что чуть было не пустился бежать. Он ненавидел эту женщину, когда представлял, каково было бы снова оседлать ее, почувствовать прохладу ее кожи и жар лона, ощутить, как она царапает, щиплет и душит его, услышать ее хриплый голос, шепчущий ему в ухо: «Возьми меня еще раз!» Генриху пришлось замедлить шаг, потому что он вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха. Он так возбудился, что гульфик стал натирать ему кожу и причинять боль.

Он любил ее.

Он принадлежал ей.

А она принадлежала Книге.

Он распахнул дверь в ее часовню. Она называла это помещение своей часовней. Это могла быть даже часовня замка, когда Вильгельм фон Пернштейн еще купался в деньгах, а его сын Вратислав в запале тратил эти деньги направо и налево. Теперь же это был просто пустой подвал. Книга лежала на огромном аналое. Как всегда, она стояла рядом и созерцала ее. Когда Генрих вошел, он, в свою очередь, стал созерцать Диану. Сияние исходящее от ее белых одежд, ослепляло его, хотя в комнате царил полумрак.

– Она мне не поддается, – произнесла она.

Это уже превратилось в своего рода ритуал, и он знал, что нужно сказать.

– Дайте себе время, – произнес он.

Она лишь слегка обернулась на его голос. Он увидел ее выбеленную щеку и задержал дыхание.

– Книге уже несколько сотен лет. И если правда, что дьявол сам ее написал…

Он скорее почувствовал ее язвительную усмешку, чем увидел. Он знал: она в это верит. Сам же Генрих не знал, во что должен верить. Он чувствовал, как его тело начало дрожать, отзываясь на едва уловимую вибрацию, а в ушах зазвенело, как только он приблизился к замку. Впрочем, вибрацию он ощущал, даже находясь в Праге. Он больше не был уверен, всегда ли ощущал ее или только с того момента, когда его посвятили в существование библии дьявола. Вибрация походила на обвал, каждый раз обнажавший самую потаенную пещеру его души и позволявший заглянуть в нее. Иногда то, что он там видел, ему нравилось. Иногда его это возбуждало. Иногда ему приходилось бороться с собой, чтобы не ринуться в ближайший угол и не опорожнить желудок, пока кишки не перестанут выталкивать содержимое наружу. Затем он начинал чувствовать у себя на языке вкус всей той крови, которая была на его руках, и ему казалось, что он слышит, как хрипит Торо, выброшенный им из окна. Он улавливал шум, когда подходил к черному монаху, которого не сумел убить ни один выстрел из арбалета, когда вырывал из раны одну из стрел и вонзал несчастному в горло и, наконец, когда под заглушённые кляпом рыдания дешевой шлюхи вынул из жаровни красный от жара фаллос и… А затем он обыкновенно слышал вопль Равальяка там, внизу, на Гревской площади, в то время как мадам де Гиз прерывисто выдыхала: «Ну-же-ну-же-ну-же!..» Сдержать рвотные позывы было трудно. Он ненавидел библию дьявола за то, что она позволяла ему заглянуть себе в душу.

– Я ожидала вас раньше, – заметила Диана.

– Ее карету задержали под Брюном. Я использовал эту возможность, чтобы посмотреть на нее вблизи.

– И что?

– Она хорошенькая, – невольно вырвалось у него.

Она полностью повернулась к нему. За ее плечами он рассмотрел огромные изображения и тесно выписанные колонки знаков, но затем ее тело закрыло ему обзор. Губы на белом лице разошлись, и между ними показался язык.

– В вашем вкусе?

– Не знаю. – Он сам поразился скупости своего ответа и тому, что ему было неловко обсуждать с ней свою встречу с Александрой Хлесль.

– Постарайтесь разобраться в себе. Возможно, она – подарок. Мой подарок вам.

Он покачал головой. Когда женщина скользнула к нему, у него перехватило дух. Она пристально посмотрела ему в глаза, и он почувствовал прохладную руку на своей щеке. Внезапно она приблизила к нему свое лицо. Ее язык пробежал по его губам. Но едва он успел приоткрыть рот, как она отстранилась. Он хотел схватить ее, однако гладкая ткань ее платья выскользнула у него из рук.

– И что произошло в Брюне? – спросила она.

– Какой-то бедный ублюдок заплатил за то, что убил девушку. Идиот, – добавил он. – Несчастный даже не понимал» что это сделал он.

– Какое удачное стечение обстоятельств.

Генрих стиснул зубы.

– Да, – согласился он, – Александра сама заговорила на эту тему, как только я объяснил ей, что казнь политически обоснована. Она и в Вене видела казнь, только там знаки были расставлены с точностью до наоборот.

– В наше время происходит слишком много казней, – заметила Диана и скроила сочувствующую мину. – И Церковь практически всегда оказывается запятнана – как протестантская, так и католическая.

Генрих ничего не ответил. Он чувствовал, что она смотрит на него, и это было одновременно и неприятно, и возбуждающе. Он беспокойно передернул плечами.

– Я использовала все средства, чтобы расшифровать код библии дьявола. И ничего не добилась…

Воистину все средства, подумал Генрих. Троих из этих средств сожрали свиньи, вместе с их смехотворными одеяниями алхимиков. Убивать трех стариков оказалось скучным занятием. Он надеялся, что Диана отдастся ему, когда станет применять к ним инструменты, которые долгие годы когда-то использовались столяром для совершенно невинных надобностей. Впрочем, она только приказала ему перерезать им глотки и отнести трупы в свинарник.

– Вы действительно считаете, что кардиналу Хлеслю известно больше, чем вам? – спросил Генрих.

– Больше? Он никогда не пользовался своим знанием, опасаясь, что Книга окажется сильнее его.

– Но я думал, вы хотите вынудить его помочь вам, для чего мы и должны получить власть над дочерью его племянника. Как только доберемся до нее. В данное время она беспрепятственно катит в карете в Прагу.

– Вы меня разочаровываете, Геник.

Он недоуменно уставился на нее.

– Но я не понимаю…

– Вы понимаете куда меньше, чем думаете.

Генрих пожал плечами.

– Из того, что вы мне рассказали, я заключил, что мы привезем девушку сюда и таким образом вынудим старого кардинала открыть нам свои познания о библии дьявола. – И хотя дальнейшее неожиданно показалось ему дурновкусием, он совершенно сознательно добавил: – А если он вдруг заупрямится мы пошлем ему ее локоны, пальцы, уши…

– Вы, очевидно, еще не поняли, с кем мы должны это сделать, Геник.

– С кардиналом, который является еще и министром кайзера Маттиаса, и с его племянником, торгашом. И что с того? Ваш супруг стоит куда выше этого старого попа, а Киприан Хлесль и вовсе никто.

– Именно Мельхиора Хлесля, – медленно произнесла она, – следует благодарить за то, что кайзер Рудольф отрекся от престола и что нашего нового императора теперь зовут Маттиасом. Властелин всей империи у него в кулаке. А эрцгерцог Фердинанд так его боится, что изливает на него ненависть, вместо того чтобы предложить ему свои услуги. Мельхиор Хлесль – это серый кардинал государства, а возможно, и следующий Папа – после того, кто сменит нынешнего.

Генрих смотрел в пол. Он чувствовал себя подпаском, не заметившим, что стадо куда-то ушло. А Диана с невозмутимым видом продолжала:

– Что же касается Киприана Хлесля, то если бы вы с ним встретились в темном переулке, я бы, пожалуй, поставила на него.

Он подскочил от негодования. Она тонко улыбалась, сомкнув ладони у живота, как стыдливая девственница. В нем вспыхнула ярость, да так быстро, что он не успел сделать каменное лицо. Она слегка приподняла брови.

– Прекратите скалить зубы, вы становитесь похожим на животное!

Я принесу вам его голову, а затем помочусь в его пустые глазницы! – прорычал Генрих. Голос его дрожал от злобы – и от ревности. Когда он это понял, ярость заполыхала в нем пуще прежнего.

– В этом нет никакой необходимости, – заметила она, – как нет необходимости расчленять Александру Хлесль. Во всяком случае, не для того, чтобы надавить на кардинала Хлесля. Александра станет одной из нас.

– Что?!

– Когда придет время, я попрошу вас покорить сердце Александры Хлесль. Вы позаботитесь о том, чтобы она постепенно начала есть у вас из рук.

– И как же мне это устроить?

Улыбка ее была легче перышка.

– Я вас умоляю! Вам всенепременно что-нибудь придет в голову. Вашему лицу могут позавидовать ангелы. Что же касается остального, то у каждого свои недостатки. Вы прекрасно разбираетесь в том, как тронуть женщину. Трахните ее. В этом вы разбираетесь еще лучше.

– Но для этого она сначала должна подпустить меня поближе, разве нет? – Генрих вспомнил узкое лицо девушки в карете, почти скрытое в волнах роскошных темных волос. Она казалась ранимой и нежной, пока он не заметил упрямые, едва заметные морщинки в уголках губ и не догадался о тех ее качествах, о которых Александра Хлесль и сама, пожалуй, не догадывалась. – Может, я не в ее вкусе?

Женщина тихонько вздохнула.

– Вы, очевидно, не осознаете тот факт, что обладаете бесспорным даром. – Она снова сделала шаг к нему и резко, причинив ему такую боль, что он невольно вздрогнул, схватила его за промежность. Неожиданно ее рот оказался так близко к его рту, что, когда она заговорила, ее губы коснулись его губ. – Ты постоянно излучаешь приглашение потрахаться, – прошептала она и пошевелила рукой. Он застонал. По его чреслам пронеслись одновременно боль и похоть. – Некоторые предпочитают называть это шармом, другие – животным магнетизмом, но я-то знаю, что это на самом деле, ибо мне ведомо, что обитает в твоем маленьком черном сердце, дружочек мой Геник: страстное желание в очередной раз заполучить свежий кусок мяса. Ты источаешь его подобно запаху, и он заразен подобно болезни.

Она отступила на шаг, и он со стоном выпрямился, глядя на нее остекленевшим взглядом. Кровь в его члене сильно пульсировала, отчего казалось, что внутренности вот-вот завяжутся узлом.

– Мне известно также и то, что остается скрытым от других, – продолжала она. – Этот кусок мяса вы предпочитаете поедать сырым, прямо с кровью.

Генрих попытался говорить непринужденно, хоть и был потрясен:

– После того как вы столь много обо мне рассказали, возможно, вы с такой же радостью поведаете мне, что происходит в вашей голове? Вообще-то, я уже совершенно не понимаю, что к чему.

Она снова повернулась к нему спиной, подошла к аналою и провела рукой по страницам Кодекса. У Генриха возникло ощущение, что она касается струн невидимой арфы – неожиданно ему почудились низкие звуки, заставившие задрожать самый воздух в помещении.

– Веди меня, – прошептала она. Генрих понял, что обращается она вовсе не к нему. С ним такое случалось уже несколько раз: неожиданно для нее начинала существовать одна лишь только Книга. Вот и сейчас весь окружающий мир словно исчез, а ее белая фигура, казалось, утратила материальность, став какой-то прозрачной. Как будто она готова была унестись в высшие сферы, из которых, согласно легендам, появилась эта Книга. – Веди меня – чтобы я могла повести всю страну. Приказывай мне – чтобы я могла приказывать всей стране. Отдайся мне – чтобы я могла положить всю страну к твоим ногам.

Генрих отвел взгляд, чувствуя, как его диафрагма вибрирует от этих неслышных низких звуков, наполнявших комнату. Он бы ничуть не удивился, если бы штукатурка отстала от стен, но то, что он – и, без сомнения, она – чувствовал, не оказывало на каменную кладку никакого воздействия. Неожиданно Диана оторвала руку от страницы и опустила голову, и ощущение того что он стоит почти в центре огромного барабана, ослабло.

– Кайзер Рудольф был слишком слаб, – заметила она. – Цель у него была верная, но путь к ней неверный, и он не был избранным. Он думал, что владеет библией дьявола, но на самом деле в руках у него был лишь прах. Он осознал, что могущество государства ни от католицизма, ни от протестантизма, ни от христианства вообще больше зависеть не может, поскольку последнее настолько ослабло, что последователи его сражаются друг с другом. Бог слишком далеко, а Иисус Христос повернулся к миру спиной и плачет из-за того, что смерть его была напрасной. По мнению кайзера Рудольфа, единственным выходом может служить только наука. Убеждения его оказались неправильными.

Диана повернулась и посмотрела на него. Это был один из тех редких случаев, когда она казалась ему утомленной и по-человечески понятной. Ни одного раза после изнуряющей любовной игры тогда, в ее будуаре во дворце Лобковичей, она не выглядела такой уставшей, как сейчас. Лишь однажды он видел ее в подобном состоянии – тогда она более суток без перерыва трудилась над Кодексом и, потерпев неудачу, рухнула на него.

– Кайзер Маттиас тоже понял, что ни католическая, ни протестантская вера не являются истинным путем. Однако выход; который он нашел, заключается в том, чтобы ничего не предпринимать и просто наслаждаться жизнью, пока это возможно. Но наслаждаться ему осталось недолго. Он болен. Сколько ему еще осталось? Два года? Три? И кто займёт место кайзера после его смерти?

– Эрцгерцог Фердинанд, – не отдавая себе отчета, вымолвил Генрих. И снова показался себе маленьким мальчиком, вынужденным повторять Катехизис слово в слово вслед за взрослыми.

– Глупый, узколобый, упрямый католик Фердинанд Австрийский, который даже в туалет не сходит, не спросив сперва позволения у своего дяди Максимилиана? – сквозь зубы процедила Диана. Взгляд ее расплылся, и у Генриха возникло ощущение, будто он пронзил стены замка. – Фердинанд будет лишь способствовать дальнейшему застою, – продолжила она, – а распри между католиками и протестантами будут пожирать эту землю подобно гнойным язвам. Наука не является истинным путем, хотя Рудольф и осознал, что необходим третий путь – между Папой и протестантами. Людям нужно во что-то верить. А в науку верить нельзя. Вместе с тем Бог отвернулся от нас, а учение Христа превратилось в извращенное вероисповедание жадных до могущества стариков. Я верну людям веру, веру в единственную силу, могущественную и заинтересованную в человечестве с самого начала его существования. Именно эта сила всегда старалась перетянуть человека на свою сторону.

Она снова положила руку на раскрытые страницы Книги, на этот раз безо всяких последствий.

– Он пытался передать нам знание, снова и снова. Он потерпел неудачу из-за предрассудков и глупости людей. Я позабочусь о том, чтобы на сей раз его старания увенчались успехом.

Неожиданно черты ее лица осветила улыбка. Однако она не отразилась в ее усталых глазах. Это показалось Генриху жутким.

– Известна ли вам легенда о царе, который будет править тысячу лет, друг мой Геник? – тихо спросила Диана.

Генрих пожал плечами.

– «И увидел я отверстое небо, и вот конь белый, – шептала она, – и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует. Очи у него, как пламень огненный, и на голове Его много диадем. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Него Самого, Он был облечен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: «Слово Божие».[17]

Она снова улыбнулась. У Генриха зашевелились волосы на затылке, когда он увидел, как на мгновение из ее глаз ушли непоколебимость и усталость и они чуть было не увлажнились. Генрих нервно сглотнул, ибо ему показалось, что на мгновение он успел увидеть в ней женщину, спрятавшуюся глубоко внутри, за раскрашенной в белый цвет оболочкой и надменной душой, которая однажды предстанет перед ним и перед всем светом: женщину, отчаянно пытавшуюся верить – в себя и свое предназначение. Это существо было настолько чуждо ему, что он испугался. В следующее мгновение мысль о побеге стала такой же нестерпимой, как когда-то в приемной во дворце Лобковичей, и он даже отступил на шаг. Но тут в лице женщины произошла незначительная перемена и она снова стала той, которую он знал, чье настоящее имя редко произносил, ибо оно никогда не всплывало в его памяти, когда он думал о ней. Для него она была Дианой, прекраснейшей женщиной в мире, его партнершей, его любовницей в течение одного вечера – восторженного, ужасного, все выявляющего. Она была его богиней, которую он иногда ненавидел, но которую желал больше, чем кого-либо в этом мире.

– Моя мать была суровой католичкой, – произнесла она. – И когда другие дети слушали сказки о принцессе Либуше и принце Пшемысле, она читала нам вслух Библию. В Откровении говорится, что во время последней битвы восстанет Царь царей и выиграет великую битву. А затем он передаст трон тому, кто осмелится чинить суд, и тот будет править тысячу лет.

– Царь на тысячу лет, который очистит дорогу для пришествия Христа, – кивнув, произнес Генрих.

– Этим царем на тысячу лет буду я, – заметила Диана так спокойно, что это прозвучало убедительнее, чем если бы она отчеканила, или прокричала эти слова, или положила бы руки на раскаленный лемех в качестве доказательства. – Но я не стану передавать страну Христу. У Христа был шанс – в течение целой тысячи шестисот лет, – но он этим шансом не воспользовался. Я передам страну тому, кто обладает истинной властью. – Она перевернула несколько страниц гигантской книги. От страниц исходил запах гнили, и запах этот заполнил носоглотку Генриха. Она сделала знак, и он невольно приблизился. На раскрытых страницах, на весь разворот, помещалась картинка: слева поднимал свои шпили окруженный могучими крепостными стенами город. Справа же помещалось изображение…

Генрих перекрестился. Она рассмеялась и погладила рогатую, с когтистыми лапами фигуру. Лицо ее светилось улыбкой. То была улыбка человека, уверенного в своей победе.

– Вы хотите создать условия для новой войны, – наконец сказал Генрих, с трудом выталкивая слова из пересохшего рта.

– Я их создала уже давно, – возразила она и сделала пренебрежительный жест. – Не думаете же вы, что весь этот год я только и делала, что ломала голову над библией дьявола. Она мне нужна, это верно. Но она мне понадобится лишь тогда, когда вся империя запылает. И я воспользуюсь ею для того, чтобы поднять страну из пепла. До той поры у меня есть время. А чтобы зажечь пожар во всей империи, не нужно ничего другого, кроме огромного количества жестокосердных, пустоголовых людишек, ненавидящих всех, кто смеет иметь иную точку зрения. Я позаботилась о том, чтобы на всех ключевых постах империи находились подобные создания. Вся власть сосредоточена в руках рейхсканцлера, но власть над рейхсканцлером находится в руках женщины, которая шепчет ему на ухо в постели.

У Генриха начался нервный тик, но он ничего не мог с этим поделать. Ее рот скривился в легкой усмешке.

– Новые королевские наместники, граф Мартиниц и Вильгельм Славата, – ограниченные, пламенные католические Дурьи головы, ничего не видящие дальше собственного носа, Ни во что не ставящие своего короля Фердинанда. На стороне противников – граф фон Турн, предводитель дворянства Богемии, не способный правильно говорить на богемском наречии, фантазер и болтун, влюбленный в звук собственного голоса, фанатично преданный протестантизму. Единственный талант, которым он обладает, это то, что он может увлечь своими честолюбивыми замыслами даже самые недоверчивые души. И это – самые яркие представители обеих сторон. Неужели вы думаете, что подобное собрание некомпетентности произошло в результате абсолютной случайности? Грядет война. Для всех, кого она коснется, она станет последней битвой из книги Откровения. Но именно я буду тем царем, который поднимется из пепла этого царства.

– Повелителем миллионов мертвецов.

– Не верится мне, друг мой, что вашими устами могут говорить угрызения совести. – Она усмехнулась. – Лучше скажите: о чем это вы?

– Если вы разожжете религиозную войну между христианскими конфессиями – а из ваших слов ничего иного вывести невозможно, – то по окончании войны не останется никого, кто бы верил во что-то. Власть и сила дьявола исходят от Бога, а Бог после этой войны будет мертв, как и все те, кто в него верит.

– Вот почему я обо всем позаботилась заранее.

– Дети, – медленно произнес Генрих, у которого возникло ощущение, что перед его глазами неожиданно заструился свет. Он задержал дыхание. Он снова, к сожалению, недооценил ее.

– Дети. – Она согласно кивнула. – Дети придворных, дети богатых торговцев, дети дворян, дети из семейств епископов и кардиналов. Александра Хлесль – это только начало. Когда нам удастся добиться над ней власти, мы сумеем добиться того же и над остальными. Кардинал Хлесль – единственный, кто до сих пор мог стоять у меня на пути и бороться против возвращения библии дьявола. Однажды он уже сделал это. Александра – дочь его любимого племянника. Он никогда не позволит, чтобы с ней случилось что-то дурное; ему и в голову не придет, что она уже давно одна из нас, и вынужден будет подчиниться мне.

В Генрихе снова шевельнулось неприятное чувство, когда она упомянула Александру. Он отмахнулся от него, но оно тут же вернулось.

– Откуда вам это известно? – спросил он. – Вы провели здесь целых четыре года, но все эти колдовские ритуалы не помогли вам продвинуться ни на шаг. Откуда у вас вдруг взялись сведения о кардинале Хлесле и его семье? Когда вы отправили меня прочь, чтобы пустить по следу дочери, вам уже все было известно.

Одно короткое мгновение она колебалась, а затем решилась:

– Идите за мной.

Она провела его по лабиринту града к раскачивающемуся деревянному мосту, соединявшему центральную башню с главным зданием. Внутри центральной башни оказалось просторнее, чем в жилом доме обычного горожанина. Она подошла к какой-то двери и распахнула ее. Оказавшееся за дверью помещение было совершенно пустым, если не считать одинокой кровати, выцветших гобеленов на стенах и камина, в котором горел огонь. Несмотря на холод, исходящий от стен, в помещении было жарко и душно. В одной из узких оконных ниш сидел человек. Когда они вошли, он обернулся. У Генриха от неожиданности глаза на лоб полезли. Незнакомец оказался стройной красивой девушкой, одетой в платье, должно быть бывшее модным четыре сотни лет тому назад. Ее вид вкупе с архаичной обстановкой комнаты на какое-то мгновение заставил его потерять ощущение времени.

Девушка захлопала в ладоши и рассмеялась. Она возбужденно показывала в окно.

Белая фигура, стоявшая рядом с Генрихом, подошла к девушке и склонилась над ней.

– Да, правда, – услышал ее голос Генрих. – Там, во дворе замка, проезжают рыцари – Ланселот, Гавейн, Эрик…[18] Ты Должна потерпеть: вскоре сюда приедут король Артур и королева Гиневра. Ты просто должна немного потерпеть.

Девушка обняла Диану и возбужденно захихикала. По ее подбородку стекала слюна. Стоявший в растерянности Генрих увидел, что Диана осторожно вытерла ей лицо. Девушка опять села на подоконник, заняв свой наблюдательный пост. Затем она повернула к нему лицо и снова улыбнулась, и никто бы не сказал, что с ней что-то не так. Он позволил Диане увести себя. Она заперла за ними дверь.

– Идиотка, – пояснила она. – Говорят, жила в лесу, пока на нее не наткнулись охотники и не привезли ее в монастырь сестер-премонстранток в предместьях Брюна. Оттуда ее забрала жительница Брюна и приняла как родную дочь.

– Она просто красавица, – заметил Генрих.

– Мозг ее совершенно пуст. В нем я нашла только две вещи: истории о короле Артуре – не знаю, кто их туда поместил, – и убежденность в том, что я – ангел.

– На что она вам сдалась?

– Женщина, называющая себя ее матерью, очень хотела бы забрать девушку обратно. Это юное существо – зовут ее Изольда – находится здесь не совсем по своей воле. Правда, несчастная этого не замечает и считает, что «ангел» пригласил ее, чтобы она могла познакомиться с рыцарями Круглого стола.

– Так, значит, все дело в той женщине, которая приняла ее как свое дитя?

– Я не уверена, что старая корова рассказала мне всю правду. Но благодаря девушке она полностью в моей власти. Однако как только Мельхиор Хлесль признает мою власть, мне не будет нужна ни она, ни девчонка. – Улыбка ее была ледяной. – Вы смогли бы убедительно сыграть Тристана для нашей Изольды? Ее не так уж трудно будет обмануть. Когда я больше не буду нуждаться в ней, она – ваша. Жаровня, клещи, ножи, пилы – все, что вам может понадобиться, вы найдете где-нибудь в замке.

– Возможно, ей захочется пройти путь до ворот рая в сопровождении своего «ангела»? – Генрих решил, что стоит попробовать. Он был поражен, когда она неожиданно прижалась к нему, а ее губы захватили его рот и поцеловали его. Задыхаясь от переполнившей его страсти, он ответил на поцелуй, одной рукой схватил ее за ягодицу, а другой – за грудь. Она резко отодвинулась от него.

– Кто знает, – ответила она. Он тупо уставился на размазавшуюся по ее лицу помаду; создавалось впечатление, что она только что напилась крови. – Кто знает, мой милый Тристан. Но до тех пор вам предстоит выполнить еще очень много работы.

9

У Андрея мороз прошел по коже. С того места, на котором он стоял, с середины низкого холма, казалось, будто не прошло никакого времени, будто те двадцать лет, минувшие с тех пор, как он был в Подлажице в последний раз, и еще двадцать лет до того, когда он побывал здесь впервые, превратились в ничто. Он снова был маленьким мальчиком, ставшим свидетелем страшного убийства сумасшедшим десяти женщин с детьми. Но он одновременно был и молодым человеком, проникшим в мрачное царство, в котором гнилостное дыхание дьявола окутывало людей, превращая их в ходячие, пораженные проказой трупы. В первый раз он один сумел сбежать отсюда, во второй его сопровождал человек, ставший ему ближе, чем родной брат: Киприан.

Подлажице был последним местом на земле, куда Андрей хотел попасть. Здесь он видел, как отец исчез в полуразрушенном монастыре после того, как вошел туда летящей походкой человека, намеревающегося украсть нечто ценное. Здесь он видел, как беззащитные люди падали под ударами топора, и среди этих людей, скорее всего, была и его мать. Он больше никогда не видел их – ни живыми, ни мертвыми. За прошедшие годы Андрею пришлось расстаться со многими людьми – начиная от покровителей, например Джованни Ското, просто бросившего его и прихватившего жалкую одежонку, и заканчивая любовью всей своей жизни, чья смерть лежит на совести маленького черного монаха, на которого он в результате даже не смог рассердиться. Можно было бы предположить, что он свыкся с этим. И все же одно расставание Андрей так и не сумел принять по-настоящему – расставание шестилетнего ребенка со своими родителями, – и оно по-прежнему оставалось кровоточащей раной в его сердце.

Андрей повел лошадь вниз по склону. Подлажице был деревней-призраком. Когда-нибудь сюда придут новые жители или вернется кто-то из прежних обитателей, – но только после того, как воспоминание об ужасе, приведшем к запустению этого места, сотрется из памяти. Трудно было подобным образом думать о человеке, до последней секунды в своей оригинальной манере хранившем ему верность, но смерть короля Рудольфа принесла больше добра, чем зла. За прошедшие годы многие из его продажных служащих и графов лишились места благодаря не столько кайзеру Маттиасу, сколько энергии кардинала Хлесля и рейхсканцлера Лобковича. Новый управляющий этим краем превратил Подлажице из отгороженной от остального мира прокаженной деревни во вновь пригодную для жилья местность, а оставшиеся в живых обитатели злополучного поселения были помещены в больницы. Остатки старого монастыря, в котором им приходилось ютиться, приказали сжечь дотла. В том, что касалось нового заселения местности, можно было сказать, что усилия управляющего пока еще не увенчались успехом. И Андрей не был уверен в тем, что когда-нибудь увенчаются. Этот человек и не подозревал, что здесь нужно было забыть нечто худшее, нежели просто пару десятков живых мертвецов.

Территория монастыря представляла собой видение из ночного кошмара – потрескавшиеся стены, сквозь которые прорастала непобедимая природа. Прямо по четырем стенам и маковке церкви ползли вверх вьющиеся растения, покрывая развалины россыпью белых, желтых и синих лепестков. Андрей не стал спускаться дальше. Он остановил коня там, где раньше находились монастырские ворота. На какое-то мгновение, заставившее его покачнуться в седле, ему показалось, сто он вдруг почувствовал холод несвоевременного мокрого снега и увидел маленького мальчика, бегущего прочь из монастыря. Андрей тряхнул головой, и призрак рассеялся, но попрощался он с ним со слезами на глазах. Подумав о сыне, молодом человеке, ни капли не похожем ни на него, ни на женщину, которую он тогда похоронил, Андрей испытал огромную благодарность за то, что Вацлаву еще ни разу не приходилось ни с кем так страшно прощаться, как причлось это сделать ему в процессе взросления.

Подлажице не находился на пути из Брюна в Браунау, но он сознательно сделал этот крюк. В самом крайнем случае Киприану и кардиналу Мельхиору придется подождать его еще один день в Адерсбахе, откуда они собирались выехать вместе, чтобы покрыть последний отрезок пути до Браунау. Он просто должен был удостовериться, что Подлажице остался в прошлом.

Подлажице действительно остался в прошлом. Зло ушло из него, ушло десятилетия тому назад. Все, что Андрей почувствовал, – это теплый весенний ветерок; все, что он услышал, – это жужжание насекомых и пение птиц, свивших себе гнезда в развалинах монастыря. Возможно, когда-нибудь сюда вернется жизнь.

Андрей развернул коня и пустил его рысью, испытывая одновременно облегчение от того, что прощается с местом, где один замурованный монах заключил договор с дьяволом, Дабы сохранить знание мира, и угнетенность, потому что он знал: какая-то часть его останется здесь навсегда.

Если бы Андрей не уделял столько внимания собственным ощущениям, то, возможно, он заметил бы человека, который следовал за ним на приличном расстоянии от самого Брюна.

10

– Ну хорошо, – произнес Мельхиор Хлесль. – Наверное, это самое разумное. Ты позволяешь мне остаться здесь, чтобы и дальше оказывать радушный прием господам из Адерсбаха. – Епископ показал на развалины, видневшиеся на поросших лесом холмах, где они разбили лагерь. Развалины некогда были замком, пока время не доконало его владельцев, а гуситские войны – строения. На кардинала Мельхиора Хлесля можно было положиться, когда речь заходила о том, чтобы разыскать какую-нибудь груду развалин, где можно спокойно встретиться и поговорить.

– Как скажешь, – согласился Киприан и подтянул подпругу. Его никогда не грела мысль о том, что однажды судьба заставит его взгромоздиться на коня. – Ты должен это сделать. Надеюсь, чернил тебе хватит.

– А если и нет, то я продолжу писать кровью. – Кардинал не поднимал взгляда. Окруженный листками бумаги и пергамента, придавленными камнями, чтобы легкий ветерок не унес их прочь, он сидел на корточках, как генерал в штабе, и вел, войну указаний, возражений и распоряжений. Казалось, что его доверие к собственным служащим так сильно подорвано, что он взял особой в дорогу всю свою корреспонденцию. Киприан тихонько вздохнул.

– Будь осторожен, а то еще задумаешься и случайно съешь камень.

Мельхиор Хлесль пристально посмотрел на Киприана из-под густых бровей.

– И с чего бы мне это делать?

– Кто способен откусить кусок губки, от того можно всего ожидать.

Старый кардинал подобрал камень и задумчиво взвесил его в руке.

– А ты следи за тем, чтобы я не стал бросаться едой.

– Вернусь к сумеркам. Надеюсь, уже с Андреем.

– Один день задержки совершенно ничего не решает, – заметил кардинал Хлесль и поставил подпись под очередным памфлетом.

– Правильно, – согласился Киприан и встал. Но в глубине души он сомневался в этом не меньше своего дяди.

Мысли Киприана бежали по непредсказуемому маршруту в лабиринте каменных башен, гигантских фигур и окаменевших героев преданий, через которые пролегла дорога. Во время поездки он попытался снова найти то место, где Андрей оставил его и Агнесс, чтобы сразиться за них со смертью, но ему это не удалось. Города в скалах, как называли этот район коренные жители (и который они старались по возможности объезжать десятой дорогой), в свое время послужили катарсисом для Киприана. Он спрашивал себя, удалось бы ему убедить дядю совершить сюда небольшую прогулку, если бы дорога сама не привела их в это место? Киприан посмотрел наверх, на морды троллей, на фантастические фасады замков, на окаменевших героев и застывших в откровенных позах женщин. Удивительно, что за прошедшие двадцать лет он так и не собрался хоть разок съездить сюда.

В кронах деревьев заливисто пели птицы. Нос его уловил что-то вроде запаха дыма, но запах был таким слабым, что вполне мог исходить из сохнущей на солнце смолы. Он прислушался. Птицы по-прежнему оповещали весь мир о том, что жизнь коротка, а сделать предстоит еще так много. Он пожал плечами и поехал дальше.

11

– Он остановился, – прошипел человек с носом картошкой. – Черт побери, он учуял дым!

– Вот дерьмо, – проворчал его плешивый спутник.

– Я ж тебе говорил, не разжигай огня. Но нет, тебе ведь нужно…

– Заткни пасть. Что он там делает?

Нос-картошкой так далеко высунулся из укрытия – ниши на склоне причудливого каменного чудовища, – что смог разглядеть сквозь стволы деревьев далекую извилину дороги. Посреди дороги, склонив голову набок, стоял рыцарь.

– Остановился и навострил уши, – ответил Нос-картошкой.

– Он ведь не может нас услышать с такого расстояния, верно?

– Не-а, точно не может, – сказал Нос-картошкой, однако его голос звучал неуверенно.

– Блин. И чего этот тип назад поперся?

– Я почем знаю? Какого черта ты разжег костер?!

– Я вчера весь день принюхивался и учуял, как эти придурки что-то жарили. А мы с тобой жрем только старый труп и овсянку. Да я чуть слюной не подавился!

– Заклей себе овсянкой рот, хаммер. Все ж польза будет.

– Слушай, сам закрой пасть, а?

Плешивый медленно подтащил к себе арбалет. Брови Носа-картошкой поползли вверх. Взгляд Плешивого стал задумчивым.

– Я слышал, тут замешан какой-то кардинал, да? Прежде чем этот лавочник успеет нас заметить и поднимет шум, я его успокою.

Плешивый вставил лапу в скобу, подцепил и натянул тетиву. Деревянное ложе арбалета отклонилось и громко треснуло, как будто выстрелили из мушкета. Оба мужчины затаили дыхание. Птицы продолжали петь как ни в чем не бывало. На лбу Носа-картошкой неожиданно выступили капли пота. Плешивый снова стал натягивать тетиву. Дерево опять треснуло. Тетива так натянулась, что ее уже можно было зацепить за замок. Руки Плешивого дрожали от напряжения. Губы Hоca-картошкой невольно сложились буквой «о», пока его напарник, кряхтя, преодолевал последние дюймы. Словно в трансе он таращился на кулаки приятеля. Тетива резко защелкнулась за замком, и он вновь услышал треск. У Носа-картошкой начали подергиваться оба глаза. Он и не подозревал, сколько шума может произвести тетива арбалета. Плешивый медленно выпустил воздух из легких и убрал сжатые в кулак руки от натянутой тетивы. Когда он расправлял пальцы, его суставы громко щелкнули. Тик у Носа-картошкой возобновился.

– Как обстановочка? – прошептал Плешивый в наступившей после произведенного им шума тишине.

Нос-картошкой взял себя в руки и осторожно высунулся из укрытия. Он увидел, что Киприан медленно приближается к ним. Откуда-то доносился тихий низкий звук, как будто что-то издавало немелодичный гул.

– Не заметил ничего, вот же болван.

– А я говорил: все, что нам о нем понарассказывали, – полная чушь. Он такой же недотепа, как и все остальные.

– Ш-ш-ш!

– Что такое?

– Я его больше не вижу. Скрылся за деревьями. Закрой пасть, а то мы не услышим, если он приблизится.

Нос-картошкой пытался разглядеть густые заросли, а напарник лежал рядом с ним на спине и, открыв рот, старательно прислушивался. Вскоре они услышали цокот копыт лошади, которая медленно приближалась к ним, и голос Киприана, продолжавшего напевать что-то. Плешивый кивнул Носу-картошкой и ухмыльнулся. Неожиданно цокот стих. Ухмылка исчезла с лица Плешивого. Нос-картошкой злобно покосился в сторону.

– Ну что там еще? – почти беззвучно спросил Плешивый.

Нос-картошкой пожал плечами. Плешивый перевернулся на живот и, поднявшись, предусмотрительно вскинул арбалет. Птицы пронзительно свистели и чирикали. Лошадь не двигалась. Взгляды напарников будто приклеились друг к другу.

Затем до их ушей донеслось тихое журчание, продолжавшееся немыслимо долго, а за ним послышалось облегченное кряхтение. Невидимый рыцарь прочистил горло, сплюнул – в общем, сделал все то, что обычно делают, когда следуют зову природы, после чего чувствуют себя обновленным, – и хрюкнув, снова залез в седло. Лошадь сделала несколько неуверенных шагов и пошла неторопливой, ритмичной рысью Нос-картошкой только сейчас заметил, что все это время не дышал. Он с шипением выпустил воздух из легких.

– Он просто до ветру ходил, – не веря самому себе, прошептал Плешивый и скользнул в укрытие. – У него же хвост отвалится!

Нос-картошкой вгляделся в дорогу, полускрытую деревьями, но ничего не увидел. Он стал напряженно искать место обзора получше. Лошадь шла так медленно, что он начал спрашивать себя, не думает ли всадник, что ему, пожалуй, следует опять спешиться и дополнить малые дела делами побольше. По какой-то непонятной причине эта мысль показалась ему забавной. Он тихонько фыркнул. Плешивый бросил на него вопросительный взгляд. Нос-картошкой покачал головой и с трудом сдержал смех.

Затем он обнаружил, что если наклониться вперед под определенным углом, то в развилке сучьев можно увидеть небольшой участок дороги. Он прищурился. Всадник приближался именно к этому месту. Он дал знак Плешивому, и тот в очередной раз высунулся из укрытия, увидел просвет в ветвях, взял арбалет поудобнее, облизал палец и поднял его, чтобы определить направление ветра. Затем он сместил ствол арбалета немного влево и прицелился в просвет между ветками. Его напарник видел, с какой убийственной точностью тот обращается с арбалетом. Киприан Хлесль умрет еще до того, как поймет, что означает щелчок разрядившегося арбалета.

Большой палец Плешивого лег на спусковой крючок. Медленная поступь лошади звучала почти прямо перед ними.

– Будь здоров, лавочник, – выдохнул Плешивый. – Из этой поездки ты уже не вернешься.

12

Лошадь Андрея фыркала и тяжело ступала по земле, делая короткие шаги передними ногами. Он натянул повод. Когда человек столько ездит в одиночестве, ему стоит приобрести хорошо выезженную лошадь. Похоже, его лошадь учуяла другую. Андрей пристально вглядывался в окрестности, насколько это было возможно среди густых деревьев и скал, возвышавшихся по обе стороны дороги. Значительный участок пути был почти не тронут; разумеется, он не останавливался, чтобы стать на колени возле животного и разломать одно из конских яблок, время от времени встречающихся на дороге. Какой-то солдат однажды рассказал ему, что будто бы таким способом можно узнать, насколько навоз свежий. Он также добавил, что если осторожно лизнуть навоз, то по его вкусу можно определить, чем в последнее время кормили лошадь: сеном и соломой или овсом. Если овсом, это означало, что преследуемый всадник – человек зажиточный, а следовательно, опасаться его, скорее всего, не стоит. Андрей надеялся, что никогда не окажется в такой ситуации, когда придется оценивать вероятность поджидающей его опасности с помощью вкуса лошадиного дерьма.

Он отпустил повод. Лошадь пошла дальше, но заметно медленнее, чем раньше.

Андрей очень спешил, однако так и не смог наверстать упущенный день. Лошадь его устала, он тоже, а тут еще седлом, как всегда, ему чуть ли не в кровь растерло зад. Тот факт, что каждый новый день он вынужден был проводить верхом, вызывал у него отвращение. Наверное, за четыре года, проведенные в качестве разъездного партнера купца, можно было бы привыкнуть к этим неудобствам, но Андрей был горожанином до мозга костей и таким же остался. Первые годы, еще при жизни родителей, которые исходили всю страну вдоль и поперек, служа «единственной настоящей науке» (если речь заходила об алхимии, отец старался употреблять более возвышенные слова), оставили в душе Андрея куда меньший отпечаток, чем период взросления на социальном дне Праги. Можно стать горожанином даже в том случае, если ты только и видишь, что клочок земли возле городских стен, задние дворы дешевых борделей и закутки между домами, где пытаешься обменять свое тело на пару мелких преимуществ, – если, конечно, не приходится отдавать свое тело на пользование, не получая за это вообще ничего, потому что тот, другой, крупнее и бесцеремоннее тебя или же является влиятельным членом городского совета. Как так вышло, что он предложил занять в фирме «Хлесль и Лангенфель» место партнера, постоянно находящегося в разъездах, Андрей и сам не понимал. Возможно, причина состояла в том, что после смерти кайзера Рудольфа у него возникло настойчивое ощущение, что наконец-то нужно бежать из клетки, стенки которой состояли из бесконечной декламации его первой, еще не осознанной встречи с библией дьявола. С тех пор он так и не остановил свой бег. К тому времени Вацлаву исполнилось столько же лет, сколько было ему, когда он выкрал мальчика из сиротского приюта, а затем принес его к трупу той женщины, вместе с которой хотел разыскать свои корни. Возможно, он продолжал бежать, лишь потому, что боялся столкнуться в Праге лицом к. лицу с воспоминанием, с тем молодым человеком рядом с собой, ради которого он тогда рискнул головой, а получил лишь пепел.

В какой-то момент Андрей понял, что лошадь его давно остановилась и что последние сто шагов он не обращал ни малейшего внимания на окружающую местность. Он вздохнул и снова пришпорил животное.

Именно в этот миг он услышал характерный щелчок, который, разряжаясь, производит арбалет.

13

Нос-картошкой невольно задержал дыхание, когда заметил движение в просвете между деревьями. Лошадь Киприана, слегка опустив голову, вышла на просматривающуюся часть дороги. Два, три шага, полмгновения – и она снова исчезла.

Нос-картошкой уставился на Плешивого. Плешивый по-прежнему держал большой палец на спусковом крючке, но так и не нажал на него. Очень медленно подняв палец, он посмотрел назад, на своего напарника. Глаза того были широко раскрыты. Нос-картошкой резко повернулся и попытался рассмотреть еще один участок дороги. Лошадь…

Три звука раздались практически одновременно: сочное «Чмок!», издаваемое камнем, когда он попадает в череп, резкое «щелк!» разряжающегося арбалета и тяжелое «бом!», с которым арбалетный болт врезается в ствол дерева в десяти шагах.

Нос-картошкой в ужасе плюхнулся на спину и стал торопливо искать нож. На соседней скале, буквально на расстоянии броска камня, стоял Киприан Хлесль и дружелюбно кивал ему, сжимая в руке очередной камень.

Лошадь была без всадника!

Нос-картошкой услышал еще одно «чмок!», на этот раз гораздо ближе, точнее – у себя промеж глаз. Если и были после этого какие-то другие звуки, он их не разобрал.

14

Андрей бежал, пригибаясь к земле, через лес вдоль дороги. Деревья мелькали по сторонам. Иногда они росли так плотно, что высоко поднятые ветви образовывали свод над тропинкой, вьющейся меж стволами. Дорога шла с юга через город в скалах и дальше, на северо-восток. Территорию примерно на милю вокруг входа и выхода из города в свое время постарались очистить от деревьев. Но в самом сердце похожего на лабиринт район дорогу просто терпели, и природа пыжилась, давая понять это каждому проезжему. После зимы и ливней – летом ли, осенью ли – дорога становилась непроходимой на многие дни, пока редкие путешественники не брались за дело сами, оттаскивая в сторону сучья, упавшие деревья и скатившиеся на нее камни.

Андрей оставил свою лошадь там, впереди. Ой знал, что от чужого животное убежит, а если никто к нему не подойдет то оно непременно его дождется. Приблизиться к месту верхом не создавая шума, было просто невозможно. Прищурившись он попытался окинуть одним взглядом всю местность. Деревья лезли вверх по закругленной, покрытой трещинами гранитной скале, своими размерами напоминающей замок, до того места, где не было достаточно земли, чтобы они могли укорениться. Серый камень возвышался над верхушками деревьев подобно вытянутым кулакам, фантастическим гигантским фигурам или зубцам замковых башен – в зависимости от того, на что хватало воображения у наблюдателя. Здесь можно было расположить в засаде пол-армии, и, если бы подозрения Андрея, возникшие в связи с просьбой кардинала Мельхиора сопроводить его и Киприана до Браунау, получили подтверждение, он бы нисколько не удивился этому. Втянув голову в плечи, Андрей насторожился. Армия черных монахов? Кардинал Мельхиор однажды нарочито небрежно упомянул о том, что Хранители – в той извращенной форме, которую им придал аббат Мартин, – больше не существуют. Что касается Андрея, то он бы с еще большим подозрением стал относиться к этим ребятам, если бы один из них спас его от утопления.

Сделав большой крюк и пытаясь при этом передвигаться как можно тише, он приблизился к утесу-замку с тыльной стороны. Когда прямо перед ним появилась высокая стена, он проверил, легко ли достается из-за пояса нож. Тот маленький узкий нож, который он постоянно таскал с собой в кармашке пояса до тех пор, пока не достиг зрелых лет, уже давно был заменен новым. Теперь у него был приличный кинжал, с которым у путешественника в случае нападения не только появляется неплохой шанс прихватить с собой в ад парочку разбойников, но и возможность решить какую-нибудь обыденную проблему: выковырнуть камешек из копыта лошади, настрогать хвороста для костра, выкопать ямку для туалетных нужд и отрезать себе добрый кусок жаркого на постоялом дворе.

Подъем оказался легким даже для человека, у которого от многодневной езды верхом затекли конечности и который спрашивает себя, почему он снова и снова попадает в подобные ситуации. Андрей заметил, что в повернутой к дороге скальной стене, примерно на равном расстоянии от земли и от вершины, находится что-то вроде глубокой галереи – идеальное укрытие для того, кто захотел бы устроить здесь засаду. Он надеялся, что ему удастся приблизиться к укрытию с той стороны, откуда его никто не ждет.

Теперь уже и его ноздри учуяли запах лошадей. Тыльная часть скалы была выгнута и образовывала нечто вроде широкой, открытой в одну сторону расщелины. В ней находились три лошади. Андрей улыбнулся. Итак, он не ошибся. Что теперь? Трое против одного… Он задумчиво смотрел на нож, взвешивая его в ладони.

В течение еще нескольких минут он лез наверх, стараясь действовать как можно тише. Вскоре он уже стоял над ямой в скале и почти не дышал. Небольшой потухший костерок, покрывало, сумки, а там, где край ямы выходил на дорогу, рядышком лежали двое мужчин и, похоже, таращились друг на друга. Андрей крепче сжал нож и почувствовал, как его ладонь внезапно вспотела. Он попытался разглядеть третьего, но его усилия были напрасны. Тогда он сделал еще один нерешительный шаг, чтобы найти место получше, откуда можно было бы выглянуть за угол.

Прямо над ним как назло затрещала сойка. Один из мужчин вздрогнул и повернул голову. Андрей увидел, что на лбу у него красуется багровая шишка.

В этот момент чья-то рука как тисками схватила его за кулак с зажатым ножом и чей-то голос произнес у него над самым ухом: «Бу!»


– Если бы я наделал в штаны, тебе пришлось бы отдать мне свои, – заявил Андрей.

– Двадцать лет я ждал возможности отплатить тебе, – широко улыбаясь, ответил Киприан. – Я просто не мог удержаться.

– Отплатить?

– За тот раз, у русла ручья перед монастырем в Подлажице, когда ты неожиданно подполз ко мне сбоку.

– Да когда это было?

– В другой жизни. – ответил Киприан, и улыбка его поблекла.

– Сколько же ты тут просидел, меня поджидая?

– Час или два.

– Я очень удивился, что на письмо ответил не ты, а кардинал.

– Так письмо прямо к нему и попало.

Пару секунд Андрей молчал.

– Наш торговый агент в Брюне… Так… так… старик всюду сует свой нос, верно?

– В данный момент он считает, что пора бы опять засунуть нос в библию дьявола. А ты как считаешь, старина?

Андрей пожал плечами и ничего не ответил. Киприан медленно вдохнул, затем выдохнул, и лицо его стало серьезным.

– Если она все еще в Браунау, – сказал Андрей, – мы будем знать, что твой дядя и я ошиблись.

– Ну да.

Андрей отодвинул в сторону немногие пожитки обоих разбойников. Киприан уже осмотрел их и молча выложил перед Андреем.

– Такие монеты ходят в Праге, – сообщил Андрей. – Хотя это совершенно ничего не значит.

– Я подслушивал, о чем они говорят. Они из Праги. Возможно, они следят за мной и Мельхиором с самого начала.

– Они признались, кто их послал?

– А почему ты считаешь, что их непременно кто-то посылал?

Андрей посмотрел на Киприана с наигранным сочувствием. Киприан, ухмыльнувшись, произнес:

– Ну ладно. Разумеется, они ехали за нами аж сюда не потому, что им раньше не представилась возможность нас обчистить.

– Что они тебе сказали?

– Не считая ругательств, которых и монахини не знают?

Андрей посмотрел на разбойников. Они с Киприаном стояли на противоположной стороне потухшего костра и разговаривали вполголоса, чтобы пленники не могли разобрать, о чем идет речь. Тем удалось немного развернуться, и теперь они с ненавистью таращились на друзей. Киприан связал их по рукам и ногам.

– Ты уже пробовал пытать их? – нарочито громко спросил Андрей. Увидев, как у пленников вздрогнули веки, он едва сдержал улыбку.

– Как и всегда, мое оружие – мои руки, – ответил Киприан.

Андрей поднял повыше свой кинжал. Киприан вздохнул.

– Когда ты наконец поймешь, что нет никакой необходимости таскать с собой полкузницы?

– Когда я наберу тридцать фунтов весу, а руки и ноги у меня станут походить на стволы деревьев, – ответил Андрей. – Короче, когда я стану похож на тебя.

– Тебе бы это не помешало.

Они улыбнулись друг другу.

– Эти ребята – крепкие орешки. Они и звука не произнесут, если только мы не применим силу, – прогудел Киприан. – Тот, кто их выбрал, не ошибся.

– И что мы с ними сделаем?

– Давай просто оставим их здесь, а на обратном пути заберем. Может, в дороге они разговорятся. И потом, дяде Мельхиору наверняка удастся наставить их на путь истинный. У него есть дар убеждения.

– Как далеко отсюда до места встречи?

– Недалеко. Эти двое, без сомнений, были вчера в нашем лагере, чтобы подслушать разговор, – после того, как сменились.

– Они могли услышать что-то важное?

– Нет, только обычные пражские сплетни, – успокоил его Киприан. – Кто поддерживает кайзера, а кто – эрцгерцога Фердинанда, кто из дворян-протестантов трус, готовый в любую минуту перейти на сторону католической церкви, и кто из господ-католиков уже ведет переговоры с протестантами о переходе в их веру.

– Как там Вацлав?

– Слава богу, что он там, а не здесь. – Киприан легонько ткнул Андрея в плечо. У него возникло ощущение, что в вопросе Андрея таился более глубокий смысл, чем обычно. К тому же он достаточно хорошо знал своего друга, чтобы понимать: Андрей куда больше склонен к резонерству, чем надо бы.

– Ему уже двадцать три года, – медленно произнес Андрей. – Скоро наша маленькая семья распадется.

– Он взял на себя обязательство работать писарем на фирме «Хлесль и Лангенфель» до конца этого года. Возможно, парень все еще надеется, что во время очередной поездки ты возьмешь его с собой. Почему ты этого не делаешь, для меня остается загадкой. Тебе бы не помешало иметь при себе помощника, а фирме пригодился бы преемник, когда ты наконец станешь старым и толстым.

– Я знаю. Но мне не хочется втягивать в эту беспокойную жизнь кого бы то ни было. Я бы хотел, чтобы он осел на одном месте. Сам я так жить никогда не мог.

Киприан смотрел на друга своим обычным спокойным взглядом.

– Ты ему так ничего и не рассказал.

Андрей покачал головой.

– Андрей, ты совершаешь ошибку. Впрочем, я говорю об этом вот уже двадцать лет подряд.

– А я вот уже двадцать лет подряд не устаю повторять: несмотря на нашу дружбу, тебя это совершенно не касается.

– Меня касается все, – добродушно заметил Киприан, но Андрей уловил в его голосе неприятные для себя нотки. Когда речь шла о людях, которым принадлежало его сердце, Киприан не шутил.

– Да не знаю я, как ему об этом рассказать! – воскликнул Андрей, не скрывая досады. – Сейчас, например, я даже не представляю, каким образом буду говорить с Вацлавом на эту тему.

– Ты прав, с годами все усложнилось.

– Надеюсь, что однажды подходящий момент все-таки наступит. У нас с Агнесс тоже так было…

– И как тяжело это оказалось для вас? Андрей, ты ведь не одолжение Вацлаву делаешь. Если ко мне ты прислушиваться не желаешь, то хотя бы прислушайся к младшей сестре.

– Ну и как я должен рассказать ему эту ужасную историю, Киприан? Может, я должен сказать: «Послушай, сынок, вообще-то, я выкрал тебя из сиротского приюта, когда ты был наполовину мертв, чтобы подсунуть тебя женщине, которую я любил, но которую, к сожалению, убили два черных монаха»?

Ты же знаешь, мы с Агнесс всегда тебя поддержим. Мы все были замешаны в этой истории, и Вацлав – последняя, не привязанная к паутине ниточка.

– Чепуха, – заявил Андрей. – Сама библия дьявола остается открытым вопросом. И так будет всегда, пока у кого-нибудь не хватит наконец духу, чтобы сжечь ее.

– Идею сжечь невозможно, – возразил Киприан. – Скорее идея сожжет нас.

15

Филиппо добрался до большого леса, раскинувшегося между западной оконечностью империи и землями Богемии, прежде чем его охватили сомнения. Город, в который он пришел, поразил его своим архитектурным и топографическим совершенством. Холодная красота между холмами, пахнущими свежей землей, пестрые фасады домов, башни, кажущаяся несерьезной линия городских стен, которые нависают над откосом, а также спокойное сочетание замка на возвышенности и своенравного здания кафедрального собора на фоне по-весеннему сияющих зеленых лесов и цепями холмов, устремившихся на восток, – все это напоминало знающее себе цену произведение искусства.

Даже сосуществование католиков и протестантов, казалось, не давало здесь ростков ненависти. Католическое большинство невозмутимо наблюдало за протестантами в пределах городских стен и не позволяло разнице вероисповеданий вредить деловым отношениям. Что касается протестантов, то они, похоже, все же пришли к пониманию, что священный долг меньшинства вовсе не состоит в том, чтобы склочничать с большинством до тех пор, пока его не уничтожат или пока большинство не станет меньшинством, которое станут притеснять еще сильнее, чем оно притесняло нынешнее большинство.

Поразительная возможность того, что вера в Бога, Христа и Церковь могла вге же иметь альтернативу, продержалась почти всю вторую половину дня. Однако затем Филиппо совершил ошибку – он зашел в церковь, чтобы помолиться.

Огромный неф был практически безлюден. Вечерняя служба должна была начаться через час, поэтому не было никакой причины задерживаться в храме. Филиппо вдохнул запах восковых и сальных свечей и рассеянный аромат ладана, позволил звукам, порождаемым огромным помещением, воздействовать на себя, закрыл глаза и почувствовал красоту и чистоту дома, воздвигнутого для того, чтобы возвеличить славу Господа на земле. Женщина с ребенком, стоявшая на коленях перед боковым алтарем, посмотрела в его сторону. Он дружелюбно кивнул ей в ответ. Девочка, вся поглощенная молитвой, шевелила губами. Филиппо, все еще потрясенный тем, что его цинизм и потерянность неожиданно исчезли, как только он оказался здесь, не смог сдержать улыбки. Он прошел дальше, до одного из мест рядом с колонной, и, тоже опустившись на колени, начал молиться.

Некоторые священники, оказавшись в незнакомой церкви, сначала осматривали алтарь и пытались убедить себя, что их коллега сделал хуже, чем они сами в своем собственном храме. В Санта-Мария-ин-Пальмис Филиппо застал незнакомого ему клирика за тем, что тот чистил щеткой скопированные отпечатки ног Иисуса Христа и при этом издавал неодобрительные звуки. Филиппо бесшумно вышел обратно на улицу и дождался, пока тот человек не исчез, а затем, после недолгих колебаний, тщательно вытер подошвы обуви о выемки в полу, пока те не стали еще грязнее, чем были. Разумеется, пару часов спустя его охватило раскаяние и он сам взял в руки щетку, чтобы почистить плохую копию не менее плохой подделки.

Филиппо не принадлежал к типу людей, подобных незнакомому ему священнику. Место, занятое им, находилось на краю нефа, так что от алтаря его трудно было заметить. И он обнаружил, что ему это нравится. Неожиданно Филиппо уловил движение возле себя, поднял глаза и, к своему изумлению, увидел у боковой капеллы ребенка. Это была девочка, дочь молившейся женщины. С грязным лицом, в изношенном платье, она молчала и пристально смотрела на него. Этому худому существу из переулков, прилегающих к городским стенам, было лет десять, не больше. На ее лице мелькала тень улыбки, которая почему-то не отражалась в глазах Тем не менее Филиппо почувствовал настоятельную потребность улыбнуться ей в ответ. Он спросил себя, не слабоумна ли эта девчушка и не стоит ли она рядом с ним просто потому, что считает его каким-то чудом – вроде растоптанного жука, которого ей посчастливилось найти по дороге сюда или пыли, пляшущей в лучах вечернего света на фоне темного дерева исповедальни. В следующее мгновение отец Филиппо даже испытал зависть к ее духу, воспринимающему все как чудо, и ему показалось, что он понял слова Иисуса: Beati pauperes spiriti…[19]

Девочка приложила палец к губам. Филиппо улыбнулся и скопировал ее жест. Она протянула ему грязную ладошку, а когда он не отреагировал, схватила его за руку и пристально посмотрела на него. Филиппо встал на ноги и беспомощно огляделся в поисках матери девочки, но та была погружена в молитву. Следовало ли ему позвать женщину, находившуюся в другом конце нефа? Ребенок молча тянул Филиппо в сторону исповедальни, и он неожиданно понял: она и вправду обнаружила луч света и медленный танец частичек пыли и хотела поделиться с ним этим открытием.

– Бог совершает чудеса повсюду, – прошептал он, хотя и знал, что девочка не может его понять.

Двинувшись спиной вперед, она прошла сквозь луч света, и ее волосы и лицо засверкали, а грязь перестала быть заметной. Затем она налетела спиной на исповедальню, выпустила его руку, развернулась и открыла затвор на средней части исповедальни, куда обычно заходят священники. Действовала она так уверенно, будто проделывала это уже тысячу раз.

– Я не могу исповедовать тебя… – растерявшись, начал было Филиппо и снова посмотрел на ее мать.

Но малышка уже вошла в исповедальню. Филиппо бросился к девочке, чтобы не дать ей совершить такое святотатство. Из темноты исповедальни малышка снова послала ему блуждающую улыбку, нагнулась, одним движением стянула платье через голову, дала ему упасть на полдела на скамью, раздвинула ноги и подняла их повыше. Затем она поманила его пальцем. Она была абсолютно голой.

Филиппо стало дурно. Пол церкви неожиданно показался ему зыбучими песками. Девочка недвусмысленно качнула бедрами и задрала ноги еще выше. Она снова поманила его, более настойчиво.

У Филиппо задрожали колени. Как будто в трансе, он сделал шаг вперед. Содержимое желудка подступило к горлу. Теперь он стоял прямо перед дверью в исповедальню, закрывая собой обзор. Тени в помещении сгустились и превратили девочку в слабо светящуюся фигуру. Она сунула палец в рот. Филиппо заметил, что все это время ее взгляд был направлен не на него, а сквозь него, в какое-то место, куда лишь она одна могла добраться, но узнать о котором Филиппо не испытывал ни малейшего желания. Он вошел в исповедальню, схватил девочку за запястье, поднял ее, показал на лежащее на полу платье и сделал знак, чтобы она снова оделась. Затем, спотыкаясь, Филиппо вышел и закрыл за собой дверь. Он заметил, что мать ребенка вздрогнула, но не отвернулась.

Пару мгновений спустя девочка, поправляя платье, вышла из исповедальни. Лоб ее морщился. Филиппо взял ее за руку и подвел к матери. Ему показалось, что он прошел добрую милю.

Когда он, держа за руку ребенка, остановился возле женщины, та посмотрела на него снизу вверх. Внезапно Филиппо почувствовал себя так, будто его окатили ушатом холодной воды. Ненависть во взгляде и ужасная улыбка, появившаяся после того, как мать девочки с трудом растянула губы, усилили впечатление.

Филиппо осторожно подтолкнул к ней ребенка, порылся в кошельке и вытащил оттуда пригоршню монет. Он отдал женщине деньги, даже не глядя на нее. Она приняла их без малейших колебаний. Филиппо показал на ребенка и на нее покачал головой и махнул в сторону выхода из церкви. Она посмотрела на него, оскалив зубы, затем выпрямилась и, не сказав ни слова, резко завела девочку себе за спину. Филиппо смотрел им вслед, пока они не скрылись из церкви. Все, что ему оставалось, – просто стоять, выпрямив спину, но даже это далось Филиппо с трудом. Ужасные мысли о том, что подобное поведение воспринималось матерью и дочкой как нечто обыденное, не давали ему покоя. Впрочем, то же самое он чувствовал, думая о том, что совершенно невинный обмен взглядами Филиппо и матери девочки на самом деле был не чем иным, как оценкой сводницей перспективного клиента. Наконец ему стало ясно, что его милостыня, поданная с благими намерениями, наверняка была воспринята женщиной, как плата за то, что он действительно обошелся с ее дочерью неподобающим образом – там, в исповедальне. И вообще, все его невинные жесты были поняты как принятие предложения, относительно которого Филиппо готов был поклясться, что лишь самые отвратительные из потерянных душ могли бы заинтересоваться им.

Наверняка женщина пришла сюда, будучи уверенной в том, что торговля дочерью увенчается успехом.

Он вспомнил ненависть в глазах женщины и – что еще хуже – пустые глаза ребенка, глядевшие в свой собственный ад. Этого его желудок вынести уже не мог.

Филиппо вылетел из дверей церкви и, шатаясь, сделал пару шагов по улице. Затем он упал на четвереньки, и его вырвало прямо на мостовую. Его снова и снова рвало горячими, горькими струями, будто кто-то старался выдавить из него все то, что он пережил, пока глубоко в душе чей-то голосок молил о пощаде, поскольку был не в силах подавить ни рвоту, ни еще более горький, чем у нее, вкус воспоминания. Из глаз его текли слезы.

Через некоторое время ему удалось встать на колени. Внутри у него образовалась пустота, так что он с трудом мог держать верхнюю часть туловища прямо. Медленно пришло к нему осознание того, что люди приближаются к нему небольшими группами, разделяются перед ним и зловонной лужей и снова соединяются за его спиной, после чего заходят в храм. Скоро должна была начаться вечерняя служба.

Теперь Филиппо понял: все, что он считал хладнокровием и рассудительностью, на самом деле было культурой невмешательства. То, как все старались не смотреть на священника, стоявшего, покачиваясь, на коленях возле лужи собственной блевотины, говорило о том, что точно так же они поступят и в других случаях, – просто отведут взор от самых ужасных происшествий. Завтра другой клирик будет стоять на коленях в другом месте, и его тоже будет выворачивать наизнанку – возможно, от отвращения, но скорее от избытка вина. Точно так же завтра мать и ее малолетняя дочь снова будут здесь, и кто-то, облаченный в сутану, примет ее предложение и пойдет в исповедальню, чтобы еще глубже столкнуть детскую душу в пропасть, а свою собственную обречь на вечное проклятие. Ненависть в глазах матери относилась ко всем: к мужчинам, насилующим ее дочь, к миру, позволяющему, чтобы это происходило, и к себе самой, потому что ей не хватало мужества умереть с голоду вместе с малышкой, а по-другому выжить никак не получалось.

Во что еще оставалось верить человеку в этом мире, если вера эта не была верой во Зло?

16

Когда Носа-картошкой разбудили нежные удары ногой по ребрам, он понял, что, несмотря на неудобное положение, умудрился заснуть. Пленник в смятении посмотрел снизу вверх на мужчину, стоявшего над ним и Плешивым. Широко расставив ноги, тот укоризненно покачивал головой.

– Развяжи нас, задница, – проворчал Нос-картошкой, прежде чем его осенило, что, кем бы ни был незнакомец, не помешало бы вести себя с ним подружелюбнее. По крайней мере, этот тип не был связан по рукам и ногам, как он с напарником. – Если тебе не трудно, – добавил он.

– Как это вы оказались в таком положении? – спросил незнакомец.

– А тебе-то что?

– Это дело рук Киприана Хлесля и Андрея фон Лангенфеля?

Нос-картошкой промолчал. Когда незнакомец назвал эти имена, он растерялся и сделал вид, будто впервые слышит их. Откуда они ему известны? Разбойник почувствовал, как зашевелился Плешивый, и ему вдруг нестерпимо захотелось переглянуться с ним, но он не осмелился этого сделать, так-как боялся выдать себя. Вместо этого, выдержав довольно продолжительную паузу, он сказал:

– А это еще кто такие?

Даже столетний чистильщик сортиров с размягченным от метана мозгом отнесся бы к его словам с недоверием.

– Они по-прежнему вместе? Эти двое и кардинал?

Нос-картошкой беспомощно моргал. Он услышал, как втянул воздух Плешивый, и, сумев вывернуться, ткнул его локтем в бок. Плешивый ахнул и выругался сквозь зубы. Незнакомец переводил взгляд с одного на другого и, казалось, забавлялся.

– Вас приставили к Хлеслям – дяде и племяннику, – усмехнувшись, произнес он. – Я же последовал за Андреем фон Лангенфелем. Сегодня он от меня ушел, потому что моя лошадь потеряла подкову. Я уверен, он обо мне не догадывается. – Незнакомец присел на корточки и осторожно подергал веревку, которой был опутан Нос-картошкой. – Я также уверен в том, что вы провалили задание.

– Кто тебя нанял? – прищурившись, спросил Нос-картошкой.

Незнакомец улыбнулся. Затем с помощью указательного пальца и мизинца правой руки он сложил символ дьявола. Нос-картошкой невольно содрогнулся.

– М-да, дерьмо, – крякнул он. – Киприан нас победил. – Бровь незнакомца поползла вверх. – И Андрей тоже, – поспешно добавил Нос-картошкой. – И их чертова охрана – шестеро или даже семеро парней, целая куча.

– Вот ведь стыдобище, – буркнул Плешивый.

Незнакомец сочувственно кивнул.

– А Киприан сказал, что он собирается с вами делать?

Нос-картошкой отрицательно покачал головой.

– Возможно, они хотят забрать вас с собой в Прагу.

– Это еще зачем? – удивился Нос-картошкой. – Мы смоемся при первой возможности. Их же всего трое.

– Потому что целая куча охранников останется здесь? – невинно поинтересовался незнакомец.

– Да, – с горечью в голосе подтвердил Нос-картошкой и почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо. – Потому что они оставят охрану здесь.

– Надо бы вам заранее попытаться сбежать.

– Ты это о чем?

– Я имел в виду, что вы могли бы покинуть это место прямо сейчас.

– Так давай, развяжи нас наконец, здоровяк, – буркнул Плешивый, – и тогда сможешь стать свидетелем первоклассной попытки побега.

– Ах, прошу прощения, – извинился незнакомец. – И где была моя голова?

Он наклонился и так ослабил веревки на руках у Носа-картошкой, что тот теперь и сам мог освободиться. При этом незнакомец улыбался. Однако улыбка неожиданно тяжело, как камень, ухнула куда-то в утробу Носа-картошкой. Незнакомец взялся за веревки, которыми были стянуты ноги незадачливого разбойника.

– Эй, – запротестовал Нос-картошкой, пытаясь дать понять, что с путами на ногах он и сам прекрасно справится. Но незнакомец неожиданно резко выпрямился, задрал ноги Носа-картошкой, описал с ним круг, и разбойник почувствовал, как тело его крутнулось, перевалившись за край пещеры. Он отчаянно схватился все еще связанными руками за кромку и попытался укрепиться. За краем пещеры скала резко обрывалась, а до дна лощины оставалось расстояние в добрых пять или шесть человеческих ростов. Нос-картошкой трепыхался, но ни во что не мог упереться, так как ноги его были связаны. Он заметил, что хватка его немеющих рук стала слабеть.

Все это произошло за долю секунды. Плешивый даже не успел издать потрясенный вопль. Но когда он заорал, незнакомец рывком поставил его на ноги, разрезал веревку на руках и ударил кулаком в живот, так что Плешивый сложился пополам. Затем снова в ход пошел нож и незнакомец разрезал веревки у него на ногах. Однако пока Плешивый хватал ртом воздух, тот, будто играючи, толкнул его. Плешивый полетел в пропасть, и Носу-картошкой, наблюдавшему за ними, показалось, что на какой-то миг он увидел совершенно ничего не понимающую рожу своего напарника. Плешивый рухнул на землю со звуком, который можно услышать, когда мешок с мукой отрывается от консоли для грузов и падает вниз на три этажа, прямо на мостовую.

Лицо незнакомца показалось из-за края обрыва. Он легонько повернул нож. Нос-картошкой еще немного сполз вниз. Он царапал ногтями скалу и чувствовал, как те ломаются, а один вообще был вырван. Боль парализовала всю левую руку.

– А… а… – стонал Нос-картошкой и безнадежно извивался всем телом. Глаза и рот его были широко открыты.

– Твой приятель спрятал где-то нож и полез за ним, – сообщил незнакомец. – Этим ножом он разрезал веревки-, которыми вы оба были связаны.

Незнакомец наклонился, держа нож в вытянутой руке, Нос-картошкой отшатнулся и сполз еще немного, а нож в это время коснулся веревок на его руках.

– А затем вы так торопились удрать, что попытались слезть со скалы прямо здесь, ну и сорвались вниз. Жизнь бывает сурова к таким круглым идиотам, как вы двое.

Нож крутнулся. Веки Носа-картошкой вздрогнули. Неожиданно нож, повернутый рукоятью вперед, оказался прямо у него перед носом.

– Возьми его, – дружелюбно предложил незнакомец.

«Не такой уж я дурак», – подумал Нос-картошкой, но правая рука уже схватилась за него – сработал извечный рефлекс убийц, уличных борцов и ночных домушников. Левая рука потеряла опору, Нос-картошкой одно короткое мгновение висел в воздухе, а затем услышал треск. Он не почувствовал боли, когда его голова ударилась о скалы, а душа все падала и падала, пока тени не поглотили ее.


Незнакомец выпрямился, посмотрел на свой нож и небрежно бросил его. Упав между недвижимых тел внизу, он тихонько зазвенел. Мужчина заметил, что остекленевшие глаза Плешивого смотрят прямо на него, а губы шевелятся, как у рыбы, вытащенной из воды. Судя по тому, в какой неестественной позе он лежал, позвоночник его сломался по меньшей мере в двух местах. Незнакомец пожал плечами. Время может о многом позаботиться, и делает это на удивление быстро. Так же, как и он: у него ушло совсем немного времени на то, чтобы устранить двух дураков, которые наверняка начали бы петь под пытками. Быстро и по существу. Конечно, удовольствия ему это не доставило. Были люди, платившие куда более высокую цену за свою глупость. Например, Равальяк. И были меры, которые вряд ли следовало принимать, ибо распоряжение об их принятии отдавал некий более могучий дух, – однако об этом он догадывался лишь после того, когда все уже было позади Например, отданный ему приказ лично преследовать Андрея а не поручать это дело безмозглой шестерке.

Генрих фон Валленштейн-Добрович осторожно спустился вниз, следуя по тому пути, который какое-то время тому назад избрал Андрей. Затем он сел на коня и направил его по следу подков, оставленных лошадьми Киприана Хлесля и Андрея фон Лангенфеля. Незаметно в его подсознании возник вопрос: как это Киприан, который в два раза старше его, и Андрей фон Лангенфель, ничуть не моложе его, да еще неуклюжий и худой, как жердь, сумели побороть двух мужчин, принадлежавших к сливкам пражских наемных убийц? Он услышал очень тихий голос Дианы, говоривший, что она скорее поставит на Киприана, если они с Генрихом вступят в схватку. Он стиснул зубы и попытался заранее порадоваться тому, что в скором времени убьет Киприана Хлесля. Во всяком случае он надеялся на это.

17

Мальчики ворвались в зал, два хихикающих и ликующих дервиша, бросились к замершей фигуре у окна, а за ними и Александра, которая, как только они вышли из экипажа, почувствовала напряжение, царившее в доме. Агнесс, обернувшись, тут же прижала к себе обоих сыновей, наперебой принявшихся рассказывать, что они ели в Вене, какие обещания им удалось выманить у бабушки с дедушкой и какие чудеса они увидели в столице Габсбургов, которую кайзер Маттиас сразу же после вступления на престол снова объявил столицей всего государства. Впрочем, они каждый год рассказывали одно и то же. Наконец Агнесс выпрямилась, и Андреас вместе с маленьким Мельхиором выбежали из зала, чтобы вновь отвоевать свой домашний очаг. Мать и дочь стояли друг против друга. Александра почувствовала укол, оттого что заколебалась, причем колебания эти исходили не только от нее самой, но и от ее матери. Затем они все же обнялись. Александра поразилась подавленности, которую она заметила в Агнесс и которая тут же передалась и ей. Высвободившись из объятий, она спросила:

– Где папа?

– В дороге, вместе с дядей Мельхиором, – хрипло ответила Агнесс.

– Я думала, он встретит нас.

– Разве я не встретила вас?

– Но ведь он знал, что мы должны приехать сегодня…

Взгляд Агнесс снова скользнул к окну. Александра неожиданно поняла, что мать стоит у окна с утренней зари.

– Мама, что-то случилось? – Девушка и сама удивилась, как тоненько прозвучал ее голос.

– Он должен был вернуться еще вчера.

– Подумаешь, одним днем раньше, одним днем позже… Нас тоже задержали, когда мы подъехали к Брюну, и…

– Я не поцеловала его на прощание, – перебила ее Агнесс.

Александра вздохнула. Все было, как всегда. Она и ее братья только что вернулись из двухнедельного путешествия, проведя в пути несколько дней, а мама беспокоится из-за того, что отец задерживается на один день. Само собой разумеется, что она опять была разочарована. Александра заранее предвкушала встречу с обоими родителями – хотя, если быть честной в большей степени с отцом. Рассказывать о своем путешествии Агнесс Хлесль было всегда сложно. Ее мать разрушала всю интригу, отвечая на вопрос «И как ты думаешь, что я сказала?» непременно то, что Александре так хотелось рассказать. Создавалось впечатление, что Агнесс читала мысли дочери. Однажды, когда Александра из-за этого полезла в бутылку, она, смеясь, объяснила, что они слишком похожи друг на друга, и попросила ее продолжить рассказ. «Видишь ли, – с улыбкой произнесла Агнесс, – у меня возникает такое ощущение, будто я снова становлюсь юной и все переживаю заново». Александре это тогда польстило, и все же – а точнее, именно из-за этой схожести – с отцом ей было проще с тех самых пор, как она перестала быть ребенком. Киприан всегда бормотал что-то, кивал или прищелкивал языком, когда она сообщала ему о своих переживаниях или находках. И хотя казалось, что отец думает о чем-то своем, на самом деле он очень внимательно слушал дочь и тем самым позволял ей абстрагироваться от происшедшего и заново обдумывать свои чувства.

А сейчас отца не было, и между ней и матерью обнаружилось еще одно сходство: они обе по нему скучали. Александра снова почувствовала свою отстраненность от любви, в которой она была чем-то вроде пятого колеса в телеге. Испытывая некоторое разочарование, девушка задалась вопросом, не будет ли она сама когда-нибудь относиться к мужчине подобным образом, так что все окружающее окажется для нее на втором месте. Перед ее мысленным взором возникло лицо Вацлава, и она вздрогнула. Затем на смену этому лицу пришло другое, и она вспомнила молодого человека с легкой улыбкой, буйными кудрями и синими глазами, который не сводил с нее взгляда. Она почувствовала прикосновение его руки и то, как медленно расслабляются ее сведенные судорогой пальцы.

– Ты знакома с семьей Валленштейн-Добрович? – спросила она мать. – Здесь, в Праге?

Агнесс наморщила лоб, на секунду вырванная из задумчивости.

– Есть один Генрих фон Валленштейн-Добрович, напечатавший в прошлом году памфлет, в котором он ругал императора. Его приговорили к штрафу. Насколько мне известно, он покинул Богемию и живет теперь в Саксонии. А что?

– Сколько ему лет?

Агнесс пожала плечами.

– Думаю, столько же, сколько и твоему отцу. Я с ним лично не знакома. Почему он тебя так интересует?

– Это не может быть он, – пробормотала Александра, у него есть сын?

– Понятия не имею. Возможно, у него несколько детей. Как бы там ни было, у этого имени дурная слава. А почему для тебя это так важно, кисонька?

Это детское обращение рассердило Александру, вместо того чтобы смягчить ее. Впрочем, такая реакция скорее была вызвана небрежностью, с которой Агнесс говорила о Валленштейн-Добровиче.

– Куда поехал отец?

Агнесс не ответила.

– Мама!

– Тебе вовсе не обязательно знать все! – резко ответила Агнесс.

Александра вздрогнула. «Да уж, радушный прием, – с горечью подумала она. – И часа не прошло, как я вернулась домой, а на меня уже кричат». Но она сдержалась. В голосе матери она безошибочно уловила нотки страха. Это был не тот страх, который присущ каждому, кто боится за свою жизнь, за имущество, которым владеет, за благополучие любимых. Это был страх перед чем-то, что лежало подобно мрачной тени на прошлом ее родителей – страх, принадлежавший пустоте, присутствующей в истории жизни Вацлава. И эта тень падала на всех членов семьи Александры, о которой ни она, ни ее братья ничего точно не знали, потому что на их вопросы отвечали одно и то же: им не нужно знать все, и это ради их же блага.

Александра подошла к застывшей у окна Агнесс и посмотрела на узкий проулок.

– Она всегда стоит между нами, – заметила она.

– Кто? – удивилась Агнесс.

Помнишь тот жаркий летний день, пару лет назад, когда нам доставили груз с вином, а оба кучера никак не соглашались разгружать, потому что они, видите ли, кучера, а не поденщики?

Та сцена снова возникла перед глазами Александры. Возможно, она тогда стояла у этого самого окна и выглядывала на улицу с той лишь разницей, что окно в тот день было открыто из-за жары. Ее отец и дядя, услышав заявление кучеров, переглянулись, а затем начали ухмыляться. Как будто наяву она видела, как мужчины снимают камзолы и рубашки и подходят к повозке отец с его коренастой фигурой борца и жилистый Андрей.

– Отец и дядя Андрей устроили настоящее соревнование – кто первый захочет отдохнуть. Они затаскивали бочки в подвал чуть ли не бегом. Кучера стояли как громом пораженные.

Агнесс, улыбаясь, кивнула. Александра поняла, что и перед ее мысленным взором возникли оба владельца фирмы, нашедшие такой вот наглядный способ устыдить кучеров и одновременно развлечься. Как всегда, ее кольнуло, когда она увидела любовь, блеснувшую в глазах матери при мысли о Киприане. Эта любовь была такой глубокой, что никто, даже дети, не мог на нее претендовать.

– После того как они отволокли в погреб первые несколько бочонков, кучера очнулись и стали им помогать, а когда повозку разгрузили, отец приказал вынести всем жаркого и вина.

– Да, я помню: Обоим кучерам было так стыдно, что они не смели смотреть в глаза Киприану и Андрею. Почему ты вдруг вспомнила этот случай?

– Когда работа была закончена, я подошла к дяде Андрею, который мылся в источнике. На груди у него был шрам в форме креста, – ответила Александра.

Улыбка сползла с лица Агнесс, точно так же как сползла тогда с лица Андрея, когда Александра указала на шрам и спросила, откуда он у него. Андрей подмигнул ей и ответил, что это след разбитого сердца, Однако она почувствовала, что шутка далась ему с трудом. Позже ей стало ясно, что шрам остался после того самого мрачного периода в жизни ее семьи.

– Она была тогда, и она присутствует сейчас, – продолжила Александра. – Тень, нависающая над всеми нами. У этой тени всегда хватало сил стереть улыбку с лица. Какая тайна скрывается в его прошлом, мама?

Агнесс опустила голову.

– Мама, я ведь тоже член семьи! Почему вы меня из нее исключаете?

– Ты вовсе не должна знать все, – повторила Агнесс и взяла дочь за руку. – Так будет лучше для тебя.

Александра оторопело уставилась на нее, а затем вырвала свою руку.

– Я устала, – заявила она. – Мне лучше пойти прилечь.

– Александра…

Александра закрыла уши ладонями и выскочила из зала. Сердце ее стучало так сильно, что ей не хватало воздуха. Она была уверена, что не ошиблась в происхождении страха матери. Это был тот самый страх, который тень снова впустила в ее жизнь. Ей бы очень хотелось, чтобы Киприан был рядом, чтобы он сказал, что ей незачем так волноваться. Но образ, возникший у нее в мозгу, обнявший ее и сказавший: «Все уже позади», не был образом ее отца. Она видела перед собой прелестное лицо, обрамленное длинными волосами, увидела сияющие синие глаза, почувствовала на себе заинтересованный взгляд. Девушка невольно провела пальцем по тыльной стороне ладони, где до сих пор ощущалось его прикосновение, сочетавшее в себе лед и пламя. Так, значит, у этого имени дурная слава? Ха! Это имя принадлежало единственному человеку, который всерьез относился к ее чувствам, который не поленился заглянуть ей в душу и выслушать ее, в то время как ее собственная семья затерялась среди тайн своего прошлого.

Это было имя Генриха фон Валленштейн-Добровича, и, когда он будто бы обнял ее, нежно прижав к себе, она ощутила, как ей стало жарко и холодно одновременно.

18

Аббат Вольфганг Зелендер чувствовал, как в нем все сильнее разгорается гнев. Им хватало наглости не пускать его в церковь (Как называли здесь церкви? Святилище еретиков!), преграждать ему дорогу – и это в собственном городе, да к тому же, если быть более точным, на земле, принадлежащей монастырю.

– Оставайтесь в своей церкви, а мы останемся в нашей, – заявил бургомистр. – В дружеских визитах нет никакой необходимости.

Аббат Вольфганг, от которого не ускользнуло, что в заявлении бургомистра нет не только никакого дружелюбия, но даже элементарной вежливости, стиснул зубы.

– Я не позволю вам запрещать мне что-либо, – прошипел он. – Вы всего лишь бургомистр города, который подотчетен монастырю и королю.

– Так принято у католиков, но только не у нас. Мы перешли под управление правительства Богемии.

– Это же открытый бунт, – возразил Вольфганг.

– Нет, – холодно улыбнувшись, ответил бургомистр. – Это реакция на нарушение королем договора. Превратится ли все это в буту покажет время.

– Вы рискуете головой.

– В самом деле? Оглянитесь вокруг. Я полагаю, что скорее рискуете вы.

Вольфганг услышал покашливание привратника, которого взял с собой. Когда он пришел в церковь Святого Вацлава, перед входов стояли по меньшей мере две дюжины человек. Сейчас там собралась толпа человек в пятьдесят, и ни на одном лице не было видно улыбки.

– Я сообщу обо всем королю.

– Позвольте, я сначала прочитаю ваше послание, чтобы добавить в него парочку ругательств, – нагло предложил бургомистр.

Аббат Вольфганг вскипел. Он вынужден был признать, что здесь ему не удастся снискать успех, не подвергая себя и привратника опасности оказаться избитыми или разорванными на куски. Эти события, впрочем, навлекут на Браунау гнев короля, а протестанты, имеющие тут немалую силу, вряд ли с покорностью отреагируют на королевский приговор. Собрав остатки рассудка, аббат Вольфганг уцепился за мысль о том, что он не хочет войти в историю как человек, вызвавший разрушительную религиозную войну в Богемии. Но какова альтернатива этому? Униженно ретироваться?

Неожиданно по толпе прошло движение. Пока аббат Вольфганг медленно отступал от входа в церковь, толпа разошлась в стороны, чтобы пропустить трех человек, пришедших сюда пешком из верхней части города. Их предводитель, худой старик, улыбался, оглядываясь по сторонам, и благодарил людей сухим, ироничным голосом. Когда какой-то парень, желая спровоцировать старика, заступил ему дорогу, тот, будто ища опору, взял его за плечо, резко крутанул, а затем отпустил плечо и произнес: «Сердечно благодарю, юноша. Так приятно, что у некоторых еще осталось уважение к старости». Аббат не поверил своим глазам, поняв, что простое, без украшений одеяние принадлежит католическому священнику. Но его удивление только возросло, когда он узнал старика. Вольфганг побледнел. Молодой человек, оправившись от неожиданности, сделал шаг за спину старика и при этом очутился как раз между двумя сопровождавшими его людьми. Мужчины подхватили его, один из них воскликнул «Опля!» и рассмеялся. Затем они снова поставили его на ноги и подмигнули ему, но он неожиданно побледнел и прикусил губу. Когда парень отступил в толпу, все заметили, что он прихрамывает.

– Вам здесь рады не больше, чем аббату, кто бы вы ни были, – заявил, прищурившись, бургомистр.

– Да, могу себе представить, – согласился новоприбывший. – Когда я был здесь в последний раз, во всех переулках валялись трупы умерших от чумы, и единственными, кто рисковал вылезти из укрытия, чтобы помочь несчастным, были монахи из монастыря. Как меняются времена.

Бургомистр переварил полученную информацию.

– Это было двадцать лет назад, – после паузы сказал он. – Времена действительно изменились. Кстати, кто вы такой, черт возьми?

– Симпатичная церковь, – неожиданно произнес старик, указывая на поднимающийся перед ними фасад здания. – Совсем новая. Кто ее возвел?

– Жители города Браунау!

– Все вместе?

– Католики участия в строительстве не принимали.

– Жаль. Я всегда рассматриваю церкви как нечто объединяющее. Ведь церковь – это место встречи с Богом, а не с конфессией. Как вы считаете?

У бургомистра на скулах заходили желваки, а глаза стали постепенно наливаться кровью. К изумлению Вольфганга, в толпе кто-то хихикнул, и тут он наконец понял, что толпа эта состоит из людей, а не из закрытой, безмозглой глыбы фанатиков. Но одновременно с этой мыслью его посетила и другая: как же мало нужно, чтобы подобное превращение свершилось.

– В нее можно зайти?

Бургомистр выпучил глаза.

– Э… – выдавил он. Взгляд его метался по сторонам.

– Ах вот как, – понимающе кивнул старик. – Она еще не готова.

– Почему же, готова!

– Ну хорошо. Тогда идемте, дорогой мой. Вы ведь бургомистр, не правда ли? Покажите мне гордость вашей религиозной общины. Во времена, когда так много разрушается, нельзя не порадоваться возможности взглянуть на то, что строится.

Бургомистр попытался подыскать подходящие слова, но так и не нашел их. Старик взял бургомистра под локоть и вопрошающе посмотрел на него. Теперь, когда они стояли так близко друг к другу, можно было заметить, что старик гораздо более худ, чем показался вначале, а лицо его словно вырублено из дерева, причем он был бы на полголовы выше бургомистра, если бы годы не согнули его. Хотя создавалось впечатление, что идет он очень прямо. Смущенный бургомистр последовал за стариком, но тот неожиданно резко остановился, не желая идти дальше, будто упрямый мул.

– Ах да! – воскликнул старик. – Я забыл. Как невежливо с моей стороны. Я ведь не поинтересовался, как же вас зовут, друг мой.

– Меня зовут Лео Киндль, – машинально ответил бургомистр и тут же прикусил язык.

Старик протянул ему руку.

– Очень рад. А я кардинал Мельхиор Хлесль, министр кайзера Маттиаса. Очень приятно.

Он пожал руку онемевшему от неожиданности Лео Кинддю. Глаза бургомистра едва не выкатывались из глазниц, а кровь медленно уходила с лица, как краска с картины, на которую льет холодный дождь.

Кардинал Мельхиор повернулся и подмигнул аббату.

– Идемте, ваше преподобие, – предложил он любезно и достаточно громко, чтобы услышали все. – Мой друг Лео упросил меня позволить ему показать нам церковь. Я с радостью согласился. Вы ведь тоже рады?


Кардинал Мельхиор не стал спрашивать, не сбрендил ли аббат и о чем он, черт возьми, думает. Неужели ему вдруг захотелось стать центром кровавой бойни, которая запросто могла бы охватить всю Богемию? Не забыл ли он часом, что в Браунау. У него куда более важные заботы, нежели забота о том» чтобы высоко держать знамя католической веры? Но всего этого он не спрашивал, хотя аббат Вольфганг прекрасно слышал его вопросы в повисшей тишине, когда кардинал принял чашу с вином и выпил ее мелкими глотками до дна. Аббат чувствовал себя униженным. Он знал, что лицо его пылает.

– Аббат Мартин, – произнес после паузы кардинал, – казалось, в свое время пришел к правильному решению, хотя сейчас все выглядит так, будто он подложил нам свинью.

– Он ведь не мог предвидеть, что…

– Главное – оставаться спокойным. В то время я был одним из тех, кто поддержал его решение разрешить построить церковь. Однако время идет, и люди становятся хитрее.

Аббат Вольфганг собрал всех братьев, имеющих обязанности по хозяйству, в келье под центральной лестницей, где предпочитал беседовать с членами своего монастыря. Когда собрались все, включая посетителя и сопровождающих его мирян, в помещении оказалось довольно-таки тесно. Кардинал и не подумал оставить за дверью своих спутников, которые выглядели как постаревшие телохранители и, скорее всего, ими и являлись. Аббат Вольфганг боролся с желанием выставить их вон, но подозревал, что вряд ли они его послушают.

В принципе, разница в званиях аббата и кардинала была незначительна: за прошедшие годы Браунау стал чем-то вроде патроната кардинала Мельхиора, а его положение министра кайзера обеспечивало ему явное преимущество. Впрочем, настоящее могущество и силу ему давало тайное сокровище монастыря и кардинал многое подчинял его сохранности – даже дружбу, которая некогда существовала между ним и Вольфгангом Зелендером.

– Дворяне-протестанты в Богемии считали, что они смогут играть с кайзером, если поддержат избрание эрцгерцога Фердинанда на трон Богемии, – сказал кардинал. – У них ведь есть императорская привилегия, дарованная кайзером Рудольфом, которая предоставляет им возможность снова избрать Фердинанда, как только это понадобится. Однако Фердинанду глубоко наплевать на императорские привилегии и на договорные обещания. Он начал с того, что организовал широкомасштабное обращением католическую веру и урезал права дворянства. Неудивительно, что протестанты в бешенее, – ведь они, можно сказать, сами себя надули.

– Все они должны бить сожжены! – выкрикнул привратник и натолкнулся на тяжелый взгляд здорового как бык телохранителя. Он захлопнул рот, но про себя от души выругался.

– Однако Фердинанд весьма недальновиден, если считает, что теперь может играть с протестантами. Они слишком самоуверенны и точно знают, что здесь, в Богемии, они составляют большинство. Мы сидим в пороховом погребе, а король и дворяне напоминают мне детей, бегающих по нему с зажженным факелом и пытающихся столкнуть друг друга на груды пороха.

– Кайзер… – начал было аббат Вольфганг.

– Кайзер болен, – перебил его кардинал Мельхиор. – Ему уже шестьдесят лет. Он устал. Сначала он верил, что должен спасти страну от своего брата, кайзера Рудольфа, но потом понял, что не имеет ни малейшего представления о том, с чего нужно начать. – Кардинал сокрушенно покачал головой. – Страна так погрязла в несчастьях, что возникает впечатление, что куда ни пойдешь – всюду пропасть. Что бы мы ни предприняли сейчас, все будет ошибкой. А как обстоят дела здесь?

– Я написал письмо рейхсканцлеру по поводу церкви Святого Вацлава. В ответе говорилось, что, поскольку сейчас образовывается новая католическая лига, ее закрытие было бы важным и объединяющим шагом, если бы, конечно, мы сумели сообща организовать это. Но поскольку для этого понадобятся значительные дипломатические усилия, то в ближайшее время…

– Я не это имел в виду, Вольфганг, – снова прервал его кардинал. – Я только хотел спросить: она в безопасности?

Аббат Вольфганг молча уставился на кардинала. Такой поворот событий оказался для него настолько неожиданным, что он, растерявшись, не мог подыскать слов.

– Она в безопасности?

Вольфганг и привратник быстро переглянулись.

Кардинал Мельхиор с такой силой ударил кубком по аналою, что все присутствующие вздрогнули.

– ОНА В БЕЗОПАСНОСТИ?

– Да, клянусь Девой Марией! – крикнул аббат Вольфганг и снова посмотрел на привратника. – Да, она в безопасности!

– Что стряслось? – спросил сопровождавший Мельхиора здоровяк.

Аббат Вольфганг стиснул зубы, как только ему стало ясно, что быстрый обмен взглядами с привратником был замечен. Он молчал, но был не в силах выдержать взгляд этого человека. В нем вспыхнула гордость – ради всего святого, этот тип всего лишь наемный солдат кардинала, – но он по-прежнему не мог посмотреть ему в глаза.

– У вас нет никаких причин для того, чтобы не отвечать на вопрос Киприана, – заявил кардинал, явно умевший читать мысли.

Вольфганг изумленно посмотрел на него. Разумеется, ему доводилось слышать о Киприане Хлесле. Невольно его взгляд упал на второго человека, сопровождавшего кардинала, и тот с улыбкой указал на Киприана, будто желая сказать: «Это он, а вовсе не я». Вольфгангом овладело смутное подозрение, что он знает, кто этот верзила с любезной улыбкой: Андрей фон Лангенфель. Трагедия их взаимной истории наполнила его восхищением и сочувствием, когда Мельхиор Хлесль в свое время посвятил его в нее.

Привратник набрал в легкие побольше воздуха, но затем, видимо, передумал, решив и дальше хранить молчание. Он опустил голову и сложил руки на животе.

– Я хочу поговорить с Первым Хранителем, – произнес кардинал голосом, который дал понять Вольфгангу, каким образом бывший протестант и сын булочника умудрился дорасти до министра кайзера.

– Я распустил круг Хранителей, – ответил Вольфганг, и его переполнила гордость. Разве это было неправдой? С самого начала Хранители показались ему неблагонадежными. Настоятель монастыря, желавший одержать победу в борьбе с неверием и сомнениями, совершенно не нуждался в том, чтобы среди его паствы находился круг, который бы не был ему подконтролен. Но тогда откуда взялось это упрямство, характерное для маленького мальчика, который врет взрослому?

Единственной реакцией, которую Мельхиор позволил себе проявить, было то, что он, наливая вино из кувшина, колебался долю секунды. Кувшин тихонько ударился о край его кубка. Затем он повернулся к Киприану и Андрею и налил им вина, и тот факт, что мужчины предоставили ему свободу действий, хоть и не выпили ни капли, подсказал Вольфгангу, как потрясены они были. Аббат почувствовал, как в нем просыпается ярость. Браунау – только его монастырь, и решение это было только его, ибо кроме него здесь тогда никого не было! Внутренний голос подсказал аббату, что он не обращался за помощью к кардиналу Мельхиору; он ему вообще ничего не сообщал. А другой голос ответил: «Да зачем? Это я, аббат Браунау!»

– И разослал их в другие монастыри.

– Вина? – спросил кардинал.

Вольфганг вернулся к действительности и заглянул в сверкающие черные глаза Мельхиора Хлесля, которые, как оказалось, вплотную приблизились к его лицу. Кувшин парил над кубком Вольфганга. В глазах светилась неприкрытая жажда убийства. Вольфганг покачал головой. Скрытое раздражение кардинала еще сильнее распалило в нем дух противоречия. В душе шевельнулись смутные подозрения, что в основе своей это та же самая ярость, которую разбудило упрямство бургомистра. Жители Браунау относились к нему как к пугалу, а Мельхиор Хлесль вел себя так, будто это он тут аббат… Зачем ему слава блестящего реформатора монастырей, если здесь его не ожидает ничего, кроме неуважения? И хуже всех вел себя человек, которого он считал своим другом. Он мог бы сейчас быть на Ионе, находиться в тесной связи с силой Господа, вместо того чтобы торчать в Браунау, оставшись на милость!..

«Почему бы и нет? – неожиданно спросил рациональный, холодный голос в его голове. – Почему бы не дать кардиналу то, что он все время пытается получить? Все, что для этого нужно, это написать письмо аббату-примасу[20] и попросить отстранить его, Вольфганга, от службы. Все, что его отделяет о Ионы, это пара строчек и перспектива жить простым монахом. Больше никто не возложит на него никакой ответственности, если он сдастся, потому что не соответствует поставленной перед ним цели. Однако он уже слишком многое принес в жертву, чтобы удовлетвориться подобным финалом.

– Мы с преподобным отцом хотели бы переговорить с глазу на глаз, если не возражаете, – мягко попросил кардинал.

Находящиеся на службе монахи посмотрели друг на друга. затем на аббата Вольфганга и только после этого вышли. Киприан и Андрей даже не пошевелились, хотя и поймали на себе изумленные взгляды монахов. Вольфганг начал понимать что «с глазу на глаз» означало присутствие при разговоре восьми глаз, а никак не четырех, причем шесть – на стороне кардинала. Он набычился.

– Полдюжины человек и три Папы умерли, когда библия дьявола проснулась в прошлый раз, – медленно произнес Мельхиор. – Среди них были друзья, которых мы любили Мы с Киприаном обманули Папу и кайзера, позаботившись о том, чтобы она снова сошла со сцены. Скажи мне, что она в безопасности, Вольфганг. Пожалуйста, скажи мне, что она в безопасности.

– Ты приходишь сюда, в мой монастырь, – начал Вольфганг и почувствовал, что упрямство в его душе уже не побелить, – ты раздаешь приказы направо и налево моим монахам, а теперь еще и требуешь от меня отчета о положении вещи, о которой лично ты не вспоминал двадцать лет!..

Киприан зашевелился было, но кардинал Мельхиор предостерегающе поднял руку.

– Она в безопасности? – в который раз повторил он.

– Так, значит, страна – пороховой погреб? – прошипел Вольфганг. – Тогда Браунау – самый большой бочонок с порохом, и именно я сижу аккурат на его крышке. Ты шепчешься с кайзером в Праге и Вене и прядешь свою пряжу, чтобы опутать ею короля Фердинанда, а я в это время сижу здесь, и лишь ворота монастыря отделяют меня от пяти тысяч протестантов, которые больше всего на свете хотели бы перерезать мне горло!

– Она в безопасности?

Аббат Вольфганг сжал кулаки.

– Я проведу вас к ней, – с ненавистью прошептал он.

19

Аббат Вольфганг долго возился с замком, которым давно уже нельзя было пользоваться. Мельхиор Хлесль еле сдерживался, чтобы не вырвать у него ключ. В отсутствие Хранителей он чувствовал себя беззащитным. Параноидальный режим аббата Мартина в сочетании с моральным состоянием тогдашнего Первого Хранителя Павла превращали семерых черных Хранителей в непобедимое оружие, которое, после того как Мартин нажал на спусковой крючок, погасило много человеческих жизней и чуть было не превратило Прагу в пепел. И все же они были единственной защитной стеной между миром и книгой, обладавшей ни с чем не сравнимым могуществом, потому что люди были готовы предоставить ей это могущество.

А аббат Вольфганг вот так запросто взял и распустил круг Семерых? Кардинал не верил ни единому слову своего бывшего друга. Ему достаточно было посмотреть в глаза Киприану и Андрею, чтобы понять, что и они сочли объяснения аббата ложью. В чем же причина того, что каждый, кто нес прямую ответственность за завет Сатаны, раньше или позже начинал вести себя так, будто дьявол каждую ночь посещает его в келье пока слова vade retro не застревали в горле у почтенного визитом и он не становился жертвой нашептываний нечистого? Неужели в мире больше не осталось сильных духом, которые могут противостоять влиянию Книги?

Мельхиор неожиданно понял, что намеревается сделать, и поразился самому себе.

Аббат открыл дверь в келью, вынул лампу из крепления и отступил на шаг, чтобы зажечь ее. Келья была совершенно пустой – за исключением огромного темного сундука, вокруг которого поблескивали цепи, обвившие его подобно змеям. Аббат повесил лампу на крючок над сундуком. Мельхиор не сводил глаз с сундука; он чувствовал, как стук сердца отдается во всех его членах и как с каждым мгновением из жил его утекает толика силы. Еще пара минут – и у него могут подкоситься колени. Не подобные ли чувства испытывает солдат, когда приближается утро битвы?

«Господи, дай мне сил, – взмолился кардинал. Затем поправился: – Господи, благодарю Тебя за то, что Ты дал мне достаточно сил. Пожалуйста, пусть я не колеблясь применю их».

– Я хочу увидеть ее, – заявил он. – Открой сундук, Вольфганг.

Он услышал, как глубоко вздохнули Киприан и Андрей. Лицо аббата превратилось в искаженную маску из света и тени, глаза его остекленели от ненависти. Киприан сделал шаг к своему дяде, ненавязчиво предлагая прикрыть ему спину. На Мельхиора накатила волна благодарности, и ему стоило большого труда не выказать ее.

– Пожалуйста, – добавил он.

Аббат Вольфганг наклонился и принялся возиться с замком. Мельхиор предпочел бы, чтобы он выдержал паузу, прежде чем приняться за дело. Предчувствие приближающейся катастрофы было таким сильным, что у него вспотели ладони. Цепи, звеня, упали на пол. Аббат Вольфганг ослабил крепления, открыл засов и поднял крышку сундука. С сухим треском крышка свалилась на пол.

Мельхиору показалось, что из сундука исходит сияние, нечто вроде тонких нитей из едва заметно светящейся злобы, которое поднялось со дна и, шепча, растворилось в темноте кельи. Сердце его гулко стучало. Он подошел на шаг и, обернувшись, неожиданно встретился взглядом с Киприаном.

– Ты действительно этого хочешь?

– Да, – просто сказал Мельхиор.

– Давайте ее сожжем, – слабым голосом произнес Андрей. – Прямо сейчас.

Мельхиор заглянул в глаза аббату и увидел там не только подтверждение того, что дружеские чувства, некогда испытываемые ими друг к другу, уже погасли, но и горевший в них вызов. «Вот уже пятнадцать лет я живу в непосредственной близости от этой книги, – казалось, говорил взгляд Вольфганга. – А ты еще ни разу не видел ее вблизи, так что лучше помалкивай. Что тебе известно из того, что мне довелось испытать в своих кошмарах? Неужели ты надеешься обладать Книгой, если за все эти годы у тебя так и не появилась уверенность в том, что ты сможешь противостоять ей?»

Мельхиор заглянул в сундук и увидел там еще одну запертую крышку. По телу его прокатилась ярость, как только он понял, с какой легкостью аббат Вольфганг обвел его вокруг пальца.

– Ключ, – хриплым голосом приказал он.

Вольфганг протянул ему свою связку. Мельхиор попытался вставить первый попавшийся ключ в висячий замок, соединявший скобы на втором сундуке. Ключ не подошел. Он услышал, как звенят ключи о замок, и понял, что у него трясутся руки. Замок был слишком велик.

– Который из них? – рявкнул Киприан. Он подал голос, чтобы руки Мельхиора перестали наконец дрожать.

Аббат Вольфганг наклонился вперед и указал на один из ключей в связке.

– Вот этот. А этот – для следующего сундука.

Мельхиор поднял глаза и увидел улыбку аббата, угасшую, как только тот заметил выражение его лица. Если на лице Вольфганга отразилась хотя бы половина черной, бездонной ярости, охватившей его, то он, должно быть, выглядел как ангел мести Господней.

Когда открыли последний сундук, наружу вырвался запах пергамента, слишком долго лежавшего в герметично закрытом месте. Похожий запах исходил от кайзера Рудольфа в последние годы его жизни, когда усилился кариес, вызванный сифилисом. Он ощущался при каждом выдохе, каждом слове кайзера, будто накрывая присутствующих волной, вызывая кашель; он сообщал о себе с каждым сквозняком и с каждым движением чудовищно разбухшего тела, даже когда кайзер Рудольф молчал. Мельхиор никогда не был приближен к императору, к тому же Рудольф слишком боялся представителей Церкви и сразу же распознал в Мельхиоре того, кем он на самом деле был: сторонника брата своего Маттиаса, хотевшего свергнуть его с трона. Впрочем, Андрей рассказывал Мельхиору, что вонь чувствовалась уже тогда, когда каприз кайзера превратил его, бывшего уличного мальчишку и правую руку лжеалхимика, в первого рассказчика императорского двора. Это произошло двадцать пять лет тому назад. К концу жизни кайзер Рудольф уже использовал кожаный протез подбородка, чтобы прикрывать зияющую дыру в нижней челюсти. Чудовищный, почти гротескно толстый, с обезображенным лицом, он, пошатываясь, заглядывал в каждую комнату и был скорее похож на Голема, чем на человека из плоти и крови. Тяжело дыша от напряжения, требовавшегося, чтобы заставить тело двигаться, кайзер кряхтел от подагрических болей и, словно исчадие ада, толкал перед собой сплошную стену зловония. Кардинал Мельхиор никогда не уважал и не любил кайзера, но был уверен, что последние годы императора представляли собой ад на земле, а после его смерти он молился о том, чтобы Господь, решая судьбу души несчастного, засчитал представителю рода Габсбургов эти годы.

Ему пришлось задержать дыхание, чтобы успокоить желудок, и он услышал, как где-то за его спиной резко откашлялся Андрей. Мельхиор подозревал, что подобный запах приобретает все, что выходит за ворота ада.

В глубине последнего сундука мерцал серо-белым светом кожаный переплет, и этот свет сливался с матовым глянцем застежек и пряжек на углах Книги и орнаментом в центре. Отсюда Книга могла показаться маленькой, ибо из-за теней сундук выглядел как глубокий, бесконечный колодец, на дне которого она лежала. Все это производило одновременно захватывающее и отталкивающее впечатление в напряженной тишине кельи. Мельхиор отклонился назад. Неожиданно он подумал, что стоит ему открыть Книгу – и его затянет в ее отвратительную глотку:

– Кто-то до нас открывал эти сундуки, – неожиданно заявил Киприан, – и повредил замки на цепях и сундуках. Теперешние выглядят совсем как новые.

– Кодекс пытались украсть, – после очень долгой паузы пояснил аббат Вольфганг.

– Когда это произошло?

– После беспорядков, последовавших за смертью кайзера Рудольфа.

– Это было пять лет назад, – услышал Мельхиор собственный голос. – Пять лет назад! Почему я узнаю об этом только сейчас? Почему ты мне ничего об этом не рассказал? – Его слова отозвались пронзительным эхом, и он понял, что прокричал их.

– Ничего не случилось. Книга в целости и сохранности. Мы положили ее на место.

– Они достали ее из сундуков? – Мельхиор заметил, что снова кричит на аббата Вольфганга. Горло его горело. Вольфганг был так бледен, что в свете лампы его лицо казалось желтым.

– Им что-то помешало. Они оставили ее на полу и сбежали.

– Что-то? А как же Хранители?

– Сначала они убили всех Хранителей.

Мельхиор уставился вглубь сундука. Книга манила его к себе. Казалось, она говорила: «Возьми меня. Я твоя. Я изначально предназначалась для самых сильных. Чего ты боишься? Возьми меня, и я буду принадлежать тебе». И тут еле слышно зашептал другой голос: «Все это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне».

Кардинал отшатнулся, наткнулся на Киприана и почувствовал, как тот поддержал его. На какое-то мгновение искушение просто упасть в обморок и передать инициативу своему племяннику было таким сильным, что у него подкосились колени. Но затем он выпрямился.

– К чему вся ложь? – прошептал он. – К чему все сказки о Хранителях, которых якобы распределили по другим монастырям? К чему все твое молчание, Вольфганг?

– К тому, что сейчас речь идет о куда более важных вещах, чем эта проклятая книга! – выкрикнул аббат. – Католическая церковь в Богемии подвергается гонениям. Над монастырем здесь, в Браунау, смеются. Уличные мальчишки швыряют камни в моих монахов, когда те появляются в городе. Ересь повсюду перешла в наступление. Я должен запретить ее по твоему приказу и приказу кайзера, но никому и дела нет до того, возможно это или нет. По велению короля я должен закрыть церковь Святого Вацлава, хотя я не в состоянии даже войти в нее, без того чтобы не собралась толпа и не начала угрожать мне. Вот в чем состоит реальная опасность здесь, в Браунау. Этот город – котел, в котором варят свое ядовитое зелье алхимики в верхах Церкви, еретичества и государства, и если варево выкипит, то его кислота зальет и выжжет всю страну! Вы поместили меня в центр пожара: ты, кайзер, придворные, король, – но каждому из вас насрать на то, в состоянии ли я выполнить свою задачу! Вместо этого ты сваливаешься сюда как снег на голову вместе со своими авантюристами, и все, что тебя интересует, это ТРИЖДЫ ПРОКЛЯТАЯ КНИГА ВНУТРИ ЭТОГО ГРЕБАНОГО СУНДУКА!

Голос Вольфганга становился все громче, пока под конец не превратился в истошный вопль. Всхлипнув, аббат замолчал и, похоже, только сейчас понял, что сказал. Его качало.

– Кто это сделал? – спросил Мельхиор.

– Я не знаю.

– Почему ты мне ничего не сообщил?

– Я не могу выгнать тебя из города, потому что Браунау принадлежит королю, хотя, если я правильно понял бургомистра, это уже не так, – в изнеможении произнес аббат. – Но монастырь – моя и только моя территория, и на ней я тебя больше не желаю видеть, Мельхиор Хлесль. Если ты хочешь мне что-то сказать, пришли письмо. Если ты хочешь сместить меня с должности, обсуди это с кайзером или аббатом-примасом. Больше никогда сюда не возвращайся. Я проклинаю тот день, когда поддался твоим уговорам и занял место аббата в этом монастыре.

– Я не позволю… – начал было Мельхиор, но почувствовал, как Киприан схватил его за руку.

– Пойдем, – сказал племянник, и Мельхиор почувствовал, что его потихоньку тащат к двери. В тот же миг кардинал воспротивился.

– Нет, – решительно заявил он и с трудом сдержался, чтобы не выплеснуть бушевавший в нем гнев на Киприана. – Нет, я такие…

– Как бы там ни было, здесь библия дьявола в большей безопасности, чем в любом другом месте, – прошипел Киприан. – Она лежала в тайнике двести лет. Нет ни одного места, которое бы лучше для этого подходило, стерегут ли ее Хранители или нет. Если вы с аббатом сейчас окончательно разругаетесь, он просто швырнет тебе Книгу под ноги, или попросит кайзера забрать ее, или вообще сунет ее первому попавшемуся идиоту. Мы сейчас уйдем, чтобы все страсти улеглись, и получим отсрочку, чтобы придумать выход из положения.

– Но…

Мельхиор посмотрел поверх плеча Киприана и заметил, что аббат Вольфганг нагнулся и начал запирать сундуки. Андрей стоял возле бенедиктинца.

– Вы чувствуете стук? – поинтересовался он. – Вибрации? У вас возникает ощущение, что воздух гудит, как от тысячи злобных мыслей, желающих захватить над вами власть?

Аббат тупо уставился на него.

– Вы что, умом тронулись? – спросил он.

– Я пока нет, – ответил Андрей. – Знаете, среди погибших, о которых упоминал кардинал Мельхиор, была и женщина, которую я любил. Как только я узнал, насколько небрежно вы обращались с драконом, спящим в этих сундуках, у меня руки зачесались свернуть вам шею. Но я ничего не почувствовал.

– Исчезните, – требовательно произнес аббат Вольфганг.


Когда они вышли к монастырским воротам, Мельхиор глубоко вдохнул. Ему казалось, что свежий воздух еще никогда не был так ароматен.

– Я его убью, – заявил он. Это было первое, что пришло ему на ум.

– Вы почувствовали библию дьявола? – тут же спросил Андрей.

Мельхиор растерянно моргнул.

– Я еще никогда ее не чувствовал, и если в моей жизни есть нечто, чем я горжусь, то это данный факт.

– К чему ты клонишь? – не понял Киприан.

– Однажды я почувствовал ее. В тот раз, когда сидел напротив аббата Мартина, узнал в Павле убийцу Иоланты и захотел прикончить его.

Киприан и кардинал промолчали: один – из сострадания, другой – от смущения.

– Сегодня я снова почувствовал такую же ярость. Но библия дьявола ничего мне не сказала.

Мельхиор пристально посмотрел на Андрея. Возникшая у него мысль была такой чудовищной, что он не решался облечь ее в слова. Кардинал почувствовал, как в мозгу у него раскинулась тень и задушила все холодом.

– Нам нужно как можно быстрее возвращаться в Прагу, – произнес он бескровными губами.

20

Вацлав как-то раз слышал от отца, что, когда он был маленьким, родители таскали его по городам и весям и что он никогда не поступит так со своим сыном. Вацлав, которому тогда было чуть больше десяти лет от роду, кивнул, но не осмелился указать Андрею на то, что, прежде чем переехать в Прагу, они жили в крошечной хижине Андрея на Златой уличке. Затем – там же, но в немного большем доме, позже – прямо у подножия замкового холма, потом – некоторое время в доме Киприана и Агнесс и, наконец, – снова на Златой уличке. Это был их последний дом, в котором они жили и сейчас, несмотря на то что Хлесли неоднократно предлагали им переселиться в их просторный дом. Вацлав, с одной стороны, очень боялся этого, понимая, что тогда он будет находиться в непосредственной близости от Александры, но с другой, был разочарован, ибо подобный выход из положения никогда не обсуждался.

После того как власть перешла к кайзеру Маттиасу, Злата уличка из пахнущего серой и недавними взрывами приюта алхимиков императора превратилась в почти нормальную улицу, где проживали немногие не очень хорошо оплачиваемые придворные сановники – и те, кто ими когда-то был, но сумел достаточно быстро сориентироваться. Большинство обитателей были прилежными, старательными людьми, которые не имели привычки ни бродить по мостовой с безумным взором, бормоча себе что-то под нос, ни вылетать из дверей с воплем «Эврика!» и опаленными, пахнущими дымом волосами, что служило живым доказательством того, что жар огня на лице человек начинает ощущать лишь после того, как его брови успели сгореть. Наоборот, крики «Эврика!» были для них очень соблазнительны, поскольку господа алхимики никак не могли найти то, что искали, а именно – философский камень. Название переулка в свое время было переосмыслено и теперь звучало как «Злата уличка», что, вообще-то, имело оттенок сарказма, поскольку Андрей фон Лангенфель хотя и принадлежал, без сомнения, к зажиточным жителям улицы, суп золотой ложкой все-таки не хлебал.

Тыльной стороной дом выходил на северную городскую стену и представлял собой узкое, с множеством углов строение, оказавшись в котором нужно было все время подниматься по лестнице. В нем царила вечная темнота, вызывавшая недоумение у каждого, кто входил сюда в отсутствие жильцов. Если же жильцы были дома, то в огромном камине постоянно горел огонь, бросавший теплые блики и мягкие тени и превращавший грубый обожженный кирпич в червонное золото. И можно было неожиданно поймать себя на мысли, что ты уже удивительно долго сидишь и наблюдаешь за игрой света и тени и чувствуешь себя счастливым и довольным, не пытаясь завязать разговор.

Вацлав очень удивился, когда раздался стук в дверь. Он ждал отца еще вчера, но знал, что Андрей вошел бы в дом не постучавшись. Неожиданно юношу охватило беспокойство: неужели что-то случилось? Он сбежал вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки, и распахнул дверь. Стоявшая снаружи Александра испуганно отшатнулась. Первой реакцией Вацлава было захлопнуть дверь, что он и сделал, но полсекунды спустя юноша пришел в себя и снова открыл ее, на этот раз осторожно. Александра по-прежнему стояла перед дверью.

– Привет, – произнес Вацлав, чувствуя неловкость, и сам себе показался глупейшим человеком на свете.

– И что это значит? – поинтересовалась Александра.

– Что именно?

Александра жестом указала на дверь.

– Вся эта суета.

– Сквозняк, – ответил Вацлав, напрасно пытаясь не выдать своего волнения.

– Можно мне войти, – нетерпеливо спросила девушка, – или в этом доме дует слишком сильный ветер?

Вацлав отошел в сторону, и Александра протиснулась мимо него в дом. Возле лестницы она остановилась. Вацлав тут же вспомнил, что старая кухарка, взявшая на себя все заботы о хозяйстве, ушла на рынок и что они с Александрой одни в доме. Он начал потеть, мерзнуть, надеяться, что Александра не станет спрашивать, прилично ли ей находиться здесь, и что ему не придется ей объяснять, что лучше бы ей уйти. Но в то же время он боялся, что она в любом случае останется.

– Э… ты не голодна? – Вацлав прикусил язык: в кухне в отсутствие кухарки было хоть шаром покати. К его облегчению, Александра отрицательно покачала головой. Казалось, она борется с охватившей ее решимостью. – Я и не знал, что ты уже вернулась.

– Только вчера приехала.

– Э… я зашел бы к тебе, если бы знал…

– Я устала с дороги и сразу легла.

– Да мне всего-то и надо было, что выйти из конторы: мы же практически находились в одном здании… – Вацлав замолчал на полуслове, как только понял, что и Александре нужно было сделать всего два шага, чтобы зайти к нему. Она ведь знала, что он должен работать в фирме «Вигант и Хлесль» до конца года. Не то чтобы она должна была непременно сразу же сообщить о своем приезде, но ему, без сомнений, было бы приятно чувствовать, что одна из ее первых мыслей была о нем.

Смутная догадка, что она что-то сказала, заставила его выдавить из себя:

– Гм?… – И он покраснел от смущения.

– Я сказала, что хочу Задать тебе один очень важный вопрос, – ответила Александра, и Вацлав потрясенно заметил, что она тоже залилась краской. Сердце у него екнуло.

– Э… конечно.

– Я не хотела, чтобы меня кто-нибудь мог случайно подслушать – мама или еще кто-то из домочадцев. – Девушка нервно сглотнула и опустила голову. Похоже, ей было нелегко задать волновавший ее вопрос.

Мозг Вацлава, сотрясаемый отзвуками ударов собственного сердца, отказывался работать, и мысли разбежались в разные стороны. Он должен был протянуть к ней руки, улыбнуться, прижать ее к себе, поднять ей подбородок и сказать: «Я знаю, что у тебя на сердце, потому что чувствую то же самое, что и ты!» И еще: «Тебе нет нужды говорить мне это, ведь я могу прочитать обо всем в твоих глазах». И еще: «Позволь мне сорвать слова с твоих губ, ангел мой». А затем он должен был наклониться к Александре, поцеловать ее и постараться, чтобы от поцелуя у нее перехватило дыхание. И чтобы колокола всех пражских церквей зазвонили одновременно, и чтобы все это длилось так долго, что понадобилась бы сотня солдат, дабы сдвинуть с порога этих двух безумно влюбленных. Откуда-то донесся голос: «Святые Небеса, она же твоя кузина!» Но рядом не было никого, кто бы мог услышать этот крик. К тому моменту к нему пришло осознание, что на мозг рассчитывать не приходится и что власть в свои руки взяло подсознание.

– Ты сможешь использовать старые связи своего отца при дворе, чтобы как можно больше разузнать о Генрихе фон Валленштейн-Добровиче?

Ликующие мысли Вацлава испарились. Молодой человек, неожиданно лишенный поддержки и тела, и души, молча открывал и закрывал рот, напрасно пытаясь снова вернуться в реальность.

– Генрих фон Валленштейн-Добрович. Его отец поругался с кайзером. Он высокий… широкоплечий, у него длинные вьющиеся волосы, синие глаза… – Александра не сумела подавить вздох.

– Что тебе до него?

– Я просто хочу побольше узнать о нем. Это так плохо?

– Нет, но… зачем?

– Зачем цветут цветы? Просто хочу знать, и все тут.

Вацлав, невольно подумавший, что ее объяснение в связи с его чувствами сюда совершенно не подходит, попытался подавить свое разочарование, Ничто бы не поставило его в более затруднительное положение, чем если бы она заметила, что только что нанесла ему самый болезненный удар. Он был не настолько глуп, чтобы не догадаться, по какой причине ей хочется «побольше узнать» о каком-то разряженном придворном с во-от такими длинными локонами и во-от такими синими глазами.

– Тебе нехорошо? – обеспокоенно спросила Александра. – Ты так сильно побледнел.

– Э… да… холодно…

Александра, укутанная в теплую шубу, провела рукой по лбу.

– Холодно? Да здесь жарко, как в аду! Огонь в камине так и ревет!

– Я имел в виду, что здесь сквозит, – поправился Вацлав и изобразил на лице извиняющуюся улыбку. Оказывается, существуют такие геройские поступки, для осуществления которых требуется куда больше мужества, нежели для того, чтобы броситься на целую армию ландскнехтов, вооружившись одной мокрой тряпкой, вот только о подобных подвигах никто не слагает песен.

– Так ты сможешь мне помочь?

– Не знаю. После смерти кайзера Рудольфа при дворе сменилось столько людей – и мой отец принадлежит к их числу. Возможно, там вообще никого не осталось из тех, кто его знал, не говоря уже о том, что большинство из зависти к отцу просто игнорировали его.

– Где хочется, там можется, – наставительно произнесла Александра, но при этом одарила его такой сияющей улыбкой, что в куче золы, в которую превратились его надежды, вспыхнула слабая искорка.

– Ну, я могу попытаться, – сдавшись, пробормотал Вацлав.

– Прямо сейчас? Ты попытаешься прямо сейчас?

– Что?!

– Да ладно тебе, Вацлав. Ты ведь мой любимый двоюродный братик!

– Конечно, – ответил он и невольно отвел взгляд.

– Я дам знать нашему бухгалтеру, что сегодня ты уже не вернешься в контору, потому что должен уехать по приказу руководства. – Александра широко улыбнулась и подмигнула ему. – Тебе в любом случае надо было побольше себе позволять. Ведь твой отец – партнер моих родителей!

– Нельзя ничему научиться, если не начать с самого низа, – со всей серьезностью ответил ей Вацлав, у которого возникло сильное подозрение, что с тем же успехом он мог бы сказать это по-турецки, настолько мало она слушала его, находясь в столь странном состоянии.

– Встретимся на старых развалинах, незадолго до вечерни!

– Но мы ведь могли бы и здесь… Или давай я приду к тебе…

– Ты с ума сошел? Не хочу я, чтобы кто-то узнал об этом! А ты точно будешь молчать как могила, я не сомневаюсь.

– Ну да… – Так выпьем же за надежных людей, считающих правильным начинать с самого низа, умеющих молчать как могила и вынужденных вечно смотреть, как господа с длинными локонами и синими глазами завоевывают сердца тех, из-за которых надежные люди молча страдают от любви!

– Значит, на старых развалинах. Обещаешь?

– Но у меня же нет ни малейших шансов на то, чтобы за такое короткое время…

– Спасибо! – Александра наклонилась к нему и чмокнула в щеку. – Ты просто спасаешь мне жизнь.

– Ага, – выдавил Вацлав и увидел, как она выскользнула за дверь.

21

На обратном пути из Браунау в Прагу Андрей был необычно молчалив. Он ожидал, что ему будет нелегко снова разыскивать места, где судьба сделала такой трагический поворот, но он был поражен тем, насколько сильно взбудоражила его предпринятая ими миссия. Это были не пустые слова, и, находясь рядом с аббатом Вольфгангом Зелендером, он на какое-то мгновение действительно почувствовал жажду убийства. Можно было подумать, что двадцати лет достаточно, чтобы спокойно вспоминать о прошлом, но он по-прежнему чувствовал свою уязвимость и подозревал, что она происходит оттого, что за прошедшие два десятка лет ему так и не удалось отделить себя от прошлого. И потому Андрей сердился на себя за то, что не сумел найти достаточно мужества и теперь эта неспособность тянется за ним всю его жизнь. Киприан был прав, упрекая его в том, что он так и не посвятил Вацлава в дела своего прошлого! Вдвоем они, возможно, сумели бы преодолеть скорбь. Во время путешествия Андрей часто прикидывался спящим и забивался в угол кареты, чтобы не показать своим спутникам застывшие, в глазах слезы, хотя и подозревал, что Киприан и без того слишком хорошо разбирается в людях, чтобы догадаться о состоянии друга. Он наверняка понял, что нечто, находящееся на расстоянии целого поколения, запустило лапу в сердце Андрея и сжало его, что оно ударило в то место, которое, хотя и было глубоко спрятано и вроде бы хорошо оберегалось, все равно отозвалось такой же сильной болью, как и тогда, много лет назад.

В город они попали через Венские ворота; благодаря кардинальскому гербу на карете стража им не докучала. Андрей едва ли обратил внимание на то, где они едут. Он очнулся от раздумий, только когда Киприан сказал:

– Конечно, ты вовсе не обязан довозить каждого из нас до дверей его дома, дядя Мельхиор, но все же, если тебе захочется так поступить, здесь можно было бы свернуть к угольному рынку и так добраться до нашего дома. Думаю, мне бы удалось уговорить прислугу подать нам всем шикарный ужин…

– Нам нужно в другое место, – произнес кардинал, и тот факт, что он просто перебил Киприана, заставил Андрея отбросить все свои мрачные мысли. Впрочем, мысли о том, на" что намекал кардинал в Браунау, не стали менее мрачными.

– И куда же?

– Ко мне домой.

– В Малу Страну? – Андрей попытался пошутить. – Да это же совсем рядом с моим домом. Тогда давайте поужинаем у меня…

Кардинал показал рукой в окно кареты.

– Не в Малой Стране. Я говорил вовсе не о дворце министра. Я имел в виду то, что сказал: ко мне домой. Впрочем, мы уже приехали.

Он сделал кучеру знак остановиться. Андрей недоуменно выглянул в окно. У него сжалось сердце. Кардинал открыл дверь кареты и, вылезая наружу, оперся о плечо Андрея.

– Простите, что так поступаю с вами, – произнес он и сжал Андрею плечо. – Но это необходимо. Идемте же, нам нужно торопиться.

Андрей пропустил Киприана вперед и вылез из кареты последним. Он уже смирился с тем, что ему тяжело приходить' сюда, и те редкие случаи, когда по-другому не получалось, разбивали ему сердце. В том настроении, в котором он сейчас пребывал, Андрей снова чувствовал запах дыма, жар пламени, слабые движения смертельно больного младенца у себя на руках, слышал вопли и треск, пощелкивание и грохот рушащихся перекрытий. На мостовой было место, которое ничем не было отмечено, но он бы мгновенно нашел его, даже будучи старым и слепым, даже среди ночи. Он уставился на него и уловил на себе брошенный мельком взгляд Киприана.

– Почему ты назвал его своим домом? – спросил Киприан.

Кардинал, который, отряхиваясь и охая, выпрямил ноги, чтобы поспешно встать на них, обернулся.

– Потому что я его купил, почему же еще?

– Когда?

– Незадолго до смерти кайзера Рудольфа.

– Зачем?

– Затем, что знал, что он может мне понадобиться после смерти кайзера. Идемте же, наконец!

Андрей встряхнулся и последовал за кардиналом. Он бросил короткий взгляд на Киприана и фальшиво улыбнулся.

– Кое-кто в Вене, наверное, очень обрадовался.

Надеюсь, ты этого жирного клопа хорошенько надул! – крикнул Киприан и ринулся вслед за дядей.

– Разумеется, – ответил кардинал, не глядя на племянника. – Я убедил его в том, что домом заинтересовался сам кайзер. Он пришел в такой восторг от якобы открывающихся перед ним возможностей, что отдал мне его почти даром.

– Отсюда его лучше всего видно, – неестественно громко заявил Киприан. – Нет, обернитесь. Святые отцы!

Кардинал остановился и, не скрывая раздражения, посмотрел на Киприана. Затем он, казалось, прочитал немое предупреждение на лице племянника, побудившее его, несмотря на нервозность, протопать назад к Киприану. Андрей, знавший Киприана достаточно хорошо, чтобы догадаться, что тот обнаружил, тоже подошел к нему и нарочно уставился в ту сторону, куда показывал Киприан, сделавший это для того, чтобы повернуться спиной к их предыдущей цели.

– Ну разве это не чудо? – спросил Киприан, тыча в стоящий неподалеку дом.

– Зачем тебе еще один дом, по соседству со старым? – сымпровизировал Андрей. – В двух кроватях зараз не поспишь.

– Зараз не посплю. Но в неделе ведь семь ночей!

Кардинал проворчал что-то и беспокойно сжал кулаки. Киприан откашлялся.

– Не знаю, что здесь тебе так уж понравилось, – удивился кардинал и закатил глаза. – Значит, так, колодец почти возле самой двери и…

Пока он пытался найти другие преимущества дома, на который с видом заинтересованного покупателя указывал Киприан и обитатели которого, украдкой посматривающие на них из окна, уже размышляли над тем, не стоит ли сунуть под рубашку дубинку и осведомиться у этих троих, чего это они, черт побери, так разглядывают их пристанище, Киприан прошептал:

– Я видел двоих, но их может оказаться и больше.

– Охрана?

– Понятия не имею.

– Боже милостивый! – прошипел кардинал. – Если мы уже опоздали…

– Пойдемте ко мне домой, я покажу вам план здания, – громко предложил Киприан и направился к угольному рынку. Когда их уже нельзя было разглядеть из дома, они остановились.

– Я могу зайти к ним в спину, если пойду по Доминиканергассе, а потом по Платтнергассе, – сказал Андрей. – Но на это у меня уйдет пара минут.

– Зачем ты выкупил у Себастьяна Вилфинга старые развалины? – спросил Киприан.

Кардинал окинул его свирепым взглядом.

– Чтобы кое-что там спрятать.

– Ничего не говори – я все понял.

Кардинал кивнул.

– А я-то все эти двадцать лет считал, что ты своей возней с тайнами в лучшем случае перехитришь сам себя, – прогудел Киприан.

– К счастью, я слишком хитер для себя, – ответил кардинал. – Андрей, если вы знаете дорогу, идите. Мы не можем терять время. Вполне вероятно, что там уже кто-то вынюхивает.

Андрей кивнул и пошел по улочке до самого угольного рынка, затем свернул направо и быстро добрался до того места, где в нее вливалась Доминиканергассе. Он был рад возможности быстро двигаться, думать о чем-то другом, а не об изящной мертвой фигурке на мостовой, полыхающей огнем, рад тому, что ему угрожала настоящая опасность. Он слышал, как его шаги эхом отдавались от стен в узкой улочке. Вокруг не было ни души. Приближалось время вечерних сумерек, идеальное время для того, чтобы заниматься секретной деятельностью. Обычно днем на площадях бывало слишком много народу, а позже, с наступлением ночи, стража выходила патрулировать город. Сейчас же, незадолго до закрытия городских ворот, горожане находились в своих домах, а стражники – на квартирах.

В паре десятков шагов от того места, где Киприан показал им дом, Андрей пересек Малый Ринг и нырнул в скрытое темнотой продолжение Доминиканергассе. Бросив короткий взгляд вбок он увидел, что Киприан и кардинал стоят перед каретой, а кучер по непонятной причине никак не может развернуться и, натягивая поводья и ругаясь, явно приближает свою карету к старым развалинам. Киприан и кардинал, таким образом, совершенно случайно оказались отрезанными каретой от развалин и были скрыты от любого, кто бы там ни прятался.

Рядом с Платтнергассе находился безымянный переулок, представлявший собой не что иное, как подъезд к задней стене строения на северо-западном фланге Малого Ринга. Андрей завернул за угол. Дыхание его участилось. Он протиснулся в узкий, не больше человеческого роста в ширину, промежуток между домами, замедлил шаг и постарался дышать неглубоко. На другом конце он увидел выход на Малый Ринг, где с правой стороны стоял высокий дом, а слева – заброшенная, полуразвалившаяся стена бывшего здания фирмы «Вигант и Вилфинг». Кое-где с помостов свисала истрепанная мешковина. Он поколебался одно мгновение, а затем решил воспользоваться преимуществом внезапности.

22

– Я уже подумала, что они сейчас прямо сюда войдут, – простонала Александра.

– Нет, – ответил Вацлав, недоверчиво наблюдая за перемещениями кареты из их убежища. – Я только не понимаю, почему именно мой отец пошел за планом здания, а вовсе не твой. И вообще, куда это он запропастился? Шорох заставил его резко обернуться. В сумраке старых развалин, разбавленном слабым светом затухающей лампы, Вацлав разглядел тень, скользнувшую в один из зияющих оконных проемов и тут же бросившуюся к ним. Юноша вскочил с испуганным криком и рванул к себе Александру. Первая мысль его была о том, чтобы улизнуть вместе с ней через дверь, но он лишь врезался спиной в стену. Александра споткнулась и упала на него. Тень оттолкнула ногой лампу, и та, брызгая искрами, дребезжа и подпрыгивая, покатилась по лестнице, ведущей в подвал. Тень обернулась к ним. Вацлав оттолкнулся от стены и в панике огляделся. Вот же он, проем двери. Он подхватил Александру пониже спины, поднял ее и прыгнул к спасительному отверстию. На улице по-прежнему маневрировала карета кардинала. Сквозь охвативший его испуг смогла пробиться единственная мысль: кардинал Хлесль сможет защитить их от нападающего.

– Внимание! – громко крикнул Вацлав и метнулся к двери. Александра втянула голову в плечи и, врезавшись плечом в дверной косяк, охнула от боли. Вацлав, шатаясь под тяжестью своей ноши, вылетел на площадь и споткнулся, неожиданно наскочив на какое-то препятствие. Внезапно под ногами у него оказалась чья-то туфля, и он растянулся на площади в полный рост. В последнюю секунду ему удалось развернуться так, чтобы Александра упала на него. Удар о мостовую вышиб у него весь воздух из легких. Чьи-то ручищи просунулись между ним и девушкой, и он невольно поднял руки на уровень груди, чтобы защититься.

– Черт меня побери, – произнес знакомый голос.

– Меня тоже, – произнес другой, еще более знакомый голос.

Вацлав почувствовал, как его поставили на ноги. Кто-то отряхнул ему камзол со спины. Он уставился в обеспокоенное лицо своего отца.

– Не ушибся?

– Я в норме, – прохрипел Вацлав и попытался вдохнуть поглубже.

Александра, похоже, решила, что лучшая защита – нападение. Когда в мозгу Вацлава еще только формировалась мысль о том, к какому выводу могут прийти их отцы, обнаружив их вдвоем в темном полуразвалившемся здании – одних безо всякого сопровождения, – она уже резко развернулась и выкрикнула:

– Да что на вас нашло, что вы решили так напугать нас?! Киприан Хлесль развел руками.

– В следующий раз мы непременно спросим у вас позволения. – Он широко улыбнулся.

Кто-то положил Вацлаву руку на плечо, и в поле зрения юноши появилось худое лицо кардинала.

Вацлав всегда знал дедушку Александры, очень доброжелательного господина со специфическим чувством юмора, на которого иногда находили приступы едкого сарказма, и потому испугался, увидев, как сверкают его глаза.

– И чем вы там занимались? – прищурившись, поинтересовался Мельхиор Хлесль.

Вацлав поймал на себе взгляд Александры. Он понял, что настало время принести себя в жертву во второй раз, поскольку данное им согласие разузнать для Александры о Генрихе Валленштейн-Добровиче было не чем иным, как жертвоприношением. Сказать, что ему действительно удалось что-либо выяснить, он не мог, ибо человек этот, похоже, был живым призраком.

– Это я виноват, – заявил Вацлав после небольшой паузы.

– Во-первых, это ложь, а во-вторых, вовсе не ответ на мои вопрос, – сухо произнес кардинал.

Вацлав бросил на отца умоляющий взгляд. Андрей высоко поднял брови и промолчал – он, похоже, тоже ждал ответа.

– Вы намекаете, что виновата я? – вспылила Александра. Вацлав поразился ее дерзости.

– Попридержите лошадей, юная дама, – прорычал Киприан.

Александра резко повернулась к нему.

– Так, значит, ты тоже наносишь мне удар в спину? Ты, мой родной отец!

– Вы там что-то разнюхивали? ~ Горящий взгляд кардинала вновь обратился на Вацлава. – Вы там что-нибудь нашли?

«Я выяснил, что Александра в кого-то влюбилась и что очень больно жить дальше, когда тебе разбивают сердце», – подумал Вацлав и отрицательно покачал головой.

– Вы сюда впервые пришли?

Вацлав кивнул, хотя эта ложь далась ему с трудом, потому что кардинал не сводил с него своих пронзительных глаз.

– Давайте отошлем их домой, – предложил Киприан. – Я вовсе не хочу втягивать в это детей.

– Я давно уже не ребенок, – хором возразили Вацлав и Александра.

– Киприан, дети… они часть всего происходящего. Все повторяется, как и в тот раз. Вспомни, ты тогда тоже не хотел понимать, что Агнесс находится в самом центре развития событий, пока чуть было не стало слишком поздно.

– И тем не менее… – начал Андрей и положил руку на плечо Вацлава.

Кардинал презрительно фыркнул и, покачав головой, сказал:

– Ну ладно. Но я бы хотел, чтобы ваш сын ответил мне еще на пару вопросов.

– Я бы тоже этого хотел, – к неудовольствию Вацлава, произнес его отец.

– Александра, ты проводишь своего друга к себе домой, – приказал кардинал Хлесль. – И не перечь мне. Останетесь там до тех пор, пока мы к вам не присоединимся.

Дерзость Александры была не настолько велика, чтобы снова возражать кардиналу. Вацлав видел, что внутри у нее все кипит, но она опустила голову и ответила: «Хорошо». С некоторым опозданием в мозгу Вацлава всплыл вопрос, почему кардинал назвал его другом Александры, а не ее двоюродным братом.

– Идем же, Вацлав! – выдернула его из задумчивости Александра. Вацлав уклонился от взгляда отца и присоединился к ней. Он занервничал, когда по блеску ее глаз понял, что ей все-таки удалось оставить последнее, слово за собой. Перед его внутренним взором встало свежее воспоминание о том, как он расшатывал доски, которыми была забита дверь в подвал. Она ведь не станет…

– Там внутри сундук, обмотанный цепями, – заявила Александра.

Фраза была бы забавной, если бы не пугающая реакция на нее окружающих. Трое мужчин одновременно выпрямились, словно их всех разом хлестнули кнутом. Казалось, Андрей и Киприан мгновенно помолодели, им будто снова стало по двадцать лет – столько же, сколько было Вацлаву. Кардинал же, наоборот, посерел лицом. Киприан сделал к ним шаг, заставивший Вацлава отступить, но кардинал Мельхиор сдержал его. Он шаркая подошел к ним и встал прямо перед Александрой. С лица девушки исчезло выражение триумфа, и теперь она была обычной маленькой испуганной девочкой, слишком высоко забравшейся на дерево и не знающей, как же ей теперь спуститься обратно. Кардинал выглядел бы вполовину менее грозным, если бы он подскочил к ним или закричал. Казалось, что он идет так медленно лишь потому, что ему нужны силы, дабы держать себя в руках. Если бы у него сдали нервы – именно такое ощущение было у Вацлава, – то он бы налетел на них с Александрой, как безумный.

– Сундук, – повторил Мельхиор Хлесль.

– Возможно, никакой это не сундук, – быстро вставила Александра. Сделав шаг назад, она налетела спиной на Вацлава и невольно сжала его руку своими холодными пальцами. – Может, мне просто показалось. Может, это вообще только куча камней, которые скатились с крыши. Я, признаться, четко не разглядела, что это. Я увидела только большую тень, не более.

– Эта тень вот уже четыреста лет нависает над человечеством, – произнес кардинал каким-то чужим голосом.

Киприан неожиданно подошел к нему. Александра смотрела на отца, как утопающий смотрит на человека, который может его спасти. Он кивнул ей и повернулся к Мельхиору.

– Что же ты наделал, дядя Мельхиор? – спросил он, и Вацлав почувствовал, что при этих словах Александра задрожала.

Кардинал Хлесль взял фитиль, который он поджег от фонаря на карете, и попытался зажечь лампу, скатившуюся по лестнице в подвал. Вацлав, извинившись, забрал у него фитиль и сам зажег лампу.

Кардинал кивнул ему. Его лицо по-прежнему было серым. Вацлав поднял обе лампы повыше, посмотрел в испуганное лицо Александры и направил луч на отца и Киприана, осторожно спускавшихся к подвалу. Вверх взметнулась пыль, от которой он закашлялся.

– Достаточно, – произнес Киприан. Он протянул руку к одной из ламп и нырнул в образовавшуюся дыру.

– Вы с Александрой останетесь здесь, – приказал Андрей и взял вторую лампу, чтобы последовать за Киприаном.

Кардинал Мельхиор протиснулся мимо Вацлава. Александра снова стала рядом с ним, будто неожиданная темнота заставила ее подвинуться к нему поближе. Они переглянулись и последовали в проход за ушедшими мужчинами. Никто не стал отправлять их назад.

Разумеется, это был сундук. Цепи поблескивали в свете ламп.

– Почему ты мне ничего о нем не рассказала? – шепотом спросил Вацлав. Александра пожала плечами.

– Вы знали, что кайзер Маттиас не имеет ни малейшего представления о ценности библии дьявола, – обратился Андрей к кардиналу Мельхиору. – Существовала опасность того, что он просто выбросит ее вместе с остальными, якобы бесценными диковинками. Я и сам первые несколько месяцев после смерти Рудольфа долго ждал, что вот-вот услышу о неожиданной находке.

– Я боялся, что если Книга попадет в руки немного разбирающемуся в древних легендах алхимику или знахарю, то он очень быстро поймет, что у него всего лишь копия, – ответил Мельхиор.

– И что тогда охота за библией дьявола вспыхнет с новой силой. – Киприан покачал головой. – А я был достаточно наивен, чтобы думать, что мы решили эту проблему раз и навсегда. Почему вы мне ничего не рассказали о своих опасениях? – Потому что мы не хотели вырывать тебя из благословенного неведения, – слабо улыбнувшись, сказал Андрей. – Среди нас троих именно ты – точка опоры. Мы не хотели волновать тебя без нужды.

Даже по лицу кардинала мелькнула улыбка.

– Впрочем, мы с ним об этом предварительно не договаривались, – заметил он.

– Прекрасно. – Киприан вздохнул. – Может, есть еще что-то такое, о чем вы двое умалчивали, считая меня чересчур глупым?

– Земля – это шар, – предложил Андрей.

– Это невозможно, – возразил Киприан.

Вацлав переводил взгляд с одного собеседника на другого. После первого испуга на реакцию кардинала любопытство взяло верх над страхом. А еще его занимало то обстоятельство, что Александра снова взяла его за руку, как будто это само собой разумелось. Обмен шуточками, похоже, немного разрядил обстановку и помог расслабиться ее отцу и кардиналу. Киприан медленно обвел лампу вокруг сундука.

– Выглядит нетронутым.

Андрей взял замок, державший вместе цепи, и встряхнул. Затем посветил на него своей лампой. Вацлав и Александра подошли поближе и стали смотреть ему через плечо.

– Он, по крайней мере, не новее цепей, – наконец констатировал Андрей. – Я ведь не думаю, что у кого-то из присутствующих здесь господ есть ключ?

Кардинал порылся в складках своей одежды и вытащил ожерелье, с которого свисал тяжелый золотой крест. Кардинал взял в руки крест и протянул его над сундуком Андрею. Пальцы Александры, вцепившиеся в руку Вацлава, сжались еще сильнее. Юноша тоже нервно сглотнул, будто ожидая, что вот сейчас из креста вырвется молния и взломает замок. Даже Киприан и Андрей выпрямились и отошли на шаг назад. Кардинал окинул всех взглядом, затем закатил глаза, взялся за более длинный конец креста и потянул за него. В руках его осталось нечто вроде металлического футляра, а конец креста оказался длинным и тонким ключом.

– Ну и чего вы все ожидали? – язвительно поинтересовался старик.

– Ничего-ничего, – поспешно ответил Киприан. – Продолжай удивлять нас.

– К этому замку, да будет вам известно, было изготовлено два ключа, – пояснил Мельхиор. – Один из них кайзер Рудольф постоянно носил на теле; говорят, с ним его и похоронили. А второй был тайно изготовлен по моему приказу – так, на всякий случай.

Он нагнулся и вставил ключ в замок.

– В последние несколько недель жизни кайзера мне удалось перетянуть на нашу сторону рейхсканцлера Лобковича и магистра ордена розенкрейцеров Яна Логелиуса, при этом не раскрыв им до конца, каким могуществом на самом деле обладает библия дьявола. Сразу же после смерти Рудольфа они распорядились о том, чтобы сундук с копией Кодекса вынесли из кунсткамеры и доставили сюда. Я знал, что это место будет последним, где ее станут искать. – Он бросил взгляд через плечо и заметил, как Вацлав втянул голову в плечи. Александра же с упрямым видом убрала с лица прядь волос.

Цепь, звеня, упала на пол. Кардинал, охая, выпрямился, взялся обеими руками за крышку сундука и распахнул ее.

Александра поднялась на цыпочки, чтобы заглянуть в сундук.

Когда ей это удалось, она пронзительно закричала.

23

Как правило, происходило все так: Генрих фон Валленштейн-Добрович заходил во дворец рейхсканцлера, справлялся о том, дома ли хозяин, и, узнав, что хозяин изволят отсутствовать, тут же уточнял, не у себя ли хозяйка. Когда выяснялось, что хозяйка тоже изволят отсутствовать, Генрих просил позволения передать послание и вручал лакею запечатанный футляр с письмом. После этого он откланивался. Он не знал, посвящен ли в тайну кто-либо из прислуги, и каждый раз удивлялся, каким образом хозяйке дома (и его души тоже) удавалось не допускать того, чтобы письмо по ошибке попало рейхсканцлеру, находящемуся в Вене, а не в Пернштейне. Судя по всему, она позаботилась о том, чтобы подобные казусы не случались, иначе рейхсканцлер уже давно задал бы ему парочку вопросов.

Однако в тот вечер Генрих был слишком возбужден, чтобы играть в привычную игру до конца. И когда лакей открыл ему дверь, он грубо протиснулся мимо него и заставил отвести себя на чердак, к клеткам с голубями.

– Но, господин, это… – начал было слуга, испугавшись яростной решимости Генриха.

– Который из голубей всегда используется для отправки моих сообщений?

– Э…

– Черт возьми, какой именно голубь? И принеси мне чернила и перо, да поживее!

– Э…

Генрих резко обернулся и схватил лакея за камзол.

– Если ты ничего не соображаешь, ротозей, то пусть придет кто-нибудь, кто в этом разбирается!

– С…сей же час, мой господин!

Генрих поднял ногу, чтобы пнуть лакея, но тот уже успел преодолеть добрую половину лестницы.

– И не забудь о чернилах! – крикнул он вдогонку.

В доме была одна-единственная клетка. Генрих снова задался вопросом о том, что делает Диана, дабы избежать путаницы с письмами. Поразмыслив, он с горечью подумал, что посвящен в ее махинации не больше, чем обычный лакей. Какое там слово стояло в самом начале их партнерства? Слуга? Его вскоре заменило слово «партнер», но он был и остается всего лишь мальчиком на побегушках, если хорошенько подумать.

– Вот только этот мальчик на побегушках трахал хозяйку… – прошептал Генрих и ухмыльнулся. Впрочем, облегчения эта мысль не принесла.

А что он делает здесь, с письмом, которого Диана ждала все это время? Может, он промурлыкал его содержание ей на ушко, когда она тащила его на крышу, срывая с него одежду? Нет – он торчит перед клеткой с голубями на вонючем чердаке и вынужден орать на прислугу, чтобы ему по меньшей мере дали возможность отправить ей сообщение. И хуже всего то, что сегодня вечером он снова пойдет в один из публичных домов неподалеку от городской стены и наделает долгов, чтобы удовлетворить свою похоть, которая делает его слишком беспомощным, когда его мысли заняты Дианой. К сожалению, он больше не сможет вернуться в заведение, посещаемое им в последнее время. Там предлагают самых красивых девушек, которых только можно найти в Праге, но он сам все испортил. По его просьбе хозяин борделя послал к нему двух девушек, блондинку и брюнетку. Генрих заставил блондинку выбелить себе лицо, а затем принудил девушек ласкать друг друга. Сам же смотрел на них, дрожа и постанывая от возбуждения. В какой-то момент он понял, что больше не в состоянии терпеть. Ослепленный неожиданным бешенством, Генрих набросился на одну из красоток, брюнетку, и принялся хлестать ее по щекам. Блондинка попыталась сбежать, но он не пускал ее и все время орал: «Ты именно этого хочешь, Диана? Прикажи, и я вырву ей сердце! Прикажи, и я стану пить ее кровь. Прикажи! Прикажи! Прикажи, и я сделаю все, что ты захочешь, только позволь снова обладать тобой!» Затем он рухнул на всхлипывающую темноволосую девушку, раздвинул ей ноги, вонзился в нее и сразу кончил. Когда же Генрих вгляделся в ее лицо с распухшими губами и кровоточащим носом, он понял, что она ни капли не похожа на Александру Хлесль… И тогда он, сжав кулаки, снова набросился на девушку. Он непременно забил бы проститутку до смерти, если бы его не оттащили от нее подальше. Блондинка все же успела сбегать на первый этаж и позвать на помощь, и Генрих, полуголый, очутился на улице. А вслед ему неслись угрозы, что если он еще хоть раз здесь появится, то с девушками ему больше не спать. Он кое-как добрался до дому, рухнул на кровать и, всхлипывая и крича от ярости, удовлетворил себя сам – в напрасной попытке представлять на месте избитой в кровь красотке Александру Хлесль.

Запах перьев и сухого помета из клетки, смешанный с запахами старого чердака, а также едва ощутимый аромат пряностей кружили голову и замедляли биение сердца. Ему казалось, что нет ничего более земного, чем этот запах. Генрих смотрел, как лучи солнца, проникающие сквозь щели в крыше, освещают старые, никому не нужные вещи, сложенные на чердаке, на голубей, которые то и дело вспархивают и перелетают с места на место. Зайди он в клетку, и птицы сели бы ему на плечо, чтобы доброжелательно поклевывать тыльную сторону ладони. Он думал о теплом летнем вечере, когда от жары хочется спать, и о том, что иногда из сложной ситуации можно найти очень простой выход: взять и покончить с ней. Генрих неожиданно представил, как встает, покидает этот дом и уходит в закат, прочь отсюда, прочь из Праги, куда-нибудь, где можно начать все заново. Как он мог пасть так низко, дойти до того, что его вышвырнули из борделя и он лежал на мостовой с разбитым носом, а вдогонку ему неслись проклятия и угрозы хозяина борделя?

Запах голубятни окутал его облаком и вынудил закашляться. Резкий звук напутал птиц. Они метнулись прочь от него и, хлопая крыльями и воркуя, сбились в другом конце клетки. Ему почудилось, что он может уловить запах их панического страха. Он скорчил гримасу и оскалился, а затем принялся водить пальцами по прутьям клетки. Птицы испуганно перепархивали с места на место, сталкиваясь друг с другом. Генрих понял, что презирает этих тварей.

– Выходите, – с ненавистью прошептал он. – Вылезайте, чтобы я мог вас всех сожрать. – Он снова постучал по прутьям. – Вылезайте, вонючие комки перьев, чтобы я откусил вам головы. Я кот, и я голоден! – Он согнул пальцы, будто это были когти, и зашипел на птиц, забившихся в панике от ужаса. Полетели перья. Генрих заметил, что они начали гадить от испуга, пачкая и себя, и других.

– Ха-ха-ха! – захохотал он и снова затряс прутья клетки. – я вас всех съем!

Тут до него дошло, что он на чердаке не один. Он выругался, выпрямился и, обернувшись, недовольно спросил:

– Где тебя носило, рото…

Она молча наблюдала за ним. Ее лицо было непроницаемо Генрих уставился на нее и почувствовал, как заливается краской. Она не принесла с собой чернил. Генрих открыл было рот, но тут же закрыл его. Он еще никогда не видел ее иначе как с выбеленным лицом. На этот раз она не стала пользоваться косметикой. Он вспомнил, как ему показалось, что под слоем краски на ее лице проступают веснушки, но ее кожа была безупречна. Его Диана была прекраснее, чем в какой-либо из тех случаев, когда она была накрашена. Внезапно Генрих услышал, как кто-то скулит, и, потрясенный, понял что скулит он сам.

– Есть сообщение? – спросила она.

– Я… я не знал… я не знал…

– Да, вы не знали, – ровным тоном подтвердила она. Ему показалось, что в ее голосе прозвучало презрение, и внутренне сжался.

– Я… – Он указал пальцем через плечо на клетки с голубями. Он знал, что не сможет дать никакого объяснения, благодаря которому его поведение показалось бы менее смехотворным. Плечи его опустились.

– И что в нем говорится?

– Если бы… если бы я знал, что вы здесь…

– Что в сообщении?

– Вы просто удивительно прекрасны! – вырвалось у него.

Она стояла у лестницы в своем белом одеянии, руки стыдливо сложены у лона – прямо ангел, спустившийся на землю. Вырвавшееся у него признание произвело на нее примерно то же впечатление, что дуновение ветерка от крыльев бабочки производит на гору. Он напрасно пытался взять себя в руки и привести свои мысли в порядок. Когда он поспешно шагнул ей навстречу, она и бровью не повела.

– Диана, – хрипло пробормотал Генрих. – Вы наполняете все мои мысли, каждую клеточку моего тела… Диана… – Он поперхнулся и с трудом заставил себя замереть прямо перед ней.

– Что в сообщении?

– Кардиналу удалось узнать, что копия библии дьявола из кунсткамеры вовсе не находится в старых развалинах, – выдавил он. – Время пришло!

Она, казалось, обдумывала его слова. Взгляд ее скользнул по нему, будто он был каким-то насекомым. «Кодекс вошел в ее плоть и кровь, – подумал Генрих в сотый раз, – так же как в мою плоть и кровь вошла она».

– Вы знаете, что нужно делать, – вымолвила наконец женщина.

– Да. Но…

Она молчала и ждала.

– Но… я хочу… я могу… – Мысли, несмотря на все его старания, по-прежнему путались. Тяжело дыша, Генрих схватил ее за плечи и притянул к себе. Когда же он прижался к ее рту и попытался открыть его языком, то так надавил на него, что у него заболели губы. Она не ответила на его поцелуй и осталась совершенно безучастной. Создавалось впечатление, что он пытался целоваться с еще теплым трупом. Застонав, Генрих отстранился от нее.

– Здесь, – медленно произнесла она, даже не вытерев его слюны со своего лица, – властвуют другие законы. Если вы еще раз так поступите, я прикажу вышвырнуть вас из своего дома.

– Но… но… я горю, Диана, я горю!

– Пришло сообщение, – сказала она, развернулась и стала спускаться по лестнице, не удостоив его больше ни единым взглядом.

– Но как же быть с кардиналом? – крикнул он ей вслед. – Как же быть с Киприаном Хлеслем?

– Делайте то, что должно, – просто ответила она. Прозвучало это так: «Убейте его». Генрих внезапно вспомнил ее слова: «Что же касается Киприана Хлесля, то если бы вы с ним встретились в темном переулке, я бы, пожалуй, поставила на него».

Спотыкаясь, Генрих побрел обратно к клеткам, дрожа от ярости, как в лихорадке. Быстрым движением открыв дверцу клетки, он сунул руку внутрь, схватил одного голубя, вытащил его, пристально посмотрел на него… и, скуля, словно помешанный, стал сжимать кулак, пока не услышал хруст косточек, пока глаза голубя не подернулись пленкой и головка его не упала набок.

Вид крови, неожиданно побежавшей у него между пальцами привел Генриха в чувство. Тяжело дыша, он огляделся по сторонам. Казалось, на какое-то мгновение он потерял ориентацию в пространстве, но затем побежал вниз по лестнице, промчался по коридорам и вылетел из дверей наружу, будто за ним гнались демоны. И лишь миновав Градчаны, очутившись в переулках Малой Страны, он обратил внимание на взгляды, которые бросали на него прохожие. Генрих посмотрел на свой кулак и пенял, что все еще сжимает мертвого голубя. Он разжал запачканные кровью пальцы и уронил его там же, где стоял. Никто не осмелился заговорить с ним. Генрих, больше похожий сейчас на дьявола, чем на человека, наступил на еще теплую птицу и ощутил переполнявшую его жажду убийства.

24

Сначала это напоминало сваленную в кучу одежду – коричневую, засаленную, покрытую белым налетом плесени. Затем из тени выступили детали: высохший птичий коготь, округлой формы кошель из потрескавшейся кожи, выцветшие бусины четок, еще один кожаный кошель из облезлой кожи, между ними – оторванная ватная подкладка парчового камзола и ставшее тонкой, как паутина, шелковое покрытие сапога на высоком каблуке. Кошель пострадал с одной стороны, и сквозь обтрепанную дыру можно было разглядеть еще одни четки. А другие дыры походили на…

Александра пронзительно закричала.

Это был эффект перспективы. Когда Андрей опустил лампу, птичий коготь превратился в руку, ряд жемчужин – в зубы, а дыры в кожаных кошелях оказались на самом деле раскрытыми ртами на мумифицированных лицах.

Андрей захлопнул крышку. Напоминавший пушечный выстрел звук прокатился по всему подвалу. Александра продолжала кричать. Она отступала до тех пор, пока не уперлась спиной в стену. Неужели никто, кроме нее, этого не видит? Крышка сундука вибрировала, будто что-то давило на нее изнутри. Девушка попыталась обратить на это внимание остальных но из ее рта вырывался лишь панический крик. Крышка медленно поднялась: нечто толчками шевелилось в темноте сундука, шуршало и трещало и, казалось, шептало пергаментными губами. Девушка смотрела на потрескавшийся язык из кожи, на окаменевшие шарики слепых глаз, на толстую лапу с длинными черными когтями, цепляющуюся за край сундука, в то время как другая поднимала крышку – медленно, очень медленно: очевидно, у этого нечто было время на то, чтобы не спешить. И пока Александра стояла парализованная, чувствуя, что у нее нет сил, чтобы убежать, нечто, в черном рту которого поблескивали крошечные зубки, бывшие кошмарной пародией на четки из слоновой кости, медленно выпрямлялось. А рядом с ним – его мумифицированный близнец. Нечто, бывшее ужасной, выкрашенной в черный цвет, лезущей наверх из самых глубин ада пародией на карлика, протягивало к ней свою высохшую руку с тонким крошечным пальчиком на кисти, похожей на лопатку. Эта рука становилась все длиннее и длиннее, пока не впилась ей в плечо…

– Милая!

Александра, моргая, уставилась на мать. Она окоченела от холода и дрожала всем телом. Мумифицированное лицо карлика вынырнуло из ее воспоминаний, и к горлу подступила тошнота. Девушка с усилием сглотнула.

– Ты так металась и стонала… Тебе приснился дурной сон.

– Сундук… – пробормотала Александра.

Лицо Агнесс посуровело. Александра почувствовала, как рука матери гладит ее по волосам. Пальцы ее, казалось, онемели.

– Да. Твой отец рассказал мне, что вы там нашли. Кардинал говорит, что в сундуке были мумифицированные трупы двух придворных карликов кайзера Рудольфа. Они исчезли сразу после его смерти. Остальных в свое время нашли мертвыми-одного – на мостовой под городской стеной, других – в кунсткамере императора. Кто-то пустил слух, что карлик, который выпал из окна, Себастьян-как-там-его, убил остальных потому что они хотели разграбить кунсткамеру и не могли договориться, как поделить добычу. После этого он якобы выбросился из окна. Как бы там ни было…

– Но каким образом трупы оказались в сундуке?

– Этот вопрос сводит на нет всю версию о массовом убийстве и дальнейшем самоубийстве придворных карликов, не правда ли? – Агнесс безрадостно улыбнулась.

Когда Агнесс иронично комментировала что-то или каким-то иным способом давала понять, что она совершенно не соответствует образу других матерей их социального круга, Александра чувствовала, что ее тянет к ней, но при этом она ей чужая. В такие моменты в нейтральном существе под названием «мать» она видела личность по имени Агнесс Хлесль, у которой были собственные мысли, желания и взгляды на жизнь и которая частенько изумляла свою дочь. Александру околдовывала появлявшаяся вследствие этого возможность бросить взгляд в сердце матери, но одновременно она чувствовала возникавшую по той же причине дистанцию, которую нельзя было преодолеть лишь благодаря принадлежности к одной семье. «Мать» – это человек, который близок тебе просто потому, что так должно быть; но Агнесс Хлесль была женщиной, чью любовь и уважение еще надо было заслужить.

– Что кардинал искал в сундуке? – спросила Александра – и в ту же секунду вспомнила.

Вацлав, опустившийся на корточки рядом с сидевшей на полу Александрой и пытавшийся успокоить ее.

Ее отец, чей голос еще никогда не был таким бесцветным.

– Что ты наделал, дядя Мельхиор? Где библия дьявола?

Мельхиор Хлесль, растерянно шепчущий:

– Она должна была быть здесь. Рейхсканцлер… о нет… Епископ Логелиус… Господи, разве может проклятый Кодекс оказаться у розенкрейцеров? Но как такое могло произойти? У меня ведь был единственный подходящий ключ…

Андрей, который произнес:

– Спокойно, господа, спокойно. – И указал на молодых людей – Вацлава, неловко пытающегося утешить любимую, и Александру, уставившуюся на юношу широко распахнутыми, слепыми от слез глазами.

– Ничего, – ответила дочери Агнесс.

– Библию дьявола, – возразила Александра…

Лицо Агнесс побледнело.

– Мама… я ведь уже не ребенок!

– Мне было столько же лет, сколько тебе, и я тоже думала, что уже большая. Но я до сих пор просыпаюсь среди ночи с криком, когда она опять мне снится. Неужели тебе хочется, чтобы то, что ты только что пережила, повторялось каждую ночь?

– Что такое библия дьявола?

– Больше я ни на один твой вопрос не отвечу.

– Мама!

Агнесс подняла одну бровь. Она снова стала прежней, решительной и твердой Агнесс Хлесль, с которой Александра начинала препираться, как только та появлялась, и перед которой она казалась себе маленькой и слабой. Девушка стиснула зубы, почувствовав, что она не в состоянии снова ссориться с матерью. Слишком велико было только что пережитое потрясение.

Агнесс подошла к окну и раздвинула тяжелые шторы. К своему изумлению, Александра только сейчас поняла, что день уже в разгаре, и заметила, что мать была полностью одета Сколько же она спала или, точнее, как долго она пребывала в плену у кошмара?

– Это передали для тебя, – сказала Агнесс и подняла повыше свернутый листок. Она с трудом заставила себя улыбнуться. – У тебя есть поклонник, о котором мне ничего не известно?

Целых полсекунды на языке у Александры вертелся язвительный ответ: «Больше я ни на один твой вопрос не отвечу!» Но она слишком устала.

– Нет, – ответила девушка, забрала листок и повертела его в руках.

– Вся семья уже собралась внизу, – продолжала Агнесс. – Ты спустишься? Твоему отцу пришла поставка от булочника, за которого он вступился, потому что его права нарушали. У нас узкий семейный круг – на этот, раз никаких кардиналов. – Она снова натянуто улыбнулась.

– А дядя Андрей?

– У нас узкий семейный круг.

Александре вдруг показалось, что улыбка матери приобрела некое новое качество. В этой улыбке чувствовалась какая-то невысказанность. Похоже, Агнесс занимало то же самое, что теснилось в мозгу у Александры: белое пятно в истории жизни ее кузена, пребывание дяди Андрея в вечных холостяках, совершенно неподходящие чувства Вацлава к Александре, открыто написанные у него на лбу, будто впечатанные…

– Мы ждем только тебя, – добавила Агнесс.

Александра спустила ноги с кровати. У нее было такое ощущение, что все ее тело одеревенело. Она равнодушно провела ногтем под печатью и открыла письмо. Затем она впилась глазами в текст:

«Вы еще помните Брюн? Я с тех самых пор не могу забыть Вас. Курьер ждет Вас недалеко от Вашего дома. Если до того как колокола прозвонят полдень, он не получит от Вас для меня никакой весточки, я пойму, что Вы не испытываете того же, что и я, и оставшуюся жизнь проведу во мраке.

Целиком Ваш, Генрих фон Валленштейн-Добрович»

Александра вскочила с постели. Сердце ее бешено колотилось. Сколько времени осталось до того, как прозвонят полдень? Где бумага? Где перо?

25

Добравшись до Праги, Филиппо понял, что его путешествие пока закончилось. Он стоял на большом мосту, поворачиваясь во все стороны, так что перед его глазами сменялись живописные виды: Град на отвесных скалистых склонах, – крыши и фасады Малой Страны и десятки устремленных ввысь шпилей Старого Места. Все это наводило на мысль, что он нашел темного двойника своего родного города, Рима. Не то чтобы у Рима не было достаточно темных сторон – пожалуй, даже больше, чем светлых, если уж быть точным, но в целом город воспринимался как светлый. А вот Прага, казалось, зашла куда глубже в тень, чем Рим, и скрывала намного больше тайн в своих бесчисленных переулках-ущельях и потайных уголках. В ночном Риме, полном суеверий и хаоса, по улицам бродили призрачные легионы с барабанами и фанфарами; отправляясь на смерть в какую-нибудь отдаленную страну, солдаты не успевали попрощаться с родиной, и только смерть связывала их души с родной землей и боевыми товарищами. По пражским площадям шатались вздыхающие тени отверженных влюбленных, повешенных предателей и призванных самим дьяволом алхимиков – жалкие призрачные фигуры, которые опережали даже одиноко топающего Голема.

В Вене Филиппо сообщили, что епископ, а теперь уже кардинал Мельхиор Хлесль пребывает на данный момент в Праге Путешествие на север в предрождественское время оказалось весьма тягостным. Двигаясь в вечных сумерках по замерзшим дорогам, Филиппо чувствовал себя одной из сиротливых призрачных фигур. Если бы он не провел уже несколько месяцев в пути, то, наверное, не нашел бы в себе сил на этот последний отрезок. Не броди он по дорогам в полном одиночестве так долго, что в некоторые из ночей начинал искренне верить в то, что превратился в бесплотный призрак, который из-за сомнений обречен скитаться по свету до тех пор, пока сострадательная душа не освободит его, Филиппо, возможно, сдался бы. Однако пустота в душе может ничуть не хуже толкать человека вперед, чем до краев наполненное верой и глубокой убежденностью сердце.

В архиепископский дворец у ворот Града Филиппо пускать не хотели. Впрочем, он был к этому готов; в Вене к нему относились аналогичным образом. Однако существовало волшебное слово, и хотя каждый раз после этого у Филиппо болел желудок, он решил и здесь им воспользоваться.

– Я Филиппо Каффарелли, брат Сципионе Каффарелли из Рима, архиепископа Болоньи, великого пенитенциария и кардинала-непота святого отца, – отрекомендовался он и подумал о Виттории и взаимной антипатии, объединившей их двоих против старшего брата. Здесь же Филиппо незаконно пользовался именем кардинала в качестве подтверждения собственной легитимности. Можно долго размышлять над тем, кем надо быть, чтобы вынужденно пользоваться именем самого ненавистного человека, дабы тебя самого воспринимали как человека. Разумеется, самому ненавистному человеку обо всем этом было неизвестно. Впрочем, если в жирные уши кардинала кто-то нашепчет о том, что младший брат без разрешения покинул свой пост в церкви Санта-Мария-ин-Пальмис и с тех пор пропал без вести, то в лучшем случае Сципионе Каффарелли наведет справки через третьи руки, чтобы поведение Филиппо не дискредитировало его. Должно быть, Виттория переворачивалась в гробу каждый раз, когда Филиппо прикрывался именем Сципионе.

– От его имени я доставил срочное и тайное сообщение от святого отца, – добавил Филиппо.

Волшебное слово срабатывало безотказно. Если же у кого-то возникали сомнения по поводу того, что великий кардинал Каффарелли послал в путь такое пугало, как Филиппо, его переубеждали слова «срочное» и «тайное». Агенты путешествовали, стараясь быть незаметными, а более непримечательного существа, чем оборванный странствующий монах, и представить себе трудно.

Архиепископ Ян Логелиус пребывал в нехристианской и тем более в непредрождественской суете. Дверь в его канцелярию была открыта, писари бегали туда-сюда, секретарь, несмотря на сквозняк, закатал рукава и наблюдал за полудюжиной переписчиков, которые копировали документы. Переписчики больше походили на углекопов – так густо покрывали их черные чернильные пятна. Сопровождавший Филиппо человек подвел его к двери в канцелярию и безуспешно попытался привлечь к себе внимание. Архиепископ Логелиус предводительствовал в этой толчее подобно генералу, у которого рушится весь фронт, чьи войска смешались в кучу на поле боя, сражаясь друг с другом, вместо того чтобы нападать на врага. Весь его вид, казалось, свидетельствовал о том, что он, безуспешно действуя, обращается с жалобами к богу войны, вопрошая, почему именно ему вставляют палки в колеса, В других обстоятельствах Ян Логелиус считался человеком решительным, но что касается нынешней ситуации, то его окружали исключительно писари, и секретари из ордена рыцарей Креста с Красной Звездой. Это были фанатично преданные люди, которые ни за что не выпустили бы нapyжу никакой информации о неизбежно поражающей их магистра суете, как только речь заходила о принятии решений. Нерешительность Логелиуса, проявленная им в самом начале карьеры, когда ему, в то время аббату Страговского монастыря предложили должность викарного епископа Праги и он сначала отказался, ничем не навредила ему, а с течением времени и вовсе была позабыта. И тот факт, что с решительностью нынешнего архиепископа, магистра ордена, генерального секретаря ордена премонстрантов и аббата Страгова (эта должность за ним до сих пор сохранялась), дело обстояло так же как и раньше, его маленькая армия преданных братьев по ордену тщательно скрывала.

Наконец взгляд архиепископа упал на вновь прибывшего и сопровождавшего его человека, который тут же вытянулся и прокричал:

– Отец Филипп Каспарелйус из Рима, преподобный отче! Человек вел себя с самоуверенностью лакея, который не разобрал до конца имя пришедшего, но знает, что настоящее имя никогда не дойдет до ушей его господина, если неправильное будет повторяться достаточно часто и достаточно громко.

Архиепископ озадаченно посмотрел на Филиппо.

– С тайным сообщением от Папы! – протрубил сопровождающий.

Лицо Логелиуса мгновенно изменилось. Это была потрясающая перемена. В нем можно было уловить сходство с чертами утопающего, которому неожиданно протягивают спасительную палку. Архиепископ поспешил к дверям, схватил Филиппо за руку и провел его к ближайшему окну.

– Наконец, боже мой, наконец! – радостно бормотал Логелиус. – Вы и представить себе не можете, как же я вас ждал. Или по меньшей мере срочную депешу. Но что Папа Павел пришлет мне свое доверенное лицо… – Логелиус в радостном изумлении покачал головой.

– К сожалению, я не понимаю вашего языка, – сказал Филиппо на латыни, хотя его знание языков было куда лучшим, чем он это признавал.

– О! Ну… – Архиепископ безо всякого труда перешел на наречие бывшей Римской империи, нынешний международный язык католической церкви. – Я полагаю, святой отец ознакомил тебя с ситуацией?

Филиппо медлил. Такой поворот событий смутил его.

– С закрытием церкви, – добавил архиепископ Логелиус.

У Филиппо возникло ощущение, что необходимо подыграть архиепископу, если он хочет и дальше иметь с ним дело.

– Святой отец считает, что вы здесь лучше во всем разбираетесь, – предположил он.

Логелиус решительно кивнул.

– Так и есть, так и есть, вне всякого сомнения. Но дело очень сложное. В Северной Богемии есть два места, где в ближайшее время будут возведены две протестантские церкви. Это города Клостерграб и Браунау. Король хочет, чтобы обе они были закрыты. В Браунау этот вердикт проигнорировали, а из Клостерграба пришел весьма дерзкий ответ. Однако есть переписка с Браунау, с тамошним аббатом-бенедиктинцем, в которой говорится, что ситуация на грани взрыва и что он не может больше гарантировать безопасность монастыря, если протестантов станут слишком уж притеснять. И потому король Фердинанд приказал сначала позаботиться о Клостерграбе, причем как можно скорее, потому что они так дерзко ответили и потому что это, как он надеется, поможет припугнуть еретиков в Браунау. Это означает, что я, как аббат-эрцпримас Богемии» должен отдать приказ о сносе церкви в Клостерграбе.

Филиппо пожал плечами. Положение дел в этой стране было ему более чем безразлично. Но архиепископ неверно истолковал его жест.

– Правильно, – заявил он. – Правильно. Что тут можно поделать? Королю все просто. Клостерграб принадлежит архиепископству Праги, а следовательно, я вдвойне несу ответственность за все, что там происходит. Браунау формально руководит король, а значит, он может спихнуть ответственность на Католическую лигу, которая замкнула Богемию во всех контрреформаторских вопросах. Я получил недвусмысленный намек от соответствующей стороны, что высшие сословия Богемии не будут покорно смотреть на происходящее, если я отдам приказ о сносе.

– А что высшие сословия могут предпринять?

– Они могут пожаловаться кайзеру, – простонал Логелиус, – или напасть на меня под покровом ночи и вышвырнуть из окна. Именно так поступают здесь, желая показать недовольство чьей-то политикой. В последний раз, когда это произошло, пострадали семеро членов городского совета Праги. Гуситы штурмовали ратушу. Семерых несчастных толпа выволокла на улицу и насадила на вилы. Это произошло двести лет тому назад. Мне нетрудно представить, что многие люди в рядах протестантов считают, что пришло время еще кого-нибудь выкинуть из окна. – Архиепископ бросил опасливый взгляд на мостовую перед своим дворцом, находящуюся на глубине в несколько человеческих ростов. – Он смахнул со лба капли пота.

– Я и представить себе не могу, чтобы кайзер и король допустили нечто подобное, не объявив войны сословиям, – вставил Филиппо.

– Это еще предстоит сделать. Причем самое худшее заключается в том, – с обезоруживающей прямотой заявил Логелиус, – что перед этим я размозжу себе череп о мостовую под своими окнами. – Он снова вытер пот со лба.

Отвернувшись от окна, Логелиус неожиданно просиял и развел руки, будто желая прижать Филиппо к сердцу.

– Впрочем, все эти беспокойства отныне не имеют под собой оснований. Что святой отец наказал тебе передать мне?

Филиппо пару секунд размышлял. Он догадывался, что толку от архиепископа не будет никакого, пока кто-то не примет вместо него решение о том, что должно произойти с обеими церквями. Тем не менее можно было не сомневаться в его благодарности к человеку, который освободит его от этой тяжкой ноши. А благодарность архиепископа могла очень даже пригодиться Филиппо. Одновременно он размышлял и о том, какое решение мог бы принять Папа Павел. Без сомнения, письмо Логелиуса давно уже находится в Ватикане и Папа каждый день смотрит на него, грызет ногти и выслушивает рекомендации своих советников. Рано или поздно инструкцию составят, и если Филиппо на тот момент еще будет в Праге, а инструкция эта будет противоречить тому, что он сейчас скажет, то кто-то очень изумится и прикажет разыскать его. Он здесь совершенно один и рассчитывать может только на себя. Никто за него не вступится, если его арестуют, устроят допрос и выяснят, что он изменил своему долгу священника, обвинят в присвоении власти и заживо сварят в кипящем масле. Но Филиппо также прекрасно знал, кто является любимым советником Папы и какое решение этот любимчик сочтет правильным. Вера – это то, что человек готов претерпеть. Вы потеряли свою церковь потому, что ваша вера в могущество католичества была слишком слабой или потому, что ваша вера в могущество вашей протестантской ереси была слишком сильной, а? Он знал, что может посоветовать кардинал Сципионе Каффарелли.

– Сожги средоточие ереси, преподобный отче, – посоветовал Филиппо и на какой-то головокружительный, вызывающий страх миг получил представление о том, какие чувства бурлят в человеке, подобном его брату, когда тот отдает приказы.

Логелиус закрыл глаза…

– Благодарю, – прошептал он. – Благодарю. Это лишь подтверждает то, что я и сам хотел сделать. Теперь совесть моя чиста.

– Да пребудет с вами мир, преподобный отче.

Логелиус протянул ему руку. Филиппо беспомощно уставился на раскрытую ладонь. Она не была протянута для рукопожатия. Он должен был что-то вложить в нее.

Архиепископ наморщил лоб.

– Разве нет никакого документа? – изумленно спросил он.

– Распоряжение было дано мне лишь в устной форме, – услышал Филиппо свой собственный голос.

Их взгляды встретились. Филиппо опустил глаза, чтобы архиепископ ничего не смог в них прочитать, но каким-то непостижимым образом тот уже успел, хотя и неверно, догадаться, о чем невольно подумал Филиппо.

– Если все закончится катастрофой и не будет никаких доказательств того, что приказ исходил от Святого престола, то всю ответственность за случившееся буду нести я.

«Дерьмо!» – подумал Филиппо. Но тут его осенило. Он поднял повыше кольцо, которое носил на пальце, единственное, что его отец по собственной воле передал ему, разумеется, не забыв напомнить, что перед каждым использованием ему следует спросить совета у отца или, по крайней мере, у своего старшего брата Сципионе. Естественно, что при таких условиях Филиппо кольцом ни разу не воспользовался.

– Меня неверно представили вам, преподобный отче, – произнес он. – Мое имя Филиппо Каффарелли.

Архиепископ вздрогнул. Филиппо кивнул.

– Именно, – подтвердил он. – Как вы полагаете, преподобный отче, почему Папа послал именно меня? Кардинал-непот – мой брат.

Логелиус неуверенно улыбнулся.

– Прикажите одному из своих писцов составить документ, который засвидетельствует то, кем было издано распоряжение. Я утвержу его перстнем-печаткой своего брата.

Улыбка Логелиуса стала шире. И Филиппо сразу же понял, что ему делать дальше.

Когда немногим позже Филиппо наблюдал, как писарь капает сургучом на поспешно нацарапанный документ, который не годился даже на то, чтобы подтереть им зад, потому что можно было испачкаться чернилами и поцарапаться об острые края печати, он как бы между прочим заметил архиепископу:

– Вы могли бы помочь моему брату еще в одном деле, которым он хочет порадовать его святейшество.

– С удовольствием, – согласился Логелиус.

Писарь встал и отошел в сторону, а Филиппо занял его место, торжественно отполировал перстень, поднял руку, чтобы прижать печать к теплому сургучу, – и замер в нерешительности.

– Впрочем, возможно, все будет не так уж и просто, говорит мой брат. Простите, преподобный отче.

Архиепископ схватил руку Филиппо, зависшую над потихоньку засыхающей каплей сургуча, а затем, сделав небрежный жест, сказал:

– А хоть бы и так. Я в долгу перед его высокопреосвященством. Ставь печать, друг мой, ставь печать.

Филиппо прижал кольцо к сургучу. Мелькнула мысль о том, что он делает это впервые, да и то с целью обмана. Неожиданно ему захотелось широко улыбнуться. Большего проявления справедливости ему трудно было представить.

– Святой отец почти полностью посвящает себя делу переоборудования тайного архива, – сказал Филиппо. Он подул на отпечаток кольца, чтобы остудить его. Взгляд архиепископа, казалось, прожигал дыры в пергаменте. – Один ценный предмет из этого архива двадцать лет тому назад был кому-то подарен. Для святого отца было бы большой радостью, если бы он мог на некоторое время получить этот предмет назад, чтобы изготовить с него копию для тайного архива.

– И что же это за редкостный документ? – Логелиус наклонился, чтобы взять пергамент, и Филиппо протянул его ему, однако в последний момент отдернул руку, чтобы еще раз подышать на печать. Пальцы архиепископа судорожно сжались.

– Папа Иннокентий в свое время подарил его епископу Нового города Вены – нынешнему кардиналу и министру кайзера…

…Мельхиору Хлеслю! – потрясение воскликнул Логелиус и на мгновение позабыл о пергаменте.

– Я слышал, что он вроде бы задержался здесь, в Праге. Возможно, вы сумеете помочь мне… – Пергамент снова проделал путь по направлению к руке архиепископа. Филиппо был готов в любую секунду обнаружить на нем мушиный помет, который непременно следует удалить, чтобы снова помешать передаче, но Логелиусу не требовалось дополнительное ободрение.

– Боже мой, – только и сказал он. – Неужели речь идет о бесценном предмете наподобие… огромного кодекса?

Пергамент в руке Филиппо задрожал. Логелиус тут же выдернул документ из его безвольных пальцев, но он этого даже не заметил.

– Все очень просто, – заявил архиепископ. – Когда кайзер Рудольф умер, кардинал Мельхиор Хлесль приказал вынести книгу из кунсткамеры. Он попросил о помощи меня и канцлера Лобковича. Хлесль сказал нам, что эта книга – единственная в своем роде и что он боится, как бы она не была уничтожена во время смуты, сопровождающей наследование трона императора. – Лицо Логелиуса омрачилось. – И кардинал был прав. Один из прихлебателей Рудольфа, омерзительный карлик, опередил нас и попытался забрать книгу себе, но между ним и его сообщниками произошла драка, во время которой они поубивали друг друга. Как бы там ни было, нам удалось отнести Кодекс в безопасное место. – Архиепископ улыбнулся. Он просмотрел документ, который взял из рук Филиппо, и наконец передал его своему секретарю.

– Вы можете отдать его мне? – поинтересовался Филиппо с наигранным, но достойным восхищения хладнокровием.

– У меня его нет, – ответил архиепископ. – Но я дам тебе рекомендацию для канцлера Лобковича. В тот раз именно он позаботился о том, чтобы Кодекс благополучно покинул кунсткамеру.

26

– Вот сюда, ваше превосходительство.

– Осторожнее, не ударьтесь о ветки, они тут довольно, низко растут, ваше превосходительство.

– Мы уже пришли, ваше превосходительство.

У главного министра земли Альбрехта фон Седльницкого не было никакой необходимости находиться в данный момент здесь. Что бы ни ожидало его в заснеженном лесу к северу от Брюна, он подозревал, что совершенно не хочет этого видеть. Он подумал о еде, ожидающей его в замке Шпильберг, и о том, что румяная корочка на мясе успеет размякнуть, а овощи превратятся в кашицу, пока он вернется к ним, и проклинал себя за то, что последовал призыву, полученному два часа назад. Никто ничего не знал наверняка. Пока сообщение дошло до него, оно приобрело такой искаженный вид, что там, в лесу, могло находиться что угодно, начиная от стотысячной армии китайского императора и заканчивая святым Николаем, решившим воспользоваться Рождеством, чтобы лично спуститься на землю. И главный министр земли понадобился святому, потому что он потерял свой мешок с подарками и никак не может его найти. Тем не менее Альбрехт фон Седльницкий нисколько не сомневался в одном: если просьба явиться в лес собственной персоной в святой день Рождества Христова смогла добраться аж до него, то она вызвала весьма значительное волнение во внешней части иерархического круга, которым он себя отгородил от остального мира, а значит, речь шла о чем-то действительно очень серьезном.

Обычно он перепоручал решение проблем огромной толпе приближенных, за которыми он, как личность, мог скрыться, потому что благодаря этому всегда находился кто-нибудь, кто мог оказаться виновным в неверном решении, – кто-нибудь, только не он сам. Альбрехт фон Седльницкий был убежден в том, что во времена, подобные этим, недопустимо совершать какие бы то ни было ошибки – или, по крайней мере, такие, которые можно навесить на главного министра земли. Правитель Моравии должен быть непогрешимым. Помимо всего прочего у Альбрехта фон Седльницкого были планы на дальнейшее продвижение по службе, осуществлению которых могло весьма помешать черное пятно на репутации.

Однако сегодня ему пришлось убедиться в недостатке подобной организации: она мешала ему знать наверняка, что происходит в самых низких сферах жизни, то есть там, где находится девяносто восемь процентов населения Моравии, а именно – в среде обыкновенных людей. Проблема заключалась в том, что министр не мог позволить остальным заметить, что он не имеет ни малейшего представления о жизни простого народа. Это бы указало на то, что он способен ошибаться. Получался чертов заколдованный круг, такой же несправедливый, как и сама жизнь.

Он смутно вспомнил о смертной казни, ставшей его первым официальным действием на новой должности. После этого палача города Ольмюц пришлось под конвоем удалить из города, иначе жители города Брюна забросали бы его камнями. Кто-то неверно оценил обстановку и убедил Альбрехта в том, что с помощью смертной казни полоумного пастуха он сможет получить одобрение населения. Разумеется, этот кто-то должен был понести всю тяжесть последствий, а потому незамедлительно потерял должность судьи и вынужден был покинуть город Брюн. Альбрехт точно помнил, как говорил судье, что жители Брюна могут воспринять экзекуцию как политически мотивированное «судебное убийство», но упрямый дурак и слушать его не хотел. Судья, конечно, мог возразить, что все было с точностью до наоборот, но воспоминания судьи не играли здесь никакой роли. Как бы там ни было, казнь стала первой неудачей министра и показала ему, как важно понимать душу народа.

Что касается мыслей Седльницкого, время от времени заставлявших его волноваться, то он ощущал легкий дискомфорт, подозрение, что ему не удалось использовать каждую возможность, чтобы развить в себе это понимание. Однако же этот дискомфорт явно указывал на существенный просчет в стратегии, а потому он небезуспешно подавил его.

Альбрехт скорчил серьезную мину, когда увидел посиневших от холода солдат, которые, стуча зубами, вытянулись перед ним по стойке «смирно».

– Что они здесь делают? – спросил он, обращаясь к своему окружению.

Унтер-офицер отсалютовал ему и, заикаясь, произнес:

– Ох-храняют м-место п-происшествия, в-ваше п-превос-ходительство.

– Все уже закончилось, ребята, – великодушно заявил Альбрехт. – Теперь пора обратно – в тепло, к вину и жаркому, к прыжку на даму сердца в честь Рождества Христова. Как думаете? – Он широко улыбнулся. Хороший предводитель знает, что хотят услышать простые солдаты.

Солдаты недоуменно переглянулись. В Брюне их ожидали только продуваемые сквозняками караулки, где на каждую койку приходилось по двое солдат. Что до жителей района, в котором находились эти караулки, то они могли подарить им маленький бочонок кислого пива, если, конечно, были настроены угостить их. Впрочем, оставшиеся в городе дружины наверняка уже все вылакали до дна. К тому же большая часть караулок находилась недалеко от городских стен, а жители близлежащего района были настолько бедны, что солдаты на Рождество делились своими пайками с тощими большеглазыми уличными детьми.

– Так точно, ваше превосходительство! – гаркнул унтер-офицер, служивший уже при третьем главном министре земли и, со своей стороны, знал, что обычно хочет услышать начальство.

Альбрехт навострил уши.

– Что это за шум?

– К-какой шум, в-ваше п-превосходительство?

– Вой. Здесь водятся волки?

– Ничего не слышу, в-ваше п-превосходительство, – солгал начальник караула. Пусть главный министр сам выясняет, что там воет, а затем засунет свое чертово жаркое себе в задницу.

Альбрехт фон Седльницкий, недовольно покачав головой натянул поводья, и солдаты расступились, пропуская его. Министр направил свою лошадь вперед по впечатанному в снег следу, прислушиваясь к вою, который с каждым шагом становился все громче.

Когда до цели оставалось всего лишь несколько шагов, министр был вынужден сойти с лошади и оставить ее: подлесок здесь оказался слишком густым. В свете сумерек ему удалось разглядеть пеструю одежду, и он понял, что вой идет из маленького круга, образованного людьми, облаченными в эту одежду. Они стояли кольцом, повернувшись лицом наружу, и приглушенно разговаривали. Когда Альбрехт приблизился, один из собравшихся шагнул к нему. У мужчины были красные от мороза щеки, а с носа свисала капля.

– Что это за адский шум? – спросил глава правительства земли.

Круг разошелся, позволив Седльницкому бросить взгляд на две фигуры, темневшие на фоне снега. На них были серо-коричневые зипуны крестьян. Женщина раскачивалась взад-вперед и причитала высоким громким голосом, а мужчина сидел ссутулившись и плакал.

– Боже ж ты мой, какое отталкивающее зрелище, – произнес Альбрехт. – Им никто не говорил, что они должны наконец прекратить этот вой?

– Нет, ваше превосходительство.

«Я все должен делать сам, – недовольно подумал Альбрехт. – И прямо на Рождество!» Он протиснулся сквозь толпу и склонился над крестьянами.

– Ну ладно, довольно, – резко произнес он. – Неужели непонятно, что вы всем нам… действуете… на… нервы?…

Бросив взгляд поверх их голов, министр увидел то, перед чем оба стояли на коленях и что они оплакивали. Глаза у него чуть не вылезли из орбит.

– Вам уже лучше, ваше превосходительство? – заботливо поинтересовался мужчина, встретивший его первым.

Альбрехт фон Седльницкий выпрямился и попытался слабыми движениями похоронить под снегом остатки своего обеда.

– Кто же такое мог сделать? – простонал он.

– Кто бы это ни был, это явно не полоумный пастух, – заметил мужчина, и Альбрехт понял, что он разговаривает вовсе не с другом.

Глава правительства земли набрал полную горсть снега и сунул его себе в рот. Затем он его выплюнул, вытер рот другой горстью снега и, наконец, поднялся на ноги. Так, значит, явно не полоумный пастух? Он не покажет своей слабости, это уж как пить дать. Седльницкий выпрямился и посмотрел в сторону рыдающей пары и наполовину загороженного ими трупа. Содержимое желудка, вновь взбунтовавшись, поднялось к горлу. Взгляд стоявшего рядом с ним мужчины казался безучастным. Альбрехт решился на геройский поступок и проглотил содержимое восставшего желудка. Лишь бы опять не упасть на колени и не начать блевать перед этим безжалостным, совершенно враждебным взглядом. Его передернуло, но он одержал победу: мужчина скривился.

– Почему вы ее не накрыли?

– Мы хотели, чтобы вы увидели ее такой. Мы ничего не трогали на месте происшествия, а родители, – он указал на воющую пару, – были слишком шокированы, чтобы притронуться к дочери.

Глава правительства земли кивнул. Он чувствовал взгляд широко распахнутых глаз мертвой у себя на затылке и знал что у него не хватит смелости встретиться с ним. К тому же лицо было единственной частью тела, которая не была чудовищно обезображена. Возможно, причиной этого был тот факт, что голова, на которой находилось лицо, лежала между широко раскинутыми ногами мертвой.

– Кто поднял тревогу?

– Деревенский староста. Родители прождали дочь два дня, а затем собрали полдеревни, чтобы им помогли в поисках. Вот так они ее и нашли. – Мужчина указал на облаченную в серую одежду фигуру, которую Альбрехт до этого момента не замечал. Это был пожилой мужчина с морщинистым от многолетних лишений лицом. Он был бледен как мел. Альбрехт коротко кивнул ему. Староста робко приблизился к министру.

– Что здесь произошло, добрый человек? – спросил Альбрехт и порылся в кошельке в поисках монетки. Он нащупал одну, понял, что мелочью ее не назовешь, нашел другую и небрежно бросил ее старосте. Монета упала в снег. Альбрехт почувствовал, как его лицо заливает краска. – Это сделал один из молодых людей вашей деревни?

– Это сделал дьявол, – бесцветным голосом произнес староста.

– Чепуха, – заявил Альбрехт, у которого волосы на затылке встали дыбом. Он невольно бросил взгляд через плечо. Староста ничего не ответил.

– Как такая глупость пришла тебе в голову? – спросил его Альбрехт.

– Он выжег на ней свой знак. – Голос старосты звучал настолько слабо, что Альбрехт невольно откашлялся, будто это у него были проблемы с горлом.

– Повсюду, – добавил мужчина, стоящий рядом с Альбрехтом, но то, что должно было прозвучать цинично, на самом деле прозвучало потрясенно.

– И как выглядит знак дьявола? – поинтересовался Альбрехт, как ему показалось, с некоторой долей иронии.

Староста отошел в сторону и сделал приглашающий жест рукой в направлении трупа.

– Достаточно просто описать его, – поспешно заявил Альбрехт.

Староста поднял руку и скрючил пальцы, и министр отшатнулся, не в силах сохранять спокойствие.

– Также можно было бы сказать, – пробормотал мужчина рядом с Альбрехтом, – что кузнец взял кусок железа и придал ему форму дьявольской лапы, а затем использовал его как тавро. Отпечатки покрывают каждый квадратный дюйм ее тела.

Альбрехт нервно сглотнул, так как у него возникло ощущение, что оставшаяся от обеда пища в его желудке снова просится на волю.

– Это был дьявол, – убежденно произнес деревенский староста. – Ее схватил дьявол. А затем он затрахал ее до смерти.

– ЧТО?!

– Ожоги у нее в… – начал мужчина.

– Не надо деталей, – выдавил Альбрехт. Он повернулся к старосте. – Спасибо, добрый человек.

– Но дьявол вовсе не из ада поднялся к нам! – каркнул староста. Он взмахнул рукой. Лицо его превратилось в гримасу ненависти. – Он пришел из постели ведьмы.

– Да, да, – поспешно произнес Альбрехт, не поверив ему. – Достаточно. Мотай отсюда.

– Вон оттуда, – добавил староста деревни и, вытянув руку, сложил пальцами знак от дурного глаза.

Альбрехт только плечами пожал. Староста опустил руку, окинул его горящим взором и отвернулся. После секундного раздумья он наклонился, вытащил монету из снега и сунул ее за пояс. Затем, тяжело ступая, он удалился.

– Что там находится? – спросил Альбрехт.

Мужчина рядом повернул голову в сторону, в которую указывал староста.

– Огромный лес, – ответил он. Альбрехту показалось, что после этих слов он сделал небольшую паузу. – И замок Пермштейн.

Альбрехт поднял одну бровь.

– Дьявол родом из Пернштейна? – недоверчиво переспросил он. – И там якобы живет ведьма?

– Ходят тут слухи, уже месяца два примерно, – пояснил мужчина, – Обычная деревенская болтовня, если хотите знать мое мнение.

– Я всегда с радостью выслушаю ваше мнение, мой дорогой, – произнес Альбрехт и стал лихорадочно шарить в памяти, пытаясь установить, какое звание у стоящего рядом с ним человека и как его, черт побери, зовут. Но поиски оказались напрасны. – Мой дорогой… э… дорогой мой!..

– Зигмунд фон Дитрихштейн, – подсказал Альбрехту его собеседник. А, чтоб его! Казначей земли Моравия! Альбрехт смутно вспомнил, что этот человек уже несколько месяцев ожидает приема у министра. Дитрихштейну тем временем хватило учтивости не затягивать до бесконечности паузу, последовавшую за тем, как он представился, а продолжить. – А вы знаете, что означает название Пернштейн? – спросил он.

– Разумеется, – машинально ответил Альбрехт. – А вы можете пояснить?

Дитрихштейн развел руками. У Альбрехта возникло неприятное чувство, что его маленькую уловку разгадали в одно мгновение.

– Я здесь родился, – пояснил казначей. – Старому Вильгельму фон Пернштейну принадлежала половина земли, пока его сын Вратислав не потратил все деньги на искусство. Пятьдесят лет тому назад треть жителей Моравии состояла на службе у семейства Пернштейн, а две трети были должны старому Вильгельму. Но после правления Братислава все, что у лих осталось, это их родовое гнездо. Это просто чудовище, а не замок. Он огромен, стены его как скалы, он неприступен и со всех сторон окружен лесом и мраком.

В сознание Альбрехта проник лишь тот факт, что удача отвернулась от семейства Пернштейнов.

– Давайте ее оттуда выкурим, – неуверенно предложил он. – Нельзя же терпеть, чтобы в нашем маркграфстве распространялись слухи о ведьмах и дьяволе, не правда ли, Мой дорогой Дитрихсбург?

– Дитрихштейн, – поправил министра казначей. – Что вы подразумеваете под словом «выкурить»?

Альбрехт ударил кулаком по раскрытой ладони.

– Ха! – выкрикнул он, и его неприятно кольнуло, что все вздрогнули, а плачущий отец несчастной жертвы даже обернулся. – Ха! Мы вытащим ее из этого здания за уши, эту завшивевшую нищенку, и сожжем пару служанок, которые похожи на ведьм. Вот как надо поступить, мой дорогой Дитрихсбург.

– Во-первых, – произнес Дитрихштейн с таким видом, будто он с радостью ухватился бы за что-нибудь покрепче, чтобы не дать себе наброситься на главу правительства земли, – Пернштейн невозможно захватить, даже имея в своем распоряжении тысячу солдат и даже в разгар лета. А у вас, кстати, нет тысячи солдат, да и не лето сейчас…

– Тогда мы дождемся лета, а до тех пор станем вешать каждого крестьянина, которому вздумается болтать о ведьмах, – перебил его Альбрехт и пристально посмотрел в ту сторону, куда незадолго до этого удалился староста деревни. – И начнем мы вон с того.

– Во-вторых, – невозмутимо продолжил Дитрихштейн и сунул Альбрехту под нос два дрожащих пальца, – ваши предшественники и здравый смысл местных жителей последнюю сотню лет умели не дать жировать доминиканскому отребью и сжигать на костре по полдюжины старых женщин и молодых девушек в каждой второй деревне. Так что не пытайтесь даже произносить слово «ведовство», господин фон Седльницкий, чтобы оправдать какое-либо свое действие иначе вы откроете дорогу безумию. – Дитрихштейн ткнул пальцем в сторону изувеченного трупа и добавил: – В противном случае вам придется вспоминать зрелище, которое вы увидели вон там, как нечто благотворное, потому что наполовину обуглившаяся, кричащая в агонии жертва, горящая на столбе, выглядит бесконечно ужаснее!

Альбрехт почувствовал, как ему сдавило горло.

– Я прошу вас, мой дорогой Дитрихсбург, – пробормотал он, – ближе к contenance,[21] боже ж ты мой.

– Никогда не допускайте даже простого упоминания о ведьмах, – прошипел Дитрихштейн, – если не хотите уже через считанные недели сидеть рядышком с одним из этих черно-белых дьяволов и размышлять по поводу его вопроса, почему вы не выступили против ведовства гораздо раньше. Если не хотите услышать упреки в том, что умалчивание о происках колдуний, с точки зрения инквизиции, уже есть грех!

– А… – испуганно пролепетал Альбрехт.

– И если вы не хотите, чтобы наша благословенная земля начала вонять горелым мясом, а взгляды отцов и матерей, братьев и сестер, сыновей и дочерей, как и супругов женщин, извивающихся в языках пламени, никогда не отрывались от вас! – продолжал Дитрихштейн. – Если бы не хотите видеть в каждом захолустье, через которое проезжаете, такую семью, как эта. – Он указал на оглохшую и ослепшую от горя семейную пару, стоящую на коленях, перед растерзанной жертвой. – Иначе этот кошмар будет преследовать вас до самого смертного часа.

У Альбрехта задрожала нижняя губа.

– Я много путешествовал, – продолжал Дитрихштейн, – и я все это видел в других землях. – Он неожиданно поднес кулак к лицу Альбрехта, и тот в страхе отшатнулся. Но Дитрихштейн просто разжал пальцы. – Вонь горелой человеческой плоти, – прошептал он, – въедается в вашу кожу, даже если вы стоите далеко от костра. Вы всегда будете чувствовать этот запах. Я всегда его чувствую.

– Но мой дорогой Дитрихсбург… – потрясенно пробормотал Альбрехт.

– В-третьих, ваше превосходительство, – безжалостно произнес Дитрихштейн, лицо которого было искажено презрением, – вы непременно должны учитывать один немаловажный факт. Дело в том, что Поликсена фон Лобкович, жена рейхсканцлера Лобковича и вдова бургграфа Розмберка, носившая в девичестве фамилию Пернштейн и бывшая любимой дочерью Братислава фон Пернштейна, имеет впечатляющее количество связей при императорском дворе и, разумеется, очень не любит, когда ее владения увязывают с ведовством.

– Э… – произнес совершенно ошарашенный Альбрехт.

– Таким образом, ваше превосходительство, вам действительно стоит связаться с рейхсканцлером – потихоньку, не афишируя своих действий, – и позаботиться о том, чтобы очень осторожно выяснить, что именно здесь происходит. Один следователь, парочка помощников, в лучшем случае горстка солдат, чтобы защитить их…

– Да вы с ума сошли, – пробормотал Альбрехт. – Рейхсканцлер? Мне еще только не хватало рейхсканцлера в качестве врага заполучить!

– Наоборот, тем самым вы приобретете в его лице друга, если будете поступать, как я посоветовал. И либо все окажется дурной шуткой – и тогда вы спасете семью его жены от скандала; либо все окажется правдой – и тогда вы очень сильно ему поможете, поскольку дело останется в тайне.

– Может, конечно, вы и много путешествовали, – ответил ему Альбрехт, – но я слишком хорошо знаю всех этих «превосходительств». На их благодарность никогда не стоит рассчитывать.

– Разумеется, вы должны их знать, – согласился Дитрихштейн, – ваше превосходительство.

Альбрехт угрюмо посмотрел на него.

– Надо было приказать отрезать язык этому старосте, – буркнул он.

Казначей резко отвернулся.

– Делайте то, что не можете никому приказать сделать, – бросил он через плечо и зашагал прочь. – Счастливого Рождества.

Альбрехт фон Седльницкий тупо уставился ему в спину. Губы его шевелились. Мировоззрение министра пошатнулось до самых устоев. Небо за деревьями начало розоветь. Откуда-то донесся тонкий звон колокола, зовущего к вечернему богослужению в сочельник. Вечерняя заря просвечивала, как кровь, через запорошенные белым снегом деревья – или как отблеск могучего, пожирающего всю землю зарева. Перезвон церковных колоколов звучал подобно тревожному набату, предупреждавшему о пожаре, который пылал уже на весь горизонт. Альбрехт задрожал от неожиданно охватившего его страха.

1618: Часть I

Коса жнеца

Крепость и сила принадлежат смерти.

Конфуций

1

Игнац фон Мартиниц не знал, должен ли он чувствовать себя польщенным или раздосадованным. Мысли его текли медленнее чем обычно. Он приписал это странной вибрации, наполнявшей его мозг с тех пор, как он приехал в Пернштейн. То, что от него потребовали покинуть Прагу – от него, с которого в любой момент можно было лепить образ идеального пражанина, от него, дитя уголков, переулков и мостовых как Малой Страны, так и Старого Места, от него, некоронованного короля площадей самого красивого города в мире (по меньшей мере в том, что касалось его собственной оценки), – было уже само по себе изрядным нахальством. Но то, что это было связано с длительнымпутешествием по стране, в которой в такое время года даже самые жадные до барышей торговцы не решались пуститься в путь, делало требование еще более дерзким. И то, что путешествие следовало предпринять в Моравию, о которой все знали, что край света если и не находится прямо там, то во всяком случае оттуда его можно разглядеть, довершало все дело. Старый замок. не произвел на него никакого впечатления. Если уж на то пошло, он был рад, что ему не приходится здесь жить.

Но почему-то ему было трудно противостоять приглашению, исходившему прямо из дома рейхсканцлера, да к тому же написанному нежной рукой прекраснейшей женщины Богемии – Поликсены фон Лобкович. Игнац был в достаточной степени эстетом, чтобы ценить женскую красоту, а супруга рейхсканцлера, несмотря на то что по возрасту она годилась ему в матери, была весьма щедро наделена красотой. Кроме того, никогда не повредит иметь связь со вторым по могуществу человеком в Богемии (ну ладно, с третьим, потому что между кайзером и всеми остальными по-прежнему находился старый кардинал Хлесль). И прежде всего совсем не мешало бы упасть на хвост одному из денежных мешков, наполненных выплатами по долговым обязательствам. К тому же у него не возникало никаких сомнений, что требование было необоснованным. Разве он, Игнац, рвался посетить бордель с этим простофилей? Ничего подобного, его пригласили! И Игнац совершенно четко помнил: речь шла о том, что платить по счету будет пригласившая сторона.

Разумеется, ему стало ясно, что знакомство с этим толстосумом произошло вовсе не благодаря его природному обаянию, а скорее тому обстоятельству, что его дядя, граф Ярослав, был одним из королевских наместников. Но это больше не мешало Игнацу. Человеку с его вкусом и стилем жизни явно не будет хватать апанажа,[22] который его дядя благоволил выплачивать рано осиротевшему Игнацу. Если человеку не остается ничего другого, кроме как восполнять недостающие суммы в годовом балансе с помощью приглашений, банкетов и проданных с их помощью положительных замечаний и нашептываний в ухо королевскому наместнику, то следует радоваться этому в полной мере. А поскольку ухо дяди Игнаца было чрезвычайно восприимчивым, приглашения заканчиваться не желали. Кто-то другой на месте Игнаца, возможно, задался бы вопросом, не зиждутся ли столь тесные отношения Дяди и племянника на том факте, что Игнац обладал поразительным физиономическим сходством с графом Ярославом, хотя Ярослав и его брат совершенно не были похожи друг на друга. Но Игнац решил, что и из данного факта нужно извлечь максимум пользы, дабы наслаждаться его следствием.

В любом случае просьба торговца сопроводить его в бордель… сначала Игнац заподозрил, что любезный купец собирается использовать его лишь как средство открыть для себя дверь в аристократическое общество, поскольку данное заведение обслуживало исключительно представителей Церкви и дворян, немного возгордился данным фактом. Однако новый знакомец Игнаца был встречен с такой сердечностью, будто он какой-то прелат. Игнац же, чьи финансы позволяли посещать данное заведение лишь в очень редких случаях, твердо решил воспользоваться подвернувшейся возможностью. Очень скоро он заприметил нежное создание, с которым возжелал уединиться для более близкого знакомства. К сожалению, ситуация оказалась трудно прогнозируемой, и много разбитого движимого имущества и расквашенных носов появилось, прежде чем его, Игнаца вытащили из-под ушата и опознали в нем зачинщика драки Игнацу следовало бы покинуть заведение, вместо того чтобы прятаться под ушатом. Но сначала ему показалось, что лучше спрятаться, чем бежать, проталкиваясь сквозь толпу колотящих друг друга посетителей борделя и вышибал, которые будут таращиться на него. Человек крепок задним умом, и особенно это касается тех случаев, когда – задним же умом – понимаешь, что нежное создание вовсе не принадлежит к выставленному ассортименту борделя, а является ближайшим родственником богатого торговца из Прессбурга, пытавшимся свою первую деловую поездку в Прагу использовать во всех отношениях. Как бы там ни было, вследствие того, что движимое имущество, оконные стекла, посуда, бочонок чертовски дорогого токайского были разбиты, прозвучали ненавистные слова «возмещение ущерба». Пригласивший Игнаца человек, услышав о размере нанесенного убытка, неожиданно потерял интерес к тому, чтобы завести хорошие отношения с семейством королевского наместника, и стал заботиться о том, чтобы деньги заплатил кто-то другой, предпочтительно тот, кто его и причинил. Игнаца это весьма позабавило. В результате толстосум все же признал за собой факт приглашения и оплатил все, а его угрозы вытащить из Игнаца всю зря потраченную сумму летели тому в спину, когда он, смеясь, убегал прочь по улице.

Впрочем, ситуация была не такой уж и забавной. Два года назад дядя оказал Игнацу большую любезность, связанную с ужасающей по своим размерам взяткой", и Игнац боялся, что потеряет расположение старика, если речь снова зайдет о чем-что, возможно, погубит восстановленную репутацию графа. Молодой человек принял приглашение Поликсены Лобкович не без задней мысли о том, что ему, дай-то бог, удастся извлечь какую-нибудь пользу из подобного интереса к собственной персоне и что тогда он будет в состоянии удовлетворить все более настойчивые притязания торговца.

Когда по прибытии слуга отворил ему дверь в помещение, куда его пригласили, и повел по коридорам замка, Игнац нацепил на лицо свою самую обольстительную улыбку. Он знал, что женщины всегда готовы помочь такому мужчине, как он.

Общество, ожидавшее молодого человека в одной из комнат, расположенной в конце центрального коридора, сначала потрясло его. До этого момента он видел Поликсену Лобкович лишь издали. Он был морально готов и к ее тонкой талии, и к светлым волосам, но не к выбеленному лицу. Когда Игнац вошел, женщина повернулась к нему, – и за считанные секунды сфера его чувств сузилась до стесненного дыхания, вызванного восторгом и очарованием, которые он испытал, увидев ее профиль и пронзительные зеленые глаза, направленные на него. Но одновременно он почувствовал отвращение к кроваво-красному рту, казавшемуся вызывающе непристойным на белом лице. Рядом с аналоем, на котором лежала закрытая книга, стояли два человека, выглядевшие как телохранители хозяйки дома, только одеты они были в грубую крестьянскую одежду. Пожалуй, едва ли не более странными, чем женщина с выбеленным лицом и молчаливые мужчины, были закутанные в сутаны монахи, стоявшие на коленях за аналоем. Головы их были опущены, лица скрывались под глубоко надвинутыми капюшонами. Они казались неестественно маленькими, но затем мозг подсказал ему, что такими они кажутся на фоне громадного аналоя и крупных фигур обоих охранников. Бросив на них еще один взгляд, он понял, что монахи на самом деле кажутся ему чрезвычайно тощими. Слова приветствия, заранее приготовленные Игнацем, лились одно за другим, однако неожиданно превратились в полную бессмыслицу и в результате заблокировали дальнейший мыслительный процесс подобно тому как перевернувшаяся телега блокирует проезд транспорта через ворота. Головная боль, вызванная странной вибрацией, мгновенно усилилась.

– Подойдите ближе, друг мой, – произнесла женщина в белом.

Игнац моргнул. При звуках ее голоса красный цвет губ неожиданно перестал быть таким отталкивающим. Ничто не могло быть отталкивающим, если из него изливались подобные звуки.

– Э… – выдавил он. – Э… – Воспитанность приняла на себя командование телом и заставила его снять шляпу и изобразить глубокий, изысканно-утонченный поклон, так что и шляпа, и зад оказались высоко задранными. – Игнац фон Мартиниц, к вашим услугам, – представился он.

Она сунула ему прямо под нос руку с необычным кольцом. Он поцеловал кольцо и тут же спросил себя, почему так поступил. Обычно целовали перстни епископов, кардиналов и Папы. Тем не менее подобный жест вовсе не показался ему ошибочным.

– Хорошо, что вы сумели отыскать дорогу сюда, – произнесла она после того, как молодой человек выпрямился и постарался стать так, чтобы показать ей свою атлетическую фигуру в выгодном свете. Он заранее позаботился о том, чтобы пониже спустить отвороты сапог, дабы можно было разглядеть его хорошо развитые мышцы икр и красные ленточки, обхватывающие его широкие штаны под коленями. – Давайте перейдем к делу.

– Э… с удовольствием, – пробормотал Игнац.

– У вас сейчас трудности, – сказала женщина.

Он озадаченно спросил себя, откуда ей это известно. Однако он никак не мог понять, следует ли ему испытывать облегчение обиду или вообще восторг. Облегчение – потому что подобная информированность избавляла его от необходимости изобретать лестную для себя версию приключения в борделе, если он начнет просить у нее в долг, обиду – потому что эта женщина, будучи уже в курсе, наверняка знает, как там все происходило на самом деле; а восторг – потому что она ему, похоже, добровольно хотела помочь выбраться из дерьма. Иначе, черт побери, зачем она позвала его сюда?

Тут она снова заговорила, и из хаотического смешения чувств наконец выкристаллизовалось одно: смертельный ужас.

– Два года назад пражская стража застала вас в тот момент, когда вы вместе с дьяконом Маттиасом из церкви Святого Фомы совершали под каким-то мостом акт содомии. Вас обоих арестовали. Ваш дядя, граф Мартиниц, уладил эту проблему и позаботился о том, чтобы неприятности в результате возникли у стражи.

– Но… – услышал он свой запинающийся голос.

– Вам повезло, что стража не пришла на четверть часа раньше, потому что тогда они бы застали вас с дьяконом в тот момент, когда вы вместе с двумя уличными мальчишками…

– Зачем вы так поступаете со мной? – каркнул он, побелев от ужаса.

– Не говоря уже о том, что это были вовсе не уличные мальчишки, а мальчик-певчий и причетник из церкви Святого Фомы, не так ли?

Игнац снова попытался что-то сказать, но не смог издать и звука. Такой неожиданный переход от самодовольного восторга до невыразимого ужаса, который охватил его теперь, любого лишил бы дара речи.

– А не повезло вам в том, что ваш друг Маттиас – или, наверное, нужно сказать «ваш сутенер Маттиас», который тоже был выкуплен вашим дядей, – в дальнейшем не имел возможности получать средства на пропитание в качестве дьякона Церкви Святого Фомы. Пастор этой церкви последние несколько лет пристально наблюдал за ним; он на самом деле никогда не верил, что стражи оклеветали вас двоих просто потому, что вы якобы недостаточно быстро выполнили их распоряжение. Итак, дьякон больше не мог противостоять своим наклонностям и снова попытался соблазнить причетника. Мальчик обратился к пастору – и дьякон сидит теперь в темнице. Ходят слухи, что он предложил назвать имена своих соучастников если его не станут подвергать пыткам, но прежде всего – если его не приговорят к казни по обвинению в содомии.

Рот Игнаца зашевелился, как у рыбы, вытащенной из воды. Его шатало.

– Надеюсь, вы не подумали, что я вам все это рассказываю, чтобы угрожать вам, друг мой? Вы ведь наверняка избегали всяческих контактов с развращенным дьяконом Маттиасом с той самой несчастливой встречи со стражами.

Как кролик, загипнотизированный удавом, смотрел Игнац на это лицо под слоем белил. Зеленые глаза были безжалостны. Он почувствовал, что качает головой.

– Откуда вам все это известно? – после довольно продолжительной паузы произнес он.

Она улыбнулась. Это была бы невиннейшая улыбка, если бы она не появилась на огненно-красных губах, контрастирующих с белизной лица, и если бы в глазах не горело холодное изумрудное пламя.

– Я хочу кое-что показать вам.

Игнац, утративший волю и охваченный страхом, подчинился ее знаку. Когда женщина отошла в сторону, открыв его взгляду доступ к книге на аналое, ему показалось, что вибрация обрушилась на него подобно нежданной волне. Веки Игнаца вздрогнули. Она подвела его к аналою. Только сейчас он осознал, насколько велика лежащая на нем книга. Казалось, своей величиной она доминировала надо всем, что ее окружало, и превращала каждую перспективу в неестественную. Стоило оказаться рядом с ней, и ты понимал, что не можешь сориентироваться. От вибрации у него гудело в голове, а все тело сотрясалось от дрожи. Он смутно видел, как тонкая рука медленно миновала его, прикоснулась к книге и открыла ее на отмеченной странице.

К нему потянулась лапа дьявола.

Он только тогда заметил, что шлепнулся на задницу прямо на пол, когда один из мужчин возле аналоя нагнулся и поставил его на ноги. Игнац прикрыл лицо рукой, чтобы больше не смотреть на дьявольское изображение. Когда он согнул указательный палец и мизинец правой руки, чтобы отвести от себя зло, то почувствовал, как кто-то схватил его за руку. Окосев от ужаса, Игнац уставился в зеленые глаза хозяйки дома.

– Не надо, – прошептала она. – Подождите, узнайте сначала, что может предложить вам единственная настоящая сила. – Она сжала его руку, и у, него не хватило сил воспротивиться ей.

Вибрация отдавалась у него в диафрагме. Игнац испугался, что в любую минуту его может стошнить. Страх его не знал границ. Неожиданно он услышал голос своей кормилицы, говорящей, что всех злых мальчишек заберет дьявол и целую вечность будет подвергать их неслыханным пыткам. Каждый раз, когда она говорила это, маленький Игнац дрожал от страха. Теперь же страх мальчика, съевшего без спросу лакомство и слушавшего угрозы о вечном проклятии, перескочил через прошедшие двадцать лет и вцепился в его душу.

– Помогите мне, – выдавил он.

Она приблизила к нему свое лицо, и он смог разглядеть какие-то пятна под белилами. Красота любого другого лица благодаря таким вот мелким недостаткам стала бы человечнее; ее же лицо, напротив, стало лишь таинственнее, еще отрешеннее, еще холоднее. Он судорожно сглотнул. Если она его поцелует, то он непременно вырвет, как пить дать. И тогда она его раздавит, как блоху. Наконец женщина отвернулась от него, и он испытал такое облегчение, как будто у него гора с плеч упала.

– Существует два первоначала, – сказала она. – Одним интересуемся мы, называя его Богом. А второе – церковники называют его дьяволом – интересуется нами.

Игнац покосился на изображение. В этот раз оно не показалось ему таким шокирующим – портрет нечистого, с ухмылкой рвущегося со страницы в реальный мир.

– Я вовсе не должна помогать вам, – прошептала женщина в белом. – Наоборот, это я нуждаюсь в вашей помощи И у меня для вас два подарка.

– В моей помощи? – Слабый внутренний голосок, еще недостаточно оправившийся от потрясения, чтобы заявить о себе в полную силу, спросил: «Подарки? Деньги?»

– Прежде всего – первый подарок.

Один из мужчин возле аналоя вышел вперед и порылся в маленьком кожаном мешочке. Когда он его перевернул, Игнац невольно подставил руку. Из мешочка выпал какой-то легкий предмет. Он был прохладным. Игнац присмотрелся к нему. У него на ладони матово поблескивал правильной формы кусочек золота, размером с ноготь.

– О боже! – Молодой человек отдернул руку, будто обжегшись. Кусочек золота, подпрыгивая, покатился по полу. – Это ведь…

– Дьякон Маттиас пользовался им вместо левого верхнего клыка, – кивнув, произнесла хозяйка замка. – По крайней мере, мне так объяснили. Вы обратили внимание, что я сказала пользовался!

Игнац дрожал и никак не мог взять себя в руки. При этом тонкий голосок, спрашивавший о подарке, начал робко выражать свою радость.

– Вы хотели спросить меня, что же случилось, – продолжала она.

Игнац что-то пробормотал.

Она вздохнула.

– Похоже, что дьякон в темнице начал приставать к кому-то кто счел его приставания оскорбительными. Когда рукопашная схватка окончилась, дьякон лежал на полу со сломанной шеей.

– А… – пролепетал Игнац и почувствовал, что кивает. Он бы и в том случае кивнул, если бы она сказала ему, что из отхожего места вылез дракон и утащил дьякона в свое логово, расположенное на самой высокой горе в мире.

– Вы хотели сказать «спасибо».

– Спасибо, – послушно повторил он. Вновь и вновь Игнац пытался подавить охвативший его ужас и вернуть себе самообладание, чтобы не выглядеть таким беспомощным. Но когда он встретился с ледяным взглядом хозяйки замка, то не смог его выдержать. Игнац начал догадываться, чего она потребует от него. – И как я могу помочь вам?

– Очень скоро я вам расскажу об этом. Но сейчас… второй подарок!

Оба мужчины покинули свое место у аналоя и зашли за спины стоящим на коленях монахам. Одновременным движением они сорвали капюшоны с их голов и опустили сутаны до самого пупка. У Игнаца глаза на лоб полезли.

– Выбирайте, – прошептал ангельский голос дьявольские слова ему на ухо. – Первый подарок – от меня. А второй – от него, – Ему не было нужды отводить глаза от монахов, чтобы понять: женщина указывает на Книгу.

Монахи вовсе не были монахами. Слева от него стояла на коленях молодая женщина с обнаженной грудью и распущенными волосами. Лицо ее было бледным. Она легонько покачнулась от обнажившего ее рывка. Казалось, что она пьяна или находится в трансе. У фальшивого монаха справа тоже была нежное, белое, безволосое тело, но на его плоской груди вы ступали мускулы, накачанные ежедневным физическим трудом. Игнац пристально посмотрел на раздувающиеся ноздри дрожащие губы молодого человека. Он тоже, казалось, не совсем принадлежал этому миру.

– Выбирайте, – повторила она.

Внутренний голосок Игнаца, успевший набраться сил, громко спросил:

– Я должен выбирать?

Она рассмеялась.

– Угощайтесь.

– Сейчас?

– Этот момент не повторится.

– Здесь?

– Такое возможно только здесь.

– А вы и оба ваши телохранителя отсюда не…

– Нет, – мягко ответила она.

Это должно было бы вызвать у него отвращение. Однако вибрация, которую Игнац ощущал все это время, внезапно приобрела ритмичность и словно скатилась из его грудной клетки в нижнюю часть живота. Вибрация, потрясавшая ранее сердце молодого человека, теперь начала волновать его чресла. Он стал между двумя слабо покачивающимися, стоящими на коленях фигурами и занялся своими штанами. Когда они были расстегнуты и упали, накрыв отвернутые манжеты сапог, он запустил пальцы в две копны волос и притянул к себе головы.

Пока Игнац, постанывая, почти не дыша и дрожа всем телом, получал удовольствие, она шептала ему на ухо – неустанно, щекотно, горячо, возбужденно, так что у него в мозгу, казалось, подергивался змеиный язык. Он слушал объяснения, рекомендации, умозаключения. Пока его член пылал в двуязычном пламени и ему приходилось держать колени сведенными вместе, чтобы они не подкосились, он внимал ее словам. Они были четкими. Они были логичными. Они были правдивыми. И все это время у него перед глазами стояла картинка с рогатым, ухмыляющимся, запускающим лапу в этот мир, уверенным в победе, и она становилась все больше и больше, пока не заняла весь обзор, а затем и весь его мир. И шепот теперь вырывался не из ее, а из его рта, и когда Игнац потерял контроль над собой и начал, тяжело дыша, вздрагивать, он уже принадлежал ей… и ему.

Растерянно моргая, мокрый от пота, Игнац сделал над собой усилие и остался на ногах. Ему захотелось нагнуться, чтобы поцеловать распухшие рты стоящих перед ним на коленях людей, но тут его резко развернули. Лицо телохранителя, отдавшего ему золотой зуб дьякона Маттиаса, нависло над ним, и он с трудом осознал, что штаны по-прежнему болтаются у него вокруг щиколоток.

Навстречу ему метнулся кулак. Мир, в который Игнац еще не совсем вернулся, раскололся на куски от боли.

2

Александра, широко раскрыв глаза, огляделась.

– Здесь я еще никогда не была, – сказала она. Когда девушка говорила, вокруг ее лица появлялось небольшое облачко.

Генрих улыбнулся.

– Здесь уже почти целое поколение никого не было. Возможно, и пробегал кто-нибудь по коридору для слуг. Но так, чтобы по-настоящему быть здесь, чтобы восхититься всей этой красотой… – Он покачал головой.

Александра Хлесль еще раз покружилась, запрокинув голову. За многие годы смены жары и холода фрески и расписные деревянные потолки заметно пострадали, толстый слой многолетней пыли покрывал подоконники и декоративные стенные панели. Окна были слепыми; несмотря на январский холод, воздух в помещении оставался затхлым. Если, и звучало еще эхо прославленных торжеств, имевших место в зале Владислава в королевском дворце Града, Генрих его не слышал. Тем не менее он был полон решимости заставить его звучать – для Александры.

Обычно Генрих, чтобы сделать женщину уступчивой, применял совершенно другой подход: шла ли речь о горничной или дворянке, контраст между его ангельским обличьем и его свирепостью ослеплял всех. Его взгляд, казалось, излучал обещание исполнить любое, самое потаенное сладострастное желание, и это покоряло большинство из них – и служанок и аристократок, – причем последних несравненно сильнее. За ослеплением следовало извращение. С тех пор как Диана рассказала ему о его удивительном и внушающем опасение даре, Генрих наблюдал за ним в действии, экспериментировал, – но не пользовался им. После того как он чуть было не забил до смерти темноволосую шлюху, Генрих больше не осмеливался соблазнять женщин вне борделя: у него не было уверенности в том, что ему удастся контролировать свои чувства. Одно дело, когда тебя вышвыривают на улицу из борделя, потому что ты сломал нос и выбил парочку зубов какой-то красотке. Но столкнуться с подобными обвинениями во дворце – не важно, жалуется на него хозяйка дома или служанка, на лице которой остались совершенно определенные следы, – это уже совсем другое. Тут вряд ли отделаешься запретом переступать порог этого дома. Так можно и в тюрьму попасть, что, в свою очередь, приведет к тому, что он станет абсолютно бесполезным для Дианы и ее планов и сам подпишет себе приговор. Генрих допускал, что она лично наблюдала бы за тем, как подкупленный тюремщик будет душить его. Возможно, она даже села бы на него сверху и воспользовалась бы эрекцией, возникающей у мужчин при удушении, что для Генриха могло бы стать самым желанным смертным часом, если сравнивать его с беспомощным желанием, которое он испытывал к ней. Однако страх Генриха перед смертью, тем более смертью в ее присутствии, был сильнее. Знать о безжалостности Дианы и, несмотря на это, при каждой мысли о ней ощущать в себе огонь желание наслаждаться тем, что полностью находишься в ее власти, было весьма необычным видом извращения. Генрих, испробовавший почти все, всякий раз, думая об этой женщине, чувствовал, как его тело охватывает жаркий трепет.

Впрочем, что его раздражало, так это чувства, которые он испытывал по отношению к Александре Хлесль. В ее присутствии он вел себя весьма уверенно – и вместе с тем так, как будто оказался на совершенно незнакомой территории.

Уверенно, потому что в первую очередь Генрих испытывал удовольствие от мысли, что путь, к которому он вел Александру, должен был закончиться полным ее порабощением и тем, что тело девушки скоро будет до такой же степени принадлежать ему, как уже теперь принадлежала часть ее сердца. К тому же не осталось почти ни одной тайны об Александре, которая бы не была ему известна. Все, что знала приемная мать Изольды и что она выдала, было теперь известно и ему. Он с легкостью изумлял Александру исполнением ее маленьких, совершенно невинных желаний, поскольку знал их все. Так же легко Генрих заставил ее считать, что он ангел, посланный на землю Господом, чтобы подарить ей счастье и жить лишь для того, чтобы настраивать эту юную особу на веселый и счастливый Лад. Если бы его интерес в процессе завоевания женщины лежал в сфере преодоления трудностей на пути к ее сердцу, а не в задаче унизить ее и услышать мольбы о пощаде, как только он впервые овладеет ею, то все это, скорее всего, давно бы ему наскучило.

И все же… И все же каждый шаг на их общем пути вызывал у него ощущение, что он движется в совершенно незнакомом для себя направлении. Генрих с изумлением узнал, что у него возникало теплое чувство при виде ее удивления и восторга, когда он в очередной раз доставлял ей радость. Он был потрясен, когда понял, что его, хотя он и мечтал о том, как увидит ее обнаженной, привязанной к кровати и причинит ей боль, бросает в жар каждый раз, когда их руки случайно соприкасаются. Если он позволял своим фантазиям зайти достаточно далеко, он представлял, как они с Дианой вместе утоляют свой голод, истязая Александру, – точно так же, как они делали в первый день их знакомства с дешевой шлюхой. Однако в этих фантазиях Генрих неожиданно для себя думал о том, как он вмешается, чтобы не дать Диане жестоко расправиться с девушкой.

Это сбивало его с толку. Шлюхи в борделях у городской стены могли бы спеть песню (гнусавую, беззубую песню) о том, куда ведет растерянность Генриха фон Валленштейн-Добровича. Но Александра не присоединилась бы к этому хору.

Она подошла к окну и потерла стекло, чтобы посмотреть в него. Генрих знал, что вид Праги с этой стороны Града захватывает дух. Прозрачный вечерний свет, поднимающиеся вертикально вверх, в синее небо, столбы дыма, мозаика на черных стенах и белоснежные крыши домов заставляли город сверкать перед ее глазами. Внезапно она отшатнулась, будто ужаленная, и посмотрела на руку. Генрих тут же подскочил к ней.

– Заноза, – сказала Александра и показала ему пальчик. Рана была просто смехотворная, но он увидел каплю крови и почувствовал, как по его жилам расплавленным свинцом потекло возбуждение. Не задумываясь, он взял ее руку в свою и слизнул кровь с ее пальца. Затем поднял глаза. Взгляды их встретились. Он увидел, как ее лицо вспыхнуло румянцем. Девушка забрала у него свою руку, но помедлила, прежде чем сделать это.

– Прошу прощения, – сказал он.

Александра откашлялась. Генрих не ожидал, что она сделает ему выговор, и все равно обрадовался, когда девушка промолчала в ответ.

– Занозу непременно нужно вытащить, – заметил он.

– Моя горничная очень ловко управляется с иголкой и пинцетом, – ответила она. Голос ее дрожал.

– Несомненно.

Они по-прежнему стояли рядом у окна. Генрих почувствовал, что напряжение слишком возросло: все в нем требовало воспользоваться замешательством и поцеловать Александру. Однако он понимал, что было еще слишком рано. Она неминуемо будет принадлежать ему! И каждая секунда, на которую он откладывал это событие, делала его победу еще дороже, еще весомее и тем больше удостоверяла ее порабощение. Он отступил на шаг и почувствовал ее разочарование, о котором сама она, скорее всего, вряд ли подозревала.

– Вы только представьте себе, – произнес Генрих и обвел помещение широким жестом, – все здесь блестит и сверкает. Золотая фурнитура отполирована, фрески переливаются богатыми свежими красками. На стенах висят гобелены, с потолочных балок свисают флаги с гербами провинций, и самый большой среди них – флаг короля Богемии. Вон там расположен подиум, на котором играют музыканты. Перед окнами расставлены столы с яствами, в толпе бегают карлики, держа серебряные блюда на голове, чтобы гостям, присутствующим на празднике, было удобно брать с них угощение. Пол пахнет толстым слоем сена, травы и цветов, к нему примешивается резкий запах лошадей…

– Лошадей? – потрясенно перебила его Александра.

– В этом зале устраивались турниры, – пояснил Генрих. – За двустворчатой дверью пандус спускается до уровня внутреннего двора. Его установили, чтобы коней можно было завести в зал.

– Дядя однажды брал меня с собой в Град, когда кайзер Рудольф еще был жив, – призналась она. – С тех пор я мечтала о том, чтобы снова прийти сюда хотя бы разочек, но у моих родителей никогда не находилось времени для этого.

«Я знаю, – подумал Генрих, – я знаю. А почему у них никогда не находилось на это времени? Потому что они ничего не знали об этом твоем желании. Потому что ты не высказываешь желаний, потому что глубоко-глубоко в душе ты уверена, что твое окружение способно читать все твои желания у тебя на лбу. Но этого не умеет никто – кроме одного человека, а именно меня».

Ему было трудно превратить самоуверенную ухмылку победителя в ласковую улыбку. «Ты принадлежишь мне», – сказал он про себя и снова поразился току, что эта убежденность вызвала в нем картину не извивающегося, истязаемого тела а открытого, мокрого от пота лица, прижимающегося к его плечу и просящего его снова сотворить чудо. Он беспокойно пошевелился, потому что гульфик опять стал ему маловат.

– Только скажите мне, куда вы хотите сходить, и я проведу вас туда.

– А вам это можно?

Генрих широко улыбнулся.

– Нет, – ответил он.

– Ах!

Он раскрыл объятия.

– Я ваш рыцарь, фройляйн Хлесль, или вы не знали? Где крест, на котором меня нужно распять, если это поможет вам? Где дракон, которого я должен победить, чтобы спасти вас? – Он закрыл глаза, медленно повернулся вокруг своей оси и продолжил произносить речь подобно комедианту. Она звонко рассмеялась. – Где враг, на копье которого я должен напороться, чтобы впечат…

– Что это вы, черт возьми, здесь делаете? – внезапно раздался чей-то голос. Пораженный неожиданным вторжением, Генрих замер посреди очередного пируэта и бросил взгляд на дверь.

Мужчину сопровождали двое спутников, на первый взгляд похожих на писарей; сам он был высоким и крупным. Голова его вырастала из кружевного воротника, начинаясь с коротко остриженных бакенбард и пышной завитой бородки и заканчиваясь высоким лбом со смехотворным чубом. Генрих упер руки в бока.

– А кто, черт возьми, хочет это знать? – спросил он в ответ бросил на Александру косой взгляд. Лоб ее был нахмурен, как будто девушка пыталась рассмотреть кого-то из стоявших в дальнем конце темного зала людей, пришедших сюда. Ему оказалось, что она узнала одного из них.

– Я – Вильгельм Славата, судья Богемии, бургграф Карлштайна и наместник короля Фердинанда, – ответил мужчина с чубом. – А вы кто такой?

– А я дух кайзера Рудольфа, – насмешливо заявил Генрих, краем глаза заметив, как Александра быстро повернула к нему голову. – Есть ли у вас цепь для меня, чтобы я погремел ею?

Несмотря на расстояние, он увидел, как у Славаты отвисла челюсть. В ту же секунду Генрих бросился к Александре, схватил ее за руку и они побежали к другому выходу из зала. Проскочив мимо базилики Святого Георгия, молодые люди промчались по спускающемуся вниз переулку и, хихикая, как сумасшедшие, свернули налево у Восточных ворот. Затем, спотыкаясь, бросились к монастырю Святого Георгия и, спрятавшись за угол, оказались вне поля зрения старого королевского дворца. Александра, задыхаясь и смеясь, остановилась.

– По-моему, у нас теперь неприятности? – спросила она, как только ей удалось восстановить дыхание.

Генрих отрицательно покачал головой.

– Разве можно предъявить претензии духу старого кайзера?

Она снова рассмеялась. Генрих поразился, как легко было смеяться вместе с ней.

– Нет ли еще чего-нибудь в Граде, что вам хотелось бы посмотреть и что я еще не успел вам показать?

– Дядя рассказывал мне о сокровищнице кайзера Рудольфа…

На мгновение перед мысленным взором Генриха предстал темный подвал, повеяло запахом спирта, разлагающихся законсервированных человеческих тел и мумий, всплыла картина резни карликов, вспомнилась пришедшая почти в последний момент идея сунуть в сундук тела двух уродов вместо камней, которыми он запасся заранее. Неожиданно Генрих понял, что это то самое место, где он сделает последний шаг и получит полную власть над Александрой. Кунсткамера была заперта уже почти целый год. Кайзер Маттиас пренебрегал ею, однако был в курсе, ценности все еще остающихся в ней экспонатов и потому рассматривал ее как некую резервную сокровищницу, которой он сможет воспользоваться, когда придет время Король Фердинанд уже пообещал подарить часть коллекции своему младшему брату Леопольду. Именно Леопольд, которому предстояло стать наместником Тироля после смерти Маттиаса, задумал расширить унаследованное от эрцгерцога Фердинанда II, ставшего притчей во языцех из-за брака с дочерью купца из Аугсбурга, собрание ценностей в замке Амбрас, что под Инсбруком. Оба приказали тщательно охранять остатки коллекции диковинок, и теперь доступ в здание был строго ограничен. Генрих тоже с тех самых пор ни разу не заглядывал сюда, но ключ у него все еще оставался.

Александра положила руку ему на предплечье.

– Простите, – сказала она. – Я поставила вас в затруднительное положение.

Генрих накрыл ее руку своей.

– Ничто не может поставить дух кайзера Рудольфа в затруднительное положение! – отчеканил он. Александра рас-. смеялась, но уже через пару секунд смех ее затих, и она задумчиво посмотрела на его руку. Он поколебался мгновение и убрал ее, и точно так же нерешительно она убрала свою. Девушка снова откашлялась.

– А я и не знал, что вы знакомы со Славатой, – заметил Генрих после продолжительной паузы, во время которой он пытался не дать ее изучающему взгляду проникнуть в его душу и одновременно наслаждался молчаливым зрительным контактом.

– Я с ним незнакома.

– А по вам и не скажешь.

– От вас ничего не скроешь, верно?

Он улыбнулся.

– Я ни с кем из них незнакома, – добавила Александра. – Мне показалось, что я знаю одного из его сопровождающих, но, – она небрежно махнула рукой, – эти двое – всего лишь писари.

3

– Ты здесь новичок, малыш, так что тебе нужно все объяснить.

Вацлав кивнул. Ему было нелегко сосредоточиться на словах Филиппа Фабрициуса, первого писаря графа Мартиница. Могло ли так случиться, что это действительно была Александра, что это ее он видел вчера в зале Владислава, что это она, смеясь, убежала прочь вместе с молодым человеком? Создавалось впечатление, будто то, что они без позволения проникли в старый королевский дворец, всего лишь веселая шутка. Нет, это невозможно. Но длинные вьющиеся волосы, тонкий профиль, то, как она двигалась… Он видел ее только на фоне окна, а затем со спины, да и одета она была в длинный плащ с капюшоном. Это могла быть бог знает какая девушка с такими же длинными волосами, которые она ничем не покрывает. И все же он точно знал, что это была именно Александра. Он узнал бы ее из тысячи, даже в тумане и темноте. Почти всю ночь Вацлав провел без сна, размышляя о том, что означает его открытие. Она тоже узнала его, вне всякого сомнения, но сделала вид, что они незнакомы. Что это должно было означать, не требовало таких уж долгих раздумий; скорее ему понадобилось больше усилий чтобы подавить понимание.

– И где ты был до этого, малыш?

Вацлав поднял глаза.

– Гм!..

– Я спросил, где ты успел уже поработать. – Между бровей Филиппа Фабрициуса появилась вертикальная морщина.

– Меня зовут Вацлав, – ответил юноша, который был по меньшей мере на голову выше первого писаря. – Я работал в фирме «Хлесль и Лангенфель». Мой отец – один из партнеров фирмы.

– И тебя выставили на улицу, потому что ты целый день мечтал о чем-то?

– Прошу прощения?… – недоуменно произнес Вацлав.

– Так почему тебя выставили на улицу, малыш?

– Никто меня на улицу не выставлял! – Неожиданно мотивы его поведения самому Вацлаву показались нелепыми. – Я не хотел сидеть под крылом отца, – ответил он, хотя, признаться, он этого «крыла» совсем не ощущал. Между ними всегда была молчаливая договоренность о том, что Вацлав, работая в конторе фирмы, будет вести себя точно так же, как и все остальные, как Киприан и Андрей. Те, например, несмотря на свою дружбу, дважды в год садились рядом и проводили весьма будничный анализ положения, в котором находится фирма, кто какой вклад сделал и каких ошибок следует избегать в будущем. Однако не было никакой причины признаваться краснолицему Филиппу Фабрициусу, что на самом деле Вацлав ушел из фирмы из-за Александры. Он не мог достаточно долгое время выносить ее постоянное присутствие. Было достаточно того, что он влюбился и не смел надеяться на взаимность; если же объект его страсти постоянно будет у него перед глазами, это превратится в настоящую пытку, которую он просто не выдержит.

– Ты хоть раз вел протокол?

– Во время деловых переговоров… да.

– Здесь речь идет о делах государственной важности, малыш!

– Вацлав. И я полагаю, во время обсуждения дел государственной важности протоколист тоже записывает все, что говорят участники переговоров.

Фабрициус улыбнулся. Это был крупный мужчина, выглядевший лет на десять старше, чем ему было на самом деле; под глазами у него набухли заметные мешки, а толстые щеки покрывали лопнувшие капилляры, образуя красную дельту. Фабрициус явно гордился своей должностью старшего писаря. Еще больше он воображал из-за своей способности пить не пьянея и гордился своим успехом у женщин. Иногда он засыпал посреди рабочего дня. От других писарей Вацлав уже узнал, что во время ведения протокола заседаний никто ему и в подметки не годился. Казалось, что он заканчивал писать предложение до того, как выступавший успевал договорить его. Если же, испытывая недоверие к нему, докладчик желал прочитать написанное, выяснялось, что именно это он и хотел сказать. Филипп Фабрициус мог бы напиться до невменяемого состояния и приползти в Град на четвереньках, но даже тогда получил бы всего лишь выговор. Что же касается его работы, то Филипп был гением, и тот факт, что он не хвастался направо и налево, доказывал, что писарь знал это, как знал и то, что его талант здесь, вообще-то, пропадает зря. Вацлаву еще ни разу не приходилось встречаться с пьяницей, у которого не было бы серьезной причины пить.

– Прежде всего тебе следует знать, что все нужно записывать на латыни.

– Что? Но мне об этом никто…

– Ты что, латыни не знаешь?

– Ну… почему же… по меньшей мере…

– Сложность состоит в том, – произнес Фабрициус и, чтобы подчеркнуть важность момента, поднял палец к носу, – что во время встречи никто на латыни не говорит. Так что тебе следует все переводить, когда записываешь.

– Святые угодники…

– Так-то, малыш. Нам здесь писари нужны, а не бумагомаратели.

– Я это умею, – смело заявил Вацлав, хотя в душе почти отчаялся.

– Хорошо! – просиял Фабрициус. – А сейчас я открою тебе парочку секретов, чтобы ты не казался совсем уж зеленым, когда будешь выполнять свое первое поручение.

– А что вообще обсуждают на этих встречах?

– Понятия не имею. Ты узнаешь об этом, когда прочитаешь свой протокол.

– А кто в них участвует?

– Апостольский нунций? Король? Дух рыцаря Далибора?…

– Достаточно, достаточно. Так, значит, если я прочитаю свой протокол…

– Именно, – подтвердил Филипп.

Вацлав попытался истолковать его взгляд. Он был почти уверен, что старший писарь солгал ему.

– На что еще мне следует обратить внимание? – вздохнув, спросил юноша.

– Свежий пергамент твердый, – бросился объяснять Филипп, явно довольный, что новичок нуждается в его советах. – Пергамент только тогда становится хорошим, когда тебе удается достать такой, который пролежал глубоко в сундуке сотню лет и с которого твои предшественники уже пару раз соскребывали написанное. Так вот, его нужно поскрести в третий раз, и тогда то, что будет лежать перед тобой на столе, начнет мягко и гибко ложиться под перо, как дырка – под язык, если ее достаточно долго лизать. – Он пристально посмотрел на Вацлава. – Ты уже знаешь, о чем это я, малыш?

– В том, что касается пергамента, – нет, – язвительно ответил Вацлав. В том, что касалось второй части сравнения, он тоже совершенно не разбирался, но скорее откусил бы себе язык, чем дал бы понять, что все интимные контакты с женщинами, бывшими у него на данный момент, сводились к перемигиваниям и, если очень сильно повезет, к торопливым совокуплениям в каком-нибудь укромном уголке. Эти встречи, совершенно лишенные изысканности, сводились к древнему как мир «туда-сюда, туда-сюда». Того факта, что во время этих актов он думал лишь об Александре и ужасно стыдился себя, Вацлав и на смертном одре никому бы не открыл.

Филипп улыбнулся и, казалось, понял все то, о чем Вацлав лишь подумал. Будь Вацлав более опытным, то бишь стреляным воробьем, он бы догадался, что старший писарь почувствовал неожиданную недоверчивость своего юного собеседника и направил его мысли на тот путь, на котором он не мог ни о чем другом думать.

– Пергамент, которым мы здесь пользуемся, – продолжил Филипп, – совершенно новый. Отвратительно новый, должен признаться. Перо по нему скользит, чернила текут и не высыхают целую тысячу лет, а каждое движение пера вызывает писк и скрежет, пока все присутствующие не начинают думать лишь о том, как бы половчее придушить тебя.

– И что же я должен делать?

– Нужно на пергамент плюнуть. Так, знаешь ли, от всей души… Вот так… – Филипп откашлялся, собрал во рту воображаемый комок слизи и сделал вид, что хочет сплюнуть прямо на стол. Вацлава передернуло. – Потом растираешь мокроту… Вот так… – Филипп натянул рукав на кисть и стал делать круговые движения, будто втирая что-то в столешницу. – Это помогает.

– О господи, – произнес Вацлав и попытался удержать завтрак в желудке. Перед его внутренним взором появились тысячи пергаментов, которые он держал во время своей работы на фирме «Хлесль и Лангенфель». Многие из них были совсем новенькими. Ладони у него зачесались, и ему показалось, что они неожиданно стали липкими.

– Если бы ты был один, я бы посоветовал помочиться на него, но думаю, сегодня у тебя с этим ничего не выйдет. – Казалось, Филипп был искренне огорчен.

– И слава богу, – слабым голосом произнес Вацлав.

– Что касается пера, то нужно откусить кусочек от его ствола и сплюнуть его на пол.

– Что это за суеверие такое?

– Такое, в какое верит граф Мартиниц, – поучительно сказал Филипп. – Иначе, когда начнешь писать, перо будет плохо лежать у тебя в руке.

Вацлав повесил голову. Он чувствовал себя так, будто ему только что сделали выговор.

– Хорошо, – ответил он.

– Что еще? – пробормотал Филипп и поднял взгляд к потолку. – Дай-ка поду… Да, точно, большинство говорят быстро, слова их льются подобно водопаду, и скоро они начинают забывать, о чем уже сказали. И им очень помогает, если после каждого законченного предложения громко говорить: «Точка!»

– Это правда?

– Что ты имеешь в виду?

– Прошу прощения, Филипп, – буркнул Вацлав. У него было такое ощущение, что он приближается к ревущему водовороту, и единственное, чем он может грести, это соломинка.

Филипп Фабрициус похлопал Вацлава по плечу.

– Ты справишься, малыш.

– Вацлав, – поправил его юноша.

– Ну что, ты все запомнил? Переводи на латынь, втирай плевок, кричи «Точка!». Повтори.

Вацлав повторил все наставления, пока Филипп подталкивал его к двери кабинета, куда его позвали.

– И там будут присутствовать только граф и господин Славата?

– Возможно, не только они, но еще и их секретари. Не наделай в штаны, малыш. Ах да, Славате нравится, когда писари проводят некий ритуал, прежде чем сесть за стол.

– Ритуал? – пролепетал Вацлав, из последних сил стараясь вернуть себе самообладание.

– Он его подсмотрел у какого-то поэта. Как ты относишься к ритуалам, малыш?

– Я не хочу никаких ритуалов. Замени меня, Филипп.

– Та-та-та! У всех все бывает в первый раз. Идем, можешь воспользоваться моим ритуалом, пока своего не придумаешь. Мой мне всегда удачу приносит.

– Спасибо.

– В общем, так: ты садишься, потом опять встаешь, обходишь табурет кругом, показываешь на пергамент, суешь палец в рот, двигаешь им туда-сюда, снова садишься, потираешь перо между ладонями и громко говоришь: «Можем мы наконец начать, ради Аполлона?»

– Ни за что, – отрезал Вацлав.

– Каждый человек – кузнец своего счастья. – Филипп пожал плечами.

– И там действительно будут только граф и господин Славата? – снова спросил Вацлав.

– И их секретари!

– Ну ладно.

– Ты покажешь им класс! – Филипп открыл дверь и втолкнул юношу внутрь. – Ни пуха ни пера, малыш.

– Вацлав, – в очередной раз поправил его Вацлав и оказался перед второй дверью, которая вела прямо в кабинет. Задержав дыхание, он вошел.


Неужели еще минуту назад он думал, что это подобно тому, что попасть в водоворот, имея при себе лишь соломинку вместо весел?

Все было намного хуже.

– Что-то ты задержался, – неласково произнес граф Мартиниц. Волосы у него были взъерошены, и казалось, что еще немного – ион взорвется. После такого приветствия граф внимательно посмотрел на Вацлава и воскликнул: – Батюшки, новенький!

– Он уже человек опытный, – вмешался Вильгельм Славата. – Не так ли, Владислав?

– Вацлав, – прошептал Вацлав. Ему было плохо.

В маленьком кабинете вокруг стола сидели пятеро мужчин. Двоих он знал – это были граф Мартиниц и Вильгельм Славата. Секретарями здесь даже не пахло. Третьим был рейхсканцлер Лобкович, а четвертым – король Фердинанд. Вацлав рухнул на колени и безуспешно попытался потерять сознание.

– Ваше величество, – запинаясь, произнес юноша.

– Обойдемся без формальностей, – ответил король, но прозвучало это так, будто он сказал: «Повесить его, кретина эдакого!».

Взгляд Вацлава остановился на мужчине в сутане.

– Это патриарх Асканио Гесуальдо, апостольский нунций Папы Павла V, – пояснил Вильгельм Славата. – Не волнуйся, юноша. Просто садись и выполняй свои обязанности.

В ушах Вацлава звенели колокола, когда он занимал свое место на противоположном конце стола. В голове у него была пустота, и в этой зловещей пустоте болталась одна-единственная мысль о том, что Филипп просто подшутил над ним, но из-за охватившей его паники мысль никак не могла укорениться. Повинуясь инстинкту самосохранения, Вацлав потянулся к ближайшей соломинке, то есть советам Филиппа Фабрициуса, о которых он с благодарностью вспомнил.

Итак, Вацлав сел, встал, обошел вокруг своего места, вытянул один палец в направлении пергамента, а вторым громко помогал по губам, снова сел и пискнул: «Можем мы наконец начать, ради Зевса?» Взгляд его – взгляд кролика, неожиданно оказавшегося перед пятью змеями сразу, – метался вокруг стола.

Молчание было ледяным. Граф Мартиниц побагровел. Король выдвинул вперед нижнюю челюсть, как осадную башню. Папский посланник пристально рассматривал свои ногти. Вацлав страстно желал умереть. Если раньше у него был один шанс на то, чтобы развить собственные мысли по поводу ведения протокола в присутствии высших сановников государства, то теперь и он исчез.

– Ваше досточтимое превосходительство, мы все согласны с тем, – произнес в наступившей тишине Вильгельм Славата, – что приказ разрушить протестантскую церковь в Клостерграбе был не только правомочен, но и исходил от самого Папы. – На лбу у него блестели капельки пота.

– Святой отец не был поставлен в известность об этом, – возразил Асканио Гесуальдо.

– Нет, был, – буркнул Мартиниц.

– Да, но, к сожалению, задним числом.

– Мы отправили трех почтовых голубей…

– Господь, должно быть, возжелал, чтобы всех трех сожрали соколы.

– Но мы получили ответ, в котором было папское благословение.

– По всей вероятности, произошло какое-то недоразумение. – Эти слова не произвели на нунция ни малейшего впечатления.

– Когда же ты наконец начнешь вести протокол, парень? – спросил граф Мартиниц.

В совершеннейшем ужасе Вацлав уставился на лежащий перед ним листок пергамента. Это был новый пергамент, он еще пах дубильней и мертвой плотью; поверхность его матово блестела. У Вацлава возникло подозрение, что после первого же росчерка пера чернила побегут по нему и скатятся на стол, как капли воды по воску. Но ведь не могут абсолютно все советы Филиппо быть только злой шуткой!

– Ваше величество, господа, положение однозначно… – начал Гесуальдо. Его прервало отчаянное харканье Вацлава. – Если святой отец занял совершенно четкую позицию… – «Тьфу!» Глаза Гесуальдо расширились, голос его затих.

Пять пар глаз впились в кругообразные движения, которые делал Вацлав, втирая в пергамент смачный плевок. Раздавался ритмичный скрип. Вацлав злобно посмотрел на собственную руку, но тут до него дошло, что надо что-то сказать.

– Пергамент слишком гладкий! – пробормотал он и попытался найти в себе достаточно мужества, чтобы поднять глаза. Когда ему это удалось, он встретился взглядом с королем. У Фердинанда был такой вид, будто он в любую секунду мог отдать приказ о казни нового писаря.

Теперь уже помятый пергамент лежал на столе. Вацлав макнул перо в чернила и вывел на пергаменте первую букву. Но подсознание напомнило ему о следующем совете.

– Ты уже закончил? – В голосе графа Мартиница слышался треск разбитого стекла и звон ножей.

Вацлав вонзил зубы в перо и попробовал оторвать от него пару пушистых отростков. Но они сидели на удивление прочно. Он рванул сильнее. Свеженабранные чернила полетели во все стороны. Нунций Гесуальдо осмотрел свою сутану и промокнул пятно пальцами. Кончики его пальцев тут же почернели. Гесуальдо беспомощно посмотрел на них. Вацлав сидел не шелохнувшись, забыв вынуть кусочки пера изо рта. Затем он повернул голову и сплюнул. С пера, которое он сжимал в бесчувственной руке, слетела капля чернил и приземлилась на стол, на расстоянии волоса от пергамента.

– Вот теперь я закончил, – прошептал Вацлав и поспешно накрыл чернильное пятно рукавом. Юноша почувствовал, как жидкость пропитывает ткань, и в его голове мелькнула смутная мысль о том, что сегодня он надел свое лучшее платье. Затем Вацлав увидел, что на лице короля Фердинанда появились несколько черных точек, однако он, похоже, ничего не заметил. В самый последний момент Вацлаву удалось сдержаться и не обратить на это высочайшее внимание. «Господи, позволь мне умереть, – мысленно молился юноша, – дай мне умереть прямо на этом месте, пожалуйста…»

– В прошлом у Святого престола не возникало никаких трудностей с тем, чтобы отстаивать свою позицию, – произнес король Фердинанд. – Например, когда сожгли этого Джордано Бруно.

– Ах да, ваше величество… так это было еще во времена Папы Климента. – Гесуальдо кашлянул. – Вспомните, ваше величество, у этого монаха всего и было-то, что пара сумасшедших приверженцев. Кроме того, с тех пор прошло уже почти двадцать лет. Времена изменились.

– И когда Святой престол выступил против гуситов, у него тоже не возникало сомнений. А ведь гуситы имели очень много приверженцев.

– Вашему величеству достаточно просто заглянуть в хроники, чтобы узнать, как опустошила страну гуситская война.

– Опустошила? – Граф Мартиниц неожиданно поднялся, как дрожжевое тесто. – Да страна уже сейчас переживает опустошение! Я не хотел говорить об этом, но в моем доме лежит молодой человек, мой любимый племянник! На него напали протестанты – прямо здесь, в Праге! У нас под носом! На наших улицах! Его избили, а затем, полумертвого, бросили в канаву. Ему сломали челюсть и выбили зубы, не имея на то никакой причины, кроме той, что он принадлежит к католической вере. Или вы хотите выжидать до тех пор, пока первый католический священник не окажется, истекая кровью, избитый, на берегу Влтавы, ваше превосходительство? А я говорю: никакой пощады сепаратистам, бунтовщикам, еретикам и убийцам!

– К черту, – в холодной ярости произнес король Фердинанд. – Мы провели переговоры с Нашим возлюбленным дядей Максимилианом Баварским и с каждым членом Католической лиги в отдельности – с епископами Кельна, Майнца, Трира, Вюрцбурга! Мы лично присутствовали при этих переговорах. Без Нас Контрреформация в последние годы не продвинулась бы ни на шаг, а возможно, вся Богемия была бы уже протестантской. И какова награда? Семьи Наших наместников в столице Богемии подвергаются нападениям! Передайте святому отцу, что Мы вспомним о том, как мало он поддержал Нас в Нашем великом деле, как только Мы станем кайзером… Ради всех святых, парень, что это за движения ртом? Ты что, рыба? Давай уже, говори, что там у тебя!

– Т…точка! – произнес Вацлав с закрытыми глазами и в абсолютной уверенности, что только что добился для себя смертного приговора.

В этот момент снаружи раздался приглушенный крик и послышался топот бегущих ног, обутых в тяжелые сапоги. Затем обе половинки двери почти одновременно распахнулись и мешанина из рук и ног вкатилась в кабинет. Мужчины повскакивали со своих мест. Столешница подпрыгнула, чернильница Вацлава перевернулась и пролила черное озеро на торопливо накарябанные строчки на пергаменте. Куча на полу разными голосами исторгала ругательства, пытаясь разделиться. Король Фердинанд достал рапиру из ножен. Вацлав разглядел солдатские сапоги, широкополую шляпу и массивный ремень с пустыми ножнами, а также легкий пестрый жакет, широкие штаны и большие сверкающие ботинки. Солдат поднялся на ноги, пнул мужчину, с которым они вместе ввалились в комнату, и сразу же упал на колено перед королем. Фердинанд крепко сжимал рапиру и был так бледен, что Вацлаву стало ясно: король решил, что на него совершается покушение. И с еще большим изумлением юноша понял, что второй мужчина – Филипп Фабрициус.

– Сообщение вашему величеству, – выдохнул солдат и поднял вверх депешу. От него пахло потом и лошадьми, он был покрыт пылью, от его перчаток шел пар, сапоги были сырые, а под колесиками шпор виднелся медленно тающий снес Стало очевидно, что именно произошло. Посланник ворвался с докладом в приемную, когда Филипп стоял у двери и подслушивал. Вместо того чтобы отойти в сторону, писарь неожиданно кинулся под ноги солдату, и они оба в виде клубка из переплетенных конечностей ввалились в кабинет. Главный писарь медленно поднялся, и Вацлав увидел, что его красное лицо приобрело почти фиолетовый оттенок.

Король Фердинанд вырвал депешу из рук солдата. Он сломал печать, удостоверился в том, что документ предназначался ему, и без лишних церемоний положил его на стол. Развернув бумагу, король стал читать.

– Но здесь же все на латыни! – рассерженно воскликнул он. – Разве Мы не запретили давным-давно составлять важные документы на латыни? – Затем он с трудом продолжил читать, и лицо его стало жестким.

– Отвечать будете, ваше величество? – спросил солдат, не поднимая глаз.

– Нет, – медленно, низким от едва сдерживаемой ярости голосом произнес Фердинанд. – Нет. Благодарю тебя, сын мой.

Солдат вскочил, ударил себя кулаком в грудь напротив сердца, молодцевато развернулся кругом, не забыл, выходя, отпихнуть Филиппа и исчез. Но запах его оставался в комнате. Вацлав и Филипп переглянулись. Филипп опустил голову и снова покраснел.

– Что случилось, ваше величество? – спросил рейхсканцлер Лобкович.

– Открытое восстание в Браунау, – ответил король. – Аббат Вольфганг попытался закрыть протестантскую церковь. Восставшие осадили монастырь, им помогают регулярные войска.

– Вот оно, началось, – прошептал Лобкович.

Вацлав переводил взгляд с одного мужчины на другого. На лицах Мартиница и Славаты можно было прочитать растерянность, лицо короля Фердинанда потемнело от ярости, Асканио Гесуальдо по неизвестной причине казался самодовольным, и только Зденек фон Лобкович, похоже, был действительно потрясен.

– Нам нужно собрать совет, – сказал после паузы король. – Мы должны немедленно остановить их, иначе вся земля восстанет. Пошли вон! – Он указал на Филиппа и Вацлава. – Никаких протоколов!

Вацлав и Филипп поспешно поклонились и спиной вперед выскользнули из кабинета. Очутившись за дверью, за пределами кабинета, Филипп предусмотрительно закрыл внешнюю дверь, развернулся, прислонился к стене, провел рукавом по лбу и одним махом выпустил из легких весь скопившийся там воздух. Вацлав стоял посреди приемной и не знал, следует ли ему схватить первого писаря за горло или просто упасть на пол и разрыдаться. Филипп неожиданно ухмыльнулся, затем захихикал и, наконец, рассмеялся. Вацлав тупо уставился на него.

– Ты лучше всех! – хохотал Филипп. – Надо же, сделал абсолютно все! Каково? Даже «Точка!» и то промямлил. Парень, такого ученика у меня еще никогда не было! Ты точно лучше всех, малыш!

– Вацлав, – сквозь зубы процедил юноша.

Филипп ударил ладонью по коленке. Он так сильно смеялся, что начал медленно сползать по стене на пол. Неожиданно дверь распахнулась и из кабинета вышел Вильгельм Славата. Он нагнулся и, не раздумывая ни секунды, крепко схватил Филиппа за ухо. Лицо писаря скривилось, когда королевский наместник поднял его на ноги.

– Ой… ой-ой… Ваше превосходительство, пожалуйста… ой!

– Каждый год к нам приходит новый писарь, – прошипел Славата, – и каждый раз, когда он приступает к выполнению своих обязанностей, я вынужден смотреть, как зеленый от страха парень пищит что-то вроде «Вы там уже готовы наконец?». Затем новичок плюет на пергамент или еще какую глупость учиняет, которая нормальному человеку и в голову никогда бы не пришла.

– Ой… снова пискнул Филипп, став на цыпочки и наклонив голову набок, чтобы немного ослабить боль, причиняемую пальцами безжалостного Славаты.

– Неужели, Филипп Фабрициус ты до сих пор не понял, что я давным-давно догадался, кто стоит за этими проделками?

– Ой-ой, ваше превосходительство!

– Ты меня что, идиотом считаешь?

– Нет, ваше превосходительство! – Голос Филиппа взлетел на невообразимую высоту. Славата почти полностью выпрямил руку, и теперь со стороны казалось, что Филипп висит в воздухе, подвешенный за ухо.

– И что же нам следует сделать, Филипп Фабрициус?

– Уй-уй… я больше…никогда, ваше превосходительство!

– Ответ неверен!

– Так точно, ваше превосходительство… а-а-а!

– И что же нам следует сделать, Филипп Фабрициус? – повторил королевский наместник.

– По… понятия не имею, ваше превосходительство!

– Нам следует придумать что-нибудь новенькое! – гаркнул Славата. – Шутке с пергаментом, покусанным пером и всей прочей глупостью уже сто лет в обед! В свое время так шутили надо мной, когда я, будучи зеленым юнцом, приступил к выполнению служебных обязанностей писаря, а я уже старик!

– А-а-а-а, так точно, ваше превосходительство!

Славата выпустил ухо Филиппа, и первый писарь перестал тянуться вверх. Ухо его горело. Славата широко улыбнулся и повернулся к Вацлаву.

– Впрочем, мне еще не доводилось видеть, чтобы новичок выполнил всю эту чушь до самого конца. Всем остальным удавалось взять себя в руки раньше.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – прошептал Вацлав.

– Ладно, забыли. – Славата снова перешел на деловой тон: – Фабрициус, королю все-таки нужен протоколист! Граф Мартиниц жаждет крови из-за нападения на племянника и король на его стороне.

– Как прикажете, – слабым голосом произнес Филипп.

– Чтоб через минуту был в кабинете с пером и всеми принадлежностями! Пошел!

Филипп пулей вылетел из приемной. Он бросил косой взгляд на Вацлава, и тому показалось, что в нем, по крайней мере, была благодарность за то, что новичок держал рот на замке и не ухудшил и без того плохую для первого писаря ситуацию.

Славата улыбнулся Вацлаву.

– Ты вовсе не впал в немилость, не бойся. Все мы когда-то были молоды, кроме разве что папского нунция – тот уже таким на свет народился. – И королевский наместник подмигнул ему. Затем лицо его вновь стало серьезным. – Для того, что сейчас будет обсуждаться, нужен очень опытный протоколист. Конечно, Фабрициус ребячлив, но дело свое знает. А ты заслужил перерыв. «Т… точка!» – Славата покачал головой. – Иди домой, Владислав.

– Вацлав, – поправил его Вацлав, но сказал это уже в спину королевского наместника.

4

Киприан устал, промерз до костей и проголодался. А еще он был раздражен. Причиной первых трех пунктов были непрестанные поиски знаков, которые могли бы подсказать, куда же исчезла, копия библии дьявола из кунсткамеры, а четвертого – тот факт, что поиски до сих пор не увенчались успехом. Похоже, на этот раз дядя Мельхиор самого себя вокруг пальца обвел. Разумеется, они проверили все следы, и частично им в этом помогли оставшиеся у Андрея ценные связи при дворе, возникшие еще в те времена, когда он занимал должность первого рассказчика. Старый кардинал после долгих совещаний неохотно согласился играть настолько пассивную роль, насколько это возможно. Он с большим трудом примирился с тем, что у него больше нет свободы передвижения, которой он наслаждался, будучи еще епископом Нового города Вены. То, чем активно интересуется кардинал и министр кайзера – а тем более настолько непопулярный, как несгибаемый Мельхиор Хлесль, – явно вызовет куда больший интерес окружающих, чем расспросы какого-то никому не известного епископа. Впрочем, расследование их ни к чему не привело. Все, что им оставалось, – это обратиться напрямую к обоим мужчинам, которым в свое время частично доверился дядя Мельхиор, а именно к Зденеку фон Лобковичу и Яну Логелиусу. Но Киприан отговорил друзей от этого. Ведь если эти двое были замешаны в жуткой подмене, то в случае подобного шага министр со товарищи лишались преимущества, заключавшегося в том, что противная сторона не знала, раскрыт ли их обман.

Киприан предположил, что решение загадки связано с тем фактом, что в сундук положили не первые попавшиеся трупы, а двух придворных карликов кайзера Рудольфа, явно умерших неестественной смертью. Но и этот след никуда не привел. Впрочем, все указывало на то, что несчастные карлики после смерти кайзера попытались нажиться в его кунсткамере и во время мародерства поубивали друг друга, а последний, Себастьян де Мора, покончил жизнь самоубийством. На вопрос, мог ли Себастьян самостоятельно совершить подлог, оставался открытым, и нить, связывающая его с сообщниками, пока никуда не вела. Нить могла бы стать путеводной, если бы два карлика оставались пропавшими без вести, однако она оборвалась, как только было совершено ужасное открытие в подвале под развалинами фирмы «Вигант и Вилфинг». Кто-то явно сыграл здесь свою роль, кто-то, умудрявшийся все эти годы оставаться незамеченным. Именно этот «кто-то» достал Кодекс из сундука и положил на его место двух убитых карликов, кто-то, у кого оказался ключ, которого быть не должно. Киприан уже много раз ловил себя на мысли о том, что двадцать лет назад они вступили в схватку с самим дьяволом, а не с кругом заговорщиков, хотевших воспользоваться могуществом ада себе во благо. Тем не менее у него превалировало ощущение, что этот таинственный некто, находившийся в самом центре всей истории, был ближе к нему и его жизни, чем предполагали все остальные. Частично его раздражительность основывалась на том, что в последнее время он все чаще ловил себя на желании обернуться. Это было настолько несвойственно такому человеку, как Киприан Хлесль, что он и сам уже начал беспокоиться по данному поводу.

Праздник Рождества Христова практически прошел для него незаметно – так нечетко он воспринимал окружающее. Киприан вынужден был признаться самому себе в том, что отношения Александры и ее матери, которые становились все более напряженными, никогда бы не привлекли его внимания, если бы Агнесс однажды ночью сама не поделилась с ним своим беспокойством. Жена расплакалась и во всем обвинила себя. Ее собственная мать в свое время так долго относилась к ней с ненавистью и презрением, что Агнесс была убеждена в том, что эти чувства отразились на ней и что она – самая плохая мать, какую только можно придумать. Ему с большим трудом удалось успокоить жену. После этого случая Киприан отвел Александру в сторону и… все испортил, потому что наорал на дочь, проявившую упрямство и своеволие, когда он начал расспрашивать ее. Она ответила ему тем же и выскочила из зала, хлопнув напоследок дверью, и оставила Киприана размышлять – как и Агнесс – о его отношениях с собственным отцом и задаваться вопросом, можно ли вообще разорвать цепи своего прошлого.

Киприан приказал слуге стянуть с себя узкие, промокшие от снега сапоги и удивленно поднял глаза, как только понял, что Агнесс уже продолжительное время стоит в дверях Он улыбнулся. Она не ответила на его улыбку.

– Идем со мной, – сказала Агнесс.

Он последовал за ней прямо как был, стягивая на ходу шерстяные носки, которые не очень-то согревали его. Агнесс по-прежнему шла впереди мужа, и, когда стала подниматься по лестнице, он едва сдержался, чтобы не упрекнуть ее за отрывистую речь. Он понял, что поступил правильно, как только Агнесс остановилась на лестничной площадке и повернулась к нему. Лицо ее было бледным. Стараясь не разрыдаться, она беззвучно плакала. Киприан обнял жену и стал ее баюкать. Его сердце сжалось от страха.

– Скажи, что же я сделала не так, – прошептала Агнесс. Киприан крепко взял ее за плечи и посмотрел ей в глаза.

Она смахнула слезы и уставилась в пол.

– Скажи мне, – еле слышно повторила она.

– Я не знаю, – ответил он. Лицо его был мрачным и озабоченным.

– Я тоже не знаю. – Агнесс безнадежно покачала головой. – Я тоже…

– Что случилось?

Вместо ответа она повернулась, взяла его за руку и подвела к двери. Холод пополз по его спине, когда он понял, что они подошли к спальне Александры. Он нервно сглотнул. Агнесс отворила дверь и втянула его внутрь.

На краю кровати, ссутулившись и сцепив руки в замок, сидела девушка с распущенными волосами. Киприан прищурился Платье было смято, но он распознал в нем то, которое недавно подарил Александре. Девушка подняла голову, и он увидел красное, опухшее от слез лицо. Это была горничная Александры.

– Расскажи еще раз! – велела Агнесс. Девушка вздрогнула и опустила голову.

– Я-ад и-не мо-огу-у, – тихо провыла она. – Пощадите, господин, поща-ади-ите.

– Что случилось? – снова спросил Киприан. Его напугал звук собственного голоса, а горничная снова вздрогнула и закрыла лицо руками.

– Прошу вас, прошу, прошу-у-у!

В два прыжка Агнесс очутилась возле кровати и вцепилась горничной в волосы. Словно во сне, Киприан протянул руку и схватил жену за запястье. Он не знал, как сильно сдавил ей сустав, но она ахнула и разжала пальцы. Горничная ревела белугой. Взгляды Агнесс и Киприана встретились. От ярости, горевшей в глазах жены, Киприан едва не задохнулся. Когда-то я частенько видел подобное неистовство в других глазах – в глазах Терезии Вигант, матери Агнесс. Иногда это случалось, когда она смотрела на него, Киприана, и думала, что никто этого не замечает; но в большинстве случаев подобными взглядами она награждала свою дочь. Он почувствовал, как к горлу подкатила тошнота, и рефлекторно сглотнул. Затем медленно покачал головой, не отводя взгляда от жены. Гнев Агнесс сменился испугом, а затем – печалью, чуть было не заставившей теперь уже его расплакаться. Он выпустил запястье Агнесс, присел на корточки возле горничной, взял ее руки в свои и не отпускал, пока девушка не успокоилась и не смогла посмотреть на него. Он молчал и даже заставил себя изобразить на лице подобие улыбки.

– Она сказала мне, что я не должна никому рассказывать! – всхлипнула горничная.

– Я отменяю это распоряжение, – заявил Киприан.

– Но…

– Я отменяю это распоряжение, – повторил он. – Что касается тебя, то ты не могла поступить иначе и не подчиниться, ведь Александра твоя хозяйка.

– Ей следовало сразу же сообщить нам… – прошипела Агнесс, но Киприан бросил на нее быстрый взгляд, надеясь, что она поймет, о чем он хотел сказать. Взгляд ее затуманился, обратившись в прошлое, и он, присоединившись к ней, снова увидел, как карабкается по узкой крутой лестнице к воротам Кэртнертор в Вене, на верхнем укреплении которых его ждала Агнесс. Он увидел у подножия лестницы горничную Агнесс, Леону, делавшую вид, что она не замечает его и не знает, что влюбленный приближается ко второй половине своей души.

– Но это же совсем другое дело! – возразила Агнесс.

Киприан покачал головой. Он по-прежнему смотрел на Агнесс. Жена недовольно засопела и стиснула зубы, чтобы снова не расплакаться.

– Мне бы это и в голову не пришло, – после паузы сказала Агнесс. – Александра вырядила ее в свое платье, а затем приказала лечь в постель, спиной к двери, и прикинуться спящей.

– Я действительно заснула, – всхлипнула девушка. – О, фройляйн Хлесль, простите меня, я и правда уснула!

– Это у нас ты должна просить прощения! – заявила Агнесс, но в ее голосе уже не было резкости – вместо нее звучала боль матери, чей ребенок придумал изощренный план, чтобы ввести родителей в заблуждение. – ~ Она захрапела. Александра никогда не храпит. Неожиданно мне стало ясно, что это вовсе не наша дочь, хотя платье и ее. Я подошла к кровати и… – Агнесс развела руками.

– И как часто тебе приходится здесь спать? – спросил Киприан.

Горничная снова расплакалась. Киприан терпеливо ждал, хотя больше всего ему хотелось вскочить, выбежать из дома и помчаться куда глаза глядят. Как только девушка поняла, что он не станет впадать в неистовство, она собралась с духом.

– Это уже в пятый раз, – прошептала она.

– С каких пор?

– С последнего Адвента.[23]

– Куда она ходит?

– Я не знаю, господин Хлесль. Я правда не знаю.

– С кем она встречается? – задала вопрос Агнесс.

Горничная отчаянно закусила губу. Киприан снова покосился на жену. Она, похоже, почти полностью оправилась.

– Не все молодые люди такие порядочные, каким был ты, дорогой, – заметила она, и на ее губах появилась слабая улыбка.

– Но твоя мать меня таковым не считала.

– Да, – согласилась Агнесс, и ее улыбка погасла.

– Он один из этих, из придворных, – решилась горничная. – Его зовут Генрих фон Валленштейн-Добрович.

Агнесс пожала плечами. Затем она задумчиво прищурилась.

– Кажется, она как-то раз упомянула это имя. Спросила меня, не знаю ли я его. Я тогда ничего такого не подумала. К сожалению, я ее практически не слушала… Проклятие!

Киприан задумался.

– Есть один Альбрехт фон Валленштейн… настоящий дворянин, из Моравии, верный католик, преданный королю Фердинанду. Если, конечно, это тот, о ком я слышал. В прошлом году он помог королю Фердинанду солдатами и деньгами, когда тот впутался в войну с Венецией, – единственный из всех королевских вассалов. Возможно, речь идет об одном его дальнем родственнике.

У Агнесс засверкали глаза.

– Наверняка этот тип считает, что ему все позволено лишь потому, что его родич, который ему седьмая вода на киселе, имеет кучу золота и добился расположения короля…

– Он настоящий дворянин! – воскликнула горничная, Александры.

– Ты его знаешь?

Девушка покраснела.

– Я его разочек видела.

– Что он за человек?

– Он красив, он… ангельски красив, – стыдливо произнесла она.

Агнесс недоуменно подняла одну бровь.

– Значит, он хотя бы в этом меня превосходит, – заметил Киприан. Агнесс изумленно обернулась к нему. Киприан натянуто улыбнулся. – Я просто хотел успеть сказать это раньше тебя.

– Киприан, что же нам делать?

– Наша дочь влюбилась.

– Она обманула нас!

– Это у нее наследственное, разве нет?

– В нашем случае все было несколько иначе!

– Сколько ни повторяй эту фразу, правдивой она не станет.

Агнесс сжала кулаки, но затем плечи ее поникли.

– Я не могу относиться к этому с легкостью. – Она внимательно посмотрела на мужа. – Но ведь ты тоже вовсе не так легко к этому относишься, верно?

Он развел руками.

– Вовсе нет!

– Лучше бы ты солгал, Киприан.

– Меня тоже не очень-то радует, что Александра не открылась нам, – пробормотал он. – Но мы не в том положении, чтобы осуждать ее за это, не правда ли?

Агнесс продолжала смотреть на него. Ему пришлось приложить усилия, чтобы выдержать ее взгляд. Наконец она отвернулась. Он понял, что лишь наполовину убедил жену в бесхитростности своих мыслей.

– Фрау Хлесль! – раздался дрожащий голос горничной, по-прежнему сидящей на кровати. – Вы теперь выставите меня на улицу? – Она снова стала всхлипывать.

Киприан взглянул на Агнесс и понял, что в мозгу жены промелькнуло воспоминание о том, как ее мать выставила на улицу ее самую первую, любимую няню, Агнесс села рядом с рыдающей девушкой на кровать и обняла ее.

– Наказывать следует хозяйку, а не служанку, – раздосадованно произнесла она и погладила плачущую горничную по~ спине, пытаясь утешить ее. Киприан выпрямился и посмотрел на жену сверху вниз. Он снова почувствовал, как сильно любит эту женщину.

– Она четырежды возвращалась домой целой и невредимой, – сказал он. – И в пятый раз вернется. Но сегодня же вечером нужно с ней поговорить.

– Нужно подыскать ей кандидата в мужья, – ответила Агнесс с ноткой горечи в голосе. – Мы слишком долго позволяли дочери делать все, что ей вздумается. Вацлав составил бы ей идеальную партию, и если бы они…

– До тех пор пока Андрей не найдет в себе мужество раскрыть Вацлаву глаза на его прошлое, ничего из этого не выйдет, – возразил Киприан. – Вацлав считает, что они с Александрой двоюродные брат и сестра, а он слишком щепетилен, чтобы не обращать внимания на этот факт. Кроме того, я никогда не стану предлагать Александре никаких кандидатов в мужья, да и тебе тоже не следует этого делать, даже если бы у нас на примете был такой же зять, как Вацлав фон Лангенфель, желанный и достойный Александры. Вспомни только, сколько горя принесло нам то, что твой отец захотел обручить тебя с Себастьяном Вилфингом.

– Я помню, – прошептала Агнесс. – Я помню. Я просто беспокоюсь за нее.

– Тот факт, что она тайно встречается с этим Генрихом фон Валленштейном, вовсе не означает, что они делают что-то дурное. Я хочу как можно скорее познакомиться с молодым человеком лично, Тогда-то мы узнаем об их отношениях побольше. А пока придется положиться на разумность Александры. Она ведь наша дочь!

– В таком случае вряд ли она унаследовала достаточную разумность, – возразила Агнесс, но губы ее сложились в улыбку.

– Бедолага, – ухмыльнулся Киприан.

– А что ты намерен делать сейчас?

Он нагнулся за сырым шерстяным носком, который бросил у кровати.

– Пойду разомну ноги. Может, повстречаю на пути нашу влюбленную парочку.

– И это все, Киприан?

– Все. А что?

Агнесс впилась в него взглядом. Он улыбнулся и пожал плечами, а затем послал ей воздушный поцелуй.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Она кивнула.

– Я люблю тебя, Киприан Хлесль.

Ожидая, пока слуга снова натянет ему на ноги узкие сапоги, Киприан размышлял о том, как нелегко ввести в заблуждение женщину, с которой провел столько лет совместной жизни. Агнесс показалось, что его что-то насторожило. И действительно… «Он красив, он… ангельски красив», – сказала горничная о том человеке, которому, очевидно, Александра подарила свое сердце. Возможно, девушка не осознавала этого, но на самом деле фраза прозвучала так, как будто она сначала хотела сказать: «Он дьявольски красив». На этот счет у Киприана было особое мнение: он полагал, что каждому человеку присущ некий инстинкт, который куда полезнее человеческого сознания, ибо он способен распознать то, что мозг никогда не может принять как реальность. Киприан несколько pas стукнул каблуком о пол, чтобы сапоги лучше пришлись по ноге. Разве последние несколько недель он не испытывал потребности бросить взгляд через плечо, так как боялся, что дьявол уже наступает ему и его близким на пятки? Может, он просто не туда смотрел? Может, ему следовало заглянуть в самое сердце своей семьи, чтобы понять: дьявол уже объявился в ней? Он почувствовал легкий укол, заставивший его сильнее стиснуть зубы. «Это все суеверия, – сказал себе Киприан, – ты хуже старой сплетницы!» И тут же спросил себя, не следует ли считать суеверием то, что последние слова Агнесс прозвучали для него как прощание?

Испытывая чувство подавленности, пока еще не ставшее частым гостем в его жизни, он открыл дверь.

Перед ним стоял Мельхиор Хлесль. Кардинал поднял руку, собираясь постучать в дверь. Вид у него был такой, будто он увидел ходячий труп.

5

У кардинала Мельхиора возникло ощущение, что обстоятельства, происходящие вокруг него, текут полноводной рекой, и он пытается зацепиться за утес и не дать воде сорвать себя с него.

– Я уже сообщил Андрею! – выдохнул он.

– Я думал, ты сейчас в Вене, празднуешь заключение мира с Венецией.

Мельхиор схватил Киприана за грудки.

– Нельзя терять ни минуты!

– Ты даже шляпу не надел, – заметил Киприан. – Еще простудишься, заболеешь и умрешь.

– Плевать я хотел на смерть, – отрезал Мельхиор. – Есть вещи куда хуже ее. И плевать я хотел на мир с Венецией – он ничего не будет стоить, если мы оплошаем.

Киприан промолчал. Мельхиор выдержал взгляд холодных голубых глаз; сердце его стало биться ровнее. Он неожиданно понял, что все еще держит Киприана за плащ, и отпустил его. Толстая ткань была заметно помята. Мельхиор расправил ее и предпринял робкую попытку разгладить. И тут же понял, что вынужден смотреть на племянника снизу вверх.

– Когда мы в прошлый раз вступили в бой с библией дьявола, мне было столько лет, сколько тебе сейчас, – невольно вырвалось у него.

– Да, – согласился Киприан. – И сейчас я чувствую себя на столько же лет, на сколько ты тогда выглядел.

– Не хотел я снова тянуть все тот же жребий. Если бы я мог предусмотреть…

– Мы всегда знали, что выиграли лишь одну битву, а не всю войну разом. Войну со злом выиграть нельзя. Можно просто постоянно бороться, не более того.

– Киприан, мы теперь стражи библии дьявола. Неужели ты этого еще не понял? С тех самых пор как Вольфганг отказался восстанавливать орден семи Хранителей, эта обязанность лежит на нас!

По лицу Киприана Мельхиор понял, что племянник только сейчас осознал этот факт, а раньше он особо не задумывался над тем, что произошло. Для него самого, Мельхиора Хлесля, осознание этого стало горой изо льда, погрузившейся в его душу, когда они отправились в путь несколько недель назад, намереваясь добраться до Браунау. Он тогда ничего не сказал двум своим спутникам; он надеялся, что им не придется брать на себя роль стражей и что вопреки всему надежно спрятанная библия дьявола будет лежать себе в подвалах монастыря Браунау. Или, по крайней мере, так ему казалось.

– Дядя Мельхиор, войди в дом, обогрейся. Я пробегусь немного и присоединюсь к тебе.

– Киприан, у нас нет ни минуты!

Киприан отвел глаза. Мельхиор проследил за его взглядом и увидел парочку. Молодые люди держались за руки, пытаясь сохранить равновесие на обледенелой дороге. Они шли в направлении дома Киприана. Мельхиор услышал звонкий женский смех и заметил, как напряглось лицо племянника. Казалось, Киприан хотел заглянуть под капюшон женщины. Молодые люди, скользя по застывшему снежному месиву, прошли мимо них и дальше по переулку, прочь, пока не скрылись в ранних сумерках. Мельхиор внимательно наблюдал за племянником.

– Кого ты высматриваешь?

– Александру.

Мельхиор кивнул.

– Она стала взрослой, сын мой. Вспомни о вас с Агнесс, были на пару лет моложе ее…

– Войди в дом и объясни это Агнесс, – предложил ему Киприан и натянуто улыбнулся. – Возможно, она поверит мудрости матери-церкви и отца-кардинала.

Мельхиор затаил дыхание.

– Все настолько серьезно?

– Я ни в чем не уверен. Но что-то серьезное в этом есть верно?

– Киприан, вам с Андреем нужно срочно отправляться в Браунау.

Киприан наконец перестал смотреть в ту сторону, куда ушла молодая пара. Молчание его заставило Мельхиора снова заговорить.

– Я могу дать вам в спутники полдюжины надежных людей. Они уже собираются в дорогу. Через два часа вы могли бы уехать.

– Через час стемнеет, дядя, – заметил Киприан тем же самым тоном, которым он мог спросить: «Не хотите ли еще бокал вина?» – А потом закроют ворота.

Мельхиор огляделся. Неожиданно он почувствовал себя дураком. Он только сейчас понял, что его редкие седые волосы треплет холодный ветер, портит ему прическу и вызывает головную боль; что он надел слишком тонкий плащ, что сапоги его промокли и ноги потихоньку начинают леденеть; что он, добрый час тому назад получив сообщение, словно беспокойная наседка, вылетел из своего дворца и помчался к Андрею, после чего, по-прежнему с непокрытой головой, поспешил сюда – задыхаясь и прихрамывая. Не слишком ли сильно он поддался панике, учитывая свой возраст? Кардинал сглотнул и сделал глубокий вдох.

– Давай войдем в дом. Я все тебе объясню, – не отступал он.

Киприан покачал головой.

– Я немного задержусь.

– Но Андрей в любой момент…

– Андрей и. сам в состоянии войти в дом. Садитесь у огня и не забудьте передать моей жене, что в скором времени я к вам присоединюсь.

– Я так понимаю, что сегодня уже ничего больше не произойдет, но вы должны выехать завтра, прямо с утра, как только откроют ворота!

– Хорошо, до этого момента мы успеем поговорить. Только не прямо сейчас.

Мельхиор почувствовал, как Киприан пожал ему руку. Племянник отвернулся. Кардинал схватил его за полу плаща.

– Киприан, она больше не в безопасности, – прошептал он. Киприан невольно обернулся.

– А она когда-нибудь была в безопасности?

– Вольфганга и монахов больше нет в Браунау. Я получил письмо с голубиной почтой. При дворе еще ничего об этом не знают; они считают, что аббата держат в осаде. Но он больше не мог удерживать монастырь. Сегодня утром он покинул его стены. Возможно, монастырь уже разграбили.

– Что с Кодексом?

– Надеюсь, он взял его с собой.

– Проклятие! – выругался Киприан.

– Теперь-то ты присоединишься ко мне?

– Позже, – ответил Киприан. Мельхиор видел, что он разрывается на части. Киприан уже давно не был тем, кем старый кардинал привык его считать, поскольку теперь он не осмеливался принимать решение в одну секунду за всю семью.

– Я открою самое дорогое вино, которое найду у тебя в погребе, – пригрозил Мельхиор. Ему было достаточно тяжело придать своему голосу легкомысленный тон.

– Смотри, не проглоти пробку, – предупредил его Киприан и тяжело двинулся по улице.

Мельхиор Хлесль смотрел вслед своему племяннику. Он вовсе не радовался тому, что снова вынужден был надавить на него. Уже в который раз кардинал задумался о том, насколько правдива поговорка, что, когда начинаешь иметь дело с дьяволом, сам становишься на него похожим – даже если делаешь все возможное, чтобы победить его.

Киприан завернул за угол. Этот широкоплечий, одетый в темное мужчина никогда не поймет до конца, что он излучает правдивость, проявляющуюся тем сильнее, чем больше спокойствия он на себя напускает, и что, в сущности, к нему всегда тянуло тех, кто ценит искренность, безопасность и преданность. Старый кардинал невольно поднял руку и помахал на прощание своему племяннику.

Он больше никогда не увидит его в живых.

6

– Сегодня я должна вернуться не позже трех часов пополудни, – задыхаясь, произнесла Александра. Увидев непонимающий взгляд Геника, она начала мысленно считать. – Значит, по богемскому солнечному времени… Солнце вчера зашло в пятом часу пополудни… значит, в ноль часов по солнечному времени… После этого солнце взошло в четырнадцатом часу по солнечному времени… сейчас полдень, то есть девятнадцатый час по солнечному времени… значит, вернуться надо к двадцать второму часу!

Она увидела, что Геник качает головой и улыбается.

– Наш дом торгует с таким количеством стран, что отец решил вести отсчет по среднему времени. Он считает, что тогда наше время можно сопоставлять со временем наших партнеров по всей империи. Удобство состоит в том, что обед всегда происходит в двенадцать, а не в пятнадцать или девятнадцать часов, то есть мы отсчитываем от того момента, когда накануне зашло солнце, вне зависимости от времени года.

– Жаль, что я недостаточно умен для того, чтобы вести жизнь купца, – заметил Геник. Александра подумала, не является ли подобное замечание насмешкой над ней и ее семьей, но затем отбросила эту мысль. Ведь Геник – самый настоящий дворянин, а кроме того – она была на сто процентов уверена, и у нее от одной только мысли об этом сладко ныло где-то внутри, – он влюблен в нее по уши. Он ни за что не стал бы насмехаться над ней.

Похоже, она каким-то образом дала ему знать о крохотном приступе недоверия, кольнувшем ее сердце, потому что Геник скорчил рожицу, как это делали братья Александры, когда их спрашивали о чем-то, а они не имели об этом ни малейшего представления, но не хотели выслушивать излишних наставлений. Потянувшись к нему, она невольно коснулась ладонью его щеки, но тут же испуганно отдернула руку. Она заметила, как заалело его лицо. Он взял ее руку и сжал, но тоже быстро отпустил. Оба посмотрели по сторонам.

Сейчас, ближе к полудню, восточные ворота замка были почти безлюдны, а стражники, пытавшиеся размять ноги, старались посильнее ударить каблуками по мостовой. Наверняка они думали, что как ни считай, а времени до смены караула остается еще слишком много, и потому не обратили на парочку особого внимания. Ворота все светлое время суток стояли открытыми, если не наблюдалось никакой вероятной угрозы, и каждый желающий мог пройти в них, не боясь быть задержанным. Такое положение дел должно было в скором времени измениться. Однако на тот момент ни король, ни рейхсканцлер, ни бургграфы еще не догадывались, что большой пожар, которому суждено бесповоротно закончить их эпоху, уже разгорелся.

– Вы хотели побывать в сокровищнице кайзера Рудольфа, – напомнил ей Геник после тщательно продуманной паузы, во время которой их взгляды позволили себе то, на что тела еще не решались – погрузиться друг в друга.

Александра кивнула.

Геник улыбнулся.

– Мне пришлось зарубить одного дракона и подвергнуты пыткам пятерых великанов, чтобы раздобыть ключ, – но мне это все-таки удалось.

Александра не была уверена в том, что должна воспринимать его случайные реплики по поводу великанов как шутку. Он всегда произносил их легкомысленно, с юмором или даже с нежностью, и свои сомнения она объясняла тем, что у мужчин чувство юмора грубее, чем у женщин. С другой стороны, Александра никогда не слышала, чтобы отец или дядя шутили подобным образом. Причина, вероятно, состояла в том, что дворяне, к которым принадлежал Геник и которые в тяжелые времена сражались на войне, служа отечеству, мыслили более грубо, чем такие мужчины, как Киприан Хлесль или Андрей фон Лангенфель, чьим самым значительным рыцарским подвигом было получение большей прибыли, чем ожидалось. И все же ей было тяжело смеяться над подобными шутками. Картина неудачной казни в Вене и крики измученной болью жертвы в Брюне каждый раз всплывали в ее сознании, вызывая озноб.

– К чему такая спешка? – поинтересовался Геник, когда Александра последовала за ним по тихой улочке по направлению к кафедральному собору. Он предложил ей руку, и она приняла ее. Жест показался ей достаточно безобидным, и никто не смог бы заметить, что она сжимает руку молодого человека крепче, чем это было необходимо, и что локоть его вовсе не отставлен далеко в сторону, так что плечи их и бедра постоянно касались при ходьбе, Александра напряженно размышляла о том, на что она сегодня решилась, и в ее груди поднимался страх, смешиваясь с восторгом и сбивая ей дыхание. Путь показался ей безлюднее, чем обычно, и гораздо длиннее.

– Родители раскусили мой трюк с горничной.

– Ах!

– Да. Вообще-то, сегодня мне не разрешали покидать дом, но маму пригласил в гости кардинал Мельхиор, и вернется она не раньше трех часов, так что я просто сбежала. – Она бросила на него быстрый взгляд. – Отец сказал, что с удовольствием познакомился бы с вами, прежде чем разрешить нам встречаться дальше. Вы уверены, что правильно поняли кардинала Мельхиора?

– Дорогая Александра, я стоял прямо возле него. – Она услышала, как он вздохнул, и в следующий миг шагнула таким образом, чтобы тела их соприкоснулись еще сильнее, чем раньше. Геник повесил голову. – Ваш отец просто не хотел оттолкнуть вас от себя, только и всего. На самом же деле он давно уже все решил, и я в его планы не вписываюсь. Кардинал совершенно четко сказал епископу Логелиусу, что ваша свадьба состоится в течение года, как только ваш отец найдет подходящего кандидата в мужья среди своих деловых партнеров. И что, разумеется, никакой «разорившийся дворянин, не имеющий ничего, кроме грандиозных планов и смазливого личика, из тех, которые десятками наводнили двор», не может быть принят во внимание. – Геник пожал плечами и взял ее руку в свою. Рука его была горячей, хотя мороз стоял трескучий, а он был без перчаток. Казалось, что он постоянно горит изнутри и что у него достаточно жара, чтобы согреть их обоих. – Возможно, кардинал промолчал бы, если бы догадался, что рядом с ним стоит дворянин, не имеющий ничего, кроме грандиозных планов и сердца, целиком и полностью принадлежащего женщине, о которой он говорит. Впрочем, такие люди, как он, никогда не замечают столь незначительных личностей, как я.

– Вы вовсе не незначительны! Для меня вы самый важный человек на свете!

Он ласково погладил ее руку и отвернулся, Александра предположила, что он просто не хотел, чтобы она видела, как лицо его исказилось от обиды и отчаяния. Она думала, что боль от признания, которое Геник в прошлый раз, колеблясь и, очевидно, против своей воли, сделал ей, теперь станет легче, но, похоже, все только ухудшилось. Вчера, разговаривая с отцом, она была вынуждена собрать в кулак всю свою волю чтобы сдержаться и не бросить ему в лицо: «Лжец!», ведь он ни словом не обмолвился о своих планах относительно собственной дочери.

Оставшуюся часть пути они проделали в молчании. Сладкое волнение, которое Александра почувствовала, все явственнее сменялось беспокойством. Постепенно проявляющаяся осторожность не только дала о себе знать, но и стала бороться с возбуждением, которое испытывала Александра. Действительно ли она этого хочет? Честно говоря, у нее не было никаких сомнений насчет того, что совершить это она хочет именно с ним. Но прямо здесь? Таким образом? Частично из мести по отношению к родителям? Александра невольно спрашивала себя, почему она свернула на этот путь? Казалось, еще совсем недавно мать была для нее образцом ее будущей жизни, а отец воплощал в себе черты мужчины, за которого ей однажды захочется выйти замуж. Что же так сильно отдалило ее от них?

Однако на этот вопрос Александра ответила с легкостью: их нечестность. Она была убеждена в том, что Геник скорее откусил бы себе язык, чем раскрыл ей свои тайны, если бы с самого начала знал, куда это приведет Александру. Но она же сама сказала ему, что нет ничего такого, что могло бы стать между ними, и потому, хотя и очень неохотно, он выдал эти тайны – одну за другой. Оказывается, мать больше всего хотела отправить дочь навсегда в Вену, так как считала, что жизнь в Праге ей не по плечу. А кардинал Хлесль вот уже много лет держит для Александры место в монастыре Святой Агнессы, поскольку, по его мнению, девушка чересчур строптива и, только оставаясь в стенах монастыря, она не обесчестит свою семью. Что касается ее отца, то он иногда бывал откровенно огорчен тем, что его первым ребенком стала девочка, а не мальчик. Александре было крайне неприятно осознавать, что до сего момента она не имела ни малейшего представления о том, что в ней так сильно сомневаются. Как можно быть такими двуличными? И как можно считать этих людей близкими и ничего не замечать?

Голос, звучавший отчасти как голос той Александры Хлесль, которой она была еще пару недель назад, снова дал о себе знать и спросил ее, каким образом данное открытие соотносится с тем фактом, что она считает достаточно близким человеком Геника – Генриха фон Валленштейн-Добровича? Но она заставила этот голос замолчать.

Вход в сокровищницу кайзера Рудольфа, уже через шесть лет после своей смерти превратившегося в героя зловещих легенд, вызывал одновременно благоговение и разочарование. Они оказались в помещении с высоким сводом, в котором громким эхом отдавались их шаги, где было холодно, как в склепе, и почти совершенно темно. Изо рта Александры вылетали маленькие облачка пара, мерцавшие в свете фонаря, который держал Геник. Слабый луч света метался между колоннами и отбрасывал бледные тени в темноту высокого потолка. Поеживаясь от холода и недобрых предчувствий, девушка поняла, что холод никак не способствует ее намерениям открыть несколько тайн мужчине своего сердца. Геник, обернувшись к ней, улыбнулся.

– Только не пугайтесь, – предупредил он. – Это всего лишь передняя.

Александра задержала дыхание, пока это помещение не осталось позади. В полумраке поднимались ряды деревянных полок. Они были пусты, но свет фонаря наполнял их, словно по волшебству, мерцанием жизни. Из утла донесся шорох убегающих крыс. В нескольких местах у стены лежали маленькие кучки потрескавшихся брусьев, приобретавших истинные пропорции лишь с близкого расстояния и превращавшихся из брусьев в разломанные на кусочки рамы картин.

– Вот здесь и начиналась империя кайзера Рудольфа, – прошептал Геник. – Переступив порог этой комнаты, человек попадал в мир, где обитал самый сумасбродный дух нашего времени. Только представьте себе, что все эти полки были заставлены одновременно поразительными и ужасными предметами: мумифицированными частями трупов, законсервированными сказочными существами, удивительной формы орехами. И о них до сего дня никому не известно, то ли они были настоящими, то ли просто ловкими подделками. – Генрих снова улыбнулся Александре, и ей показалось, что следующую фразу он заранее тщательно продумал. Ее взгляд побуждал его продолжать свой рассказ. – Говорят даже, что некоторые были похожи на части тела.

Она стояла вплотную к нему и чувствовала жар, который исходил от него.

– Руки? – спросила она и тут же поняла, что не угадала. – Ноги?

Глаза его мерцали. Губы его все еще были приоткрыты в легкой улыбке, и Александра попробовала послать ему мысль: «Поцелуй меня! Поцелуй меня!»

– Нет, – прошептал Геник. Свободной рукой он очертил в воздухе неопределенный контур. – Нет.

Губы девушки затрепетали. Неожиданно она заметила, как близко они стоят друг к другу. Она подняла руку и погладила верхнюю часть его плаща. Услышав, как он резко втянул воздух, Александра закрыла глаза и приблизила к нему лицо. К ее изумлению, он отвернулся.

– Идемте дальше, – хриплым голосом предложил Геник. На какое-то мгновение Александра застыла, почувствовав разочарование, но затем снова открыла глаза и, увидев его взгляд и покрасневшие щеки, подумала: «Он хочет продолжить игру? Хорошо. Но я сделаю так, что ему нелегко будет тянуть с решением!»

На них подул теплый ветерок, когда они углубились в кунсткамер. Воздух здесь был уже не таким холодным, но более спертым; к тому же, как ей показалось, он был пропитан причудливой смесью запахов спирта, лекарственных трав и ароматами большой кухни.

– Стены раньше были сплошь увешаны картинами, – говорил Геник. – Кайзер Маттиас приказал их все снять и часть продал, часть раздарил дружественным князьям: работы Арчимбольдо, Микеланджело, Рафаэля… Кайзер Рудольф в свое время приказал вставить полотна в потрясающие рамы из слоновой кости, капа или кости. После его смерти картины просто вырезали из рам, а сами рамы поломали и бросили здесь. Полки были уставлены зубами диковинных животных и деревянными фигурками, покрытыми искусной резьбой, причудливыми вещицами, оправленными в золото и украшенными драгоценными камнями. В первые месяцы царствования кайзера Маттиаса все, что не имело материальной ценности, было выброшено в Олений прикоп. – Луч фонаря скользил по покрытым пылью артефактам, о бывшем великолепии которых можно было лишь догадываться, по сундукам и шкатулкам, вырывал из темноты резные маски, побитые молью чучела животных… В отдельных секциях лежали сотни подобных предметов. Александра не колеблясь представила себе, как должна была выглядеть кунсткамера, когда ею еще дорожили. Ей виделись украшения из драгоценных металлов, бросавшие блики на стены, золото, мерцавшее в тени, и стоящие повсюду горящие свечи и плошки с жиром, ковры, пестрые гобелены, матовый блеск полотен на стенах, а среди всего этого великолепия – хромой, гротескный, восторгающийся своими сокровищами Голем, в которого превратился кайзер Рудольф в последние годы своей жизни. Девушка сглотнула, зачарованная, вдавленная, затаившая дыхание и напуганная одновременно Она знала: это одно из тех мгновений, которое они с Геником будут переживать снова и снова. Они будут смотреть друг на друга, и он скажет: «А знаешь ли ты, как мне тогда удалось украсть ключ от кунсткамеры, чтобы показать тебе ее?» А она ответит ему: «А знаешь ли ты, как я тогда отдала тебе совсем Другой ключ, ключ от моего сердца? Но тебе не было необходимости пользоваться им, потому что мое сердце было открыто для тебя с той самой минуты, как я тебя увидела». А их дети спросят: «О чем это вы говорите?» И они молча покажут им на предмет, который они сегодня – этот план возник у Александры в перерыве между двумя ударами сердца – тайком вынесут из кунсткамеры, первый предмет их будущего домашнего обихода. И пока дети станут разглядывать артефакт, ее и его взгляды сольются и они молча произнесут обещание, которое исполнят ночью.

Александра моргнула. Ее руки и ноги больше не чувствовали холода. Геник прошел через последнюю из трех комнат, которые они пересекли, и осветил все, что, с его точки зрения, того стоило.

– Почему здесь так тепло? – спросила Александра.

– Как раз под кунсткамерой находится замковая кухня. Кайзер большую часть дня проводил именно здесь. Думаю, замерзнуть ему не хотелось.

Геник снова якобы случайно подошел к ней. Улыбка его явно требовала отклика.

– Вам здесь нравится?

– Эта комната уже последняя?

Он склонил голову набок и внимательно посмотрел на нее. Глаза его сузились, и сердце девушки учащенно забилось. Казалось, самый воздух между ними задрожал.

– Возможно, это именно тот день, когда раскрываются тайны? – спросил он.

Александра ответила на его взгляд и медленно кивнула. Что касается ее, то эта двусмысленная фраза имела только одно значение.

– Есть и еще одна, дальняя, комната – тайная лаборатория кайзера Рудольфа. Кроме него, туда имели доступ не больше десяти человек. Давайте… – Генрих снова окинул ее внимательным взглядом, – давайте сломаем потайную печать?

Сейчас он стоял прямо перед ней. Она сделала один шаг, сократив еще больше то ничтожное расстояние, которое отделяло их друг от друга, и вместо ответа поцеловала его в губы. «Позволь нам сломать эту печать, – подумала Александра. – Позволь мне сделать тебе подарок, который я больше не смогу и не захочу сделать ни одному мужчине». Она почувствовала, как Геник замер, но знала, что это не от отвращения, а оттого что он больше не в состоянии контролировать собственное тело. У нее возникла та же проблема. Возможно, воздух в комнате нагрелся от близости кухни, но огонь, полыхавший в них, был жарче любого внешнего огня, и он сжигал их. Она хотела чувствовать его руки на своем теле и представляла, как он прижмет ее к себе. Она хотела чувствовать его целиком, несмотря на толстый слой одежды… А затем ей захотелось пробраться под весь этот ворох ткани и прикоснуться к его гладкой коже… По ее телу прокатилась волна дрожи, и она почувствовала, как его губы раскрылись под ее поцелуем. Он отстранился. Глаза его сияли.

– Иди за мной, – почти неслышно произнес Геник.

Он нагнулся и отодвинул в сторону часть ковра, который своей скромностью столь явно выбивался из общего великолепия, что его, подумалось Александре, принесли сюда после смерти кайзера Рудольфа. В полу виднелись очертания люка. Когда Геник выпрямился, Александра уже стояла вплотную к нему. Он еще дальше отодвинул ковер, и что-то, издав металлический звук, упало по ту сторону светового круга. Это была маленькая шкатулка с большим количеством колесиков и рычажков.

– Куранты, – произнес Геник.

– Вацлав как-то раз нашел подобную вещицу в Оленьем приколе, в год смерти кайзера Рудольфа, – невольно заметила Александра.

– Кто такой Вацлав? – поинтересовался он, и выражение его лица заставило ее улыбнуться.

– Никто, – ответила она.

Геник поднял одну бровь. Она снова поцеловала его. На этот раз он ответил на ее поцелуй. Александра, как почти все девушки ее эпохи, обменялась своим первым поцелуем с горничной, как только та поделилась с ней новинкой общения с мужчинами, и Александре стало ясно, что для нее не представит никаких трудностей поцеловаться с каким-нибудь слугой в сарае. Выход из этой ситуации был весьма прост: позволить горничной показать ей, как это происходит, а после, испытывая едва пробудившееся возбуждение, спросить, из-за чего, собственно, во всем мире поднимают такую шумиху вокруг поцелуев? И задуматься, почему ее родители, сидя вечером у камина, иногда по полминуты тратят на один-единственный поцелуй? Поцелуи горничной обычно были торопливыми. Поцелуй же Геника был долгим и глубоким. Ее язык невольно подстроился под ритм его языка, и во время их сладкого танца мир для нее исчез, а все чувства сконцентрировались в двух точках ее тела – кончике языка и лоне, казалось, распустившемся, как роза, за считанные мгновения. Когда ей пришлось прерваться, чтобы сделать вдох, она открыла глаза и поняла, что все это время он не сводил с нее взгляда. У Александры кружилась голова, и она была на полпути к наивысшей точке блаженства. Она подозревала, что прошла бы по этому пути до конца, если бы он продолжил свой поцелуй. Чувствуя дрожь во всем теле, Александра потянулась к нему, желая, чтобы он одновременно касался ее во многих местах, но Геник ничего не предпринял в этом отношении – он просто оставил её пылать.

– Механизм, который нашел Вацлав, – хрипло произнесла Александра, едва ли осознавая, что возбуждение ищет пути к выходу, – изображал мужчину и женщину. Они были обнажены. У мужчины был огромный фаллос. Он вошел в женщину и любил ее. – Возбуждение снова охватило ее тело. Подобных слов она еще не говорила ни одному мужчине. Что он подумает о ней? Александра надеялась, что Геник думает именно о том, что чувствует она, ведь она принадлежит ему каждой клеточкой своего тела и хочет, чтобы он взял ее, как золотой мужчина из механизма Вацлава взял свою подругу. В какой-то момент Александра неожиданно поняла: ей не хочется, чтобы, это произошло прямо здесь. Нет ничего, что в их любви было бы неправильным. Мать еще два часа не вернется домой. Геник и Александра пойдут к ней домой, она пошлет горничную на рынок с каким-нибудь поручением, а вместе с ней – младших братьев и няню. А потом в своей комнате, под крышей своего дома, в своей постели она будет отдаваться ему, пока оба не умрут от наслаждения или уже при жизни не вознесутся в рай.

– Слишком опасно, – пробормотал Геник, и она поняла, что произнесла свои мысли вслух.

– Нет, – ответила Александра и снова утонула в поцелуе, – нет. Я же сказала, дома никого нет.

– Твоей матери нет. А твоего отца?

– Мой отец… Поцелуй меня, Геник… – Ей пришлось взять себя в руки, чтобы наконец произнести: – Мой отец сегодня утром уехал вместе с дядей Андреем.

– Как неожиданно.

– Да. К нам вчера заходил кардинал Мельхиор. Они даже взяли лошадей, а не карету, хотя мой отец и ненавидит ездить верхом.

У нее возникло ощущение, что поцелуй его вдруг перестал быть жарким. Ей не хотелось говорить об отце или еще о кому-нибудь из членов своей семьи, если вместо этого она могла целоваться с ним. Александра покрепче прижалась к нему и почувствовала, как его бедро прижалось к ее венериному холму. Прикосновение было ослаблено тысячами слоев одежды, но все равно оказалось более возбуждающим, чем поцелуи.

– Куда поехал твой отец?

– В какой-то город в северной Богемии. Я забыла, как он называется. Что случилось, Геник?

– В Браунау?

– Да… Что с тобой, Геник? Что там такое, в этом Браунау?

Он перевел дух и снова поцеловал ее, и поцелуй чуть было не заставил ее позабыть, о чем они говорили последние несколько минут.

– В Браунау находится величайшее сокровище мира, – ответил он и улыбнулся. Она улыбнулась ему в ответ. – И твой отец хочет заполучить его.

Геник подшучивал над ней. Его улыбающееся лицо сказало все. Александра хотела возмутиться, но вместо этого прыснула со смеху. Глаза его странно сияли, совершенно определенно не от веселья, но она задвинула поглубже эту мысль, как только он присоединился к ее смеху.

– Заполучи его ты, – попросила она, смеясь. – Для меня.

– Как пожелаешь, – согласился он. На долю секунды она испугалась, поскольку его голос показался той части Александры, которая осталась такой же, какой была в ноябре прошлого года, угрожающим. Но и это ощущение исчезло. Любовь оказалась сильнее всех других чувств. – Прямо сейчас и отправлюсь.

Потрясенная, она поняла, что по крайней мере сейчас Генрих не шутит, и растерянно наблюдала за тем, как он снова прикрывал ковром то место в полу, где находился люк.

– Но… я думала…

Он бросил на нее взгляд через плечо, поправляя ковер. В глазах его горел дикий огонь.

– Ты что же, думаешь, я этого не хочу? – хрипло спросил он. – Как ты считаешь, о чем я думаю, когда лежу ночью один в постели? Как ты считаешь, кого я обнимаю в мечтах, когда укрываюсь одеялом? Я хочу тебя, Александра, я хочу вкушать твои поцелуи и пробовать на вкус каждую клеточку твоего тела. Я мечтаю о том, чтобы позволить себе погрузиться в тебя и стать с тобой единым целым, а потом порхать с тобой, как бабочка во время бури, и сгорать в солнечных лучах. Откровенность за откровенность, любимая: я хочу быть тем механическим мужчиной, а ты должна стать моей золотой подругой, и я хочу пропасть в тебе. – Он встал и схватил ее за плечи.

Александра дрожала от возбуждения и разочарования одновременно, так как ей не составило особого труда прочитать на его лице, что то, о чем он только что так горячо и такими поэтическими словами сказал, сегодня не произойдет.