Book: «Гудлайф», или Идеальное похищение



«Гудлайф», или Идеальное похищение

Кит Скрибнер

«Гудлайф», или Идеальное похищение

Посвящается Кэрин Робинсон с великой благодарностью

Пятница

Скрежет — и Малкольм проснулся. Он задремал в застекленном крытом переходе, укрыв колени шерстяным вязаным пледом. Посмотрел во двор сквозь сетчатую дверь: каждая проволочка в ней так обросла ржавчиной, что весь двор принял ржавый оттенок. Надо было сто лет назад натянуть новую сетку, но он успел привыкнуть к паутинкам и крошечным стебелькам сухой травы, запутавшимся в ячейках. Во дворе Тео и Коллин заталкивали во взятый напрокат фургон тяжелый фанерный ящик — уголки и шурупы, торчавшие сквозь дно ящика, скрежетали о металл фургона, сдирая краску. Тео сдал темно-синий «форд-эконолайн» задом прямо через весь боковой дворик — останутся колеи.

Малкольм опустил руку на приставной столик, стоявший сбоку, нащупал ингалятор и поднес ко рту. Трижды нажал на кнопку, и стеснение в груди чуть отпустило.

Сын Малкольма, Тео, сам сконструировал этот ящик — по правде говоря, просто огромный солдатский сундук — для хранения спасательных жилетов, поясов, курток и прочего спасательного снаряжения. Проект в целом вызывал у Малкольма отвращение — три листа клееной фанеры в пять восьмых дюйма[1] толщиной, железки, наемный фургон — все это, должно быть, обошлось Тео не меньше чем в двести долларов. И такое позволяет себе сорокапятилетний мужик, ни цента не дающий на оплату счетов за продукты для собственной семьи! «Трать деньги, чтоб делать деньги!» — вот что Тео заявил собственному отцу. Ящик был чем-то вроде жеста доброй воли по отношению к владельцу марины,[2] который будто бы собирался взять Тео себе в партнеры. И все же Тео не захотел потратить несколько лишних долларов на фанеру высшего качества и не стал покрывать ящик водостойким лаком. Мокрые спасательные жилеты — да этот ящик за один год сгниет! «Так я же для этого отдушины в нем сделал! — объяснил вчера Тео, стоя у верстака в мастерской отца. — И мы проолифим его in situ.[3] Когда он будет установлен и закреплен болтами. Мы собираемся его на пристани установить. Рядом с пожарным шлангом. И с трансформаторной будкой». Вот так Тео всегда и разговаривал, еще с тех пор, как мальчишкой был. Добавлял всякие подробности, которые могли быть правдой, а могли и не быть.

— Если просмолить крышку, дождь будет скатываться, — предложил Малкольм.

— Я ценю, что ты хочешь помочь, па, но я сам справлюсь.

Тео привинчивал уголки на ящик снаружи. Срезы у него получились неровные, швы прилегали неплотно — щели были слишком широкие даже для силикона.

— В любом случае он ведь будет стоять под крышей, — сказал Тео.

Малкольм очень старался не обращать на все это внимания, старался оставить сына в покое. Единственный ребенок в семье, оба родителя вечно встревают в его дела. Наверное, он сам и Дот виноваты в том, что у Тео столько проблем: перегрузили мальчика своими добрыми намерениями. Привинчивая уголки, Тео произнес:

— Тебе понравится смотреть на яхты с той пристани, па. Они потрясающие. Точно как ты всегда хотел.

Малкольм посмотрел тогда в окно мастерской на лужайку за домом, где стояла его старая яхта — «Радость Тео». От года к году она подгнивала все больше, врастая в землю. Он зажег сигарету. Ему очень хотелось сказать Тео, чтобы тот всякую работу хорошо делал, не поступался принципами, как теперь принято говорить. Но обернувшись, он увидел, что Тео использует дюймовые шурупы — их кончики будут торчать внутрь ящика и рвать снаряжение. Он не удержался и затряс головой: «Полудурок!»

Тео нацелил на отца аккумуляторный шуруповерт.

— Вон отсюда! — приказал он.

Тон был спокойный, но неприглядная бороденка, которую сын в последнее время отращивал, подергивалась на его физиономии от такого же гневного тика, какой Малкольм видел у мальчика в четыре года, когда нужно было мыться перед сном, в восемь лет — на поле Детской футбольной лиги, в шестнадцать, когда Малкольм отказался купить ему автомобиль с откидывающимся верхом, и в двадцать четыре, когда Малкольм впервые добился временного отстранения Тео от службы в полиции. Лицо Тео покраснело, выражение разочарованности на нем стало еще более явным, и так как Малкольм не двинулся с места, Тео ткнул свое оружие вперед и нажал на спусковой крючок, почти касаясь Малкольма, хотя тот уже направился к двери; филлипсовская насадка шуруповерта жужжала, вращаясь.

Сейчас, с кресла-качалки в крытом переходе, Малкольм наблюдал, как Тео закрывает двери фургона. Зачем, скажите пожалуйста, надо парню отращивать бороду как раз тогда, когда он ищет работу? Коллин взобралась на водительское место, а Тео, размахивая руками, принялся указывать ей, как объехать самшитовое дерево и бетонную утку с целым выводком утят. Малкольм заметил, что самого маленького утенка все-таки сбили — он лежал на боку.

Двигатель машины работал со все бо́льшим напряжением, так они спешили. Малкольму было противно видеть, какую низкопробную поделку увозят с собой сын с невесткой. Это было явным поруганием того, что он всю жизнь пытался внушить своему мальчику.

Он покачался в кресле — заскрипели пружины — и вытянул сигарету из пачки, лежавшей в кармане купального халата. Трава вокруг была влажной от росы и неприлично высокой. Там, где Тео с Коллин примяли ее колесами, зелень была гораздо темнее. Наступает конец недели перед Днем поминовения,[4] а Малкольм еще не подстригал траву. Весна стояла страшно сухая, но и при этом вывести косилку из сарая две недели назад было бы не слишком рано. По правде говоря, Малкольм просто боялся, что его легким с этой задачей не справиться, особенно теперь, когда дни становятся все жарче. Он надеялся, что Тео сам вызовется подстричь траву. Малкольм даже намекнул ему об этом разок-другой.

Он зажал сигарету в губах и взглянул в глубину двора. Столько лет прошло с тех пор, как он хотя бы подумывал о том, чтобы починить яхту, и все же до сих пор он держал ее во дворе — назло самому себе. Она служила ему напоминанием об ошибках, которые мы совершаем в своей жизни. Яхта с самого начала была не так уж плоха, но, как не преминула заметить Дот, вовсе не так уж и хороша. Два двигателя «Либерти-V-12» то и дело требовали наладки, но когда удавалось отрегулировать их как часы, он мог вытянуть из яхты все триста восемьдесят лошадей, а то и побольше. Целых пять лет они ходили на ней вниз по реке и вдоль побережья. Яхта дарила им радость — Тео, Дот и ему самому, да и Коллин тоже ее любила, позировала на крохотной носовой палубе в бикини, точно модель с журнальной обложки, в то первое лето, когда они с Тео начали встречаться. Когда Малкольм купил эту яхту, она уже могла заинтересовать разве что коллекционера — небольшая моторка, построенная в 1941 году фирмой «Крис-Крафт», с бочкообразной палубой и тройными кокпитами.

Теперь яхта обросла мхом, на корпусе из красного дерева не осталось ни следа краски, медные поручни почернели и казались сделанными из железа. Суденышко было поставлено на стойки на заднем дворе, трейлер из-под него был продан, киль ушел в землю на целый фут.[5] В тех местах, куда за все эти годы Малкольм мог добраться с косилкой, трава была подстрижена. Конечно, яхта и теперь не так уж похожа на выброшенный на свалку автомобиль с треснувшим капотом и разбитыми стеклами, но ничего не скажешь — она торчит там как бельмо на глазу. И Коллин говорит, от нее дурно пахнет — надо же, какой нюх у этой девчонки. Да ей-богу, она по телефону учует, если ты на другом конце провода воздух испортишь. Если появился запах, то уж этот запах никуда не денется. Потому что Малкольму было уже ясно, что ко дню его похорон «Радость Тео» подгниет чуть больше, уйдет чуть глубже в землю, но будет по-прежнему покоиться на своем привычном месте во дворе. Яхта являла собой самую большую оплошность, какую Малкольм совершил в своей жизни. Видеть ее каждый день было его расплатой и наказанием за ту ошибку, и если для всех остальных она была бельмом на глазу, ну что ж, такова жизнь. Жизнь одного неминуемо проливается на жизнь других. Радость и любовь — это мы принимаем и приветствуем, но все остальное ведь тоже проливается на нас. Боль, глупость, обломки чьей-то потерпевшей крушение жизни — все это выплескивается, словно блевотина на твои ботинки, когда волочешь какого-нибудь пьяницу в участок за непотребное поведение.

Но вот и Дот появилась в дверях — в халате и домашних туфлях, с лицом, еще затуманенным сном. С годами ее фигура стала расплываться. Сейчас она спросит, как спрашивала каждое утро уже более десятка лет подряд, пил ли он кофе, потом спросит, что ему хотелось бы съесть на завтрак. А он ответит «да» или «нет», «ничего» или «яйцо всмятку». Но сегодня ему не хотелось участвовать в этой беседе, потому что его сын снова собирался выставить себя последним дураком с этим недоделанным ящиком, и виноват в этом он — Малкольм. Прежде чем Дот успела что-либо сказать, он произнес:

— Так хочется, чтобы мне больше никогда ничего не приходилось есть!

Малкольм зажег сигарету, которую все передвигал из одного угла губ в другой, и вдруг, глядя, как белка то появляется из пробоины в корпусе яхты, то вновь исчезает в ней, обнаружил, что не помнит, что это за чувство такое — чувство голода. Даже более того, он не помнит, когда утратил это чувство — этот звериный аппетит, столь характерный для него двадцать или тридцать лет тому назад, причинявший ему такие страдания, если он не мог его удовлетворить. Он помнил, как испытывал это чувство на яхте, как, словно виноградины, проглатывал фаршированные пряностями яйца, жадно поглощал треугольнички сандвичей с рыбой — хлеб, только что из холодильника, был холодным и влажным, — запивая пивом из бесчисленных жестяных банок. Все еще испытывая чувство голода, он смотрел, как подпрыгивают в попутной струе бумажные тарелки и пустые жестянки, вода бурлит и пенится, и цвет у нее, как у посудных обмывков. Он долго смотрел, как уплывает мусор, сохраняя посередине аккуратную полосу, оставленную попутной струей. В те дни он никак не мог насытиться, умерить свой аппетит. В какой-то момент он перестал обращать на него внимание, как на привычную боль, а когда, позднее, вспомнил о нем, понял, что чувство голода исчезло.

Дот в дверях уже не было, а после трех затяжек сигаретой возобновилось стеснение у него в груди. Он раздавил сигарету в пепельнице на ножке, которую получил на юбилейном банкете в честь десятилетия Ассоциации полицейских Нью-Джерси, и сделал еще две затяжки — на сей раз из ингалятора. Вчера он затянулся сигаретным дымом четыре раза и только потом не мог дышать; на прошлой неделе ему удавалось выкурить полсигареты. Так ему доктора и говорили про эмфизему: ближе к концу она шагает очень быстро. Это с ним и происходит. Короче говоря, он, Малкольм, умирает.


Коллин вела фургон. Она любила выбираться из дому пораньше, росистое утро обещало новое начало. Сегодня вечером, еще до того, как отправятся спать, они с Тео будут материально вполне обеспечены.

— Это что, светофор у «Бутылки с пробкой»? — спросил Тео из-за пассажирского сиденья.

Он сидел, скорчившись, на стальном полу фургона, между фанерным ящиком и рулоном ковролина. Рулон был упакован в оберточную бумагу и согнут посередине, чтобы войти в задние двери фургона. А для Коллин запах свежераспиленной древесины и нового ковролина был как запах нового крыла, пристроенного к дому, как осуществление несбыточной мечты.

— Да, — ответила она. — Это у «Бутылки с пробкой».

Тео так хорошо все спланировал, что теперь чувствовал, где они находятся, хотя никак не мог этого видеть.

— Не забудь про детали плана, когда в парк направишься.

Коллин опустила на глаза темные очки. Руки в перчатках вспотели. Она свернула налево и проехала через первую парковку — у теннисных кортов, где уже играли какие-то люди. Потом рванула вверх по холму к следующей парковке — у площадки со столиками для пикников, где, как и предсказывал Тео, не было ни машин, ни людей, вообще ничего.

— Семь двенадцать, — произнес Тео. Его голос теперь, когда мотор был выключен, звучал гораздо ближе, словно ее собственный внутренний голос. — Три минуты на разминку, и не забудь запереть машину.

Коллин захлопнула дверь фургона и спрятала ключ с брелком бюро проката в застегивающийся на «молнию» карман тренировочной блузы; потом перегнулась в капот, растягивая подколенные сухожилия.

Уставилась на часы. Когда на дисплее высветилось 7.15, она сняла перчатки и засунула их за переднее колесо. Побарабанила ногтями по боку фургона, подавая сигнал Тео, и побежала трусцой назад, вниз по холму, к дороге номер 401. Движение на дороге показалось ей более интенсивным: богачи спешили на работу — серо-стальной «мерседес», белый «кадиллак» размером с хорошую яхту. Может, ей теперь уже больше не надо будет работать. А может, она все-таки станет работать. Во всяком случае, у нее появится выбор. А это очень важно. Год назад, когда она решила основать свое дело, продавая продукты «Гудлайф», у нее никакого выбора не было. Долги от провалов в бизнесе, кредитные карточки, больничные счета за лечение Тиффани накапливались день ото дня все больше. Она поставила себе цель — составить идеальную программу распространения продуктов «Гудлайф», которая гарантировала бы ей уже через восемь месяцев достижение статуса Мэйджести[6] — одного из главных советников президента компании. Для ошибки просто не оставалось места. Нельзя было расслабиться, невозможно было выстроить прочную передовую линию и спокойно, не торопясь наладить надежную сеть дистрибьюторов. Сегодняшний вечер даст ей возможность по-настоящему принять философию и программу действий «Гудлайф» — помощь себе через помощь другим. То есть если она сама сделает такой выбор.

Надо было пробежать еще два квартала по тротуару, прежде чем свернуть в переулок Карнеги-лейн. Коллин решила сегодня надеть розовый костюм для бега с собранными в резинку манжетами на запястьях и щиколотках. Слева на груди и на левом бедре виднелась едва заметная вышивка «Dior», воротник у блузы вполне консервативный, никакого напуска, никаких подкладных плеч. Среди множества ее костюмов этот казался самым подходящим — он вряд ли мог привлечь особое внимание. Он не слишком обтягивал фигуру и в самом деле был вполне обыкновенным. Надо признать, фигура у нее все еще очень хороша для сорокапятилетней матери двоих детей. Лицо все еще молодо, волосы сохранили свой естественный цвет — она ведь натуральная блондинка, никогда их не красит, только чуть завивает, делая перманент, и они волнами падают назад, достаточно длинные, чтобы можно было укладывать их в элегантную высокую прическу или носить распущенными, например, придерживая их теплыми наушниками, когда катаешься на лыжах.

Философия «Гудлайф» научила ее думать о доходах и измерять их не цифрами, что стоят на долларовых бумажках, а тем, что на эти доллары можно приобрести. Она думала о том, что можно будет оплатить обучение Брука в колледже, о будущем Брука. Она думала о том, что можно будет возобновить лечение Тиффани. Она думала о том, насколько легче станет ее замужняя жизнь, все прожитые годы — двадцать пять лет! — тяжко обремененная долгами. Коллин свернула за угол Карнеги-лейн и легко побежала вверх по склону небольшого холма.

Угловые участки на дороге номер 401 были благоустроены в «натуральном» стиле: ограду из кедровых планок увивал плющ, густые кусты живой изгороди буйно разрослись. Когда Коллин подбегала к вершине холма, шум машин с главной дороги был почти не слышен — его заглушало непрерывное журчание воды из автоматических дождевателей. Лучи низкого еще солнца нащупывали путь сквозь гущу деревьев, пронизывали туманную морось, поднимавшуюся из отверстий невидимых, спрятанных в зеленом ковре травы дождевателей, и перекидывали радуги над свежим асфальтом вьющегося по холму переулка. Вот это был вид!

Коллин проверила время — 7.19. Тео рассчитал, что до начала подъездной аллеи ей понадобится шесть минут, и по ее собственным расчетам — один поворот дороги прямо перед ней, а потом еще один — точно так и должно получиться. Она побежала дальше вдоль тротуара, огибая полукружия воды, брызгавшей за бордюр.

Большинство домов на Карнеги-лейн были невидимы с улицы. Длинные подъездные аллеи вились под деревьями, которые казались подлинными — не высаженными специально, а теми, что росли здесь еще до того, как были построены дома. Через несколько недель, когда их листва станет гуще, дома совершенно скроются от чужих глаз за этими естественными кронами — так уютно, так интимно…

Она увидела ящик для писем с синим флагом на красновато-коричневом фоне. Очень простой, хороший вкус. Столбик из красного кедра обвивает вьющаяся роза. Коллин заметила свежую газету у въезда на аллею и замедлила бег. Сделала глубокий вдох и остановилась, будто у нее свело мышцы бедра. Она стояла на подъездной аллее, в двух шагах от въезда, словно боялась, что какая-нибудь машина, мчащаяся у самой обочины — кто-нибудь, опаздывающий на работу, — может ее задеть. В этом случае даже не нарушаются права собственности. Тридцать три фута от середины проезжей части принадлежат городу. Это Тео ей объяснил, и теперь она слышала его успокаивающий голос. Она подтянула щиколотку к заду, уверенно стоя на одной ноге рядом со свернутой в рулончик газетой.



Однако теперь у нее и в самом деле свело ногу. Спазм был такой сильный, что ногу затрясло. Коллин опустила ногу на землю, но боль пронзила бедро от колена до таза. Бег трусцой по тихой улице в свободной стране. Задача у нее была — проще некуда: отбросить газету ногой на другую сторону аллеи. Там рулончик и угнездился в завитке английского плюща, обрамляющего клумбу с розами.

Готово.

Коллин снова бежала трусцой вверх по Карнеги-лейн, но спазм в бедре все не проходил. Она пыталась бежать через боль, преодолеть ее с помощью бега, но ровного шага не получалось, нога как-то выбрыкивала от бедра в сторону… Как раз в этот момент она бросила взгляд направо, за группку сосен — ее внимание привлекли две белые березы — и заметила сквозь листву какой-то отблеск: женщина в купальном халате ярко-синего цвета держала в руке шланг, из которого тонкой струйкой текла вода, и женщина эта смотрела прямо на Коллин. Полсекунды — и она снова скрылась за деревьями.

Коллин побежала быстрее и бежала так, пока не достигла глухого конца переулка. Спазм прошел. Она повернулась и снова пробежала трусцой мимо того дома, на этот раз по противоположной стороне улицы, глядя сквозь деревья налево. Когда ей удалось мельком увидеть крыльцо, там уже никого не было.

Она пробежала мимо теннисных кортов. Изнутри фургона Тео сказал ей:

— Опоздала на две минуты.

— Извини. У меня ногу свело.

Она села на край ящика, натянула серый комбинезон поверх розового тренировочного костюма. Тео открыл задние двери и уложил ковролин так, что рулон торчал из дверей, с конца его свисал красный флажок. Затем Тео закрыл двери, плотно прижав створки к ковролину, и закрепил их шнуром.

Коллин завела двигатель, не торопясь спустилась через парк мимо теннисных кортов и, прибавив газу, включилась в поток машин на дороге номер 401; затем быстро свернула налево, в Карнеги-лейн. Теперь она сбавила обороты, фургон медленно поднимался по склону холма — почти на той же скорости, с какой она бежала здесь трусцой. Когда проезжали мимо того дома, она попыталась не смотреть в ту сторону, но не смогла удержаться. Глядя сквозь деревья, она стремилась отыскать хотя бы малейший признак жизни. Все, что ей удалось разглядеть, это секундный отблеск солнца, серебром отразившийся от водяных струй, сбегающих по ступеням крыльца.

Коллин сделала петлю в глухом конце переулка и остановила фургон на полпути к красновато-коричневому ящику для писем. Отсюда ей был виден конец подъездной аллеи и хотя и с трудом, но можно было разглядеть двери гаража. Она выключила двигатель.

На сиденье рядом с ней лежали газета «Ашертон газет» и пакет из булочной «Пончики Данкина» — кофе и плетенка с корицей.

— Все что хочешь! — Голос Тео, тихий и очень близкий, словно ночной разговор в постели. Он все еще сидел, скорчившись, позади, держа одеяло наготове — набросить на себя, если вдруг кто подойдет.

— Ничего не хочу! — ответила она, заглядывая в пакет. Плетенка была наполовину съедена, кофе наполовину выпит. Она вздохнула с облегчением: казалось, у нее в желудке летают, мечутся бабочки.

Коллин положила газету на руль, поставила термос с кофе в гнездо под приборной панелью и положила печенье на выдвижной поднос над радиоприемником. «Да просто пытаюсь убить время до восьмичасовой укладки, — принялась репетировать она, повторяя слова в уме. — О да. Он легко укладывается. Мы запросто управимся за час, это самое большее. Это хорошая работа. Надежная, постоянная». У конца подъездной аллеи не было ни малейшего движения. Она взглянула на часы — 7.40. Двери должны раскрыться с минуты на минуту. Ей надо произнести все это совершенно обычным тоном. Пофлиртовать. Но никакой полиции, конечно, не будет, все это просто запасной вариант. Кофе и газета — бутафория, этот сценарий — на тот невероятный случай, если полиции вздумается объезжать Карнеги-лейн и они остановятся, чтобы задать ей какие-то вопросы. Но ведь Тео все очень хорошо проработал. Ничего такого не случится — он ей твердо обещал.

И Коллин снова повторила в уме слова «до восьмичасовой укладки», стараясь представить, как звучит ее голос, сделать его естественным. Но, пытаясь их произнести, она слышала лишь голос Тео, показывавшего ей, как это надо сказать, когда они лежали в постели в своей мрачной и пыльной спальне, в той самой комнате, где Тео спал еще мальчишкой, под самой крышей дряхлого дома его родителей.


Стона опаздывал. Он провел слишком много времени, разбираясь с новыми корабельными часами. Но до чего же хороши! Можно лишить моряка моря, но невозможно лишить его… и так далее и тому подобное. Замечательно придумано! Корабельные часы для домашнего обихода.

Он нажал на кнопку гаражных дверей, открыл машину и положил пальто и портфель на переднее сиденье. Завел двигатель. Из деки загремел голос — по-итальянски… «molto piccolo».[7] Стона уже много лет пытался выучить итальянский язык. Он убавил звук, повернув ручку на два щелчка назад. Часы на стереоприемнике показывали 7.56. «Il fratello é molto forte».[8] Стона страшно не любил опаздывать. Одно из самых важных правил — появляться на работе раньше своих подчиненных. Не требовалось особой проницательности, чтобы как-то связывать это с деньгами, но он получал значительно большую, чем другие, зарплату в «Петрохиме» только по одной причине: он работал лучше и больше. Он не позволял себе работать спустя рукава, как некоторые другие. «La sorella é molto bella».[9]

Ты на самом верху устанавливаешь традиции отношения к работе и поведения в учреждении. Затем, ниже по иерархической лестнице, их воспринимают заведующие отделами, и так дальше вниз — от секретарей до уборщиков, — и тогда повсюду ты находишь профессионализм и компетентность. Например, Стона никогда не стал бы надевать темные очки, идя от машины к конторе и потом через вестибюль к своему кабинету. Никогда не стал бы, сидя на совещании, грызть фисташки, пощелкивая скорлупой, словно бурундучок, как делал один из его коллег. Грызть фисташки — что за аффектация! Как цинковые белила на носу, когда выходишь на яхте, или очки-половинки, когда тебе еще нет пятидесяти. В них нет еще необходимости, они — ненужный знак напускной значительности. Отпуск в Турции, занятия йогой (вообще всем, что имеет отношение к Индии), увлечение солнечной энергией, перины, дровяные печи, дорогие столовые приборы… Список все рос и менялся в уме у Стоны. По сути дела, он никак не мог понять, чем это стала неугодна классическая простота.

Он задом вывел машину из гаража чуть быстрее, чем обычно, и встал на поворотный круг, чтобы потом съехать на аллею. Утро выдалось солнечное. В зеркале заднего вида быстро вращались хорошо знакомые сосны, блеснул японский фонарь, пронеслась панорама дома и остановилась рывком у переднего крыльца. Когда он съехал на аллею, его взгляд привлекло что-то необычное — какой-то отблеск в зеркале? Или это солнечный зайчик от его очков? «Il padre é molto intelligente».[10] Он посмотрел через плечо в заднее окно. С края крыльца по ступеням бежала вода. Садовый шланг вился от водопроводного крана к самому крыльцу. Очевидно, Нанни сегодня утром поливала цветы. Совсем на нее не похоже — не выключить воду! Такая забывчивость! Стона терпеть не мог ничего тратить зря — ни воду, ни деньги по счетам за воду. 38 долларов 58 центов в прошлом месяце, и еще больше в каждом следующем, ведь наступает лето. Он открыл дверь — из-за приборной панели раздался звонок. Стона взглянул на часы — 7.58. Он не станет тратить лишнюю минуту на то, чтобы закрыть кран, — Нанни очень скоро вспомнит про воду. Она прекрасно справляется с такими вещами. Он захлопнул дверь и помчал по аллее. «La madre é molto simpatica».[11]

Когда Стона увидел, что газета лежит не на той стороне въездной аллеи, он решил там ее и оставить. Остановиться и обойти машину — это лишние полминуты. Все равно сегодня утром у него не будет времени ее просмотреть. У него назначен деловой завтрак, и вся вторая половина дня расписана. А Мэрилин даст ему распечатку кратких новостей из сегодняшней прессы ровно в полдень. Он вполне может оставить газету Нанни. Он потянул было на себя ремень безопасности, но вдруг резко нажал на тормоза. Ох, верно! Ему же к парикмахеру в шесть тридцать — подстричься. Газета будет нужна, чтобы не дать этому брадобрею заговорить его до умопомрачения: после работы пустая болтовня так утомительна. «La famiglia é molto contenta».[12]

Он торопливо обошел машину спереди, двумя пальцами опираясь на прохладную сталь капота, сильно горбясь — он знал, что так всегда бывает, когда он спешит. Сознательно заставил себя выпрямиться. Осанка у него всегда была хорошая. Он вспомнил, как отвел в сторонку Боба Хогеля, когда тот впервые появился в «Петрохиме», и сказал ему: «Даже если это до дна выпотрошит ваше семейное достояние, отдайте свои костюмы — все до единого — благотворителям и отправляйтесь в компанию „Братья Брукс“, купите себе пять или шесть самых консервативных костюмов, какие у них имеются. Выкиньте эти ваши темные очки и, ради Бога, Боб, держитесь прямо!» Поначалу Боб был с ним несколько сдержан, но через неделю стал совершенно другим человеком, а теперь он — вице-президент компании «Петрохим», курирующий вопросы международного производства нефтепродуктов.

Стона низко наклонился в тени машины и сжал пальцами рулончик газеты. Обратил внимание на странный шум. Что это — неужели опять что-то с автомобилем? Он присел на корточки, поближе к колесной нише — послушать как следует. Ему очень не хотелось заставлять Нанни снова целый день торчать в дилерском центре «Мерседес», занимаясь всякой ерундой, потому что они там никак не могли выяснить причину этого шума. Держа в одной руке газету и придерживаясь пальцами другой за покрышку, он обернулся.

Все еще сидя на корточках, он сначала увидел фургон, темно-синий, с открытыми задними дверями. И тут, будто уклоняясь от внезапно налетевшей птицы, он отшатнулся назад и упал бы, если бы не схватился за край крыла: между ним и фургоном стоял человек. Стона напряг глаза — он смотрел против солнца, пытаясь разглядеть этого человека. Похоже, тот давно стоял там и ждал. И когда человек двинулся к нему, Стона не испугался — это ему даже в голову не пришло.


У Тео затекли и руки, и ноги, и все тело. Вот ведь чертово невезенье, будь оно все неладно! Целых шесть дней по утрам он следил за домом Брауна, и Браун всегда выезжал из дому в 7.45 плюс-минус три минуты. А теперь уже 7.51. Жизнь вечно подстраивает Тео сюрпризы вроде этого. Браун вовсе не тот человек, который может не выйти на работу по болезни. Он из тех, кто болеет во время отпуска или вообще откладывает это дело до выхода на пенсию. Тео хорошо знал таких типов. Может, у Брауна сегодня деловая поездка?

— Убедись, что он один, когда он выйдет из дома. А если покажется лимузин, быстро сматываем удочки.

В таком же сером комбинезоне, как у Коллин, Тео теперь сидел верхом на рулоне ковролина, конец которого свисал из задних дверей так, чтобы скрыть номерной знак. Лыжные маски лежали у него в левом кармане — черные акриловые маски, закрывавшие всю голову, с оранжевыми обводьями вокруг отверстий для глаз и рта. Револьвер сорок пятого калибра находился в кобуре, прикрепленной к икре правой ноги.

7.54. Он выглянул из-за водительского кресла, посмотрел на Коллин. Губы ее шевелились, словно она читала молитву.

— Ты слишком напряжена, — сказал он. — У тебя виноватый вид.

— Я репетирую, — объяснила она. — Если вдруг полиция…

— Следи за дверями гаража. Это твоя задача. Сосредоточься на этом. И подними газету на руле повыше.

Про полицейских Тео знал не так уж мало. Тринадцать лет оттрубил в полиции — это из организма не вытравишь. Полицейские — они ведь «синие воротнички», рабочие высшей квалификации, они никогда не станут обижать людей, зарабатывающих на жизнь тяжелым трудом, например, настилающих ковровые покрытия и сидящих в респектабельном фургоне, не станут приставать к аккуратно одетой хорошенькой женщине.

— Ты должна выглядеть так, вроде тебе скучно. Вроде ты устала от каждодневной рутины.

…Это ничем не отличается от обычного ареста… даже легче, по правде говоря. Просто взять за шиворот человека, который и оглянуться не успеет.

7.55. Еще десять минут — и придется отказаться от всей затеи, во всяком случае, на сегодня. Он весь вспотел. Плохой знак — видно, нервы берут над ним верх. Нервы порой могли управлять его поступками: временные отстранения Тео от работы в полиции — это все из-за нервов. Например, магазинный вор сопротивлялся аресту, а мать подозреваемого, выкрикивая непристойности, цеплялась за рукав Тео, мешала произвести арест. И только когда он увидел, как женщина согнулась в три погибели, когда парнишка был уже в наручниках, когда Тео разглядел, что у женщины весь рот в крови, только тогда он понял, что его револьвер каким-то образом вошел в контакт с лицом этой женщины. И тот же феномен — нервное перевозбуждение, взявшее над ним верх, — привел к несчастному случаю, когда они шли на яхте… уйму лет тому назад. Отец ему так и не простил. Тео очень жалел, что не смог ему объяснить, но теперь он свою вину перед отцом загладит, теперь отец сможет им гордиться…

— О Боже мой! — произнесла Коллин. — Дверь гаража открывается.

— Заводи мотор, девочка.

Тео почувствовал, как от позвоночника прихлынула горячая волна — пошел адреналин, операция начинается. Вот оно! Он вскочил, откинул крышку ящика. Вытащил револьвер и опустился на одно колено позади кресла Коллин.

— Ногу на тормоз! — прошептал он. Его губы двигались всего в нескольких дюймах от ее уха. Он не велел ей пользоваться духами — так он спланировал, учел самые мелкие мелочи доведенной до совершенства подготовки. И все же он мог уловить едва заметный аромат духов «Наваждение», шедший от ее одежды. Да ладно, она же будет не так уж близко к Брауну. — Маски! — Он вытянул маски из кармана, и оба натянули их на головы.

В ветровое стекло Тео смотрел, как «мерседес» Брауна задом выезжает из гаража на поворотный круг.

— Давай в аллею.

Заскрежетало сцепление. Теперь он в порядке. Он готов к действию, словно пантера к прыжку, — ничто не может сбить его с намеченного пути.

Следя за «мерседесом», стоящим на поворотном круге, Тео поправил маску Коллин, подоткнув внутрь несколько светлых локонов, выбившихся из-под маски сзади. «Мерседес» медленно сполз с круга и вдруг помчался по аллее.

— Ну вот, задвигался наконец, — сказал Тео. — Отпусти тормоз.

Он рассчитывал, что Брауну понадобится девять секунд, чтобы проехать по аллее, но сегодня утром тот двигался гораздо быстрее. Тео прикинул скорость — примерно двенадцать миль в час. Их фургону еще шесть секунд пилить вниз по улице.

— Газу чуть прибавь!

Машины сближались. Все произойдет автоматически. Однако момент истины оказался неподвластен контролю Тео. Он проделал все подготовительные упражнения, но некая сила, существовавшая вне его самого и вовлекшая его в зону своего влияния, взяла над ним верх.

Браун остановился у выезда из аллеи. Он суетливо обогнул машину спереди, а Коллин прибавила газу. Тео продвинулся к задним дверям, держа револьвер в руке, и отвязал шнур. Поскрипывание рессор и позвякивание камушков в колесных нишах слышались теперь словно из-под воды. Он обособлен от окружающего мира. Он спокоен… Мир остановился и замер на мгновение, чтобы этот единственный акт мог разрастись и заполнить образовавшееся пространство.

— Давай! — произнесла Коллин, и шины заскребли по песку.

Тео распахнул задние двери и выпрыгнул наружу. Ступни тяжело ударились о дорогу, но он моментально оценил в уме картину происходящего. Он столько раз представлял ее себе — угол, под которым поставлен фургон, поза Брауна, расстояние между ними. Сейчас он сопоставил воображаемое с действительностью в мгновение ока. На это потребовалось меньше времени, чем на то, чтобы сделать первый шаг. Обстоятельства играли ему на руку.

Браун, сидевший на корточках над газетой, обернулся и, казалось, был ошарашен, когда Тео выбросил вперед руку и рывком поставил его на ноги. Тео держал его за узел галстука и целился ему в голову из револьвера. Он уже успел заметить, что Браун старше и меньше ростом, чем ему казалось. Все будет тип-топ.

— Вперед, мистер Браун. В фургон. — Тео произнес это приказным тоном. Этого тона он у себя не слышал с тех пор, как оставил службу в полиции.

Браун сопротивлялся, пытался удержаться на месте, все равно что панк какой-нибудь или хулиган, каких Тео приходилось не раз арестовывать. А Тео на миг почувствовал удивление — такое недоверие было написано на лице Брауна. Неужели этот тип так и не понял, что теперь он, Тео, тут главный?

— Я сказал — вперед! — Тео тряхнул старика так сильно, что у того свалились с носа очки.

Он затащил Брауна в фургон, вжав дуло револьвера ему в ухо.



— Давай! Давай! Давай! — крикнул он Коллин, и фургон покатил прочь.

Тео стоял, согнувшись, макушкой стукаясь о крышу фургона. Он тащил Брауна за узел галстука к открытому фанерному ящику. Так легко — все уже почти на мази.

— В ящик, мистер Браун, — приказал Тео.

На одну секунду он отвлекся — посмотрел в ветровое стекло, и Браун вывернулся. Ему удалось зажать рукой лицо Тео. Лыжная маска съехала Тео на глаза, лишив его возможности что-либо видеть. Браун впился пальцами в его руку, сжимавшую узел галстука, а Тео пытался стянуть маску рукой с револьвером. Все было черно. Браун лягнул его в голень, потом еще и еще, и Тео споткнулся о рулон ковролина и, взмахнув рукой, оперся о металлическую рукоять револьвера, чтобы удержаться на ногах. Раздался выстрел. Никто даже ранен не будет. Браун крякнул, как человек, поднимающий тяжелый вес. Вскрикнула Коллин. Фургон вильнул. План, разработанный до совершенства. Пальцы Брауна ослабели. Тео сорвал с головы маску, и теперь Браун смотрел ему прямо в лицо. На расстоянии вытянутой руки два человека пристально вглядывались друг в друга: весь мир, сжавшись, вместился в это пространство, где дыхание одного сталкивалось с дыханием другого.

— Ты в него выстрелил! — Визг Коллин. — Не могу поверить — ты в него выстрелил!

Браун сжимал рукой предплечье, между пальцами сочилась кровь. И в эти несколько мгновений, пока все были в шоке, Тео удалось заставить Брауна влезть в ящик. Он захлопнул крышку и сел сверху — закрыть защелку.

Фургон резко остановился — стоп-сигнал у выезда из Карнеги-лейн. Задние двери хлопнули о рулон ковролина.

— Зачем тебе понадобилось в него стрелять?! — Коллин стучала кулачком по рулевому колесу.

— Я в него не стрелял! Револьвер разрядился. Случайно. Можешь снять маску. Он просто испугался. Его не задело. — Тео отчаянно пытался поверить, что говорит правду.

— Не задело? — Заскрежетало сцепление. Коллин включилась в поток машин на шоссе номер 401.

Тео согнул рулон ковролина и втянул его назад в фургон. Теперь они шли на полной скорости, он захлопнул задние двери.

— Его не ранило, — произнес он.

— Ты уверен, что не застрелил его?

— Я умею с оружием обращаться.

Это было в первый раз, что Тео кого-то ранил. Служа в полиции, он стрелял всего трижды, и все три раза промахнулся.

— Его правда не задело?

Браун сердито что-то выкрикивал, колотя башмаками по дну ящика. Пуля задела лишь мягкие ткани.

— Ты что, не слышишь? С ним все в порядке, — сказал Тео. — Полон жизненных сил. Никто в него и не стрелял вовсе.


Кран взвизгнул, когда Нанни включила воду, и Нанни подумала: «Это звук, который все знают, так визжит водопроводный кран в саду, когда его открывают». Она повернула ручку — закрыть воду, потом снова открыла, поворачивая расшатавшуюся ручку взад-вперед. А как насчет повизгивания блоков, когда вытягиваешь стираное белье на веревке? Она уже много лет не пользовалась бельевой веревкой, но узнала бы этот звук в один миг. Некоторые вещи так широко распространены…

На террасе перед передней дверью Нанни осторожно, тоненькой струйкой полила землю в цветочных горшках, установленных полукругом у каретных скамей. Ей нравилось поливать цветы рано утром, до того, как солнце станет слишком ярким. Держа шланг в большом горшке с вишневым деревцем, которое они вырастили из косточки, она глядела сквозь сосны, мимо японского фонаря и полузаконченного альпинария, в сторону дороги. У начала подъездной аллеи она заметила розовый промельк, сначала просто расплывчатое пятно — ведь она смотрела против поднимающегося солнца. Она опустила шланг в горшок. Послышался звон. На дороге, у ящика для писем, она разглядела пару бегущих ног, верхнюю часть туловища скрывали ветви дерева. Потом бегун — или бегунья — исчез, а у Нанни возник образ из прошлого, что-то давно похороненное в ее памяти. Снова раздался звон. Она распахнула переднюю дверь, и там, в конце холла, у себя в кабинете, стоял Стона и поворачивал ключ в задней крышке новых медных часов.


Поправляя мужу узел галстука, Нанни думала: «Мне нравится, как он любит этот галстук» — фуляровый, цвета красного бургундского, подарок их сына Виктора. Она поправила и платочек в нагрудном кармане пиджака.

— Эй, на палубе! Старпом! — сказал Стона. — Корабельные часы в рабочем состоянии, считая с ноля семи ноль ноль. Отдайте приказ восьмичасовой вахте убрать отсюда гору ржавчины и отдраить палубу от носа до кормы. — Последовал поцелуй в губы.

— Я люблю вас, капитан, — сказала Нанни. Мягкий аромат лайма — его туалетная вода.

— А я люблю вас, адмирал.

И снова поцелуй — не просто клевок в щеку или губы: Нанни и Стона целовались мягкими, влажными, обнимающими друг друга губами. Она поправила ему очки. Когда он выходил из кухни на веранду, а оттуда — в гараж, Нанни успела снять пару волосков, чуть длинноватых (ему необходимо подстричься!), с его плеча. Она зажала их между большим и указательным пальцами, и волоски узкой полоской легли на ее ладонь.

Все это стало ритуалами ее жизни — поправить галстук и платочек, поцеловать, сказать «Я люблю тебя». Провожать его утром на работу, встречать дома по вечерам. Бокал вина на застекленной террасе после работы, обед «У Марселя», долгие прогулки по выходным.

Эти мысли заставили ее вспомнить то, что Стона говорил о католической церкви: именно ее ритуалы, настоянные на традициях и истории, обеспечивают церкви такую значительность. Повторение молитв. Звон алтарных колокольчиков. Нанни помнила, как, маленькой девочкой, мечтала быть алтарным служкой, облаченным в белую крахмальную блузу и стоящим на коленях перед священником, звонящим в золотой колокольчик. Она понимала — ей не дозволено. И сидела, напряженно застыв, между отцом и матерью. Почему-то она считала это чем-то близким добродетели, если вот так сидеть — не шевелясь, совершенно прямо.

Все еще держа в пальцах волоски мужа, Нанни прошла через кухню, решив, что выпила слишком много кофе — дрожали руки, сердце билось неровно. Спустившись на застекленную террасу, она вспомнила, что выпила всего две чашки. Может быть, она чем-то заболевает? Она взяла подставку для подсушенных хлебцев со стола, за которым они обычно завтракали, и подумала о сердце Стоны; тут вдруг в ее поле зрения попал недоеденный им грейпфрут. Не то чтобы она специально осматривала стол, просто недоеденная половинка плода оказалась в ее поле зрения. Розовый цвет грейпфрута. Нанни сжала в руке салфетку Стоны, пристально глядя в почти пустую кожуру — следы ножа внутри шкурки, разрезанные пленочки, сочная плоть выскоблена почти до конца… Она протянула к блюдцу руку, в которой все еще держала волоски, собираясь бросить их в кожуру, а потом убрать блюдце со стола.

Но вдруг остановилась. Не могла отвести взгляд от грейпфрута. Она знала — что-то не так. Стала принюхиваться — не пожар ли? Прошла с террасы в гостиную. Быстро проверила памятку: горелки выключены, в духовке — ничего, кран в ванной закрыт. Тут она вспомнила про садовый шланг и услышала в уме визг садового крана. Вот в чем дело! Вот откуда ее безымянная тревога. Она не выключила воду. Нанни прошла мимо кабинета мужа и ощутила, что колокол внутри его корабельных часов все еще едва заметно резонирует. Распахнув переднюю дверь, она остановилась на пороге и вздохнула с облегчением: слышно было, как льется с крыльца вода, а коврик у входа промок и был весь словно в грязных пятнах.

Нанни перепрыгнула через лужицу на крыльце и повернула наконечник шланга, выключив воду. Вода, усыпанная комочками земли, тихонько переливалась через край большого глиняного горшка. Взгляд Нанни следовал за змеящимся садовым шлангом — вниз по ступеням крыльца, по вымощенной кирпичом дорожке и дальше по влажной траве к двум березам, которые они с мужем посадили в честь своих двух детей. За березами, за стволами сосен — она не могла разглядеть ни форму, ни очертания, только пятна цвета между деревьями — Нанни увидела не вызывающий сомнений зеленый цвет машины мужа.

Целое футбольное поле. Это была ее первая мысль. Так видел это расстояние Стона. До чего же практично. Их подъездная аллея была длиной с футбольное поле. Сорок один цент за квадратный фут приходилось платить каждую зиму за ее расчистку.

Нанни не бросилась бежать. Она переступила через садовый шланг и пошла быстрым шагом. Может быть, он разговаривает с Доном Стерном. Стоит этому человеку дать хотя бы полшанса — он тебе все ухо сжует. Но Стона никогда не опаздывает на работу. Ох, Господи, у него что-то с сердцем?! Как же это они не отнеслись к его тромбозу более серьезно? Может, он упал головой на руль и так и остался? Она пошла быстрее, почти побежала трусцой на плохо гнущихся в коленях ногах. Закололо сердце. Оно сжималось все сильнее. Теперь, глядя вдоль изгиба аллеи, она ясно видела машину. Дверь со стороны Стоны была открыта. Что это — шум двигателя? Нанни не была уверена. Она взглянула мимо машины — на улицу, надеясь увидеть там мужа, разговаривающего с Доном Стерном, увидеть, как он пытается оторваться от болтуна. Но Стоны там не было. Теперь она уже бежала бегом. Еще минута — и она увидит, как из-за машины выглядывает его голова. Какой-нибудь сорняк надо было вырвать, или что-то с машиной… Или продирался сквозь кусты за газетой. Сколько раз такое случалось. Этот паршивый мальчишка — разносчик газет. Да и не мальчишка вовсе, взрослый мужчина. Является в дом на каждое Рождество, выпрашивает чаевые.

Она рассердилась и побежала еще быстрее. У Стоны нет времени продираться сквозь кусты в поисках газеты, когда он едет на работу.

Двигатель и правда работал. Ее обдало горячим облачком выхлопа. Нанни кончиками пальцев коснулась багажника, по-прежнему сжимая в руке салфетку Стоны. Нет, не упал головой на руль. Может, на сиденье? Нет. И там его нет. «Стона», — проговорила она. Она слышала свой голос, он смешивался с рокотом двигателя и скрипучими окликами птиц. Еще надо впереди посмотреть — он упал перед машиной на дорогу. «Стона!» Ее голос теперь звучал откуда-то издалека. Еще одно горячее облачко обдало ее, поднявшись от капота; ее рука с салфеткой тяжело тащилась по металлу. Надо обойти машину, посмотреть на той стороне. Стоны нет и там. Зато есть газета. И его очки. Они лежат у самой покрышки, стеклами вниз, задрав вверх дужки.

Нанни обогнула машину, вернулась к открытой двери Стоны и, развернув в руке салфетку, выключила зажигание и вынула ключи. Пальто Стоны было сложено на пассажирском кресле. Портфель стоял на полу. Дорожная чашка — в гнезде на приборной панели, парок из нее нашлепывал на ветровое стекло нечеткие, быстро тающие образы. Из деки звучал урок итальянского языка, в машине все еще чувствовался слабый запах лайма — после бритья Стона пользовался туалетной водой «Лайм».

С ключами от машины мужа, завернутыми, словно драгоценность, в салфетку, Нанни помчалась вверх по аллее, прошлепала по воде, залившей кирпичную дорожку, и взбежала по ступеням крыльца. На напряженных ногах, боясь оскользнуться, быстро прошагала в мокрых тапочках по мраморным плитам холла и свернула в кабинет Стоны. Из кабинета она сначала позвонила в полицию, а потом набрала кодовый номер компании «Петрохим». Позвонила Джейн, разбудив ее, и оставила сообщение в офисе Виктора. И всем сообщала одно и то же: «Стона похищен. Поспешите!»

Потом она села боком в его рабочее кресло и подтянула к груди колени, поставив ступни в промокших тапочках на сиденье. Опустила лицо на спинку кресла, туда, где обычно покоилась его голова. Сладковато-масляный запах его волос — запах любви. Тут Нанни обнаружила, что все еще держит два волоска, которые сняла с плеча его пиджака. Она протащила их между указательным и большим пальцами, и принялась ждать.


Докрасна раскаленная спица пронзила предплечье Стоны. Он перестал бороться еще до того, как почувствовал боль, поразившись, что пуля могла пройти насквозь через его руку, а затем со звоном прокатиться по металлическому полу фургона, словно горсточка рассыпавшихся монет. Его могло бы вырвать от боли, если бы все его тело каким-то странным образом не отключилось. Сердце, дыхание, пищеварение, работа мозга — все замедлилось до сонного оцепенения. Он был словно заморожен.

После того как они умчались от дома Стоны, крышка похожего на гроб ящика была откинута, и тот человек, снова надевший маску, угрожая Стоне револьвером, велел ему не сопротивляться. В ушах Стоны все еще отдавался звук выстрела. Он все еще чувствовал, как рука похитителя сжимает его горло. И он все еще четко помнил лицо этого человека — крупное, мясистое, с маленькими глазками и грубой кожей. Глубокие поры вокруг носа и почти бесцветные губы.

Стона знал этого человека. Он видел его раньше, и не один раз, только без бороды. А сейчас, когда тот заклеивал ему глаза и рот клейкой лентой, Стона вспоминал звук выстрела и то, как этот человек стянул с себя маску. Он был уверен, что знает его. Человек надел на Стону наручники, обвязал ноги — щиколотки и голени — клейкой лентой; потом Стона почувствовал, что крышку снова закрыли.

Фургон остановился. Мужчина и женщина двигались по фургону, хлопали двери. Потом все смолкло. Стона слышал голоса снаружи, слышал, как отъезжают машины. Фургон стоял на парковке.

Прежде чем они поехали дальше, прошло какое-то время. Крышка ящика открылась, легкие наполнились свежим воздухом, сквозь щелку под клейкой лентой, закрывавшей глаза, просочился свет. На этот раз — женщина, запах ее духов напомнил ему, как он когда-то бегал в «Си-ви-эс»[13] — купить поздравительную открытку или флакончик аспирина. Он слушал, как ножницы разрезают рукав его пиджака, затем сорочки, потом рукава были подняты выше локтя. Женщина обрабатывала его рану, прикасаясь чем-то холодным, оно шипело, попадая на тело. Она замотала ему руку марлей и похлопала по ней, когда закончила это делать. «Ну вот и все!» — сказала она ласково, будто всего-навсего положила прохладную влажную салфетку ему на лоб и вынула у него изо рта термометр. Стона понадеялся от всей души, что, когда ее арестуют и приговорят к тюремному заключению, когда тюремный надзиратель закончит ее насиловать и она будет истекать кровью, этот надзиратель, оттолкнув ее ногой, ласково скажет: «Ну вот и все!»

Потом крышка ящика над Стоной снова захлопнулась. Он лежал, связанный, внутри ящика, его тело содрогалось от движения по скоростному шоссе. Дыра в руке разрасталась под повязкой с каждым подскоком фургона, с каждым его наклоном. Стона замерз. В ящике было холодно, как в морозилке. Он не мог даже как следует вдохнуть окутывавший его холодный воздух. Клапаны сердца у него в груди похрустывали, словно захолодевшие костяшки пальцев. Кровь во всем его теле шипела от холода и сочилась сквозь тонкую марлю, обернутую вокруг раненой руки. Рука пульсировала. Инфекция. Она распространится выше локтя, до самого плеча. Ампутация. В ящике вместе с ним был заперт вопль, разросшийся до таких размеров, что Стона мог разглядеть его даже во тьме. У него слишком слабое сердце. Неужели он вот так и умрет, связанный, в этом ящике? Сердце его сжалось сильнее. Клейкая лента прилипла к векам, оттягивая их от глазных яблок, которые пересыхали, которые он никак не мог увлажнить, даже дико, безумно вращая глазами. Безумие. Если бы только его вырвало! Он начал бы давиться, задыхаться, и им пришлось бы его освободить…

И тут раздался сигнал. Двойной «бип-бип» часов Стоны, отмечающий каждый час, звук такой милосердный, такой земной. Вопль исчез. Стона услышал свое прерывистое дыхание, ощутил вполне здоровое сердцебиение — каждый удар сердца предшествовал удару пульса в раненой руке. Он заплакал, густые, словно сироп, успокоительные слезы омывали глаза. Он закован и спеленат, как мумия. Он не может осмотреть свое пулевое ранение, не может даже открыть рот, чтобы глотнуть воздуха. Он заперт в похожем на гроб ящике. Но его часы просигналили так нормально, так обыкновенно, что Стона понял — он будет жить.

Если только он не терял сознания, сейчас должно быть девять часов. Семичасовой «бип-бип» раздался, когда он закончил утренние наклоны. Восьмичасовой — как раз после пули: эхо выстрела послышалось от стенок фургона, пуля прокатилась по полу, женщина помчала фургон вниз по улице, истерически вопя, гул двигателя врывался в открытые задние двери вместе с выхлопными газами.

Стона не видел лица женщины, но был уверен, что знает мужчину. Он сохранит его облик в памяти. Сегодня днем полицейский художник нарисует портрет мужчины, его опубликуют во всех завтрашних газетах, и этих сукиных детей выследят и поймают. Он тщательно просмотрит фотографии всех людей, с кем когда-либо встречался. Он пройдет в памяти через все свои дни, всматриваясь в каждое лицо. Он отыщет эту физиономию. Деньги будут возвращены.

Он знал — это будут деньги страховой компании. Руководящие работники «Петрохима» застрахованы на сумму в двадцать или тридцать миллионов каждый, но из принципа Стона хотел, чтобы деньги были возвращены. Этот человек кричал что-то про экологические преступления, но Стона понимал — он лжет. Его похитили ради денег.

Несмотря на то что Стоне никогда не приходилось непосредственно общаться с экологическими радикалами — ни с представителями движения Гринпис, ни с кем-либо из группы «Планета Земля», — они, с его точки зрения, принадлежали скорее к тому классу людей, что могли бы добиться чего-то в своей жизни, но по той или иной причине потерпели неудачу, либо оказались учеными или журналистами. Их поведение легко объяснить: просто этим бедолагам зелен виноград! Но эти двое совсем другие. Ими руководит одна лишь алчность. Женщина, разумеется, жена этого мужчины. Стона не мог сквозь ящик разобрать слова, которыми они обменивались, но ритм и настойчивость споров, объяснений, приказаний, обвинений — все свидетельствовало о динамических отношениях супружества. От мужчины несло ужасно пряным твердым дезодорантом и мылом «Ирландская весна». Стона знал этот запах. Одно время они с Нанни…

Господи Боже! Нанни! Как она все это воспринимает? Наверняка и она, и пол-улицы слышали выстрел и всю эту кутерьму. Интересно, кто-нибудь заметил номер фургона? Может, полиция уже следует за ними в этот самый момент? Ставят заграждение на следующем повороте скоростного шоссе? Теперь уже недолго. Не важно, прижмут ли их к обочине полицейские машины и вертолет прямо сейчас, или они успеют получить портфель, набитый долларовыми купюрами, все равно теперь уже недолго ждать. Сейчас Джейн уже, наверное, вместе с матерью. Надежная, как скала. Ох и голова у этой девочки! Нанни прекрасно все выдержит, если Джейн сумеет ее отвлечь. Нанни так легко поддается эмоциям — она ведь настоящий поэт в душе. Еще всего лишь несколько часов. Но сможет ли он выдержать так долго? Рука горит, а все тело пронизывает холод. Трудно дышать — рот залеплен пластырем.

Четверть десятого. Всего пятнадцать минут с тех пор, как он решил, что сходит с ума. Скоро часы просигналят десять. Если смотреть реалистично, пройдет еще два часа. И все. И хватит. К часу дня он уже будет в теплой постели, в больнице. С ним будут Нанни и дети. Фостер и Сэнфорд из офиса. Брэдфорд Росс из службы безопасности «Петрохима». Полиция, ФБР, пресса. Он спустит все на тормозах, не станет преувеличивать. В него же стреляли, Господи прости! Вряд ли кто-то мог этого ожидать. В него никогда раньше не стреляли. Он никогда ни одного человека не ударил, ему самому никогда не приходилось уклоняться от удара. Но все это он был вынужден проделать сегодня. Он стремительно замахивался на меня ручкой револьвера. Нет, так не говорят. Он стремительно наносил мне удары, но мне удавалось уклониться. Ему нужно правильно это сформулировать, или, может быть, репортеры все равно отредактируют его цитаты, как это им свойственно? Он поблагодарит Бога, и Нанни, и всех. Рука у него будет на перевязи, останется шрам. Он полностью выздоровеет. Хотя он трясется от холода в этом ящике и мысли мешаются у него в голове, хотя ему прострелили руку и каждый вдох дается ему с трудом, жизнь не кончена, она даже не изменилась. Завтра он возьмет отпуск. Есть чего ждать, на что надеяться. До часу дня он может выдержать.

* * *

Складской бокс — чуть просторнее, чем гараж на одну машину, — все еще хранил в себе холодный ночной воздух. Коллин остановилась у двери, которую они оставили приподнятой на несколько дюймов. Ленточка солнечного света отражалась от ее белых теннисных туфель. В самом центре бокса, в открытом ящике, стоял мистер Браун, которого поддерживал Тео. Тео мягко проговорил:

— Мистер Браун, я сейчас сниму пластырь у вас со рта, и очень существенно, чтобы вы не издали ни звука. Важно, чтобы вы ничего не говорили. Вам не причинят никакого вреда.

Теперь Коллин испугалась того, что они сделали. План, разработанный до совершенства, был хорош, когда они вдвоем шепотом обсуждали его, лежа в постели в детской комнате Тео: тогда он представлялся им безупречным и неотложным. Но теперь она стояла в лыжной маске, закрывавшей ей всю голову, и смотрела, как муж отлепляет пластырь ото рта человека, которому почти столько же лет, сколько сейчас было бы ее отцу. Сейчас перед ней предстала реальность в виде этого человека, которому ее муж надел на запястья наручники и обвязал ноги клейкой лентой. В виде человека, которому ее муж прострелил руку. Ей пришлось сбегать в аптеку, а она даже придумать не могла, что надо купить. Пришлось отрезать рукав от пиджака, и от рубашки тоже, фургон в это время вел Тео. Коллин попыталась очистить пулевое отверстие на его предплечье — не отверстие даже, а месиво рваного мяса. «Надо зажать покрепче», — то и дело повторял Тео, оборачиваясь и глядя на них через плечо. Но кровотечение не останавливалось. Каждый раз, как она переставала зажимать рану, кровь снова начинала сочиться из-под промокшей марли.

— Ты мне понадобишься. — Голос мужа заставил ее вздрогнуть. — Подойди-ка сюда.

Она все бинтовала и бинтовала ему руку, и в конце концов стало казаться, что кровотечение прекратилось. Он истекал кровью по меньшей мере целый час. Трудно сказать, сколько крови он потерял. Пинту?[14] Две? Его костюм весь в пятнах. Загублен. Она не думала, что они с Тео вообще что-нибудь загубят.

— Закрой ее совсем, — сказал Тео.

Коллин наступила ногой на ручку стальной двери бокса и захлопнула ее, опустив до самого бетонного пола. Фонарь на батарейках давал белый, почти серебристый свет. По плану Тео, все это должно было быть просто досадной мелочью в рабочем дне мистера Брауна, подвижкой актуарных[15] цифр в бухгалтерских книгах страховой компании. А теперь они трое стояли рядом, и Тео медленно снимал пластырь с глаз мистера Брауна. Часто моргая и прищуриваясь, тот с трудом повернул голову сначала к Тео, потом к Коллин. Дыхание его участилось. Он издал какой-то хриплый звук…

— Молчать! — оборвал его Тео.

Но мистер Браун продолжал издавать какие-то звуки, похожие на охи и стоны, какие вызывает у человека мучительный сон. По тому, как он щурился, Коллин поняла, что он должен носить очки. Они свалились с него в фургоне? Это ужасно — потерять его очки.

Мистер Браун взглянул вниз, на свою рану, и, чтобы получше рассмотреть, попытался поднять руку, натянув наручники и клейкую ленту. Сквозь марлю снова просочилась кровь. Коллин положила руку ему на плечо и сказала:

— Сейчас самое важное — расслабиться. — Но когда она коснулась его кожи, то безмолвно охнула. Взглянула на Тео и произнесла одними губами: — Он такой холодный! Совсем заледенел.

— Это всего лишь легкий шок, мистер Браун, — уверенным тоном произнес Тео. — Все нормально. Совершенно обычное дело — то, что с вами происходит.

Мистер Браун тяжело дышал. Он снова попытался заговорить, но Коллин не могла разобрать слов.

— Нам с вами только одно дело нужно сделать, и мы сразу же доставим вас туда, где о вас хорошо позаботятся. В тот же момент, — сказал Тео и протянул Коллин микрокассетник.

Лицо у мистера Брауна отекло, оно было бледным и влажным от пота. Он весь дрожал. В его дыхании не было ритма.

Коллин почувствовала, что ее охватывает паника. Тео ранил человека. Этот человек должен быть уже в больнице. Она попыталась сосредоточиться на ритме своего собственного дыхания, попыталась сохранить спокойствие.

— Мистер Браун, — начал Тео. — Мы — представители «Воинов радуги». — Он поднял к лицу Брауна лист бумаги. — Мы хотим, чтобы вы прочли это заявление.

Мистер Браун потянулся было поближе к бумаге, но голова его упала на грудь. Коллин сзади коснулась рукой его шеи. Кожа была холодной, будто бифштекс, только что вынутый из холодильника.

— Мы должны его согреть, — сказала она. Два шерстяных пледа лежали на дне ящика. — Приподними его, — велела она Тео. Она вытащила один плед из-под ног мистера Брауна и укутала его плечи.

А Тео начинал терять терпение. В окаймленное оранжевым ротовое отверстие маски было видно, как морщатся его губы. Волоски его кошмарной бороды торчали сквозь плетение черного акрилового трикотажа. Коллин держала кассетник у самого рта мистера Брауна, чуть ниже. Холодным, пробирающим до костей потом — вот чем пахло от мистера Брауна, словно сыростью из подвала родительского дома Тео.

— Ладно, поехали, — сказал Тео. — Мистер Браун, начнете читать по моей команде… Включила? — Коллин кивнула Тео. — Начинайте.

Коллин большим пальцем включила запись. Мистер Браун наклонил голову к листу бумаги, мучительно щурясь. Качнулся вперед — Тео пришлось помочь ему встать прямо. Хриплым, срывающимся голосом он произнес:

— Отпустите… меня.

— Стоп! — сказал Тео.

Мистер Браун смотрел на Коллин, она все еще была в маске. Он явно был из тех мужчин, что тщательно следят за собой: волоски в ноздрях подстрижены, брови подровнены, кожа лица, несмотря на теперешнюю бледность, хранила легкий загар, приобретенный на поле для гольфа. У него были пышные черные, хорошо ухоженные волосы. Он все смотрел на нее сильно прищуренными глазами, и Коллин совершенно ясно поняла, что этот человек не привык чувствовать себя беспомощным. Он слегка наклонился к ней и сказал очень тихо:

— Не… прикасайся… ко мне… сука.

— Ну ладно, хватит! — Тео за шиворот оттащил мистера Брауна от Коллин. — Чем быстрее вы это прочтете, тем быстрее вас увезут отсюда.

— Мои очки… идиот!

— Где его очки? — спросила Коллин. — В фургоне?

— На моей аллее.

— Ему нужны очки, — сказала Коллин.

— В… больницу.

— В тот же момент, — повторил Тео. — Вас отвезут, как только мы закончим.

— У меня с сердцем…

— Не пытайтесь мне тут объяснять! — У Тео напряглись челюсти и голос зазвучал резче. — Это я буду объяснять вам, как все должно сработать. У вас — небольшой шок, я такое тыщу раз видел.

Коллин подтянула плед повыше и потуже обернула его вокруг шеи мистера Брауна, потом одернула нижние края, как одергивают пиджак. Укутанный в старый плед, он казался меньше ростом и не таким властным.

— Пожалуйста, — произнес мистер Браун.

И Коллин поняла, что нужно действовать быстро. Им необходимо как можно скорее записать текст на пленку и доставить раненого в больницу. План у них был такой: оставить мистера Брауна в деловом центре Ньюарка, где по ночам улицы совершенно пусты и ему понадобится некоторое время, чтобы отыскать телефон. Но они точно так же смогут спокойно оставить его в квартале от больницы благотворительного фонда «Самаритянин».

Тео держал лист бумаги в нескольких дюймах от глаз мистера Брауна.

— А так вы сможете это прочесть? — спросила Коллин. — На близком расстоянии?

Он наклонился к листку. Коснулся носом бумаги.

— Это Стона Браун, — прочел он. — Меня взяли…

— Прекрасно, — сказал Тео. — Включай.

Коллин включила запись.

— Это Стона Браун. Меня взяли в заложники… — он вскинул голову, — «Воины радуги» за мои экологические преступления. Если в какое-то время… — Тут он потерял сознание.


Тео высунул руку с магнитной карточкой в окно фургона — открыть ворота. С тех пор как они уехали из Хилтон-Хед, у них не было ворот. Не было настоящего дома после Хилтон-Хед. У Коллин дрожали руки.

— Даже когда только мягкие ткани задеты, бывает какой-то шок. Полицейские — офицеры и другие ребята, которых я лично знаю, — бывали ранены, и все тело тогда испытывает травму. Это такой непроизвольный отклик.

— Но он выглядел ужасно!

— А те ребята были моложе и сильнее. Тут ничего не поделаешь.

— Да я понимаю, только…

— А если понимаешь, то должна понимать, что это нормально. Кто из нас был полицейским тринадцать с лишним лет? Кого специально обучали? Кто идет на шаг впереди? Кто на самом деле понимает?

Она молчала.

— Вот и правильно. Бледный. Потный. Потерявший ориентацию. Плохо соображающий. — Тео отсчитывал все это на пальцах. — Симптомы легкого шока. Дело не в пулевом ранении самом по себе. Просто реакция всего тела. Неглубокое дыхание. Ты не знала, а я ведь проверил его пульс. Слабоватый, но частый. Я мог бы продолжать. Волнение. Депрессия. Случай из учебника. Я все держу под контролем.

Ворота распахнулись, и они проехали мимо эмблемы «Американские мини-склады»: свирепый белоголовый орел сжимал в когтях замок и американский флаг. Разве можно было оставить его вот так, в боксе? Замотанного клейкой лентой? Запертого в ящике? Правильно ли они поступили? Коллин доверяла Тео, но теперь начала учиться доверять и самой себе. Внутри у нее все сжалось. Желудок бунтовал.

— Знаешь, просто… Я думаю, я не смогу хорошо себя чувствовать, пока он не окажется в больнице, — сказала Коллин.

— И мое мнение такое же, это точно. Мы все будем чувствовать себя лучше. Но я принял меры. Я знаю, как справляться с шоком. Остановить кровотечение — сделано. Держать в тепле — ему удобно. Долгий отдых и много жидкости — он все это получит…

— Ладно тебе, — оборвала его Коллин довольно резко. Отвратительная жижа — признак нарастающей паники — поднималась от желудка к горлу.

Они мчались по Парквэю. Тео жадно проглотил холодный кофе из булочной «Пончики Данкина» и принялся за чипсы, выдергивая их через отверстие в крышке пластиковой коробки, стоявшей у него на сиденье между коленями. По плану они должны были доставить пленку вместе с инструкцией о том, как передать деньги, еще до полудня, чтобы страховая компания могла до наступления вечера собрать необходимое количество долларов наличными. Но глядя, как Тео обламывает края коробки, Коллин поняла, что он уже размышляет над тем, успеет ли мистер Браун вовремя оправиться от шока, чтобы записать текст на пленку. Он уже обдумывает запасной вариант плана. Последние два с лишним часа напрочь лишили Коллин способности думать. Единственный путь справиться со всем этим, как она понимала, — оставить все под контролем Тео.

На автостоянке их машина была припаркована рядом с телефонной будкой, там они ее и нашли. Инициалы Коллин были изображены на бампере морскими сигнальными флажками. В Хилтон-Хед у них обоих было по белому «мерседесу» — его и ее, теперь остался только один — ее.

По-прежнему не снимая перчаток, Коллин смела обломки пенополистирола от коробки и крошки коричной плетенки с водительского кресла. Господи, как же она надеется, что они поступили правильно! Из кузова фургона она вымела фанерные щепки и мелкие стружки синей краски в тех местах, где ящик соскреб ее с металла.

Тео взял щетку, переломил палку о колено и выбросил обломки в мусорный бак. Коллин ждала в «мерседесе», смотрела, как он открывает капот и выдергивает провод, питающий вентилятор охлаждения двигателя.

Сквозь шум машин, мчавшихся по Парквэю, сквозь вонь выхлопных газов и асфальтово-щебеночного покрытия Коллин слушала, как Тео по таксофону вешает лапшу на уши клерку из Бюро проката «Гарден-Стейт Ренталз».

— Да он все утро перегревался. Нет, я с ним больше дела не имею. Нет. Ключи под ковриком. Сами приезжайте и забирайте ваш фургон.

Тео повесил трубку, прищурившись от яркого солнца, и широко улыбнулся Коллин.

* * *

В доме было полно мужчин. Нанни проходила между ними, словно между мужчинами на вокзальной платформе в Сорренто. Между мужчинами, стоящими повсюду в ожидании. Чужие, навязчивые мужские запахи. Она прошла через столовую — стол в стиле королевы Анны[16] был просто завален звукозаписывающими устройствами, наушниками, картами, папками, телефонными аппаратами, уставленными в ряд, как в каком-нибудь офисе. Нанни прошла мимо молодого полицейского в форме, его щеки все еще блестели после бритья. Он бросился в сторону, чтобы дать ей пройти: «Извините, мэм!» — скрипнула кожаная портупея, запахло мятной жевательной резинкой. Нанни шла сквозь запахи других мужчин — запах яичницы с беконом, шедший из их ртов, от их пиджаков, запах сигаретного дыма, запах лосьона после бритья, акрила и металла. Она пробралась сквозь все это на кухню.

— Нам нужно достать ящик кока-колы из подвала, — сказала она Джейн.

— Тебе необходимо посидеть, мама.

— А в морозилке — пластиковые мешки со льдом.

— Если зазвонит телефон, ты должна быть готова.

Джейн, в тренировочных штанах и кроссовках, в черной водолазке и с серебряными сережками-пуговками в ушах, подаренными ей женихом, стояла на стуле и шарила в шкафчике над микроволновкой, пытаясь отыскать пепельницы. Каштановые волосы были затянуты назад бело-розовым ободком. Часы на микроволновке показывали 10.45. Почти три часа прошло, а до сих пор — никаких звонков. Ничего.

Нанни подставила стакан под дозатор льда в дверце холодильника. Подождала, пока стакан наполнился, и опрокинула его в ведерко для льда. Снова подставила к дозатору и снова наполнила стакан. Моторчик рычал, выдавая все меньше и меньше ледяных кубиков.

— Нам решительно необходим мешок льда из подвала.

Дверца шкафчика захлопнулась, и Джейн спустилась со стула со стопкой ярких цветных пепельниц, которых Нанни много лет и в глаза не видела. Она и Стона бросили курить в середине семидесятых. На каждой пепельнице был изображен карикатурный игрок в гольф в клетчатых брюках-гольф, а под ним шла подпись — обязательно какая-нибудь шутка об игре в гольф: о неправильных ударах — слайсах, о бункерах — песчаных ловушках или о девятнадцатой лунке;[17] Стона нашел эти шутки такими очаровательными, что купил весь набор.

— Да, расставь их, пожалуйста, — сказала она дочери, а из дозатора послышался опустошенный вздох. — А потом — лед. Лучше два мешка принеси.

Вместо того чтобы расставлять пепельницы, Джейн водрузила всю стопку на кухонную стойку, обняла Нанни и прижала ее к себе.

— Я знаю, мам, ты наверняка справишься с этим, как надо, но если ты просто сядешь и немножко посидишь, ты будешь готова.

Нанни глядела за плечо дочери, на верхнюю в стопке пепельницу, где в воздухе летали перья — игрок-шотландец с вывернутыми внутрь коленками угодил мячом прямо в голову голубю. Внизу было написано что-то про высокий удар — о том, как «попасть прямо в птичку».[18] И вдруг она увидела Стону — честные глаза, неуверенный смешок, — увидела, как он отпивает из стакана водку с тоником и гасит сигарету в этой самой пепельнице двадцать лет назад.

— Мы справимся, девочка моя, — сказала Нанни. Дочь обнимала ее не как девочка — как взрослая женщина.

Джейн медленно отступила на шаг от матери, взяла стопку пепельниц — глухое побрякивание керамики — и, толкнув распашные двери, прошла в столовую. Створки дверей покачивались взад-вперед, а Нанни все еще ощущала руки дочери у себя на спине, чувствовала запах ее волос, тепло тела Джейн, прижавшегося к ее телу. Эти ощущения унесли Нанни в те времена, когда Джейн то и дело прибегала к ней, чтобы мама осушила ее слезы, забинтовала царапину, умиротворила оскорбленные чувства. Джейн зависела от Нанни так, как никогда не зависел Виктор.

А сейчас, прислушиваясь к голосу Джейн, доносившемуся из гостиной, Нанни сама обвила себя руками — одна рука касалась воротника, другая легла на живот. Голос дочери несся к ней над приглушенными голосами мужчин, над потрескиванием радиопомех и визжанием пленки, сдернутой с ролика, над непривычными сигналами телефонов, над тяжелыми шагами грубых башмаков. Она была потрясена тем, какие абсолютно чуждые звуки раздавались сейчас в ее доме — в доме, который она вела вот уже двадцать семь лет: званые обеды, празднование дней рождения, ночевки друзей, специальные приемы для отца Стоны, а потом, год спустя, — для Бинни. Она из года в год стояла здесь, на кухне, ощущая, что дом полон гостей, прислушиваясь к таким привычным, знакомым звукам. Ее дом был частью ее самой, и его звуки гармонировали с ритмами всего ее существа. Но сегодняшние звуки были чуждыми, неожиданными — у них была не та высота, не та тональность.

Ощущение, что Джейн по-прежнему ее обнимает, прошло, из тела ушло тепло объятия, и Нанни почувствовала сильную боль в груди. Она попыталась прогнать ее, глубоко дыша, — это, конечно, фантомная боль в левой груди, в той, которую ей убрали. Массажистка в санатории советовала ей дышать поверх боли. Или через боль. Прополаскивать болевую область дыханием, пока боль не рассосется. Нанни положила руки ладонями вниз на стойку и выпрямилась. Глубокое дыхание. Глаза закрыты. Не сгибаться перед болью, не сутулиться, расправить грудь. Расправить!

Она коснулась лба, потом — щек, будто проверяла, не поднялась ли температура. Надавила ладонями на грудь, потом — на ребра, потом провела руку сквозь боль, которая парила перед ее телом, словно электрическое свечение, и крепко прижала ладонь туда, где сердце.

Звон колокола заставил ее вздрогнуть. Этот звон был ей знаком, хотя она не помнила — откуда. Нанни глядела на стойку, на розовые керамические плитки вдоль ее края, и вдруг вспомнила. Тогда тоже звонил колокол — корабельные часы Стоны. Как же это она могла забыть?! Фантомная боль угасала, Нанни оставила ведерко со льдом на стойке и бросилась в столовую, пробираясь сквозь толпу мужчин, сквозь облака сигаретного дыма; какой-то молодой полицейский махал рукой, разгоняя дым, как бы расчищая ей путь. Брэдфорд Росс, глава службы безопасности «Петрохима», опершись локтем о подоконник, смотрел в окно.

— Есть что-то, — сказала Нанни, добравшись до окна, — что-то такое, о чем я совершенно забыла упомянуть.

Брэдфорд Росс распрямился и встал перед Нанни, расправив плечи, будто так он мог лучше ее слышать. Он поднял вверх палец, и начальник полиции и представитель страховой компании тут же подошли и встали рядом, образовав перед ней неплотный полукруг.

— Я была на передней террасе, поливала цветы, и кто-то бежал трусцой, только движения ног были какие-то странные. Неловкие. Была ли это женщина? Да, я думаю, это была женщина. Розовые спортивные брюки. Она остановилась прямо перед въездом в нашу аллею. Когда Стона налаживал новые часы.

— А лицо ее вы видели? — спросил Брэдфорд. Остальные записывали что-то в блокнотах. — А волосы?

— Только ноги.

Мужчины перестали записывать.

— А машину вы видели? — спросил Дейв Томкинс, начальник полиции.

— А вы прежде ее видели? Где-нибудь? Она была одна? — Брэдфорд коснулся ладонью локтя Нанни.

Она закрыла глаза. Она видела только ноги, розовое мельканье сквозь зеленую листву, пугающе знакомый прихрамывающий бег. Она слышала хриплые крики птиц и звон колокола. Звон корабельных часов Стоны.

Нанни открыла глаза и взглянула на лица мужчин, с надеждой смотревших на нее, державших наготове блокноты с занесенными над ними ручками; на поясах у них были рации, от ушей змеились провода, их пиджаки вспучивались над револьверами… И она поняла, что все эти люди совершенно беспомощны.

У них было лишь две улики — несколько кусочков синей автомобильной краски на дороге и след покрышки на мокрой земле у ящика для писем. Они сделали гипсовый слепок. Опознали шину. Такие бывают у фургонов или пикапов. Они начнут, так объяснил ей Дейв Томкинс, с краденых машин, потом проверят все взятые напрокат. Сняли отпечатки пальцев в «мерседесе» Стоны. Опросили соседей. Ничего. По сути, у них нет ничего. Нанни они об этом не сказали, но она знала. Видела по их полным ожидания лицам, по вытянутым вперед головам, по напряженно застывшим над блокнотами ручкам, и она понимала, что точно так же, как она сама, они ждут телефонного звонка. А до тех пор — они могут только ждать.


Малкольм крепко держался за перила, пытаясь отдышаться. В другом конце подвала, по ту сторону отопительного котла, над картонными ящиками с семейным скарбом низко наклонился Тео. Казалось, его тело качается из стороны в сторону — прямо над ним раскачивалась на проводе лампочка без абажура. Цепочка выключателя, словно тикая, постукивала о ее матовое стекло. Неглубоко вздохнув, Малкольм отпустил перила.

— Что ты ищешь, сынок?

Тео резко обернулся:

— Господи Исусе! Разве можно так подкрадываться к человеку!

Малкольм пригнулся под низко идущей, обернутой асбестом трубой, снимая с лица невидимые паутинки. Откашлялся и сплюнул мокроту в ведро, стоявшее под спускным краном у основания котла и до половины наполненное затхлой водой.

— Я бы подумал, что ты слышишь, как я по лестнице топаю, так я пыхчу и отдуваюсь. Ох уж эти чертовы легкие!

Тео снова принялся рыться в ящиках с барахлом.

— Ну как они приняли этот твой ящик для спасательных жилетов? — спросил сына Малкольм.

— Он им очень понравился, — ответил Тео не оборачиваясь. — Говорят — для их целей вполне подходит. Прочный и простой. Я знаю, ты бы сделал что-нибудь посимпатичнее, только им там для этих дел изящная мебель не нужна.

— Ну, тогда хорошо. — Малкольм откашлялся. — Было кое-что, — проговорил он, как раз когда Тео подносил к носу какую-то штуковину из яркого цветного ситца с оборками. — Кое-что такое, что я хотел с тобой обсудить.

— Ох Господи! Коллин такой вопеж поднимет из-за этих подушек. Совсем заплесневели.

— Да ерунда. Просушите на веревке — все и выветрится. — Возможно, сейчас не самое лучшее время говорить с Тео о серьезных вещах. Но если не сейчас, то когда? — Дело в том, что…

— О нет! — Это Тео открыл еще один ящик. — Нет, нет, нет! — Он отшвырнул журнал, страницы зашелестели, раскрываясь, когда журнал полетел через подвал. Он ударился об асбестовое покрытие трубы: на пол посыпался мелкий белый порошок. — Моя подборка журнала «Парус»! За четыре года! Совсем погибла! Здесь внизу все просто совершенно мокрое. — Держа ящик в руках, Тео раздраженно повернулся к Малкольму: — Ты ведь знаешь, мы оставили здесь вещи, потому что в доме столько пыли. Да еще сигаретный дым.

Нет, сейчас не время обсуждать дела. Тео вывалил глянцевые журналы на пол и ногой отправил картонный ящик в угол подвала; потом открыл еще один.

— Что ты ищешь? Может, это что-то такое, что есть у меня наверху?

Тео торопливо рылся в мешанине удлинителей и телефонных проводов, почти не обратив внимания на то, что электрическая точилка для карандашей упала на бетонный пол и ее пластмассовая крышка разбилась. Сын Малкольма оказался человеком, не умеющим ценить вещи.

Малкольм не хотел вступать в перепалку. Он просто хотел объяснить сыну про ценные бумаги — депозитный счет и индивидуальный пенсионный счет. Ему хотелось, чтобы Тео знал про сберегательные облигации и про его долю в том рыбачьем домике. Ведь теперь с недели на неделю Малкольм может отправиться тем же путем, каким уходил Рэймонд Ковальски: Рэймонду в нос вставили трубку, а другую — в руку, одели в ночную рубашку и поместили в полиэтиленовую палатку — ждать, когда его легкие совсем закроются, перестанут работать.

— А как этот фургон, хорошо бегал? — спросил Малкольм у сына. — Двигатель тянул нормально?

— Ага. Нормально, пап. — Тео вытащил из мешанины проводов телефон.

— По звуку судя — четыре литра двести. Немногого стоит, если груз везти. Некоторые считают, они больше миль намотают, если на шестой будут ехать, только я в это не верю. Не выйдет, если у двигателя мощности не хватает.

— Он хорошо шел.

— Я сегодня по сканеру слышал — два-ноль-семь по полицейскому радио выходил, — сказал Малкольм, прижав два пальца к хрупкой изоляции трубы. Тео бросил телефон. — Из Ашертона. Вроде какое-то крупное ЧП, — продолжал Малкольм. Он не может оставить Дот это дело с асбестом: еще одна задача, которую надо решить, пока он не помер. — Безопасность «Петрохима» тоже по полицейскому выходила. Похоже, это с одним из их людей связано.

— Они кого-нибудь подозревают? — спросил Тео. Малкольм отвел взгляд от трубы и посмотрел на сына. Теперь Тео стоял к нему лицом. — А федералы уже прибыли?

— Про это не слышал. Они пока все еще пытаются выяснить, в какую сторону собственные задницы повернуть. Говорят о пропавших без вести, но я-то думаю, в это никто не верит.

— А улики?

В голосе Тео слышалось равнодушие. Он спокойно скрестил на груди руки и принялся покачиваться с носка на пятку и обратно. Малкольм оперся ладонью о сгиб трубы, разделявшей их. Такое редко происходило между отцом и сыном: двое мужчин беседовали.

— Ничего такого не прозвучало. Но Дейв Томкинс там, на месте преступления. Ты не помнишь, кто-нибудь из петрохимовских шишек живет на Карнеги-лейн?

Полицейские дела были темой, которую оба всегда с готовностью обсуждали. Тео казался таким многообещающим полицейским в первые годы своей службы.

— Значит, никаких улик?

— Слушай, вот что я тебе скажу. Мы зазовем Дейва Томкинса к нам на чашечку кофе и выпотрошим…

— Ох, вот уж не надо! — Тео нырнул под трубу. — Я слишком занят. Это дело с яхт-клубом либо прогорит, либо выгорит, да по большому счету, в ближайшие пару дней. — Тео уже был на середине лестницы, зажав под мышкой пестрые подушки.

— Разве тебе не нужно перепаковать свои вещи? — Все, что до сих пор лежало в аккуратно поставленных друг на друга картонных ящиках, теперь было похоже на свалку вещей, непригодных даже для Армии спасения.

— Все, что мне нужно, — вот эти две подушки. Коллин хочет подкладывать их под спину, чтобы удобно было читать в постели. Она не может переносить дым в гостиной. А все остальное надо просто выкинуть на помойку.

Подняв глаза, Малкольм смотрел, как прогибаются балки кухонного пола под тяжелыми шагами Тео.

Он стоял в подвале в полном одиночестве, подсчитывая в уме, со сколькими футами асбестовой изоляции ему придется иметь дело. Обсуждение финансовых вопросов с Тео можно отложить, но всего на несколько дней. Если бы только собственный отец Малкольма высказывался перед смертью более ясно, если бы захотел потратить на это какое-то время…

Малкольм протиснулся на дальнюю сторону котла и подобрал журнал Тео с бетонной плиты. Журнал пробил бумажную оболочку изоляции, обнажив скрывавшиеся под ней усыпанные порошком складки и неровности. Малкольм позаботится об этом. После пятидесяти с лишним лет курения небольшая порция асбеста вряд ли может так уж сильно ему повредить. Особенно теперь.

Да и с задним крыльцом тоже придется что-то делать. Он подумал, что можно будет разобрать мусор, оставленный Тео в мастерской, и посмотреть, нельзя ли использовать обрезки, чтобы хоть немного укрепить лестничные косоуры и, пусть ненадолго, подправить ступеньки, да хорошо бы уговорить их худо-бедно продержаться еще годик. Интересно, сколько теперь берут за лестничную ступень из продольной доски?

Малкольм стоял посреди разбросанных Тео вещей — тут были полотенца, одеяла, фотоаппарат, кухонные рукавички, украшенные морскими сигнальными флажками — все это валялось кучей на сырой бетонной плите. Он вздохнул — глубже, чем ему обычно удавалось, видимо, благодаря прохладному подвальному воздуху, так что он зажег сигарету и подержал ее в губах, давая тончайшим струйкам дыма просочиться внутрь вместе с дыханием. Никотин оживил его. Он опустился на одно колено и принялся складывать вещи Тео обратно в коробки.

Похищение… Будет забавно посидеть с Тео и обсудить с ним это, он ведь никогда не бывает так занят, как говорит. Полицейский — всегда полицейский, это из человека никуда не девается. Они бы обсудили произошедшее со всех сторон. Одна только мысль об этом вызвала в его памяти дни, заполненные работой, когда они — отец и сын, — оба в полицейской форме, выходили в большой мир, и события в нем происходили не без их участия. И Малкольму, подбиравшему обломки электроточилки для карандашей, пришлось признаться самому себе, что прежде, чем в него вставят трубки и примутся ждать его смерти, ему очень хочется разок-другой как следует поговорить со своим сыном.


Когда Тео вернулся из подвала, они с Коллин поехали назад, в Американские мини-склады, захватив с собой подушки. Тео приподнял Брауна в ящике так, чтобы тот сидел, а Коллин поднесла к его губам бутылку с минеральной водой. Браун выпил целый литр. Вода не какая-нибудь — «Эвиан»! Доллар девяносто два цента. С ним все будет в порядке. Температура тела у него поднялась до нормальной. Дыхание ровное. Тео попытался заставить его записать текст на пленку, но Браун все еще был не в себе.

Прежде чем он снова запер его в ящике, Тео посвободнее перемотал клейкую ленту в области раны и приподнял раненую руку, уложив ее на подушку. Другую подушку он подложил Брауну под ноги, потом укрыл его шерстяным пледом. От шока лечить — большого ума не требуется. Попозже днем Браун уже придет в себя.

Они поехали домой, и Коллин забралась в ванну. Родители отсутствовали, «бегали по делам», как всегда, и Тео поспешил подняться в их спальню — включить сканер. Он сел на кровать с той стороны, где всегда спал отец, и смотрел, как бегут огоньки, отсчитывающие каналы. От одеял и подушек пахло, как от реки летом, — влажным, густым, приятным запахом и чем-то еще, более острым, вроде бензина. Так всегда пахло от отца, и для Тео этот запах привычно ассоциировался с пасмурными летними днями, когда они вдвоем, бок о бок, плавали на лодке по реке, не торопясь, будто каждый такой день мог длиться вечно.

Целых десять минут он слушал полицейское радио. Было три передачи о похищении. Сплошная рутина. У копов не было ни одной улики.

Спустившись вниз, Тео прошел через кухню в крытый переход. Он страшно не любил ждать. Посмотрел через сетчатую дверь на высокую траву. Он уже столько недель собирался ее подстричь, помочь отцу. Но, черт возьми! Уже за полдень. По плану они должны были получить выкуп сегодня же, на Речной марине: пристань будет полна людей, собирающихся отметить праздничный конец недели, посмотреть, как запускают петарды — ведь День поминовения на носу! Если Браун не оправится от шока, так чтобы Тео мог записать текст на пленку к двум часам, им придется воспользоваться запасным планом. Тео ударил кулаком по ржавой сетке. Может, он все-таки подстрижет лужайку.

На кухне он открыл холодильник и смерил взглядом противень с остатками пирога, молоко, которое никто в доме не пьет, увидел кетчуп, кочанчик салата, банки с «Эншуэ»,[19] выстроившиеся в рядок на дверце, «Слим-фаст»[20] на нижней полке, стеклянную банку с огурцами в укропном маринаде… Он отпустил дверцу, и она захлопнулась. Господи, как же он не любит ждать. Если на дороге образовывалась пробка, Тео всегда первым заглушал двигатель и выходил из машины. Он прислонялся к переднему крылу, скрещивал на груди руки и стоял так, пока еще какой-нибудь водитель не выходил из еще какой-нибудь машины. Тогда Тео шел к нему — выразить сочувствие. Он всегда мог завести разговор о чем-нибудь с любым незнакомцем, найти с ним общую почву.

В гостиной, рядом с полочкой, на которой стояли фотографии Тиффани и Брука в Вэйле, были еще две полки с маминой коллекцией хюммельских[21] статуэток — несколько десятков фигурок. На сотни долларов. Фарфоровая хористочка. Мальчик, бросающий палку терьеру… Все они стояли точно так, как были поставлены двадцать пять лет назад. Тео покачал головой, подумав о том, сколько раз за эти годы мать поднимала каждую фигурку, чтобы вытереть с нее пыль, а потом ставила на место. Пустая трата времени.

Вертя в пальцах фарфоровую фигурку босоногого мальчишки, забросившего удочку с моста, Тео услышал, как шумит в трубах вода, выливающаяся из ванны, — Коллин закончила купание. Он поставил статуэтку обратно на ее привычное место и лег на кушетку, снова перебирая в уме возможные варианты, если придется менять план. Браун, конечно, подбросил ложку дегтя в бочку меда, сумев угодить под пулю, но их план легко поддается адаптации. Эти накладки — просто незначительные помехи. Разумность плана гораздо крупнее нескольких мелких неудач. Если Брауну так уж хочется затянуть это дело на денек, Тео из кожи вон лезть не станет. Он заложил в план некоторый допуск на возможность изменений. Учел возможные варианты. В этом был главный смысл его подготовки. Выделение всех «за».

Вода из ванны все еще вытекала в слив, а Коллин уже спустилась в гостиную в халате, с обернутой полотенцем головой.

— Придется вечером в воскресенье, — сказал Тео тихо, сплетя пальцы под головой. — Ничего не поделаешь.

— Страшно подумать, — ответила она. Лицо ее раскраснелось от горячей ванны, щеки и лоб маслено блестели от лосьона.

Если бы Браун не подставился под пулю, его отпустили бы сегодня вечером. Но завтра на пристани для яхт намечен концерт классической музыки, и тут вовсе не нужен специалист по петардам, чтобы доказать, что это вовсе не такое уж веселое развлечение для публики. Если не сегодняшние петарды, то только показательный полет «Голубых ангелов» — эскадрильи военно-морской авиации США, вечером в воскресенье, в десять.

Коллин ходила взад-вперед вдоль кушетки мелкими шажками, пытаясь плотнее завернуться в халат и потуже затянуть пояс.

— Просто я так беспокоюсь… Его состояние…

В крытом переходе послышались тяжелые шаги, открылась дверь в кухню. Коллин замерла на месте. Пройдя до середины гостиной, почти до буфета, заставленного множеством семейных фотографий, Тиффани вдруг почувствовала присутствие родителей и взглянула через плечо в их сторону.

— А-а! — произнесла она, по-прежнему направляясь в свою комнату.

— Что это ты так рано дома? — Коллин присела на самый краешек кресла матери Тео, тесно сжав колени, ее руки крепко стиснули халат у горла.

Тиффани остановилась:

— А знаете что? Эрика нашла работу в торговом центре, так что мы собираемся скинугься — у нее есть сбережения, у меня тоже — и в конце лета съездить в Саскачеван. — Она подергала волосы, свисавшие ей на глаза, нащупала посекшийся кончик. — Во всяком случае, вы-то оказались дома еще раньше меня.

— Ты на всех уроках была? — спросил Тео.

— Я работаю с трех до полшестого! — Она разорвала волос пополам.

— Прекрати это! — резко сказала Коллин. Потом смягчилась и добавила: — Моя хорошая.

Сквозь завесу сухих волос, спускавшихся на лицо, Тиффани взирала на халат матери, на полотенце, обернутое вокруг ее головы. Принялась перебирать пальцами крупные бусы, висевшие на шее, — бусины пощелкивали друг о друга.

— Конечно, может, все дело во мне, только вам-то самим не кажется странным, что вы, ребята, ванны тут принимаете посреди дня? Я хочу сказать, не работаете, как большинство других взрослых?

— Ну хватит, юная леди! — сказал Тео.

— Привет! Я не собираюсь ссориться. Просто я знаю — мы никогда об этом не говорим и всякое такое, но я понимаю, что у нас наблюдается некоторый финансовый кризис, и как раз сегодня мы с Эрикой обсуждали, что вам надо бы выращивать коноплю.

— Солнышко! — воскликнула Коллин. — Неужели?!

— Неужели что?

— Ты… куришь… марихуану?!

Тиффани рассмеялась:

— Да нет, мам. Иногда только под смолку балдеем. Такую… приятно-желтую.

— Это, между прочим, запрещено законом, — заметил Тео.

— Ну, это почти совершенно непродуманный закон. И это же сок, а не трава. Надо тыщу скруток выкурить, пока загудишь. А скипидар, между прочим, вовсе не запрещен законом, а попробуй-ка, затянись пару раз…

— Ты поела? — перебила ее Коллин. — Может, тебе приготовить что-нибудь?

— Я на работе поем. — После школы и по выходным Тиффани работала за стойкой в харчевне «Такос»[22] у Джои. Несмотря на утверждения дочери, что она питается у Джои, Тео не верил ей. Тазовая кость девочки, казалось, вот-вот проткнет ткань эластичных черных брюк, обтягивающих бедра и широких только внизу, где они свободно болтались над ее черными туфлями на низком широком каблуке. Восемьдесят девять баксов в фирменном магазине Кеннета Коула в Эстес-Парке. Но зачем нужны деньги, если не тратить их на собственных детей? Особенно если речь идет о высококачественной обуви? Тиффани вдавила каблук в ковер, будто собиралась проделать а нем дырку. — Конопля — самая старая посевная культура в мире, — заявила она. — Это наша единственная надежда. То есть нашей планеты.

— В наши планы как-то не входило становиться фермерами, — сказала Коллин. Полотенце у нее на голове начало понемногу разматываться. — Тебе что-нибудь задано на дом?

— Все транснационалы хотят вкладываться в коноплю. Она останется запрещена законом, пока эти корпорации не будут готовы ее выращивать и не вытеснят фермеров с рынка. В этом все дело. Всё всегда против фермеров.

Коллин поправила полотенце, по-новому подоткнув его кончик на шее под затылком.

— Ты не хочешь съесть чего-нибудь, хоть немножко? Ты такая бледненькая.

— Ой-ой, — сказала Тиффани.

— Не смей так разговаривать, — сказал Тео в спину дочери, громко затопавшей в кабинет, который теперь стал ее комнатой. Дверь закрылась.

Тео взглянул на Коллин. Раздраженная и уставшая, она боком прилегла в кресле, подтянув колени к груди. Закрыла глаза. Когда деньги будут получены, Тео обо всем позаботится. Все возьмет в свои руки. Он ведь из тех, кто поступает правильно. Он оплатит образование Брука и Тиффани и поможет каждому начать успешную карьеру. Его дочь больше никогда не будет работать в лепешечной. Он подожжет этот трухлявый старый дом и поселит своих родителей в совершенно новом кондоминиуме, со всеми современными удобствами и службами. И чего только он не накупит Коллин! Часы от Картье, поездки в Париж, где он будет ее всячески баловать, новое обручальное кольцо, по которому сразу будет видно, кто они теперь такие, а не кем были, когда им было по двадцать лет. Она забудет все свои заботы, перестанет беспокоиться о деньгах, забудет о необходимости продавать продукты «Гудлайф». Он обеспечит своей жене финансовое благополучие, как это обязан делать каждый мужчина. И он даст своей семье все самое лучшее.

Тео не мог понять, как это некоторые богачи не тратят свои деньги. Какой в этом смысл? Или — как это некоторые люди выбирают карьеру, которая наверняка означает финансовый тупик? Он лично знал одного учителя начальной школы, который наверняка был достаточно умен, чтобы делать что-то гораздо более выгодное. Страх и недостаток уверенности в себе заставляют людей ограничивать стремление к успеху, да и к наслаждению тоже. В Вэйле, когда их сексуальная жизнь, впервые за все время брака, дала сбой, Коллин заявила, что она «слишком ранима для секса». Что это вообще могло означать?! Если ты нервничаешь или испытываешь какой-то стресс, а у тебя есть муж, который просто счастлив исполнить любое твое желание, зачем же себе отказывать?

Дыхание Коллин стало тяжелым. Она чертовски плохо спала последние три-четыре ночи. Конституция у нее слишком слабая для такого далеко идущего плана. Не может она со стрессом бороться. Стресс всегда берет над ней верх.

Но Тео знал — Браун выздоравливает. Рана чистая, забинтована. Он получил достаточно жидкости. Он отдыхает.

Тео потряс ступню Коллин:

— Почему бы тебе не подняться наверх и не прилечь? Делать же все равно нечего — только ждать.

Может, он все же подстрижет лужайку.


В крытом переходе отцовские ботинки стояли за кушеткой на газете, сморщившейся от стаявшей с них зимой воды с солью. Глупо было бы испортить свои треторны[23] пятнами травяного сока в тот последний раз в жизни, что он сам будет подстригать лужайку. Тео шнуровал жесткие черные ботинки, выбранные по каталогу Отдела полицейского снабжения, и глядел на боковой двор через ржавую сетчатую дверь. Отец оценит его жест по достоинству. Интересно, остался ли в газонокосилке бензин.

Он уже сто лет не подстригал траву. И дом в Хилтон-Хед, и квартира в Вэйле были на полном обслуживании. Черт, он вряд ли пользовался косилкой с тех пор, как они впервые уехали из Нью-Джерси более трех лет тому назад. Конечно, он вовсе не собирается быть одним из тех оторванных от реальной жизни богачей — Тео подумал о президенте Буше,[24] ничего не знавшем о том, сколько стоит в супермаркете сканер, — но существует тот простой факт, что у него будет свой бизнес, требующий внимания и забот, и время Тео будет стоить больше, чем двадцать баксов в час за обслуживание газона.

От боковой стены дома двор спускался вниз по склону холма, так что пользоваться им по-настоящему было практически невозможно. Его окружал забор из крупноячеистой сетки высотой по грудь; забор поржавел и был теперь цвета подгоревшего хлебца, а местами совершенно зарос сорной травой. Двор за забором когда-то принадлежал семейству Харриганов. Энди Харриган учился в одном классе с Тео. Он всегда был вундеркиндом, умел разговаривать со всеми с ужасно уверенным видом, что, казалось, производило большое впечатление и на учителей, и на родителей. Отец Тео тоже не был исключением и называл Энди «наш Всеамериканский Харриган». Кажется, отцу Тео очень хотелось, чтобы его собственный сын был больше похож на Энди, который поступил в Рутгерсовский университет, а затем окончил Высшую школу бизнеса. Он пошел работать в коммерческую фирму в Хартфорде, занимавшуюся недвижимостью, — продавал, потом, в восьмидесятые, занялся финансированием, работал как бешеный, деньги зарабатывал буквально вагонами. А когда рынок рухнул, он здорово хлебнул горя со всей той недвижимостью, что приобрел. Но прошлой весной в Вэйле, в клубе «Клондайк», Тео неожиданно встретил Харригана. Тот открыл собственную консультативную фирму в Хартфорде, давая советы компаниям, которые чрезмерно расширили кредиты или затратили слишком большие суммы на покупку недвижимости в восьмидесятые годы. И снова гребет баксы — целыми кучами… Парень оказался в нокдауне, но поднялся и с новыми силами вступил в бой. Точно так, как поступают Тео и Коллин. Отец Тео увидит, что его сын оставил Всеамериканского Харригана далеко позади, так что тот теперь от его колес пыль глотает.

Родители Харригана переехали в новый благоустроенный район недалеко от Бишоп-Хилла почти десять лет назад. Они продали дом семье афроамериканцев, и теперь по ту сторону сетчатой ограды рифленый забор из стеклопластика распадался на составные части. Пластины зеленого стеклопластика ударялись о ржавую сетку при малейшем дуновении ветерка. У них был бассейн. Наземный. В одном из окон на втором этаже подъемные жалюзи перекосились, висели углом. В другом окне было всего лишь ползанавески.

Тео пошел к сараю, построенному отцом из уже использованных досок, которые он собирал несколько лет. Сарай был крепкий и практичный, как сам отец. Ничего лишнего. Он был построен из прочных, проверенных временем материалов: оконные рамы из цельного дерева, облицовка, сделанная вручную, полноразмерные стойки, высокий потолок. Здесь не было древесностружечных плит, не было алюминия, только деревянная чистая обшивка, придававшая сараю некое достоинство, сродни достоинству повидавшего виды человека. Но в конце-то концов, думал Тео, сарай все равно остается заплесневелым старым сараем, провонявшим обрезками скошенной травы, опилками и бензином.

Тео остановился посреди двора и перевел взгляд с сарая на старую яхту, гниющую, ни на что уже не годную. В те годы, когда он только начинал свою службу в полиции, они с отцом оба пытались установить новые отношения, стараясь помнить только о хорошем, о старых добрых временах, о гордом маленьком Тео, который ребенком приходил к отцу в участок, и о более поздних, когда Тео доверил отцу свою тайну о том, что нет и не будет другой такой девушки, как Коллин, что она — единственная. Они разговаривали друг с другом, как два копа — они ведь и были копами, — весело и легко, не обращая внимания на плохо зарубцевавшиеся гнев, неприязнь и разочарование. Но после того как Тео впервые был временно отстранен от работы в полиции, во взгляде и голосе у обоих по отношению друг к другу всегда ясно читалось раздражение. Тео понимал, что он сам виноват в этом не меньше, чем отец. Когда придут деньги, а с ними и чувство облегчения и успеха, эти старые раны непременно залечатся. Они снова станут отцом и сыном во всех отношениях.

Горько знать, что со всем этим будет покончено, думал он, оглядывая двор. Разумеется, с этим и должно быть покончено, им всем следует двигаться к лучшему, но с этим двором, с этим районом Тео сроднился, он прожил здесь всю свою жизнь. Сорок пять лет на этом сбегающем вниз с холма клочке заросшей ползучими сорняками земли. Ночевки в палатке, похороны хомячков и черепах, упражнения с бейсбольной битой — инструктором был отец, починка машин на подъездной аллее… И вот он стоит посреди этого двора, который им придется продать какой-нибудь афроамериканской семье всего через несколько месяцев, и у него на ногах полицейские ботинки, которые он десятки раз клялся никогда в жизни больше не надевать. Но на этот раз все будет по-настоящему. Он представил себе восемнадцать с половиной миллионов долларовых бумажек, вьющихся вокруг него, словно кружимые вьюгой снежинки в прозрачном пластмассовом полушарике — их много, с самыми разными сценками, — его надо только встряхнуть, представил, как деньги засыпают этот дом и этот двор, сарай, старую яхту… Куратор Коллин из фирмы «Гудлайф» дал ей кассету — она называется «Как избавиться от стресса»: следует воочию представить себе свою идеальную жизнь и «в уме войти в эту жизнь». Но сейчас Тео и Коллин собираются войти в эту жизнь в реальности. Больше не нужно будет смотреть на разбитую им яхту. Больше не придется надевать эти чертовы полицейские ботинки.

Тео подергал замок на двери сарая, и тот открылся. Он подумал о боксе в Американских мини-складах — восемьдесят два доллара за минимальный срок аренды — один месяц — в самом лучшем отсеке складов, но Тео всегда возлагал надежды на самое лучшее. У въезда в отсек — аккуратно подстриженный кустарник, автоматически запирающиеся ворота, которые можно открыть только специальной магнитной картой, на боксе — сверхпрочная стальная дверь.

Тео попытался вспомнить, как эволюционировала концепция ящика, идея ограничить движения Брауна наручниками и клейкой лентой и пропустить через отдушины под крышкой ящика веревки, натянув их в нескольких дюймах над Брауном, чтобы он не мог бить в крышку ногами. Поначалу Тео планировал держать его в старой заброшенной лачуге, которую обнаружил рядом с давно не работающей фабрикой в двадцати милях к югу от Парквэя. Но тут возникли бы проблемы: непонятно, как его охранять, кто-то может заметить в лачуге свет или машину рядом с ней. А потом, пару месяцев спустя, когда Брук приехал домой из колледжа на весенние каникулы, Тео в подвале помогал сыну отыскать в ящиках наклейки на подошвы от скольжения. За ними в подвал прибежала собака, и Брук, встав на четвереньки, принялся играть с ней. Собака поспешно укрылась в контейнере для перевозки собак, а Брук вслед за ней вполз туда же. Тео — в шутку — захлопнул дверцу ногой… И тут его осенило. Идеальное решение, просто первоклассное!

Он сможет провернуть это дело, хотя другим не удавалось: ведь он точно знает, что именно копы станут искать. Он знает, как строится расследование. Он знает все об уликах, о ложных следах. У него в голове выстроился такой план, что не найдется ни одной ниточки, ни одного следа, которые вели бы к Тео и Коллин.

Им будет сопутствовать успех, потому что большинство людей, как с годами понял Тео, вовсе не так уж умны и сообразительны. Большинство людей, про которых мы думаем, что вот они-то уже всё превзошли, на самом деле из кожи вон лезут, чтобы только делать вид, что всё у них хорошо. У большинства людей самые главные способности — умение анализировать, проницательность, интуиция — крайне ограниченны. Они действуют в своей крохотной, словно детская песочница, вселенной и пытаются заставить всех остальных следовать их примеру. А он — Тео — человек с широкой картиной мира и в то же время способный учитывать все детали.

Тео спал, водил машину, смотрел телевизор, но в нем безостановочно действовала какая-то сила, ведущая его по верному пути. Двое суток спустя, после того как Брук забрался в контейнер для перевозки собак, поздно вечером Тео смотрел телевизионный фильм. Заключенный, работавший в тюремном морге, сбежал, укрывшись в гробу, в котором он провертел крохотные отдушины. Все указывало Тео верное направление. В их жизни возникла проблема — они настоятельно нуждались в деньгах. И с такой же настоятельностью перед ним развертывалось решение.

Впервые он подумал об этом много лет тому назад, когда в «Петрохиме» зарабатывал в год шестьдесят одну тысячу с мелочью, имея двух детишек и закладную на дом, а компания отстегнула миллионы за одного из своих вице-президентов, похищенного в Аргентине. Работа у Тео была отличная, он был начальником над пятьюдесятью сотрудниками военизированной охраны. Им с Коллин вполне хватало денег, они были вполне удобно устроены. И они вовсе не были бедны. Но чего-то в их жизни не хватало, их мучила какая-то жажда, отсутствие цели. Они погрязли в ничтожных мелочах. Необходимо было сделать рывок к новой жизни. Стоило только послушать радио-шоу, куда приглашали публику со стороны. Чтобы продвинуться в жизни, надо иметь капитал. Черт побери, восьмидесятые были щедры к кому ни попадя, все, начиная от Рейгана и до самого низа, навязывали вам деньги. Тео и Коллин были бы последними дураками, если бы не попытались получить все, что им хотелось. Три тыщи двести квадратных футов лесного участка «Приморские сосны»; «Инсайдеры»[25] в Хилтон-Хед, в доме с мебелью собственного производства, свой бизнес — дизайн и внутренняя отделка квартир — и тридцативосьмифутовый шлюп. Работать приходилось день и ночь, зато они уже шагнули в ту жизнь, о которой мечтали. А потом они пропустили несколько платежей, и банк лишил Тео всех его денежных средств, дома, лесного участка и бизнеса. Он слишком поздно включился в бум восьмидесятых. Тео винил во всем Буша.

Но ведь даже Всеамериканский Харриган, МБА,[26] крупный деятель в сети риелторских компаний страны, и тот получил под дых. Как этого можно было избежать? Банкротство — это составная часть всей системы. Коллин и Тео приняли удар и теперь намерены выбраться на самый верх. Тео вспомнил свою последнюю весну в школе. Его мать и отец по-настоящему гордились сыном — ведь он был принят в полицейскую академию. Но Коллин уезжала в Провиденс-колледж. Тео так нервничал, боясь ее потерять: девочка всегда представляла себя с человеком, окончившим университет, будущим магнатом, заправляющим инвестициями, с кем-то вроде Харригана. С какой стати ей возвращаться в Лудлоу и выходить замуж за городского полицейского? Но Тео тогда победил, и теперь он намеревается снова одержать победу.

Через два дня он будет совершенно другим человеком. Он станет человеком, к которому такие, как Харриган, будут обращаться за помощью, за быстрыми деньгами, чтобы провернуть срочную сделку с недвижимостью и сразу выплатить двадцать процентов за краткосрочный кредит. Тео будет тверд. Но поскольку он — человек, своими руками пробивший себе путь наверх, человек, отдававший каждую толику своей энергии своему делу лишь для того, чтобы его вскоре довел до банкротства тот самый банк, который подтолкнул их взять вдвое большую ссуду, чем они просили… поскольку он хорошо знает, что кредиторы с якобы высокой репутацией, такие как «Мастер-кард» или «Мэйсиз», звонят домой в любое время дня и ночи, тревожа жену и детей, пока в конце концов они не окажутся на улице… поскольку он пережил унижение, видя, как объявление о лишении должника права выкупа заложенного имущества водружается на его газоне… поскольку он, Тео, знает, каково это — каждое утро нажимать кнопку табельных часов — сначала в Управлении полиции Лудлоу, а потом в отделе безопасности «Петрохима»… поскольку Тео знает все о счетах из продуктовых магазинов и о необходимости обеспечивать семью и знает, каково это — приехать в Вэйл посреди ночи и остановиться в Мотеле-6 с женой и двумя детьми, чтобы начать все сначала… поскольку биография Тео Волковяка совершенно уникальна, его не будут считать ни олухом, ни ослиной задницей. О нем станут говорить: «Вот так сукин сын!»

Когда Тео в Хилтон-Хед поспешно собирал личные вещи — на это ему выделили полчаса, — а представитель банка и полицейский в это время ждали в холле, он вспоминал месяцы временной безработицы в «Петрохиме». Это он был тем самым копом, который внезапно входил в кабинет с юристом компании, круша надежды людей, посвятивших свою жизнь «Петрохиму». Карандашная черта, проведенная на списке фамилий такими людьми, как Стона Браун, решала твою судьбу: не дай Бог оказаться под этой чертой, ведь тогда придется распрощаться с работой, да и со всем остальным тоже. Посвяти свою жизнь «Петрохиму», но если они смогут сэкономить хотя бы пять центов, вычеркнув тебя из списка, тебе не найти там жилетки, в которую можно поплакать.

Со всей быстротой, на какую он был способен, Тео складывал в коробки папки с делами и документами, свадебный альбом, фотографии детей, кленовую шкатулку для драгоценностей, которую Малкольм сделал для Тиффани. Тиффани, в слезах, умоляла Тео забрать шкатулку из ее комнаты. А потом он открыл нижний ящик своего письменного стола и увидел «Ридерс дайджест» — толстую книгу в белой обложке и с хорошо знакомым логотипом — адресную книгу сотрудников компании «Петрохим»: она бросилась ему в глаза словно знак, словно откровение.

Один большой улов — вот то, что надо! Он же не мешок с дерьмом, в конце-то концов. Он — преданный и любящий семьянин, честный бизнесмен. Он всего лишь хочет обеспечить свою жену и детей. Он дал Коллин домашний очаг, яхту, комфортабельную жизнь на территории одного из самых престижных земельных владений в стране. Но он так и не смог дать ей надежного финансового благополучия. Все, что они имели, было вырвано из их рук. Тео и Коллин — люди творческие, трудолюбивые предприниматели, они всегда играли по правилам. Они являли собой воплощение Американской Этики, и теперь настала пора и им попробовать на вкус Американскую Мечту.

В сарае, одновременно служившем отцу мастерской, Тео увидел, что Малкольм все тщательно прибрал. Обрезки фанеры были аккуратно прислонены к стене под полкой с тисочками. Циркулярная пила и шуруповерт вернулись на свои полки, желтые шнуры свернуты в кольца и повешены на крюки, вбитые в балки. Отец подмел опилки, валявшиеся повсюду обрезки картона, целлофановые обертки от уголков, петель и защелки. Тео представил себе отца в мастерской сегодня утром, он качает головой, глядя на беспорядок, и бормочет себе под нос: «Когда же у Тео появится чувство ответственности?»

В дальнем конце сарая, рядом с газонокосилкой, Тео открыл боковую дверь — с филёнками и коричневой фаянсовой ручкой; эта дверь когда-то отделяла кухню от гостиной. Тео отвинтил крышку бензобачка на косилке: ни капли бензина. Вдоль стены, рядом с двумя бутылями обезжиривателя «Гудлайф» и двумя жестянками масла, стояла красная пластмассовая канистра. Он поболтал канистру. Полно. Держа канистру с бензином в одной руке, он другой потащил косилку из сарая.

Как хорошо снаружи! Теплый весенний день, и он — Тео — заливает в косилку бензин для первой косьбы сезона. Бензин лился из прозрачного горлышка, пахло, как когда-то в школьные годы — он чинил машину, подстригал лужайку… Бензин перелился через край бачка на косилку и быстро испарился на жарком солнце.

Чертовски жарко, на самом деле. Браун наверняка уже согрелся. Тео крепко завернул крышку бачка, включил половинную скорость, поставил ногу в отцовском ботинке на косилку и дернул за шнур. Ничего. Он снова дернул. Бензопровод оказался пуст, так что надо ртом потянуть разок-другой, чтобы горючее пошло. Тео тянул и тянул и наконец потянул так сильно, что нога соскользнула с косилки и он поднял косилку над землей.

Тут он обнаружил, что отключен провод свечи зажигания, он свисает с моторного блока. Тео опустился на одно колено, зажав в пальцах металлический колпачок, потом низко наклонился к косилке, взяв маленький круглый колпачок в зубы — грубый вкус металла во рту. Может быть, все-таки не в последний раз он стрижет газон. На пристани и в клубе будут садовники. «И это ты называешь прополкой клумбы, Хуан?» — произнес Тео вслух. И он нагнется за бугенвиллеей и вырвет несколько укрывшихся от прополки сорняков. «Простите, мистер Волковяк. Такого больше не случится». И у садовников могут возникнуть проблемы с газонокосилками, но черт возьми, он, Тео, может справиться и с машиной «бриггз-энд-стрэттон», мощностью пять лошадиных сил. Он может разобрать и снова собрать такую за один час. «Дай мне полдня свободных, и я смогу перебрать мотор твоего „шевви“, Хуан». И Тео обнаружит засорившийся бензопровод, включит косилку и подстрижет газон, идущий вдоль волноотбойной стенки; его будет обдувать океанский бриз, и он не почувствует жары; а на полностью оснащенной белой мачте марины будет развеваться американский флаг, штандарт яхт-клуба, полосатый «чулок» — указатель напора и направления ветра и ванты. Садовники, конторские служащие, некоторые члены клуба и ВИПы увидят, что Тео, загорелый и сильный, обладающий властью человек, не боится замарать ручки, что он не был рожден с серебряной ложкой во рту. Жены руководящих работников всемирно известной компании «Филип Моррис» станут сплетничать: «Он ведь служил в полиции много лет тому назад». Сенатор из Северной Каролины, потягивая шампанское «Дом Периньон», скажет: «Я слышал, он был секретным агентом ЦРУ». Богатого и могущественного Тео Волковяка будет окружать тайна.

Когда Тео надевал маленький колпачок на свечу зажигания, коричневый «плимут-фьюри» его отца задом въехал на подъездную аллею, будто Малкольм все еще служил в полиции и прибыл по вызову.

Тео поднялся на ноги, его розовая сорочка фирмы «Лакост» намокла на животе от пота и стала красной. Он стащил сорочку через голову, повесил на фаянсовую ручку двери и снова нагнулся над газонокосилкой, чтобы дотянуться до шнура. Дернул шнур: двигатель фыркнул и заглох. Уголком глаза Тео видел, что отец выходит из машины. Тео дернул шнур еще раз, и четырехтактный двигатель внутреннего сгорания громко затарахтел — на нем же никакого глушителя не было! Вряд ли его чинили хоть раз за все эти годы. Он будет хорошо платить своим садовникам, но потребует от них первоклассной работы.

Тео врубил максимальную скорость и решил сначала подстричь траву перед домом. Он прокосил рядок по прямой через боковой двор — к самшитовому дереву, бетонным уткам и к отцу, опиравшемуся рукой о бок «плимута» и следившему за действиями сына, склонив голову набок. «Неужели мой сын и правда косит траву?»

Вибрация косилки и тарахтенье мотора действовали на Тео, как японский массаж сиацу. Он сделал прокос прямо к отцу, который все смотрел на него, подняв руку и повернув голову так, словно старался получше вслушаться в звук двигателя. Тео попытался представить себе, как Доналд Трамп[27] заезжает к родителям и включает газонокосилку. Тут косилка начала как-то взбрыкивать, дергаться — трава была слишком густая, так что Тео сбавил скорость, но отец уже вовсю махал руками, и Тео решил, что нож врезался во что-то. Он приподнял косилку на двух задних колесах. Послышался отвратительный скрежет, какой-то захлебывающийся звук, и запахло чем-то горячим, горелым. Двигатель замер на полувздохе.

Медленно приближаясь к сыну, Малкольм остановился — поднять лежащего на боку утенка. Поставил его последним в цепочке других утят. В руке он держал бумажный, зеленый с белым, пакет из дисконтной аптеки «Сити-Лайн». Пакет был сложен пополам и скреплен скобкой, той же скобкой к нему была пришпилена копия отцовского рецепта. Тео перевернул косилку вверх колесами — посмотреть, отчего ее заклинило. Он схватился за нож, но не мог сдвинуть его с места.

— Заклинило, — сказал отец, коснувшись плеча Тео. — Откуда тебе было знать.

— Я разберусь, — сказал Тео, переворачивая косилку набок. Запах от нее шел ужасающий. — Может, сгорел ремень, идущий к ножу.

— Сынок, двигатель заклинило!

Тео уже понял, что двигатель заклинило. Господи, ну ничего же не изменилось! Что касалось механики, плотницкого дела, или того, как собрать велосипед, или отыскать у кого-то наркотики под приборной панелью — отец всегда все знал досконально.

Нож не поддавался. Тео резко поставил косилку на колеса и потряс провод свечи зажигания.

— Черт! — вскрикнул он, коснувшись костяшками пальцев моторного блока.

— Он же раскалился, — сказал отец.

— Как я могу определить, что тут случилось, если ты торчишь у меня за спиной?

— Ты работал на ней всухую, Тео, — сказал Малкольм. — Я каждый раз осенью сливаю масло. Двигатель заклинило.

Тео перевел взгляд с косилки на ботинки отца.

— Все равно она уже старая была, эта машина, — сказал Малкольм. Он дышал с присвистом.

Тео запорол мотор. Он обернулся, посмотрел в сторону сарая, на полосу скошенной травы, рассекшей заросшую лужайку. А Малкольм смотрел на останки яхты, и Тео знал, о чем думает отец.

— Да я все равно думал в этом году пригласить парнишку из нашего квартала подстричь траву, — сказал отец. — Он тут как-то с самолетом игрушечным заходил.

Отец думает, что он, Тео, даже лужайку подстричь не способен.

— Симпатичный парнишка. Аккуратный такой.

Яхта торчала во дворе, ржавея все больше и больше, каждый раз напоминая Тео о том, каким безрассудным и безответственным он был. Но с завтрашнего дня Тео начнет понемногу покупать себе уважение.

— У парнишки косилка новая — «Торо». Самоходная. Взгляд прямой — в глаза смотрит. И «сэр» говорит.


Inde Deus Abest.[28] Все нутро ящика излучало жар. Пахло как в сауне — сухим деревом и потом. Многие часы Стона промерзал до костей, но теперь пар, поднимавшийся от его тела, сконденсировался под крышкой ящика и горячими каплями падал ему на лицо. Плед сбился кверху, под самый подбородок, и стал таким тяжелым и жарким, что приходилось бороться за каждый вдох. Очень похоже на то, как в детстве его оборачивали в горячие простыни, когда у него был полиомиелит. Он попытался отвернуться, отодвинуть голову подальше, сдвинуть плед вниз, шевеля плечами, цепляясь за него пальцами, носками башмаков. Но щиколотки были плотно стянуты клейкой лентой так, что его худые колени скреблись друг о друга, еще одна лента притягивала руки к телу и не позволяла даже приподнять ладони. Когда он попытался перекатиться на бедро, повернуться на бок, он наткнулся на веревки, натянутые между ним и крышкой ящика, от ступней до груди. У жары в ящике был вес и объем. Она была яростной. Неистовой.

Стона попытался протащить свои мысли сквозь лабиринт отвлекающих моментов. Это могло бы быть так же просто, как, давая коню остыть, прогулять его по периметру манежа. Но сейчас Стона слишком устал, он не мог обуздать свой ум — он вырывался, его невозможно было остановить, у Стоны не было иного выбора, только держаться, пока его ум, словно конь, несся вниз по предательски опасным, крутым тропам.

Кровь заливает тротуары. Кровь стекает по сточным канавам. Память Стоны несла его сквозь деловую поездку в Кувейт-Сити во время забоя скота в честь праздника Байрам. Овцы, козы, коровы, подвешенные за задние ноги, свисают с балконов, с толстых ветвей деревьев. Блеют, мычат, визжат животные. Искры снопами летят от точильных камней, чей скрежет раздается на улицах города целыми днями, электрические точила вращаются на треножниках, скрежеща о лезвия ножей. Горла, взрезанные во славу Аллаха. Искаженные громкоговорителями призывы к молитве эхом отдаются во всех направлениях. Запах крови, вонь гниющей плоти. А сейчас животный запах, похожий на запах мочи, шерсти и пота, исходит от него самого. Его кровь, его плоть загнивают в этой жаре. Это запах его собственной смерти.

Стона в уме перемотал пленку и оказался на встрече с кувейтским нефтяным министром, предлагавшим ему девятнадцать с половиной процента, однако Стона целых два дня держался твердо и настаивал на шестнадцати, зная, однако, что может согласиться на 18,25 %, хотя желательнее всего было бы 17 %. Тут вдруг, потягивая эту кошмарную опресненную воду, он уловил в потоке арабской речи слова «F-18», и прежде чем его переводчик успел заговорить, Стона понял, что переговоры следует проводить в более широком формате. Придется призвать кого-нибудь из посольства.

Он взял билет на коммерческий рейс на Родос, где в отеле его ждала Нанни. Когда он вышел из машины и увидел ее около бассейна, она была в белом купальнике, цветастый платок — вместо юбки — был завязан узлом на бедре. Сейчас, под клейкой лентой, глаза Стоны наполнились слезами, охладившими и омывшими обожженные соленым потом глазные яблоки, и он мог бы провести тут многие часы, вспоминая каждый дюйм Нанни. Он начал бы с пальцев ее ног. Он видел их совершенно ясно. Три самых маленьких пальца на каждой ноге подогнулись — слишком долго она втискивала их в элегантные туфельки, не соответствовавшие форме ноги. Три-четыре волоска, тоненькие, словно ресницы, росли на фалангах больших пальцев. Летом, когда ее ноги золотились от загара, две полоски от босоножек — такие же белые, как кожа под грудью, — сходились в ложбинке между большим и вторым пальцами.

Он увидел, как ноги Нанни шагают по верху стены в Турции, в замке крестоносцев Святого Петра в Бодруме, куда они приплыли с Родоса паромом. «Я надела не те туфли», — говорила Нанни, вытряхивая камушки из босоножек; она прислонялась к мужу, опираясь о его руку, когда они с трудом спускались по крутым ступеням — опасно поставленным друг на друга, вытесанным из камня блокам, которые становились все более массивными, по мере того как они спускались все глубже внутри стены замка. Постепенно исчезал из глаз вид на Эгейское море, воздух становился все прохладнее. Они протиснулись через узкую дверь, с яркого, слепящего солнца во тьму, в тесную комнату — каменный мешок, к стонам и красным вспышкам света. Когда их глаза привыкли к мраку, они разглядели скелеты, прикованные к стене, с механической резкостью дергающиеся руки манекенов, протянутые сквозь черную железную решетку, вделанную в каменный пол. Они услышали несущиеся с магнитофонной пленки вопли жертв и злые приказания басом, якобы произносимые их мучителем — статуей здоровенного мясистого человека с бешеным взглядом, с бородой и волосами, как у разъяренного животного, и в одежде крестоносца, украшенной эмблемой святого Петра; крестоносец держал кнут, который угрожающе дергался вместе с механическими подергиваниями его руки. Над его головой, на мраморном кубе, аккуратно и точно, как гравируют имена умерших на могильных плитах, были выгравированы слова: «Inde Deus Abest» — «Ибо Бог далеко».

Inde Deus Abest. Стона не хотел в это верить. Он не хотел верить, что Бог не давал утешения мусульманам, умиравшим от голода в темнице замка. Он не хотел верить, что Бога нет с ним в этом ящике. Как иначе он, Стона Браун, мог бы сохранить рассудок? Чем еще можно было бы объяснить те моменты, когда ему удавалось заснуть и сны приносили ему освобождение? Те сны, в которых он мог ходить, и выпрямиться, и потянуться, мог погладить лодыжки Нанни кончиками пальцев. Ее лодыжки всегда были такими хрупкими! Слабое звено. На теннисном корте она вечно получала растяжение лодыжек. Теперь кожа на ее лодыжках стала менее упругой, выдавая возраст, но они по-прежнему оставались стройными и тонкими, как кисть руки.

Inde Deus Abest. Нет. Бог здесь, со Стоной. Как же иначе Стона мог бы забыть о жаре, о жажде? Он уж было подумал, что пик жаркого дня позади, что жара отступает, будто с него одно за другим снимают одеяла. Но теперь он услышал, как, корчась от зноя, поскрипывает металлическая дверь гаража: духовку включили на полную мощность. Он с трудом набрал в грудь воздуха и понял, что стоны, должно быть, были его собственными. Он снова увидел механического крестоносца, герб рыцарей Святого Петра на его груди и голову, которая теперь была головой его похитителя.

Обуздать ум. Провести коня шагом по периметру манежа, остудить его пыл. Удерживая в сознании четкий портрет похитителя, Стона начал прогулку сквозь свой обычный день, всматриваясь в увиденные им лица. Он уже видел этого человека. Он говорил с ним, возможно, тот был сборщиком пожертвований для заключенных, техником по обслуживанию оборудования в «Петрохиме», служителем в клубе, но Стона с ним разговаривал, и человек этот разговаривал со Стоной.

Он поднялся из ящика так же естественно, как встал бы с кушетки, на которой прикорнул ненадолго. Сел в машину и поехал домой, открыв в ней настежь все окна, чтобы погрузиться в грохочущие волны ветра. Нанни уехала по магазинам — купить продукты к обеду, так что Стона сидел у въезда в аллею и думал о том, как они обычно проводят конец недели. Он включил сцепление, снял ногу с тормоза и поехал в магазин скобяных товаров. За кассовым аппаратом, пробивая чек на шпаклевку и шпатель, стоял хозяин, Майк, обладатель курчавой рыжей шевелюры. Стона внимательно посмотрел на постоянных покупателей: старик, фанатичный приверженец американских ценных бумаг, вечно болтавшийся в секции красок, раздавал всем и каждому непрошеные советы; молодой профессионал, по уши влюбленный в свое дело и жаждавший, чтобы все было тип-топ, расспрашивал Майка о зернистости шлифовальной ленты. Стона ходил взад и вперед по проходам между стеллажами, вглядываясь в каждое лицо: сын Майка, Родни, страдавший болезнью Дауна, взвешивал гвозди в конце зала; светловолосый парнишка отмерял и резал электропровод, веревку и цепь. Стона спокойно искал человека с маленькими глазками на большом лице, с пористой кожей и бесцветными губами. Он медленно прошел назад, в угол, где стояли грабли, заступы и мешки с цементом. Он следил за людьми, входившими в магазин и выходившими из магазина, но его похитителя среди них не было.

Он припарковал машину с открытыми окнами в тени клена, так что, когда он вернулся, в ней было прохладно. Стона медленно ехал по Мэйн-стрит, поглядывая на каждый магазин по пути и спрашивая себя, заходил ли он когда-нибудь внутрь. Магазины одежды, обувные, магазины игрушек, ювелирный — «Холлмарк» — в этих он никогда ничего не покупал. Но вот «Си-ви-эс» — да, конечно, множество раз. Он заехал на стоянку, опустил четвертак в счетчик и прошел через автоматически открывающиеся двери внутрь. В нос ударил запах дешевого аптечного одеколона, напомнив о женщине, бинтовавшей ему руку, и ум Стоны снова помчался галопом. Он почувствовал, как тяжко забилось в груди сердце, работая на пределе. Он с усилием выдохнул воздух через нос, пытаясь очистить ноздри, но не смог вдохнуть, не смог снова наполнить воздухом легкие. Подумал, что сейчас задохнется. Если Бог сейчас с ним, отчего же Его рука не зажмет Стоне ноздри на несколько мгновений? Этого будет достаточно, чтобы он мог наконец умереть.

«Ты в него выстрелил! Не могу поверить — ты в него выстрелил!» Когда Стона услышал крик этой женщины, он сразу понял, насколько его похитители неопытны в таких делах. Истерика женщины их выдала, так же как и лицо мужчины, когда тот сдернул с головы маску: он закусил нижнюю губу в приступе подростковой ярости. А волосы у него встали дыбом от статического электричества, светлые волосы, чуть отдающие рыжиной. И вдруг Стона увидел этого человека причесанным, с коротко стриженными и чуть волнистыми волосами, разделенными пробором. Он знал, что уже видел его раньше, в пиджаке и при галстуке, в светло-голубой строгой сорочке. Он постарался удержать этот образ в своем сознании.

Стона вернулся в «Си-ви-эс» и пошел по проходам между стеллажами: служащие в красных форменных халатах — главным образом молоденькие девушки. Ни одно лицо не вызывало ассоциаций. Он взял бутылку «Греческой формулы» со стеллажа на левой стороне прохода, с полки на уровне бедра; прошел мимо ходунков и тростей из серебристого алюминия, напомнивших ему о его детских полиомиелитных брейсах. Ему всегда очень нравилась Рики — фармацевт, совершенно великолепная девица, со светлыми кудрями и замечательной способностью никогда не переступать тонкую грань между профессионализмом и дерзкой самоуверенностью. В конторе за стеклянной стеной два продавца — малорослый чернокожий мужчина и совсем молодой паренек, видно, только что со школьной скамьи, подшивали компьютерные распечатки. На скамье с синим виниловым покрытием сидели и ждали люди. Каждый из них был по меньшей мере лет на десять старше Стоны. Похитителя среди них не было.

Стона поехал к Розенблатту и незаметно вошел в магазин через боковой вход. Он проводил кончиками пальцев по рядам строгих черных костюмов, висевших на плечиках. Гладил рукой мягкую кожу клубных кресел, стоявших под люстрой из цветного стекла в центре зала. Он вытянул из стенной панели красного дерева глубокий ящик и зарылся руками в груды хлопчатобумажных мужских трусов, на которых не было упаковок, не было ярлыков, не было ценников — магазин Розенблатта обладал чувством собственного достоинства: даже самые мелкие покупки здесь упаковывали в папиросную бумагу и обвязывали тонким шпагатом. Стона ступил в водопад галстуков, прохладный шелк струился по его лицу, стекал вниз по спине. А когда он подошел к продавцам — все они знали Стону по имени, — он принялся изучать их лица: опытные, аккуратные люди…

Голоса! Кричит ребенок! Машина — двигатель на холостом ходу. Стону затрясло. Приступами. Как при эпилепсии. Он закричал — откуда-то изнутри понеслись крики, пронзительные, рвущие горло, но, пробиваясь сквозь комок тряпки, забившей рот и прилепленной пластырем, они звучали не громче, чем его затрудненное, мучительное дыхание. Голоса послышались ближе. Стона сражался с клейкой лентой, с веревками, напрягаясь всем телом, извиваясь, дергаясь во все стороны. Дверь гаража поднялась наверх. Его нашли, слава Богу! Он раскачивался, он ворочался, он бился лбом о крышку ящика, он стучал в нее лбом, пока не почувствовал, что у него на лбу лопается кожа. Пусть течет кровь! Пусть кровь заливает лицо — ведь его нашли!

Потом он затих и прислушался. Голоса звучали лишь время от времени. Он не мог разобрать слова, но в тоне говорящих не было ни удивления, ни упорства. В какой-то момент прозвучал вопрос. Отрывочные замечания. Они что, в другом гараже? Тут, наверное, целый ряд гаражей. Кондоминиумы?

Он услышал шаги по гравию, услышал, как опускается стальная дверь. Это был совсем другой гараж. Зарокотал двигатель машины.

— Нет! — крикнул он сквозь кляп. — Я здесь, внутри!

И Стона вдруг утратил контроль над своим телом, оно сжималось и изгибалось в спазмах, пытаясь извергнуться из себя в одном последнем взрыве и так освободить Стону из плена. Его голова билась о крышку ящика, пока он не услышал металлическое бряканье петель и защелки, пока тьма под его веками не стала еще чернее, пока в эту тьму не стали проникать цветные пятна — сапфировые, желтые и оранжевые огни. Стона бился головой о деревянную крышку, пока не перестал чувствовать боль, пока голова его не онемела, словно замерзшие пальцы, пока влажное багровое пятно не взорвалось под его веками.

Он видел сон: Нанни в белом купальнике прыгала с трамплина. Она парила в воздухе, точно ангел, широко раскинувший крылья, летела сквозь аметистовое облако, и Стона был с ней. Прохладный пурпурный воздух омывал их тела, а Стона прижал большой палец к ямке над ее лодыжкой, провел руками вверх вдоль икры, массируя податливую плоть, напряженные мышцы, массируя так сильно и глубоко, что его собственные икры почувствовали облегчение. «Цыплячьи ножки!» — обычно поддразнивал он ее, такие они были худенькие до самых колен. Теперь у нее уже не такие сильные икры, но Стона любил их даже больше, чем многие годы тому назад.

Нанни перевернулась на спину, и ветер распушил ее волосы. Стона стал плавать вокруг нее, работая ногами вниз-вверх, выбрасывая руки перед головой, потом отводя их в стороны и к бокам. Тело его было послушным и легким.

Колени Нанни. Шрам как полумесяц на самой коленной чашечке. Розовый, как внутренняя плоть Нанни, как будто, заживая, ее тело не закрылось над раной, а открылось, чтобы заполнить рану, будто ее более чувственная внутренняя плоть вдруг расцвела и снаружи. Шрам был похож на плоть ее губ, на плоть ее нижних губ.

Стона сжал руками бедра Нанни и прижался лицом к внутренней стороне ее ног повыше колен. Потерся носом о большую — с пенни величиной — родинку и принялся кончиками пальцев покачивать складки обвисшей кожи. Он все покачивал их и щекотал Нанни, пока не услышал, что она смеется. Она стеснялась, но как еще мог он убедить ее в том, что с каждым днем он любит ее ноги все больше и больше? Ее упругое тело, когда ей было шестнадцать, когда старшеклассники Стона и Нанни только начали встречаться, теперь представлялось ему нереальным, пластмассовым, как тело манекена в большом магазине. Он щекотал ее, пока и сам не рассмеялся, и звучание его смеха, спазм внизу живота, улыбка, растянувшая лицо, были, как он чувствовал, проявлением безрассудной и отчаянной последней радости. Поверх белого купального костюма он осторожно положил свою ладонь между ног Нанни, глядя ей прямо в глаза и прижав пальцы к ее лобку. Он прижимал ладонь, чуть задерживал и слегка отпускал, и ни ему, ни ей слова были не нужны. Стона опустил голову на бедро Нанни и заснул.

Потом Нанни купала Стону, смывая с него все неприятности жизни, как смывают с ветрового стекла дохлых насекомых. Она омывала его лицо струйками воды, выжимая над ним губку. Она выливала полные ведра ему на грудь, на спину, погружая в воду все его охваченное жаром тело… И он снова проснулся, глаза его щипало. Ящик. Он вроде бы мочится. Стона сжал мускулы живота, и горячая волна боли пронзила мочевой пузырь, заколола поясницу, отдалась в его слабых, распухших почках. Одна ноздря была забита слизью. Стона набрал в легкие воздуха и дунул. Потом дунул еще раз. Пузырьки слизи упали на щеку, и он задышал свободнее.

Однако боль в почках стала невыносимой. Он приподнял колени на два-три дюйма, насколько позволяли его путы. Он прижался коленями к натянутой над ним веревке, но облегчения не было. Согнуть колени, хотя бы на минуту… на полминуты… он был бы готов отдать за это свой домашний очаг… Почки жгло как огнем. Безжалостные пальцы боли терзали поясницу. Мочевой пузырь вот-вот лопнет от напряжения. Казалось, в нем уже образуется тонкая, быстро удлиняющаяся трещина.

Стона перестал сдерживаться. Он расслабил мышцы и позволил моче излиться. Он позволил ей свободно вытечь в брюки, и у него в паху возникло ощущение, пробудившее в нем чувство удовлетворенного желания.

* * *

В ту последнюю весну перед окончанием школы Тео ходил по коридорам с таким ощущением, будто едет в патрульной машине отца: казалось, он бесшумно катит на высокоэффективных шинах, его влечет вперед мощный двигатель полицейской машины-перехватчика, но на холостом ходу. В любой момент Тео может резко нажать на педаль и врубить полную. Окна патрульной машины подняты, полицейское радио треском отдается в мозгу, а у мальчишек, мимо которых он проезжает, всегда есть что спрятать, они сгибаются над чем-то, вроде бы бесцельно толкутся у запертых ларьков, но, увидев его, выпрямляются и идут дальше. Он уже слышал о них кое-что: «возможно, есть арт-история»,[29] «первое место в лакроссе»,[30] «тройная ходка» — и Тео понимал, что все это означает что-то совсем другое.

Они говорили о колледже, как о деле решенном. Они шагали по коридорам, демонстрируя университетские майки «Рутгерс», «Фэрли Дикинсон», «Провиденс-Колледж». «Ты уже решил?» «Ты уже поступила?» Ребята говорили о девчонках, которых встретят в университете, а девчонки — о ребятах. Но Тео к этому времени сделал несколько собственных открытий: о том, как хорошо иметь «Плимут-бельведер-392» и кое-какие деньги в кармане. О том, как это здорово — трахаться. О девчонках-хиппи.

Но на самом деле ему всегда нужна была только Коллин. Дверь его машины всегда была для нее открыта, Коллин не только этого заслуживала, она имела право на это рассчитывать. Она была именно такой девушкой: из хорошей семьи, с красивой прической, со вкусом одета. Не такая девица, с которой уезжаешь подальше, так, чтобы оставить позади пару городков, а дверь машины ей открываешь у какой-нибудь обочины, чтоб никто тебя с ней не увидел. Коллин такая, какую будешь горд домой к родителям привести. Он так и делал, и не один раз. «Неужели мне слышится звон свадебных колоколов?» — спросила мать Тео после ужина, когда Коллин в последний раз ела у них в доме.

Тео выдернул хрустящую банкноту в двадцать долларов из бумажника и протянул в окошечко кассы: «Два, пожалуйста». Увидел, что Коллин заметила двадцатку. Она всегда замечала. Он положил сдачу в бумажник, вытащил пятерку и снова положил обратно так, чтобы головы президентов оказались в одном ряду, и не спешил спрятать бумажник, держал в руке, тяжелый, набитый, из гладкой плотной кожи — солидная упаковка для внушительной пачки денег. Они с Коллин встали в очередь на вход в кинозал. Тео опустил бумажник в задний карман джинсов и прижал края билетов к губам, попытавшись сквозь них свистнуть; раздалось шипение и писк…

Коллин устремила на него неодобрительный взгляд. Тео застыл. Он скрестил руки на груди и подумал о том, как много есть всякого такого, что он хотел бы перестать делать, например, носить белые носки, засовывать руки за пояс брюк и смазывать волосы «виталисом».

А иногда он делал что-то, вовсе не замечая этого. Он наблюдал, как Коллин смотрит на других парней в фойе кинотеатра. Оглядывает их с ног до головы. Большинство ребят были в спортивных рубашках, как у Тео, в штанах цвета хаки или в синих джинсах, таких же, как у него, но их обувь… Одни были в мягких замшевых мокасинах, другие — в кроссовках. А Тео надел грубые тяжелые ботинки на шнурках. Его отец носил такие же. Он заказывал их по каталогу Отдела полицейского снабжения. Ботинок форменный, класс А, стиль номер 42. Полицейские ботинки.

Когда он смотрел на Коллин, он твердо знал, чего ему хочется. Ему хотелось уплыть с ней на яхте вверх по реке, в маленькую бухточку у устья ручья, рядом с уединенным пляжем: они поставят яхту на якорь там, где воды по колено, и пошлепают босиком на берег. Он выроет в песке углубление для попки Коллин, построит горку из песка под ее коленями и наклонный клин для ее спины, плеч и головы. Она приляжет на песок в своем бикини и станет читать французский журнал с фотографиями о жизни европейцев из высшего общества, отдыхающих в собственных шато. Сидя рядом с ней, поглядывая, как натянута золотистая от солнца кожа на ее сильно увеличившемся от беременности животе, Тео станет показывать их первому ребенку, девочке, как ее крохотными кулачками можно построить крохотные песочные замки. Их маленькая дочка в конце концов вырастет и станет похожа на свою маму. Второй малыш не заставит себя долго ждать, а потом явится третий и, напоследок, четвертый. Две девочки и два мальчика. Тео будет преданно заботиться о них.

Очередь двинулась ко входу. Коллин шагнула вперед. Тео преследовал один и тот же повторяющийся кошмар — он теряет Коллин в переполненном, разукрашенном фойе, кишащем незнакомыми людьми, которые все говорят на незнакомом языке. Он тут же ее догнал, но никак не мог отделаться от мысли о собственных ботинках. Они походили на ботинки со стальными носками, как у служителя бензоколонки.

И в одно мгновение он понял, что больше никогда в жизни не станет носить такие ботинки. Вот так с ним всегда и случалось — он все осознавал в одно мгновение. Для Коллин он был готов на все.

Тео протянул вперед руку с билетами, и девушка в красном жилете, в черном галстуке-бабочке взглянула на него с глупой высокомерной улыбкой. Тео посмотрел на свою руку и обнаружил, что изорвал билеты на мелкие клочки. На его ладони лежала горсточка конфетти.

* * *

— Ты не приготовишь нам всем салат, дорогая? — спросила невестку мать Тео.

Отдых, наверное, и в самом деле — лучшее лекарство для мистера Брауна. Тео прав насчет того, как лечить шок, думала Коллин. Они держат его в тепле, вливают в него жидкость. У мистера Брауна целых три самых мягких из их старых пледов и две подушки. Она промыла и заново перевязала его рану. Дала ему много воды и две таблетки мультивитаминов. Коллин очень верила в силу витаминов. И с уважением относилась к способности человеческого организма самостоятельно себя лечить. Но ей было жаль мистера Брауна: ведь он не знал. Он не знал, что они выбрали именно его просто потому, что из всех руководящих сотрудников «Петрохима», за которыми они следили, только у него не было шофера, дома на его улице стояли среди деревьев, далеко от дороги, и он был очень пунктуален. Он не знал, когда его освободят. Ужасно, что ему придется пробыть в ящике настолько дольше, чем они первоначально планировали. Когда Тео пришел к выводу, что осталось слишком мало времени, что страховая компания не успеет собрать деньги сегодня к вечеру, они решили не возвращаться в бокс, для того чтобы в третий раз попробовать записать пленку. Они решили дать мистеру Брауну отдохнуть.

Коллин разложила на столе оставшиеся ножи и вилки, китайские палочки для Тиффани и убрала флакончики с таблетками, журналы и подставку для салфеток из кафе «Ленивая Сюзан». Коллин любила, чтобы на столе было красиво.

— А салат, Коллин, дорогая?

— Это без проблем.

Когда Коллин открыла холодильник, она поморщилась — просто не могла удержаться. Люди вечно забывают, что пластмасса впитывает запахи, а внутренность этого холодильника впитывала их чуть ли не с тех пор, как Тео и Коллин начали встречаться еще школьниками. Она выхватила пакет с салатом и захлопнула дверцу.

Салат «Айсберг». Неужели сегодня вечером она будет есть этот салат в последний раз в жизни?

— Нет в доме запаха приятней, чем запах голубцов, сделанных Дот! — объявил Малкольм. Он замолк, едва успев выговорить эти слова — подвело дыхание. Когда он задержался в дверях, собака остановилась у его ног, взволнованно дрожа. Малкольм с трудом прошаркал по линолеуму пола к столу и оперся руками о спинку стула.

— Может, дать вам чего-нибудь выпить? — спросила Коллин, помогая ему усесться.

Он махнул рукой — не надо, мол, — и принялся возиться с ингалятором, руки тряслись, мундштук ингалятора постукивал о зубы. У Коллин просто сердце надрывалось при мысли о том, что голова у Малкольма остается такой ясной, ум острым и тело сильным, а вот легкие его уже почти не работают. Это несправедливо. Поставив стакан воды со льдом у его тарелки, она положила ладонь ему на спину между лопаток.

Конечно, Малкольм в гораздо худшей форме, чем мистер Браун, у которого такой замечательный дом, куда он вернется вечером в воскресенье. А Малкольм застрял в этом старом доме, и у него нет финансовых возможностей переехать во Флориду или даже на другой конец города, да он к тому же еще и упрям ужасно. Он воображает, что он на все руки мастер и может все поправить, но дом совсем пришел в упадок, просто развалюха какая-то. Этот железный козырек над передней дверью проторчал там уже лет тридцать — красные, белые и синие полосы штампованного железа, поржавевшие на украшенных фестонами краях. Хлипкая алюминиевая вторая дверь вообще не закрывается. На ковре — пятна, оставленные собакой. Кружевные салфеточки на приставных столиках пожелтели вокруг пепельниц, всегда стоящих точно посередине. Шторы висят отяжелевшие, пропахшие сигаретным дымом.

Отрывая листья кочанного салата, Коллин вспоминала жалюзи в их доме в Хилтон-Хед — трехдюймовые пластинки из твердой древесины, окрашенные в перламутровый цвет. Она постоянно то открывала их, то закрывала, чтобы добиться нужного освещения. Такие жалюзи — просто мечта, но они очень дорогие, и даже некоторые из самых богатых обитателей Хилтон-Хед не желали тратить на них деньги. Однако для Коллин это был выбор качества жизни: важно иметь возможность контролировать солнечный свет в среде твоего обитания. Очень скоро у нее будет дом в каком-нибудь месте с прохладным климатом и еще дом в теплом месте. Дом на берегу океана, и дом в горах. Ведь она очень чувствительна к климату, к сочетанию цветов и к запахам.

Ровно в шесть Малкольм нажал кнопку на пульте дистанционного управления, включив местные новости из Ньюарка. Дот, в кухонных рукавичках, водрузила в центр стола глубокое керамическое блюдо. Блюдо заполняли голубцы — капустные листья, фаршированные рубленым мясом, рисом, тушеными помидорами и луком. Рядом она поставила еще одно блюдо, поменьше, с вегетарианскими голубцами — для Тиффани. Тео быстро проскользнул на свое место за столом, рядом с отцом, и сидел молча, устремив глаза на экран телевизора.

— Ну вот, сейчас услышим подробности, — сказал отец.

Тео ткнул вилкой в блюдо, подцепил кусочек голубца — попался ему только фарш — и подул на него. Когда он взял фарш в рот, его зубы скрипнули о зубцы вилки.

— Будем надеяться, — произнес он.

Коллин чистила огурец. Пошли краткие новости. Главная новость дня: похищение сотрудника «Петрохима» в Ашертоне. Фотография мистера Брауна. Он в очках. Выглядит моложе. Типично мужское лицо, здоровый цвет кожи, теплая улыбка. Это он. Это происходит на самом деле. Коллин почувствовала, как кровь прилила к лицу. Что же они наделали?!

— Держу пари, у них нет ни одной улики, — сказал Тео отцу, прежде чем ведущий — Тоши Микимото — начал подробное изложение новостей.

Коллин, встав за спиной Тео, сжала его плечи. Весь мир уже знает.

Она чувствовала, что у нее внутри все обрывается, рушится. Тео протянул руки назад, за спинку стула, и крепко сжал ее бедра. Малкольм слушал новости скептически, как истинный профессионал. Он анализировал услышанное, ведь, несмотря на свое старомодное упрямство, он был человек умный и понимающий. Дот поставила на стол полную тарелку ломтей зернового хлеба, слила жидкость с горошка и остановилась — тоже посмотреть на экран. Она отирала руки о фартук, водя ими вверх-вниз еще долго после того, как они стали совершенно сухими. В дверях остановилась Тиффани, еще не снявшая именную табличку харчевни Джои «Такос».

— Ой! — вскрикнул Тео, и все взглянули на него: он вынул из руки Коллин нож для снятия кожуры с овощей. Потом все снова повернулись к телевизору, а Коллин увидела у Тео на шее красную ссадину от ножа.

У въезда на аллею к дому мистера Стоны Брауна сам Чад Стёрджен интервьюировал полицейского детектива. Это было совсем не так, как смотреть съемки столицы штата или заседания окружного суда. Нет, это место было знакомо им лично: въезд в аллею, теперь огороженный желтой лентой, вид на дом сквозь деревья, полицейские машины и десятки людей — в форме, в темных костюмах, в плащах военного покроя. Коллин и Тео были там, это они вызвали такую суматоху, они в ответе за все это. Они похитили человека из его собственного дома, угрожая ему оружием, и все общество с ужасом отреагировало на это. Коллин ожидала, что вот сейчас Чад Стёрджен произнесет ее имя, и когда этого не случилось, она почувствовала такое облегчение, такую благодарность, словно все уже благополучно закончилось, мистер Браун дома и в полном порядке, а деньги — у них с Тео.

— Непрофессионально, — произнес детектив, и Тео ощетинился.

Коллин смотрела мимо Чада Стёрджена, сквозь деревья, когда Чад мрачно завершил передачу вопросом: «Так где же Стона Браун?» Камера панорамировала длинную въездную аллею, поросший лесом участок, а Коллин вглядывалась в экран телевизора, пытаясь увидеть переднее крыльцо дома.

Тео снова крепко сжал руками бедра жены, потом протянул руку через плечо и взял ее ладонь. Они были во всем этом вместе. Они снова стали настоящими партнерами. В прошлом у них обоих были проблемы, и она напомнила себе, что единственный путь выбраться из всех этих проблем, единственный способ спасти семью — это сделать именно то, что они сейчас делают. У них просто нет выбора.

Отвернувшись от репортажа о пожаре в Ньюарке и поцокав языком, Малкольм спросил:

— Ну и как ты ко всему этому относишься, Тео?

Коллин закончила делать салат.

— Тиффани, молоко будешь пить? — спросила Дот.

— Не сегодня. — Тиффани проскользнула на свое место, раздраженно заправляя прядь грязно-белокурых волос за ухо.

— Мне это не кажется непрофессиональным, — сказал Тео. — Не думаю, что у них есть хотя бы одна улика. — В голосе Тео звучала какая-то обида, даже гнев, но расслышать это могла только жена.

— Садись же, Коллин, — сказала Дот. — Все остывает.

С мистером Брауном все будет в порядке. Он теперь отдыхает. Никто, кроме Коллин и ее мужа, ничего не знает.

— Значит, они оставили машину с включенным двигателем у въезда в аллею, — сказал Малкольм. — Как ты это объяснишь? Если бы они забрали его машину с собой, у них было бы больше времени, чтобы скрыться. Это выглядит непрофессионально. Как думаешь?

— Раскладывай по тарелкам, папа, — умоляющим голосом попросила Дот.

Коллин никогда не станет называть своего мужа «папа».

Малкольм кивнул Тео, и тот взялся за большую ложку.

— Слушай, — обратился он к отцу, нацелившись в него ложкой. — У них что, есть хоть один подозреваемый? Есть хоть одна улика? Не похоже. Пусть факты говорят сами за себя.

Тео подал матери тарелку с голубцом, добавив к нему большую ложку горошка.

— Выглядит потрясающе, ма, — сказал он.

— Да этот парень просто сам себя похитил, скорее всего, — проскандировала Тиффани. — Чтобы самому получить эти деньги, потому что он ненавидит «Петрохим».

Тео передал ей тарелку с вегетарианским голубцом.

— Такой человек, как он, не нуждается в деньгах, дорогая, — заметила Коллин. Звук ее собственного голоса вернул ей уверенность.

— Да все в деньгах нуждаются, — парировала Тиффани. — Чем их у тебя больше, тем больше они тебе нужны.

— Тут ты как раз в точку попала, — сказал Малкольм, принимая от Тео тарелку. — Только если вы — группа профессионалов, зачем вам машину-то оставлять? Каждому понятно, что надо иметь максимум времени, чтобы скрыться.

— Я могу согласиться, что это так выглядит — на поверхности. Но если у них не было лишнего человека, чтобы ту машину вести…

— Вот видишь! А у организованной группы всегда хватает людей.

— Но они же сумели скрыться, верно? — Тео взял в рот кусок горячего голубца, обжег язык, но продолжал говорить: — Ну так это тебе не Ирландская республиканская армия. Но они знали, что делают. — Тео откусил сразу полкуска хлеба. — Мне представляется, они это дело как надо провернули. Оно было хорошо спланировано.

— А знаете, если нам с Тео повезет в этой сделке с яхт-клубом, — заявила вдруг Коллин, — мы планируем в будущем году поездку в Ирландию — для всех нас!

— Как это «если»? Что ты хочешь этим сказать? — спросил Тео. — И что значит это твое «повезет»?

— Это было бы очень приятно, — сказала Дот, но тут она взглянула на Малкольма, который так и не прикоснулся к еде, даже не взялся за вилку, и глаза ее покраснели и налились влагой.

— А я бы постерегла дом, — предложила Тиффани.

— Девочка моя, мы все вместе поехали бы. И твой брат тоже.

Тиффани сделала большие глаза и помахала китайскими палочками.

— Ну, я уверена, наш юный республиканец будет слишком занят, агитируя за Джорджа Буша, а я, — она сняла палочками один тоненький прозрачный листок капусты с голубца и, подняв его к свету, посмотрела сквозь него, — буду «ocupada».[31]

Стоило Коллин подумать, что Тиффани останется здесь одна, как ее чуть не затрясло от кошмарного воспоминания: Тиффани в больнице, в Вэйле, похудевшая так, что весит едва восемьдесят семь фунтов.[32]

— Брук вернется домой на летние каникулы через две недели, так что мы у него самого спросим, — сказала она.

— Ну, ФБР завтра уже подключится к этому делу. Могу тебе это гарантировать. — Малкольм искоса глянул на сына.

— Надеюсь, что подключится. Всерьез надеюсь.

Тиффани резко отодвинулась от стола.

— Кто-нибудь хочет чего-нибудь? — Она достала из холодильника соевый соус. Тщательно разобрала голубец на мелкие кусочки и разложила их по всей тарелке. Но по крайней мере она ест! Четыре кусочка, как сумела заметить Коллин. Сама же Коллин была слишком напряжена, чтобы есть.

Малкольм с преувеличенно веселым изумлением наблюдал, как Тиффани поливает соусом кусочки голубца.

— Слушай, я знал, что в тебе только одна половинка польская, но не подозревал, что твоя другая половинка — китайская!

— А тебя что, так уж колышет, как я ем?

— Да нет, я не сказал бы, что колышет. Замечательно видеть, что у тебя аппетит появился. Начну звать тебя «Китайская красотка». — Тарелка Малкольма оставалась нетронутой. Новостная программа добралась до сообщения о погоде: днем ясно и солнечно, жарко не по сезону, ночи прохладные.

— Слушай, дедуль, — сказала Тиффани, — а ты знал, что, если опустить пенни в острый соус «Тако-Белл», монетка выйдет из него блестящей?

Малкольм положил ладонь на ладошку Тиффани и наклонился к ней поближе.

— А разве сначала не пришлось бы ее салфеткой протереть, а? — ответил он, и оба они расхохотались. У деда с внучкой установились свои особые отношения, Коллин в них места не было.

Малкольм повернулся к Тео:

— После ужина, может, посидим с тобой, обсудим кое-какие вещи?

Дот отвернулась от телевизора, внимательно посмотрела на мужа.

— Сегодня не выйдет. У меня ужасно много работы на несколько ближайших дней. Проспект для яхт-клуба — финансовые прогнозы, цифирь кое-какую подсчитать, всякие такие дела… — Тео не смог больше ничего придумать.

— Я бы не стал это надолго откладывать, — сказал Малкольм.

Дот выронила вилку. Вилка звякнула о тарелку.

— Очень хорошо. Просто как раз сейчас я слишком занят. Такое дело провернуть — не пара пустяков. Оно требует и труда, и времени.

— Только не тяни. В ближайшие несколько дней, ладно?

— Конечно.

— Тогда давай запланируем на эти выходные, — сказал Малкольм. — Утром в воскресенье.

Тиффани оттолкнула свою тарелку, потом протянула руки под стол. Коллин услышала, как звякнули бирки о прививках на ошейнике собаки.

— Извиняюсь, я на минутку, — сказала Тиффани.

А Коллин, глядя, как дочь выходит из кухни, вспоминала себя в этом возрасте: она уже постоянно встречалась с Тео, сидела за этим же самым столом с мистером и миссис Волковяк, ела такие же голубцы. Она и вообразить тогда не могла, что будет проводить свою жизнь в этой кухне. Единственный способ для всех них выбраться отсюда, снова и снова напоминала она себе, это то, что они с Тео сейчас делают.

Финансовый стресс чуть было не разрушил их брак, когда они жили в Вэйле. Коллин тогда работала за комиссионные у агента бюро путешествий — заказывала номера в гостиницах, и ее доходы были нерегулярными, а порой совсем скудными. Тео тоже работал за комиссионные в качестве советника по финансовым вопросам и приносил в дом даже меньше, чем она. У них остались долги за Хилтон-Хед, которых не смогло покрыть банкротство, к ним добавились счета за больницу, когда заболела Тиффани, потом за ее лечение дома. Сколько же они задолжали? Когда они покинули Хилтон-Хед, они знали приблизительную цифру, но с тех пор… Тут можно было только догадываться. Плата за учебу Брука. «Форд-эксплорер». Проценты по кредитным карточкам. Вместе у них на двоих двадцать три карточки. Или двадцать шесть. Десять или пятнадцать отправились в корзину для пожертвований, остальные давно просрочены. Вероятно, они задолжали пятьсот или даже шестьсот тысяч долларов.

Но они снова начинают все сначала, и когда она напомнила себе, что мистер Браун в порядке, что она сделала все возможное, чтобы позаботиться о нем, ее охватило такое же возбуждение, какое она испытывала в первый год их жизни в Хилтон-Хед. Тео занялся бизнесом в «Инсайдерах», а Коллин осуществляла роль творческой вдохновляющей силы: они вместе строили свою мечту. Дизайн интерьера был ее первой настоящей любовью. Но потом бизнес Тео пошел ко дну, и они попытались начать все сначала в Вэйле. И года не прошло, как их выгнали из квартиры — это был тот самый год, когда стала рушиться их семейная жизнь, — и с двумя детишками им пришлось ехать в машине тридцать девять часов из Вэйла прямо в Лудлоу, таща с собой обломки своего брака в пропылившуюся комнату, где Тео жил мальчишкой.

— А это правда, — спросил Малкольм, — что Брук работает на республиканцев?

— Брук — очень способный молодой человек, — откликнулся Тео. — Послушайте, я потерял свой небольшой бизнес, я знаю, как это трудно. Программа демократов — «поможем рабочему» — была тогда великолепна. Но теперь все начинается по новой — «поможем меньшинствам», — и где же это все остановится? Парнишка вроде Брука трудится изо всех сил, основной предмет специализации у него — бизнес, но ведь он — тот самый, наводящий на всех ужас, белый мужчина. Агентство по налогам и сборам обчистило нас до нитки. Дважды. Через три года Брук не сможет найти работу.

И тут вдруг Коллин обнаружила, что произносит «Извините, я на минутку» и осторожно проходит за спиной Тео, потом — через гостиную, где застоялся запах пепельниц и собаки. Она ничего не слышала, только чувствовала: тихие, захлебывающиеся звуки, которые издавала ее дочь. Коллин была уверена, что сейчас их услышит. Те самые звуки, которые она слышала в Вэйле и не обращала на них внимания, боясь откровенного разговора с Тиффани, и дождалась, что ее единственная дочь чуть не умерла. Боясь, что все, что она скажет, только осложнит ситуацию. Однако теперь недостаток уверенности в себе стал для Коллин всего лишь пережитком прошлого. Она вела журнал личного развития в области уверенного поведения. Она научилась говорить «Нет», не испытывая при этом чувства вины. В лаборатории «Гудлайф» ее готовили к чувству ответственности, неотъемлемо сопутствующему богатству, готовили к тому времени, когда ее высказывания и поступки будут восприниматься всерьез, когда Чад Стёрджен станет и в самом деле вести репортажи о влиянии Коллин Волковяк на общественную жизнь.

Дверь в ванную была закрыта. Взявшись одной рукой за ручку двери, подняв другую, чтобы постучать, Коллин остановилась и прислушалась. Не было слышно ни звука. Тиффани так мало съела. Коллин не станет врываться без спросу, она относится к дочери с уважением. Она спиной, не поворачиваясь, отошла назад, в гостиную, села на подлокотник дивана — его серебристо-серая буклированная обивка была такой грубой, что казалось, узелки букле укреплены стальными опилками — и стала ждать Тиффани, чтобы поговорить с ней как мать с дочерью, но к тому же еще и как женщина с женщиной. Откровенный разговор с дочерью на такую щекотливую и эмоциональную тему требовал уверенности в себе. Лаборатория «Гудлайф» дала Коллин необходимое сырье, вдохновение для того, чтобы обрести личную энергетику — энергетику, которая начинала угрожать власти ее мужа. Она и сейчас могла слышать его тогдашние высказывания за обеденным столом о многодетных матерях, сидящих на государственном пособии и раскатывающих в «кадиллаках». У них была масса причин уехать из Вэйла, но одной из них вовсе не был предполагаемый нервный срыв Коллин. Фактически Коллин уже подошла почти к самому рубежу идеального плана продаж продуктов «Гудлайф» — она тогда входила в гостиные возможных покупателей со своей демонстрационной доской, чемоданчиком с образцами и со своей личной энергетикой. Она тогда уже начинала что-то такое, что принесло бы в дом и деньги, и престиж, а Тео чувствовал себя не очень комфортно из-за того, что жена добивается всего этого без его помощи, в одиночку.

Она даст Тиффани еще одну минуту. Коллин дергала узелки диванной обивки. В прошлом, как она теперь понимает, она совершила несколько ошибок в отношениях с Тиффани. В Хилтон-Хед она была поглощена заботами о трудной меблировке дома и об их бизнесе — «Дизайн и внутренняя отделка». Она и тогда понимала, что уделяет детям гораздо меньше времени, чем следует. Как-то раз, почувствовав себя виноватой, она экспромтом купила Тиффани пару джинсов. Тиффани тотчас же выпрыгнула из своих шортиков и натянула обнову, но это были модельные джинсы, скроенные не для двенадцатилетней девочки, еще по-детски пухленькой, так что Тиффани не смогла их на себе застегнуть. И когда они обе смотрели в большое овальное зеркало, висевшее на стене в спальне Коллин и Тео, Коллин произнесла: «Ты для них слишком крупная». Она не сказала «толстая». Она только хотела сказать, что джинсы малы и их нужно будет обменять на другие, но это было сказано неосторожно. Ее так захватил их бизнес, что она забыла, зачем так стремилась к успеху — чтобы обеспечить лучшую жизнь своим детям. Тиффани выбежала из спальни родителей в слезах и не желала разговаривать с матерью о своей фигуре целых три года, пока не оказалась в группе больных, проходящих в Вэйле курс лечения от анорексии.

А теперь, через полтора года, Тиффани уедет в колледж, и если к тому времени не вылечится, она окажется без всякой поддержки. У нее ни на что не хватит сил. Она потерпит крах. Это несправедливо. Она заслуживает того, чтобы начать в колледже новую жизнь. Она станет изучать французский, как когда-то сама Коллин, историю искусств, научится танцевать. А может быть, она станет изучать основы бизнеса и вместе с Коллин откроет некоторые районы Франции для продуктов «Гудлайф». Ей не придется заботиться о деньгах. У нее будет выбор. Коллин и Тео обеспечат своим детям и достаток, и стартовую площадку для дальнейшей жизни. Коллин и Тео Волковяк зарабатывают себе место среди крупнейших бизнесменов Америки. Таких как Трампы, Лакокки, Перо, Тед Тернер и Джейн Фонда, основатели фирмы «Гудлайф», Сэмюэл Андерсон и Керк П. Барнс — как все эти великие американцы. Интересно, сколько людей знают имя главного врача отделения хирургии мозга в Медицинском центре Нью-Йоркского университета? Или имя прошлогоднего лауреата Нобелевской премии по… да по чему угодно?! Мы вернулись в те времена, когда деловые люди, те, которые реально создавали Америку, пользовались реально заслуженным уважением.

Коллин тихонько постучала в дверь ванной, потом стукнула посильнее. У ее дочери будут все преимущества богатства и престижа. Возможно, она станет учиться в Принстонском университете.

— Тиффани, — сказала она, повернув ручку и толчком открывая дверь. Если они там, в Принстоне, приняли Брук Шилдс, то, уж конечно, они не смогут не принять единственную дочь Коллин Волковяк. «Жизнь — это соревнование, — учили ее в лаборатории „Гудлайф“, — невозможно ничего выиграть, если в это соревнование не вступить».

Тиффани вытирала руки.

— Я же сказала — я здесь!

— Солнышко, ты не…

Тиффани протиснулась мимо матери, обернулась в дверях:

— Выращиваю здесь, в ванной, коноплю? Ни в коем разе. Я не выращиваю коноплю в ванной, мам.

Почему дочь препятствует общению, ставит всякие блоки?

— Знаешь, солнышко, те джинсы от Глории Вандербильт, сто лет тому назад… — заговорила Коллин, не сдержав эмоций. — Это была целиком моя вина.

Сквозь спутанную завесу белокурых волос Тиффани смотрела на мать.

— О чем это ты тут толкуешь?

— Они просто были не того размера.

Тиффани возвела очи к небу.

— Тебе надо больше бывать на воздухе, — посоветовала она, отвернувшись и уходя прочь.

Коллин принюхалась к воздуху над унитазом. Осмотрела чашу унитаза, его края, но не обнаружила ничего подозрительного. По привычке распылила в туалете спрей «Попурри-Глейд». И села на крышку унитаза.

Если она не способна поговорить по душам с собственной дочерью, как сможет она принять на себя роль богатой и влиятельной женщины из высшего общества? Возможно, она не готова к тому, чтобы вскоре занять в нем видное положение? Она всегда мечтала поехать во Францию, там усовершенствоваться и внешне и внутренне и, вернувшись домой, произвести огромное впечатление, показав всем, какой более искушенной, более богатой и мудрой она стала. Однако сейчас, когда туман от «Попурри-Глейд» вокруг нее рассеялся, ей вдруг стало ясно, что такое изменение к лучшему в ее характере нужно заработать. А они с Тео не зарабатывают, они просто берут. Что, если она не готова к чувству ответственности, которое неотъемлемо сопутствует богатству? Что, если она недостаточно добрая и хорошая?

* * *

Тиффани сидела на своем месте за столом. Дот смотрела передачу «Новости о здоровье». Коллин села за стол и взялась за вилку.

— Получение выкупа провернуть — это надо на большой риск идти, — говорил в это время Малкольм.

— А я вам говорю, он сам себя похитил, — сказала Тиффани. — Деньги, деньги, деньги.

Жир вытек из несъеденного Коллин голубца и собрался лужицей вдоль края тарелки. Она больше никогда в жизни не станет есть рубленое мясо.

Это она — Коллин — виновата, что ее дочь стала такой циничной, что она настолько нечестолюбива, нецелеустремленна. Это Коллин внушила дочери представление, что ей следует обуздывать свои мечты. Такое представление было в юности и у самой Коллин, и пока она не восприняла философию «Гудлайф», она не могла сказать себе: «Я хочу — и это самое малое — иметь pied-á-terre[33] в Париже». Понятие «ответственность богатства» включало изменение ее позиции по отношению к миру. Осознание собственного перечня потребностей и желаний и определение приоритетов. Малый перечень превращает самого храброго человека в труса. Потребности Коллин никогда больше не будут отодвинуты на задний план из-за их стоимости. Все это касается заботы о самой себе, отрицания того образа жизни и поведения, к которому были приучены женщины. Действие, позиция, атмосфера. Коллин молила Бога, чтобы то, во что она верила в минуты наибольшей самонадеянности, было правдой, что она успешно выполнила свое персональное задание — развитие личности, и все, что тянет ее назад, это отсутствие денег.

Дот взяла со стола свою тарелку и тарелку Тео и поставила их в раковину. Коллин заставила себя съесть кусочек. Холодный голубец!

Ее чувствам не требовалось одобрения никаких мужчин, тем более такого богатого мужчины, как Стона Браун, обладающего достаточными ресурсами, чтобы заботиться о самом себе, не считаясь с расходами. Однако ее нервозность и страх в это утро указывали на то, что ее собственное самоуважение еще не стало ее приоритетом. Вместо этого она снова, в который уже раз, придает особое значение чувствам и мнениям других людей, в данный момент — чувствам и мнению мистера Стоны Брауна. А она имеет право на свои собственные чувства.

Коллин поставила свою тарелку на стойку рядом с раковиной. Обошла вокруг стола и взяла тарелку Тиффани: еда на тарелке была разрезана на такие мелкие кусочки, будто девочка искала спрятанный там драгоценный камень. Обед Малкольма так и остался нетронутым. Дот покачала головой и сбросила еду с тарелок в мусор.

— С точки зрения поимки, у человека гораздо больше шансов уцелеть, если он просто входит в банк в маске и с запиской, а не пытается забрать выкуп, — сказал Малкольм. — Статистически.

— Господи ты Боже мой! — Тео все больше овладевало напряжение, он раздражался. — Подумай о том, сколько человек получает от ограбления банка по сравнению с похищением этого парня.

Коллин остановилась за спиной мужа и крепко сжала руками его плечи. Она обязательно настоит на том, чтобы он несколько раз в неделю ходил на массаж и в сауну, и сама она будет делать то же самое. И наймет частного тренера. И диетолога. Они будут приходить прямо к тебе в дом и выкидывать из шкафчиков еду, которую тебе не следует есть.

Тео бросил на стол салфетку — она оказалась разорванной на тонкие полоски.

— Плюс политическое заявление.

— Политическое? — удивился Малкольм.

Тео посмотрел на телевизор и скрестил руки на груди:

— Не знаю, только сомневаюсь, что это простое совпадение. Посмотри на список экологических нарушений «Петрохима». Ты сможешь поспорить, что это — не экологические террористы?

— Думаю, папа прав, — тоненьким голоском поддержала его Тиффани.

— Voila![34] — Тео кивнул отцу и указал пальцем на дочь.

Коллин заканчивала убирать со стола, а Дот поставила на стол клубничное мороженое.

— Хочешь стакан холодного молока к мороженому, Тиффани? — снова попытала счастья Дот, но Тиффани отказалась.

Следом за ней Малкольм отказался от баночки «Эншуэ». Он наклонился — расшнуровать свои черные полицейские ботинки. Вытащил из ботинка ногу и стащил с нее носок — начинался ежевечерний ритуал с собакой. Малкольм отставил босую ногу вбок и растопырил пальцы, собака принялась вылизывать его ступню. Коллин отошла подальше, потому что иногда собака приходила в такое возбуждение, что напускала на полу лужицу.

— Дэйзи нужна соль в диете, — сказал Малкольм. — Так же, как человеку. Наверно, в этой пище для собак недостаточно соли. Здоровье у всех просто бзиком каким-то стало.

Ничего этого в ее жизни больше никогда не случится.

Через год Тео станет хозяином яхт-клуба и марины в Хилтон-Хед. В летние дни во время гонок на яхте, во время игры в гольф Коллин будет рядом с ним. Коктейли ровно в пять, по выходным — в три тридцать. Тео будут знать в обществе, он станет известен своими приемами на пляже, с целыми горами креветок, лобстеров, запеченных на решетке, щедро льющимся вином. А поздно вечером отблески костра будут освещать лица людей, обладающих силой и властью, знаменитостей, бизнесменов, политиков, отошедших на несколько дней от света рампы вместе с их благоухающими дорогими духами женами, с бокалами коньяка и шотландского виски в руках.

С ложечки из нержавеющей стали Коллин ела клубничное мороженое. За ее спиной забулькала кофеварка: кофе без кофеина был готов.

Остальную часть года она будет проводить на острове Сен-Луи в Париже, где она планировала купить жилой дом. Пентхаус станет ее местом уединения, а квартиры на нижних этажах она будет сдавать в аренду; одну из них — задешево — какому-нибудь достойному актеру театра или балерине. Сколько может стоить такой дом? Два миллиона? Три? Это не имеет значения, ведь дом окупится сам собой как капиталовложение, а если нет, то ведь это то, чего она хочет, чего она всегда хотела. Ее собственные потребности — прежде всего.

Коллин не станет спешить. Она использует свой капитал и престиж, для того чтобы правильно организовать свое дело в системе «Гудлайф». Она еще не исследовала проблему — возможно, кто-то уже открыл Париж, но если и так, то с поддержкой Тиффани она будет вести свое дело там гораздо шире и лучше. У нее будет своя яхта в Монте-Карло, и ей не потребуется слишком много времени, чтобы познакомиться с Каролиной и Стефанией. Сначала принцессы отнесутся к ней настороженно, как к американской выскочке, но Коллин не будет навязчива и бесцеремонна. Она будет уверена в себе, но не высокомерна, счастлива, но не опьянена успехом. Во время ее парижских сезонов глубинное развитие личности Коллин совпадет с ее внешним самоуважением, и она легко и свободно войдет в образ такой женщины, какой она и является на самом деле.

Вся ее семья сможет добиться успеха именно благодаря ее достоинствам и высокой культуре. В новом круге общения Коллин Малкольму и Дот простят их старость, она купит им приличную одежду, научит, как следует заказывать еду. Одежда Тиффани в стиле хиппи, ее похожие на паклю волосы, унизительность ее анорексии — все это будет забыто. Много лет тому назад Коллин убедила Тео отказаться летом от пива и перейти на «Кейп-коддеры»[35] и «Си-энд-Ти»,[36] и еще она убедила его больше никогда не ремонтировать машину на въездной аллее. Она продолжит попытки сделать мужа более рафинированным человеком. Первый шаг — заставить его немедленно сбрить эту бороду, сразу после того как они получат деньги. Тео — сильный и решительный человек, лидер, всегда принимающий ответственность на себя, она восхищается его уверенностью в себе, и когда он решил отрастить бороду для маскировки, у Коллин в голове родилась фантазия, что борода может придать ему галантность и утонченную сексуальную привлекательность. Однажды в Вэйле, на первом в ее жизни съезде «Гудлайф», ей встретился человек. Он был с усами. И он был такой же преуспевающий, как Стона Браун…

Коллин молилась о том, чтобы с мистером Брауном все было в порядке. Она молилась, чтобы план осуществлялся дальше без всяких загвоздок. Потому что она понимала, если с мистером Брауном случится что-то плохое по вине Коллин и Тео, то больше никогда… Она слишком стара, чтобы еще раз попытаться осуществить свои мечты. Заплесневелый дом Волковяков, их прокисший холодильник — все это уже отошло в прошлое. Голубцы и колбаса — уже в прошлом. Настоящего больше не существовало.

Собака вылизывала ступни Малкольма, а Тео в сотый раз рассказывал совершенно неуместную историю из тех времен, когда Дэйзи была щенком. Это случилось, когда он еще был копом и он купил щенка для детей. Каждый раз, когда они уходили из дому, а затем возвращались, собака напрягала живот и пачкала пол в комнате, где жила их семья. А Тео каждый раз непременно ее шлепал и тыкал носом в это безобразие, чтобы отучить ее делать свои дела в доме. И вот теперь Тео со смехом рассказывал, как в конце концов, когда они однажды вернулись домой, Дэйзи повернулась и по собственной воле ткнулась носом в кучку собственных фекалий.

— Задок поднят, — смеялся Тео, — хвостиком крохотным машет, думает, она поняла наконец, какому трюку ее учили! Вот тогда-то мы и решили отдать маленькую засранку вам, па.

Почему же его отец смеется вместе с ним, если он сто раз слышал эту историю? И зачем Тео нужно рассказывать ее за столом? За обедом? Никогда, никогда в жизни больше этого не случится.


Резкая боль во лбу, неприятное покалывание в шее пониже затылка, жаркая тьма вокруг… Стона в первый миг не мог вспомнить, где он находится. Он спал или потерял сознание, но теперь проснулся. Он жив. Он все еще в ящике.

Должно быть, уже гораздо больше часа дня, а его все еще не освободили. Хотелось бы знать, уплачен уже выкуп или нет, но тут он сообразил, что, конечно же, деньги будут выплачены ночью. Вот почему ему приходится так долго ждать. Но сейчас уже скоро, скоро все закончится. Придя к такому выводу, он почувствовал, как прибывают силы, почувствовал, как проясняются мысли. Нужно подождать еще час, от силы — два. И ему понадобится помощь, но он сам дойдет от этого ящика до санитарной машины, и он сможет потянуться, расправить члены. Боже милостивый, он сможет потянуться!

А на оставшееся недолгое время ожидания ему нужно чем-то занять свой ум. Так что Стона продолжил поиски похитителя. Из магазина мужской одежды Розенблатта он поехал на ашертонский почтамт. Проверил фотографии на объявлениях «Разыскиваются полицией», но мозги работали вяло, и в памяти не возникло никаких ассоциаций с лицами на снимках. Он встал в очередь и прошел за огораживающие канаты, мимо стенда с плакатами для филателистов, и, когда стал вглядываться в лица почтовых работников, сидевших за застекленной стойкой, память его заработала. Их имен он не знал, но он видел их лица раньше. Китаец подальше слева, женщина, которая всегда выглядит так, будто только что сделала завивку, толстяк с седой бородой, и у окна в дальнем конце… Он не мог точно сказать, где он видел его лицо, но когда он попытался представить своего похитителя здесь, на почте — волосы причесаны, пиджак, галстук, — он понял, что это неправильно. Стона вышел из здания почтамта в полной уверенности, что похитителя там нет.

Чтобы провести поиск как можно более тщательно, он съездил еще и на почту во Флорам-Парке. Заехал в Парковое хозяйство Хендерсона, однако, проходя по оранжерее, почувствовал, как гнетет его тяжелая влажная жара, во лбу и в висках у него застучало. Он попытался увидеть лица, но увидел лишь тьму внутри ящика. Тут он ощутил, что со лба его капает кровь. Сколько же часов он пролежал в этом гробу? Сколько часов в этой адской жаре? Разумеется, уже настал вечер, но этот проклятый гараж удерживает зной. Стона всегда полагал, что адом для него станет холод, что он вынужден будет стоять голышом во льду, не имея возможности сесть, а резкий ветер будет вонзать ему в кожу острые, словно бритва, мелкие льдинки инея. Он всегда брал с собой пальто или хотя бы легкий свитер — даже в разгар лета. Его сердце могло не выдержать неожиданного переохлаждения.

А теперь он умрет в этой влажной жаре. Промокшая от слюны тряпка сползает в горло. Но он не может умереть. Во всяком случае — не так. Есть кое что, в чем он должен исповедаться. «Это — преступное деяние» — Нанни именно так это назвала, но, черт возьми, у него просто не было выбора. На карту была поставлена компания. Опрометчивый поступок, девушка из Нью-Хейвена, сорок лет назад. Томление по девочке-подростку, школьной подруге Джейн.

Поясницу снова скрутила боль, Стона попытался повернуться на бок, опустил пониже левое плечо, уперся торсом в натянутые веревки, и его сердце вдруг как-то слабо и глухо ухнуло, будто взорвался воздушный шарик, наполненный водой. Из раны на предплечье хлынула кровь.

Он никогда не мог заставить себя признаться в этом — не позволяли ни его добропорядочность, ни его смущение. Он не может умереть, не исповедавшись, не соборовавшись, иначе ему грозит вечное проклятие.

Он почувствовал, что кровь заливает голень, потом лодыжку. Одеяло промокло. С залепленными лентой глазами он прямо-таки физически чувствовал, как сжимается, стискивает его ящик. Твердый, прочный. Нужно взять себя в руки. Он не позволит себе умереть. Стона попробовал представить себе, что он — в спальном мешке, в походе, температурит — у него грипп. Спит в мягком мешке, ужасно потея от температуры. Никакого ящика нет. Никакого ящика.

Кровь поднималась и заливала запястье, налипая на ремешок часов, на обручальное кольцо, обволакивала костяшки пальцев, волоски, заполняла складочки кожи, пока невероятное количество этой горячей жидкости не переполнило все углубления и, сорвавшись с места, не протянуло свои щупальца выше.

Зловоние бойни — Байрам после Рамадана. Потоки крови и зной. Ни на что не похожий запах промокшего от крови меха. Запах его собственной мочи.

А кровь все поднималась, собираясь в лужицы вокруг его приподнятых острых колен. Тело Стоны пустело. Уже не хватало крови его сбившемуся с ритма сердцу, и оно не могло проталкивать ее сквозь артерии. Его собственная кровь затопляла его всего, поднимаясь выше ушей, всползая на лицо, покрывая скулы, щеки… Стона уже чувствовал вкус крови во рту. Когда она забулькала в ноздрях, он изогнул спину и вытянул голову, пытаясь вдохнуть, и снова его лоб с размаху ударился о крышку ящика. Он бился и бился головой о крышку, с каждым ударом все сильнее, снова сдирая со лба кожу. Должен же кто-то быть рядом, кто-то, кто услышит. Он бился головой о крышку ящика, пока не ослабели мускулы шеи, пока струйка крови, стекавшей по щеке, не позволила ему понять, что заливавшего ящик потока крови больше нет. Что его никогда и не было.

И было тихо. Стона ощущал огромность лунного и звездного пространства, он проезжал на машине с настежь открытыми окнами огромные расстояния. Каким-то образом, по милости Божьей, прохладное дыхание ночи просочилось в ящик, лаская Стону, целуя его, шепча ему: «Ты все еще с нами. Все еще жив».


Нанни вздрогнула и проснулась. Пахло кислым. На кроватном подносе, на фарфоровой тарелке из ее свадебного сервиза лежал недоеденный сандвич: ростбиф с хреном, листик салата, огурец. На шезлонге спала Джейн. Часы показывали половину второго ночи. Везде горел свет. Нанни пристально смотрела на телефон: до сих пор никаких звонков. Потом она быстро вышла в коридор и остановилась на верхней площадке лестницы, прислушиваясь к приглушенным голосам мужчин, к шуму радиопомех и потрескиванию статического электричества в приемниках, к тоненьким сигналам сотовых телефонов. Как будто, словно десять-пятнадцать лет назад, их дети засиделись допоздна в гостиной и смотрят с друзьями кино по телевизору. Входя обратно в спальню, она заметила, что, когда смотрит прямо перед собой, она все видит очень ясно, но по краям все расплывается, будто она глядит сквозь центральное отверстие венка. И еще в глазах прыгали блики, от которых она, даже часто моргая, не могла избавиться.

Нанни накрыла дочь вязаным пледом и села рядом, у изножия шезлонга, молясь, чтобы они дали Стоне одеяло. Почему же они не захватили с собой его пальто? Аккуратно сложенное втрое, так, чтобы линия плеч была на виду, оно осталось на переднем сиденье.

Волосы Джейн были еще влажны после душа, и от нее пахло шампунем Стоны и вербеновым мылом Нанни. Нанни наклонилась над дочерью и поцеловала ее в лоб. Когда она отстранилась, рука Джейн откинулась вбок и ладонь, сжатая в кулак, слегка разжалась — стали видны две серебряные сережки-гвоздики. Нанни вынула их из ладони Джейн, и ладонь расслабилась и раскрылась, как у младенца. Нанни вспомнился запах ее малышей.

Виктор звонил сегодня вечером из Сеула. Он был очень мил. Сказал, что уверен — отец устроит похитителям настоящий ад. Виктор ждет вылета, но аэропорт закрыт, в лучшем случае на несколько часов, из-за шторма. Сильные ветры. Он сказал, что очень ее любит. А голос у него — как это она раньше не замечала — совсем такой же, как у Стоны.

Нанни было холодно, поэтому она быстро ходила по комнате, глядя на сандвич, который для нее приготовила и принесла ей в постель Джейн. Она потрогала телефон на тумбочке у кровати, с той стороны, где всегда спал Стона, прижав кончики пальцев к трубке, изо всех сил желая, чтобы он зазвонил. Стона сам будет с ней говорить. Он скажет: «Все хорошо, — усталым, но уверенным тоном. — Все будет хорошо». Пока Нанни смотрела на телефон, от пальцев к предплечью всползала боль, и она протянула другую руку — размассировать эту боль. И тут она нагнулась всем лицом к телефону, опустилась на колени на пол и кончиком носа коснулась трубки: она почувствовала дыхание мужа на светлой, словно слоновая кость, пластмассе, ощутила запах его уха. Под массирующими движениями ее большого пальца предплечье казалось затвердевшим. А когда она сжала кулак, в ладонь больно вжались сережки Джейн. Она хотела было положить их на тумбочку Стоны, но потом передумала: Джейн может забыть их там. Вместо этого она решила надеть их на себя. Когда вдевала их в уши, боль всползла еще выше по руке. И тут она поняла, что рука затекла оттого, что она все время сжимала между большим и указательным пальцами два волоса Стоны, те, что она сняла с его плеча, когда он уходил из дома. Эти два волоса она держала, пока ее допрашивал Брэдфорд Росс, потом — молодой офицер полиции из Ашертона, которого Росс очень быстро отправил восвояси, потом шеф полиции Томкинс, которому Росс прямо-таки приказал явиться к ней в дом. Не может ли Нанни вспомнить какую-нибудь подробность, которую упустила из виду? Звук, на который не обратила внимания? Не заметила ли кого-нибудь, недавно следившего за их домом? Не было ли необычных звонков по телефону? Необычной почты или посылки? Нанни закрыла глаза, силясь припомнить.

Когда Джейн приехала к Нанни, она осторожно вынула два отцовских волоса из ее пальцев и уложила их в папиросную бумагу. Сейчас Нанни потрогала эту бумагу, надежно упрятанную в карман ее свитера. Она растерла руку и посмотрела на дочь, спавшую на шезлонге в старых тренировочных брюках и в майке Высшей юридической школы.

Вдруг Нанни поняла, что больше ни одной секунды не вынесет запах хрена, и, не думая, выдвинула ящик тумбочки — тумбочки Стоны — и сбросила туда тарелку вместе с сандвичем. Потом толчком задвинула ящик. Она не могла отвести глаз от тумбочки: там, пока он спал, должны были лежать его очки со сложенными дужками. Вместо этого они сейчас лежали в конверте с надписью «Вещдок» в ашертонском полицейском участке. Джейн глубоко вздохнула, вытянула ноги и вдруг начала тихонько похрапывать. Нанни боялась, что с этих пор ничто в их жизни уже не будет идти нормально.

Она взяла платок и высморкалась. Ее аллергия обычно утихомиривалась ко Дню поминовения, но в этом году она прямо-таки разбушевалась. Проходя мимо шезлонга к двери, Нанни погладила дочь по голове, по ее густым, темным, быстро отрастающим волосам.

В коридоре стоял стол. В его верхнем ящике лежали электрический фонарик, свечи, спички, подставки под бокалы из магазина подарков при венецианской Академии изящных искусств. Там же находились колода игральных карт авиакомпании «Транс уорлд эйрлайнз» и книга стихов Джерарда Мэнли Хопкинса,[37] золотые буквы почти стерлись с потрескавшегося кожаного переплета. Коснувшись стола (стиль королевы Анны, они купили его у Дерека Колби, как раз перед тем как его магазин в Личфилде закрылся), проводя пальцами по его крышке, Нанни вспомнила все до одной вещи, что лежали в верхнем ящике, и на каком именно месте каждая из них лежала. Проходя мимо, она чувствовала их привычное присутствие.

Спускаясь по лестнице, она думала о муже: может ли он сейчас спать? Он совершенно разваливается, если ему не удается проспать свои семь часов. Она не знала никого, кто спал бы так крепко, как Стона. Нанни шла вниз по лестнице, но смотрела вверх, на люстру цветного стекла, висевшую над лестничной клеткой. Люстру сделала женщина из Эдгартауна, у которой было только имя, а фамилии не было; железную цепь выковал кузнец-полуиндеец, с волосами до пояса. Нанни спустилась в густую завесу дыма: запахов на самом деле было два — остывший, от сигарет, которые курили с самого утра, их запах впитался в ковры и стены, и свежий, бодрящий запах — от тех, что горели сейчас. Она прошла по ковру, устилавшему холл — персидский ковер, подарок Нанни от министра иранского шаха, — и прислушалась к разговору мужчин в затемненной арке прохода. «Восемь фунтов четыре унции. Это неплохо». — «Жена мне опять яичный салат с собой упаковала». — «А ты уже видел новый, с Томом Крузом?» Шипение открываемой банки с содовой, шуршание складываемой газеты. Нанни проскользнула в кухню незамеченной. Все лампы там ярко сияли — слишком ярко.

Дом был совершенно новый, когда они его купили в 1964 году, и это была третья кухня. Эркер и застекленную террасу «Флорида» пристроили позже. Сегодня утром было холодновато, то есть вчера утром, когда они со Стоной завтракали. «Твое пальто — в машине?» — спросила она мужа. С тех пор как он перенес инфаркт, ему нужно было очень тщательно заботиться о том, чтобы не простудиться. Она стояла с ним тут, на этом месте, поправляла ему платок в кармашке и галстук, сняла два волоска с его плеча, поцеловала его медленно, раскрытыми губами и сказала: «Я люблю тебя», — как они говорили друг другу из года в год каждое утро. Впрочем, в последние несколько лет она часто думала о том, как она обовьет его руками прямо у двери, прижмется к нему, обмякнув всем телом, и соблазнит его бросить работу тут же, не сходя с места, и сразу же улететь в Париано, а посуду от завтрака вымыть через месяц или два, уже когда вернутся.

Двадцать часов назад Нанни позволила мужу пройти к выходу через веранду. Она дала ему уйти, хотя видела, как ноги в розовых штанах остановились у въезда в аллею, заметила, какими странными были движения этих ног. Она тогда ощутила какую-то неправильность, что-то дурное. Стоя на веранде, в холоде, она почувствовала, как холодно Стоне, почувствовала так же четко, как ощутила сейчас холодное дуновение воздуха от въезда в аллею, где в патрульной машине, на фоне горящей в салоне лампочки, силуэтом темнела голова полицейского. Полицейская машина стояла там, где Стона остановил свой «мерседес», чтобы поднять газету, на том месте, где «мерседес» простоял весь день, пока люди с увеличительными стеклами и пинцетами ползали под приборной панелью и по сиденьям, постоянно извинявшиеся люди, которые не нашли ничего, кроме следа шины и кусочка синей краски. Холодный воздух омывал аллею, пробирался через сосны, сочился через сетчатую дверь, и легкие хлопчатобумажные брюки Нанни трепетали вокруг ее ног, словно бегучие струи воды.

Она сошла в гараж, и ее глаза быстро привыкли к темноте, пока она обходила свою машину. Желтовато-белый свет каретных фонарей падал сквозь окна, словно слабые отблески прожекторов. Нанни сразу заметила, что машина Стоны слишком выдвинута вперед. О чем же они думали? Там должно быть около шести футов, достаточно места, чтобы лечь на цементный пол между задним бампером и дверью гаража. Она прошла в промежуток между машинами. Как же Стона доберется до своих садовых принадлежностей, когда машину так сильно выдвинули? Они вообще-то умеют думать?

Нанни открыла дверь «мерседеса», и, когда верхний свет не зажегся, у нее мороз прошел по коже. Расследователи, очевидно, отключили свет, чтобы зря не расходовать батареи, и забыли снова его включить. Просто забыли. Что же ей теперь, самой думать за полицейских? Относиться к этим взрослым мужчинам, как к детям?

Она обнаружила, что ползет через сиденье машины мужа, тянется через стояночный тормоз к его пальто. Пальто сложено не втрое, как обычно, а пополам. Разумеется, они обыскивали карманы, надеясь, что похитители могли оставить записку. Или записку от Стоны ей, Нанни — другая возможность, предположение, высказанное за ее спиной, что Стона мог бросить ее ради любовницы, с которой сбежал в Прованс или в Бора-Бора. Они намеревались проверить его банковские дела — не были ли в последнее время взяты со счета крупные суммы денег, посмотреть, не уплачены ли взносы в клуб на какое-то время вперед, расспросить, не видели ли его с какой-нибудь женщиной. Или мужчиной. Они что же, думали, она не слышит разговоров полушепотом в собственном доме, пока готовит им кофе и ведерки со льдом? Неужели Брэдфорд Росс полагал, что его приглушенный голос не разносится по всему дому? «Я не желаю, чтобы жену расспрашивали о семейных отношениях в течение ближайших двадцати четырех часов». Неужели он думал, что его голос, как и голоса других полицейских, не отдается от стен, потолков, балок, не проникает туда, где сидит, скорчившись в туалете, Нанни? Они вообще-то умеют думать? Вот что хотелось бы ей знать.

Она схватилась пальцами за лацкан пальто Стоны. Если бы только он надел его сегодня утром, то есть вчера, оно было бы сейчас на нем. Нанни хотелось закутаться в черную шерсть пальто и свернуться калачиком на сиденье машины мужа и так ждать, пока не зазвонит телефон, пока полицейские не отправятся за Стоной, чтобы привезти его домой.

Однако, встав коленями на водительское кресло и ударившись бедром о руль, Нанни вдруг осознала, что что-то в машине не так. Она вздрогнула, когда вдруг, уголком глаза, заметила призрачный силуэт, вспыхнувший на ветровом стекле, там, где утром парок из дорожной чашки мужа облизывал холодное стекло. Вглядевшись попристальнее в это стекло, в искаженные отражения садовых принадлежностей Стоны, она уселась на сиденье поудобнее, словно собиралась вести машину.

И тут она поняла, что именно в машине не так. Стона на четыре дюйма выше Нанни, но ноги у них обоих одной длины, так что сиденья их машин были подогнаны одинаково. А сейчас она даже дотянуться до педалей не смогла. Потому что эти полицейские, которые, несмотря на все их саморазрекламированные знания и опыт, несмотря на дорогостоящие приборы и машины, так ничего и не нашли, и поэтому готовы на всяческие инсинуации о том, любят ли Нанни и Стона друг друга, отодвинули кресло Стоны назад. Они не стали тратить время на то, чтобы снова подогнать кресло как надо, или просто не подумали об этом. Она попыталась сдвинуть кресло вперед, потянув за рычаг и раскачиваясь всем телом, но оно не сдвинулось с места. А эти полицейские сейчас сидят в ее гостиной, едят всякую гадость, курят и болтают о кинофильмах.

Нанни опустилась на колени на полу гаража и принялась дергать рычаг и колотить в спинку кресла кулаком. Цементный пол обдирал колени. Да, она сможет привести все в порядок к возвращению Стоны, сможет убрать и вычистить дом после этих полицейских, но они-то должны сделать свою работу, должны вернуть его домой. Они должны сделать что-то — и не дело Нанни знать, что именно они должны сделать. И она сражалась с креслом, пока рычаг не прищемил ей ладонь; струйка крови потекла по запястью, по внутренней стороне предплечья, до самого локтя. Нанни дернула рычаг еще сильнее и заняла такую позицию, чтобы можно было плечом подвинуть кресло вперед.


Малкольм не мог спать, так что он оставил спокойно спящую Дот в постели, зашел в уборную, потом спустился вниз. Думал о том, как похитители собираются получить выкуп, ломал голову над тем, почему они оставили машину с включенным двигателем у выезда из аллеи. Добравшись до кухни, он обнаружил там Тео. Сын сидел за столом, склонившись над картой.

— Три часа ночи, — сказал Малкольм.

— Ты же меня знаешь. От карт никогда не мог оторваться.

Малкольм медленно опустился на свой стул во главе стола. Тео рассматривал карту дорог северного Джерси.

— Что-то не помню о тебе такого. Прямо как Дейв Томкинс. С тех пор как он стал начальником полиции, он реставрирует и возвращает на место старые ашертонские карты, которые наше отделение…

— А ты что, теперь совсем не спишь?

— То так, то сяк. А ты-то что? Нервишки шалят?

— Это Коллин шалит. Я не могу спать, потому что она не может заснуть. Она там, наверху, читает в постели планы продаж продуктов «Гудлайф».

— А я хотел спросить тебя про те подушки. Если они слишком заплесневели, мы могли бы…

— Да нет, с ними все в порядке. Она там на них возлежит, как принцесса, а мне спать не дает.

Что же такое у Тео происходит с правдой? Сегодня днем Малкольм видел, как сын забросил подушки к себе в машину и уехал в яхт-клуб.

Малкольм взял пульт дистанционного управления и включил телевизор. Переключая каналы, он спросил:

— Читает ночью планы «Гудлайф», вот как? — Тео продолжал изучать карту. Год тому назад Коллин пересылала сюда из Вэйла продукты «Гудлайф» ящик за ящиком. Обезжириватель, воск для полировки кузовов, шампунь для собак, жидкость для чистки ковров. Малкольм выписывал Коллин чеки и отсылал бо́льшую часть присланного в церковь. — Она что, опять за «Гудлайф» берется? — снова попытался завязать разговор Малкольм.

Тео забарабанил пальцами по столу:

— Она очень серьезно к этому относится. У нее предпринимательский бзик.

— Да мне кажется, он у вас у обоих имеется.

— Но это же для всех нас сработает. Вот увидишь. — Тео подмигнул отцу, и Малкольм вспомнил, как это бывало: они оба лежат на спинах под «бельведером», извлекая лопнувший карданный вал, и проводят весь день рядом, не жалея сил на то, чтобы водрузить на место отремонтированный.

Тео снова вернулся к карте, но Малкольм хотел продолжить общение:

— С чего бы ты начал поиск, если бы был на месте Дейва Томкинса? Я имею в виду это дело с похищением.

— Не знаю, пап. — Тео вел пальцем по дорогам округа Берген.

— А я тебе вот что скажу. Утром я звякну Дейву и узнаю, как он принял эту байку насчет профессионализма.

Тео поднял глаза от карты:

— Ну, знаешь, я бы на твоем месте поменьше беспокоился о том, как Дейв Томкинс это принял. С самого первого дня, как я поступил в полицию, я только и слышал: «Дейв Томкинс, Дейв Томкинс». Я никогда не мог стать таким копом, как Дейв Томкинс. Ну и прекрасно. Могу с этим согласиться. Но…

— Но я не… — Малкольм покачал головой. Ему никогда и в голову не приходило, что Тео мог подумать, что должен стараться стать таким, как Дейв Томкинс. — Я же никогда…

— Но ты мог бы припомнить, что я больше не коп! Меня уволили, в связи с чем я получаю огромную сумму — целую тыщу долларов в месяц.

Выбор был небольшой — увольнение или выход на пенсию по нетрудоспособности. И если бы Тео уволили за чрезмерное применение силы, он никогда не нашел бы другой работы. Малкольм его просто умолял. Он приказывал ему уйти по собственному желанию, но Тео уперся. «Увольняйте меня, — требовал он. — Или отправляйте на пенсию по нетрудоспособности». Последнее временное отстранение от работы — когда револьвер Тео вошел в контакт с лицом матери подозреваемого — довело мэра до белого каления. Дейв Томкинс, который тогда был заместителем Малкольма, посоветовал ему уговорить сына уйти.

— Можешь мне поверить, — сказал Тео, — Дейв Томкинс в жизни не смог бы провернуть то дело, над которым я теперь работаю.

— Так скажи мне, что… — Горло у Малкольма перехватило, он потянулся за ингалятором. В некоторых отделениях полиции пятеро из десяти копов уходили на пенсию по нетрудоспособности, когда они понимали, что полицейская служба уже сидит у них в печенках. Травма спины из-за падения, поврежденное колено. В некоторых отделениях считали, что это справедливая компенсация, если учитывать, как мало платят полицейским за работу. Но Малкольм никогда так не считал. Дейв тоже. Малкольм никогда не обсуждал с Дейвом увольнение Тео по нетрудоспособности. А Дейв никогда не задавал ему вопросов об этом.

— Значит, это дело кажется многообещающим? — спросил Малкольм, когда грудь отпустило.

— Очень.

— Послушаем подробности.

Тео отвел глаза.

— О каком яхт-клубе речь идет? — спросил Малкольм.

— Я не должен… — Тео потеребил бесформенную бородку. — Ладно, — сказал он, помолчав. — Это на берегу залива Голден-Бэй. Яхт-клуб «Голден-Бэй».

— Просто шик.

Тео хлопнул ладонью по краю стола:

— Я понимаю, что ты хочешь этим сказать. Ты считаешь, я недостаточно умен для этого. Ты считаешь, у меня ничего не получится.

Малкольм покачал головой:

— Я ничего подобного не имел в виду.

— Ты всегда хорошо делал свое дело, за что бы ни взялся. Уверен, что Дейв Томкинс тоже. Но эта жизнь — как в мелком пруду барахтаться. То, что я задумал, — предприятие огромного масштаба. Я признаю, у меня были провалы, но это в природе самой карьеры. Целая цепь рискованных попыток. У Доналда Трампа провалы случаются чуть не каждую неделю. Думаешь, его отец каждый раз начинает в нем сомневаться?

Малкольм снова попытался вступить в разговор:

— Я поддерживаю…

— А я не нуждаюсь в твоей поддержке. И я не нуждаюсь в твоем уважении. Мне просто нужно… — Впервые за много дней Тео смотрел отцу прямо в глаза. — Я взялся за это дело, оно уже делается, и по очень большому счету.

Малкольм не знал, какими словами выразить то, что он хотел сказать сыну, как объяснить, что его любовь к Тео не сравнима с его любовью к Дейву Томкинсу. Даже если бы для Дейва это был вопрос жизни и смерти, Малкольм никогда не подписал бы ему поддельное увольнение на пенсию по нетрудоспособности. Не подписал бы и никому другому, кроме Тео. Вот что такое любовь отца к сыну.

Малкольм встал. Хлопнул Тео по плечу и открыл холодильник. С полочки на дверце, где стояли все те же шесть банок «Эншуэ», которые Дот поставила туда для мужа несколько месяцев назад, он схватил две бутылки пива «Хейнекен». Отвернул крышки и со стуком поставил бутылки на стол.

— Успех собственного сына я могу отпраздновать так, как мне хочется. К чертям докторов.

Они чокнулись бутылками и в умиротворенной откровенности ночи, в ночной тишине выпили вместе.


— Разве это не уникальная возможность — считать, что мы можем заработать кучу денег просто по той причине, что мы — лучшие люди? — В Вэйле, у них в гостиной, Коллин расставила перед Тео продукты «Гудлайф», которые она в тот день приобрела на первом для нее информационном собрании компании в отеле «Шератон», в Денвере. — Ведь в этом и заключается философия «Гудлайф».

Тео разглядывал внушительную бутыль с жидкостью для мойки машин, глянцевую картинку на наклейке и ярко-красную крышку. Взвесил бутыль на руке.

— А что заставляет тебя думать, что все это и в самом деле стоящие вещи?

— Это отличные продукты. Это всем известно. Но главный смысл в том, что ты получаешь деньги в результате определенного плана, от системы, которую ты создаешь под собой, а не от твоих собственных продаж.

На кофейном столике, сделанном из больших старых кузнечных мехов, которые они отыскали, когда ездили в сторону Дуранго за старинными вещами, Коллин и выставила эти разнообразные продукты: жидкость для мойки машин, воск для полировки кузовов, мыло для улучшения цвета лица (всего за четверть его магазинной цены), моющее средство для посуды, состав для чистки металлических предметов, зубную пасту, зубной эликсир и классический продукт «Гудлайф» — «Жидкое золото», универсальное моющее средство, которое уже заработало миллионы.

— Двадцать в ширину и двадцать в глубину — вот мой первоначальный план. Выходит примерно четыреста человек подо мной, при максимальной выручке в двадцать один процент. Плюс премии. Подумай об этом. Я начала подсчеты, это очень сложно. Давай просто возьмем приблизительную цифру — легко получается шестизначное число за двенадцать месяцев.

Тео самодовольно ухмыльнулся, глядя в сторону, как это было ему свойственно. Всегда готов заставить ее спустить паруса. Одержать над ней верх. Но она ему этого не позволит. На этот раз — ни за что. Она понимает, что ее новые доходы могут унизить его как мужчину. Дадут ей свободу. Доступ в определенные круги общества. Она должна быть терпелива со своим мужем.

— Философия «Гудлайф» призывает осознать свои цели, — сказала она. — Затем приступить к их осуществлению. Она помогает вступить в контакт со своими собственными желаниями, с тем, что внутри тебя. Иначе ты проведешь свою жизнь, преследуя мечту, которая может вовсе и не быть твоей мечтой. Хочу ли я достичь «Почетного Статуса» через шесть месяцев или потратить больше времени и построить более широкую передовую линию, чтобы на чуть более дальнем участке пути получить «Лавры», при всем этом прорвавшись, как на танке, через статусы «Престижа» и «Величия»? Честно говоря, сама не знаю. Так что часть системы заключается в том, чтобы благодаря тем, кто выше меня на линии, и моему спонсору, я могла бы лучше узнать себя как участница процесса, участница создания бизнеса. В данном смысле все это очень gestalt.[38]


В тот день, после презентации в Денвере, Коллин подошла прямо к выступавшему и пожала ему руку.

— Мистер Томпсон, сегодня я поняла некоторые вещи и должна вас поблагодарить. Они крылись глубоко внутри моего существа, а вы позволили мне их увидеть. Вы изменили мою жизнь.

Он крепко сжимал ее ладонь, задержав ее в своей руке, и бросил такой быстрый взгляд на именную планку Коллин, что она едва успела это заметить. Он сказал:

— Коллин, такая ответная реакция доставляет мне огромное удовольствие. И пожалуйста, зовите меня Митч.

На нем был полотняный костюм такого цвета, какой раньше ей не приходилось видеть — бледно-желтый, чуть золотистый, чуть более полный жизни, чем обычные пастельные тона. Сорочка из шелка-сырца серовато-бежевого цвета, свободно повязанный галстук пепельного оттенка. Золотые часы на тяжелом браслете из золотых звеньев свисали низко на запястье, а его загар был абсолютно бронзовый, ровный, с оранжевым отблеском — такой загар получают только в соляриях. Этот человек умел элегантно пользоваться своим богатством.

Говоря с ней, он взял ее за локоть и повел сквозь окружавший их хаос: другие участники собрания шумели, тоже желая перекинуться с ним словом.

— И что же вы называете своим домом, Коллин?

— Мы на время вырвались из бешеной гонки за успехом на Западном берегу, так что мы весь год останемся в Вэйле.

— Да вы просто хвастаетесь, — сказал он, по-прежнему сжимая ее ладонь и придерживая за локоть. Его улыбка стала еще шире, и усы растянулись, а их кончики загнулись вниз.

— Сейчас это имело для нас смысл, — пояснила Коллин, — с финансовой точки зрения. Вы же сами говорили о реалистических мечтах и визуализации стиля жизни.

Митч перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным, сочувственный взгляд, глаза такие синие, что Коллин даже подумала, не носит ли он цветные контактные линзы.

— Вы рады, что переехали?

Коллин представилось, что его дыхание должно быть таким же прохладным, как косметическая маска из комфрея-окопника с толченым льдом, которую она время от времени себе делала. Ее еще никогда не целовал мужчина с усами.

— В высшей степени. — Она кивнула, пожалуй, с излишним энтузиазмом. Ей придется выработать для себя достойный и более сдержанный стиль. Раздумчиво — стремясь чуть наморщенными губами дать Митчу понять, что это понимание пришло к ней в результате их дискурса, а вовсе не было тем, что она повторяла сотни раз, — она сказала ему: — Нам здесь нравится. Здесь весьма однородное сообщество. Мы сейчас живем в одном кондоминиуме, но уже закладываем фундамент для того, чтобы приобрести эксклюзивную собственность.

— Держу пари, что лишние сто сорок штук в год смогут заполнить некоторые щели в этом фундаменте.

— Вы правы, как никто и никогда.

— У меня такое чувство, что вы уже взошли на борт.

— Митч, — ответила Коллин, — мне кажется, что вы нашли настоящий контакт с теми чувствами, что я сейчас испытываю.

И Коллин увидела, как он едва заметно прищурил один глаз, как бы говоря: «Да, в этом мире каждый из нас должен жить своей сложной жизнью, так далеко друг от друга, но на необитаемом острове фантазий… случайная встреча во время деловой поездки в Париж, в вестибюле отеля или в крохотной умывальной, разделяющей наши отдельные спальные купе ночного поезда в Рим… ты и я — вместе — мы оставим далеко позади все существующие романы о любви». Она почувствовала, что он готов перейти к кому-то из других жаждущих общения, и успела первой произнести:

— Ну что ж, не стану монополизировать вас, хотя я могла бы беседовать с вами весь день. Еще раз большое спасибо, — тут он снова сжал ее ладонь и — одновременно — ее локоть и, когда они расставались, позволил себе провести кончиками пальцев по внутренней стороне ее предплечья, а дальше каждый из них пошел своим путем.

Она вела себя уверенно, но не высокомерно, была счастлива, но не опьянена успехом. Философия «Гудлайф» уже успела сделать из нее лучшего человека.


После утомительного переезда из Денвера в Вэйл на машине, когда все уже отправились наконец спать, Коллин встала под очень горячий душ и долго стояла в дышащих паром водяных струях. Она воспользовалась шампунем и кондиционером, а также попробовала новый ополаскиватель, предложенный в пробном варианте фирмой «Bath Etc».[39] Побрила под мышками и ноги, а когда с этим было покончено, переключила головку душа на пульсирующий режим и наклонила голову вперед, дав горячей воде массировать ей шею и плечи. Эти места у нее постоянно побаливали. Когда она смотрела на свои фотографии, ее всегда удивляло то, как у нее наклонена вперед шея, как сутулятся плечи. Горячая вода — единственное средство, облегчавшее эту боль.

Она так хорошо сыграла ту сцену с Митчем. Высоко подняв волосы и завернув их в полотенце, она укуталась в пушистый махровый халат и устроилась на кушетке с папкой участника презентации, набором купленных ею продуктов «Гудлайф» и конспектом выступления Митча. Тео и дети спали — было уже больше часа ночи. Слышались только звуки, издаваемые бытовыми приборами, автоматически выполнявшими свою работу.

Коллин просматривала свои записи и не могла отделить Митча от высказанных им идей, от его голоса, от цитат из его речи, выписанных на страницах ее блокнота. Ей еще не приходилось слышать такого вдохновляющего оратора. Самое сильное впечатление на нее произвела простота плана и гарантированность дохода. Митч нарисовал большой круг — это ее мечты, и маленький круг — это ее заработок. Существовало два выбора: сократить мечты до размера заработка или увеличить заработок до размеров ее мечтаний. Она записала цитату из Митча пониже этих кружков: «Эта концепция, если хотите, и есть фундамент „Гудлайф“».

Неужели ее никогда даже в щечку не целовал мужчина с усами? Должно быть, кто-то целовал, но она ни одного не могла вспомнить. Сейчас ей это казалось таким существенным жизненным опытом. Что же еще в жизни она упустила? Она переписывала цитаты из речи Митча из большого блокнота на карточки размером четыре дюйма на шесть, как он их учил. Его цитаты могли заполнить небольшую книжечку, такого размера, чтобы уместилась в ладони, в твердой обложке, с ленточкой-закладкой, чтобы отмечать нужную страницу, и с изящными рисунками пером — листья или ягоды — под каждым мудрым изречением. «У Жемчужных врат рая вам уже не удастся воспользоваться упущенными часами. Повышайте качество своей жизни, друзей и мечтаний. Вам ни к чему никчемные люди». Коллин сама может сделать рисунки к книге. Интересно, присоединится ли он к ее проекту? Ей понадобятся компьютер и модем.

Интересно, его усы щекотали бы ей губы и нос? А шею? Она легко провела двумя пальцами за ухом, вдоль линии волос, по шее под самым затылком — это было одно из ее самых чувствительных местечек, которое муж так и не сумел обнаружить. Это местечко, выход нервных окончаний, оставалось ее личным владением. Тайным входом в мир ее чувственности, куда она могла входить, когда бывала одна. Неужели она подсознательно его берегла? Неужели это была дверь, обетованная незнакомцу, любовнику, которого она еще не встретила? Или она уже слишком стара для этого? Сорок три, а она все ждет, чтобы жизнь началась. Коллин взглянула на розовую картотечную карточку. Внутри кружка было написано — она услышала, как голос Митча произносит это слово, — «мечты». И заметила, как мал ее кружок — слово «мечты» едва в нем уместилось. «М» и «ы» совершенно скукожились по правому краю. Двадцать лет назад ее мечты были огромны, как те ярко раскрашенные воздушные шары, наполненные горячим воздухом, что поднимают туристов над Вэйлом. Круизы, Нантукет, Париж. Страстный любовник, прекрасно воспитанные и ухоженные дети и круг наделенных высокими качествами друзей. Она могла перечислить все пункты сверху донизу и на каждом поставить жирный черный крест. Она прожила целую жизнь в ожидании, что жизнь вот-вот начнется.

Интересно, есть у Митча волосы на груди? Ей всегда хотелось, чтобы у Тео были. Какие угодно, лишь бы оживить широкое пространство бледной кожи: муж не был толстым, он был плотным — белокожим и бесформенным.

Если не считать синих глаз, Митч похож на средиземноморца — человека с горячей кровью, вспыльчивого, когда дает себе волю, зверовато-чувственного. Он гораздо мельче Тео, она легко могла бы обвить его руками; он знает, как следует двигаться, — Коллин хорошо разбирается в этом. Он наверняка хорошо танцует. Если бы его бронзовое тело нависало над ней, она ногтями, словно гребешком, расчесала бы кудрявые черные волосы, растущие у него на груди.

Коллин заполнила следующую карточку: советы от тех, кто линией выше, обеспечение от компании. Каждая мысль — в своем особом, но соединенном с другим кружке. Митч все так четко объяснил, все эти принципы были составной частью главного — помощи другим.

Она надеялась, что не очень выдала себя, хоть и не отрываясь смотрела на его губы — ей нравилось, как он говорил, с такой уверенностью в себе. «Здесь мы обсуждаем ситуацию „выигрыш-победа“, — прочла она в конспекте, лежавшем у нее на коленях. — Удваивайтесь, как это делал Рэй Крок. Вы должны стать стопроцентными пользователями». Коллин и Тео легко продвинутся к тому, чтобы создать эксклюзивный домашний очаг в стиле «Гудлайф». Она взяла в руку банку «Хай гло» и прочла надпись на этикетке: «Защитный слой силикона, уникально сочетающийся с кондиционирующим дерево густым воском карнаубы[40] для всех типов вашей прекрасной мебели». На этикетке был изображен прелестный старинный приставной столик; красное дерево, решила Коллин, коллекционная штучка. Поначалу она находила гудлайфовские упаковки продуктов для домашнего обихода чуточку грубоватыми, дизайн чуть слишком индустриальным, не очень подходящим для домашнего уюта. Но теперь она начинала смотреть на это иначе, как на существенную часть их привлекательности. Прочные приземистые бутыли — они всегда оказываются тяжелее, чем ожидаешь, потому что их содержимое высоко концентрированно. И похожи одна на другую, как для коллекции. Как чашечки для кофе-эспрессо, японские куклы. Коллин и сама начала коллекционировать маленькие серебряные ложечки, у каждой на ручке крохотный медальон с эмблемой памятника или национального парка, откуда эта ложечка родом.

Интересно, есть ли у Митча кто-то, кто может показать ему Денвер? Или он сидит в четырех стенах в своем гостиничном номере наедине с телевизором? Он ведь может и не знать, что такое Западное побережье. Все эти открытые пространства, огромность здешних гор… Но конечно же, его не оставят одного, вдруг осознала она и покачала головой, ругая себя за наивность. Он сейчас где-нибудь с разными большими шишками время проводит, с новыми членами компании в статусе «Величия». Они все были на сцене во время презентации, они еще утром получили свои значки и сертификаты на деловом завтраке, куда можно было пройти только по пригласительным билетам и в строгом костюме.

Ей придется совершенно изменить свои взгляды на жизнь. Дело не просто в том, чтобы понять систему комиссионных и систему премиальных и запомнить наиболее существенные характеристики каждого из продуктов «Гудлайф». Ей необходимо усвоить философию «Гудлайф», слиться с «Гудлайф», изменить свой негативный способ мышления, избавиться от предубеждений по поводу смысла бизнеса, карьеры, денег, изменить свои взгляды на жизнь в целом. Ей нужно самой стать «Гудлайф».

Во всей квартире горела только одна лампа — галогенный торшер рядом с ее кушеткой. Коллин еще раньше притушила свет, чтобы создать подобающую атмосферу для раздумий. Теперь она привернула лампу еще больше, создавая уже не атмосферу для раздумий, а романтическое настроение: кушетка, кофейный столик, она сама и «Гудлайф» в интимном сиянии свечей. Она расставила продукты на столике полукругом. Картинки на этикетках в полумраке выглядели даже ярче, чем при свете, — кузов роскошного автомобиля, дорогостоящая кухонная стойка, столик красного дерева… Все эти столь желанные образы были частью того представления о жизненном стиле, которое она должна усвоить и включить в свое собственное, личное представление.

Сорок три — это еще не старость. «Новые друзья и новое направление», — говорил Митч. Она еще молода душой, и у нее прекрасная фигура. Просунув под халат руку, она провела ладонью по животу: почти такой же плоский, как в тот день, когда она окончила школу; кожа гладкая и чуть влажная после душа. Ноги крепкие, сильные. Именно тут прежде всего и сказывается старение у большинства женщин. Коллин позволила халату распахнуться под поясом, который был завязан узлом на талии. Подняла со столика одну ногу, не сгибая в колене, вывернула ее от бедра, как делают танцовщицы, вытянула носок, потом согнула. Ноги у нее восхитительные — гладкие, блестящие, свежевыбритые. Интересно, Митч обратил внимание на ее ноги? Жаль, что юбка на ней не была покороче. Она вполне может позволить себе носить короткие юбки. Заднюшка у нее всегда была плосковата, но посмотреть есть на что.

Коллин уронила голову на колени, растягивая спину, вытянув ноги и сжав пальцами лодыжки. Полотенце размоталось и упало с головы, холодные кончики влажных волос щекотали ноги. Она протянула руки к столу — достать мужской шампунь для волос «Satinque Pour Les Hommes».[41] Le homme на этикетке поднял руки, чтобы ополоснуть волосы, его четко обозначившиеся мускулы блестели под струями воды. Коллин щелкнула крышкой и тотчас же узнала запах. Митч пользовался «Satinque Pour Les Hommes».

Держа бутылку под носом, Коллин провела кончиками пальцев другой руки от уха к шее под затылком, едва касаясь кожи у линии холодных влажных волос. Усы Митча следовали бы за его губами именно к этому месту на ее шее, если бы они вдвоем танцевали в люксе отеля. Усы колючие, но как мягки губы! Словно претцели и мороженое — соленая сухость крохотных крендельков и сливочная сладость. Коллин любила сочетание противоположностей.

Целуя ее шею все дальше, все ниже, Митч спустит ее вечернее платье с плеч, его волосы окажутся прямо перед ее лицом — ведь его губы будут уже у нее на груди. Коллин снова глубоко вдохнула запах комфрея и отпустила бутылку — бутылка соскользнула к ней на колени, а ее рука пробралась под халат. Коллин подняла другую руку и погладила кожу, проведя ладонь от подмышки к себе под грудь: Митч знал бы, что нужно делать, знал бы, как ее возбудить.

Интересно, какая у него заднюшка. Есть ли у него эти скульптурные впадинки снаружи на каждой ягодице, специально созданные для женских рук, не просто держащих — направляющих? Коллин открыла глаза и осознала, где она находится, но ее пальцы продолжали движение. Она откинула руку вбок одним из тех движений, какие так возбуждают во время секса, и еще притушила свет.

Митч продвигался все ниже. Ее левая рука лежала на груди, а пальцы правой скользили по животу, указательным она обводила края пупка. Подергала узел махрового пояса, распустила его. Колючие усы Митча встретились с ее собственными колючими волосами, и она пальцем раздвинула себе губы. Французское слово «mouille» значит «влажно», а французское слово «chaud» значит «горячо».

Коллин позволила себе распахнуть ноги и раскрыла глаза, чтобы успокоиться и вырвать себя из водоворота, в который она погружалась, захваченная кружением вод на изгибе теплой реки, где она совершала круг за кругом, не продвигаясь дальше, не имея возможности набрать скорость. У ее ног полукругом выстроились продукты «Гудлайф». В темноте она не могла разглядеть их ярлыки, видела только формы одинаковых массивных бутылей, солдат ее линии фронта. «Вы — совершенно новая личность, — услышала она голос Митча. — Дерзайте мечтать».

И звук его голоса, вдохновение, рождаемое его словами, втянули ее в стремительный поток. Теперь его было невозможно остановить, он был остро целенаправлен. Она ощущала его направленность. Река внутри ее существа бурно стремилась все дальше и дальше, Коллин мчалась вместе с бурлящим потоком.

Уже много месяцев у нее не было оргазма. Ей просто этого не хотелось. А сейчас она подошла к самому краю, задерживая его наступление, замедляя движение пальца, впиваясь ногтями в шевелюру Митча, ощущая, как мужское тело всей тяжестью прижимается к ее груди. И Коллин почувствовала, как развязывается узел, туго затянутый у нее в тазу, между бедер, и все ее тело охватило жаром, и оно вырвалось из тяжелой и прочной раковины, сковывавшей ее до сих пор. Коллин округлила спину и сжала руку, сжала пальцами грудь, сжала бедра и рывком соединила ноги, сбив набок бутылки «Гудлайф», стоявшие на столе. И она сжала колени, выплеснув мужской шампунь «Satinque Pour Les Hommes» из бутылки, наполнив воздух ароматом комфрея.

А когда зеленые пузыри шампуня стали медленно опускаться на реальную землю вокруг нее, Коллин прошептала Митчу: «Ну и набезобразничал же ты тут, радость моя!» И влажным полотенцем отерла шампунь со своих свежевыбритых ног.

Суббота

Стона проснулся от шума автомобиля: шины громко прошуршали по гравию и остановились так близко, что можно было подумать — машина въехала прямо в гараж. На этот раз он проснулся, не удивившись, сразу осознав, где находится. Ящик стал данностью, новой фазой жизни, затмив собою все, что происходило до него. Двигатель машины выключили, и она откатилась немного, потом еще и еще — двигатель продолжал работать, пока не разогнался и не замолк наконец, издав несколько хлопков. По гравию заскрипели башмаки, двери машины захлопнулись — сначала одна, потом другая. Первым импульсом Стоны было закричать, забиться, удариться головой о крышку ящика. Но эти минуты, эта фаза его жизни уже прошла.

Температура упала. Он был весь мокрый, он замерз, но дышалось ему гораздо легче.

Потом загремела гаражная дверь. Но этого ли гаража? Или это жестоко гремела дверь гаража соседнего, ближнего в длинном ряду? Или следующего за ним?

Свет! Дверь, гремя, закатилась наверх. Свет ворвался в гараж, в ящик, крохотными брызгами просочился под клейкую ленту, к глазам Стоны. Он ощутил, как его омывает свежий воздух. Почувствовал запах утренней росы. Все кончилось. Он лежал неподвижно. Он уже вышел из ящика. Этот ужасающий инцидент уже отошел в прошлое.

Стона почувствовал присутствие в гараже человека — кто-то преграждал путь брызгам света. Он услышал, как поднимают замок, плотно сидящий на задвижке, легкое позвякивание ключа. Петли медленно проскрипели — крышку ящика осторожно подняли и откинули назад. Слышалось чье-то дыхание, по бетонному полу шаркали шаги, но не было никаких голосов, никто не произносил ни слова. Однако был запах, и Стона его узнал — дезодорант «Олд спайс», мыло «Ирландская весна». Это он. Значит, он отвезет Стону куда-то и освободит. Стона даже не пытался заговорить.

Человек принялся расплетать веревки, натянутые над Стоной, он вытягивал их через отверстия в деревянных стенках ящика, дерево резонировало, окружая Стону глубоким низким гулом. Стона поднял колени, уперся ими в веревки и надавливал на веревки, пока они не ослабли. И вот колени его были наконец согнуты… какое облегчение для спины и бедер! Конец мучениям.

— О Господи! — услышал он голос женщины.

— Тихо! — приказал мужчина.

— Ох нет!

Мужчина схватился за пиджак Стоны сзади, под плечами.

— Поднимайтесь.

Он помог Стоне сесть. От температуры закружилась голова. Поднималась тошнота. Боль распространилась от лба к глазам, залила всю голову.

— Поднимайтесь, — повторил мужчина и поставил Стону на ноги.

Стона не был уверен, сам ли стоит или его поддерживают, но это было несущественно, ведь его освобождали.

— Мистер Браун… Доброе утро. — Стона вдыхал свежий утренний воздух. — Как вы себя чувствуете сегодня? — Пели птицы, и откуда-то издалека доносились сигналы грузовика, идущего задним ходом. — Вы сегодня не такой бледный, но что это вы сделали с головой? — Он ощутил покалывание во всем теле, когда выпрямил спину и потянулся. — У нас нет намерения причинять вам вред, так что не вредите себе сами. — Свежий воздух. — Я собираюсь снять пластырь, чтобы вы смогли попить. Но никаких разговоров.

И вдруг его скулы и подбородок освободились, толстый кляп вытащили изо рта. Он подвигал челюстью, опустил подбородок, расправляя лицо. Глубокое сухое дыхание абсолютной и полной свободы устремилось в его горло.

Стона почувствовал запах духов той женщины, потом на его нижнюю губу полилась вода. Вода лилась по языку, смачивала рот. Он сделал глоток и дал длинным пальцам воды проникнуть в глубь иссохшей ткани грудной клетки. Женщина протолкнула горлышко пластиковой бутылки ему между губами и приподнимала бутылку так, чтобы он мог сделать глоток, потом еще глоток и еще. Холодная вода наполняла его рот, струилась по подбородку, смачивала грудь сорочки.

Наконец-то его освобождают. Они везде разрезали клейкую ленту? Руки и ноги у него уже свободны? Он что, сейчас выйдет из ящика, и его с завязанными глазами поведут к машине? А они понимают, что его надо вести медленно? И Стона сказал:

— У меня сердце… — Губы его продолжали двигаться. — Пить. Нанни. Прошу вас. — Он слышал свой голос.

Стона попробовал разъединить кисти рук и щиколотки. Покачнулся, мужчина подхватил его за плечо. Они не разрезали ленту. Он чувствовал, что вода его оживила, и был готов идти к машине. Чего они ждут?

Он снова слышал какое-то шарканье, чувствовал молчаливое общение мужчины и женщины. Мужчина все еще держал Стону за воротник пиджака. И тут дверь гаража с грохотом закрылась, и солнечный свет исчез.

— То, что вам следует сказать, очень просто, — проговорил мужчина. — Вам следует сказать вот что: «Это говорит Стона Браун, и меня держат „Воины радуги“ за мои преступления против окружающей среды. Пожалуйста, сделайте так, как они просят. Я здоров и со мной хорошо обращаются. Приготовьте восемнадцать с половиной миллионов долларов бывшими в употреблении двадцатками за экологические преступления». Вот и все, что вам следует сказать.

Стона почувствовал запах чего-то металлического. Ножницы? И запах чужого дыхания. Что же сказал этот человек? Он попытался вспомнить. Попытался разъединить ноги, потом — руки, но этот человек так и не разрезал клейкую ленту.

Стона качнулся вперед, и его губы коснулись какого-то предмета из пластмассы. Он попробовал было глотнуть воды, но оказалось, что этот предмет не бутылка. От него пахло металлом и чужой ладонью.

— Так, ладно, — сказал мужчина. — Ну… Вперед!

Стона попробовал сделать шаг, но ноги не двигались. Он стал падать, но не мог вытянуть руки, чтобы на них опереться. Ребро ящика впилось ему в бедро, когда он, перевернувшись, летел лицом вперед на бетонный пол. Его дернули за плечо, почти вывернув руку в суставе, острая боль пронзила все тело, слившись с болью в бедре… Но он снова стоял на ногах. Стоял в своем ящике, потирая локоть о ребра. Он пришел к выводу, что руку не оторвали от тела, и принялся пересчитывать пальцы, касаясь кончиком большого кончиков остальных четырех. Однако теперь он испытывал боль какого-то иного рода.

— То, что вам надо сказать, — это что мы «Воины радуги» и вы у нас. — Мужчина снова обращался к Стоне.

Острая боль в ноге, по-видимому, как-то стимулировала сердце, прочистила мозги, словно пощечина. Стона услышал, как этот мужчина произносит: «Мистер Браун… Доброе утро». Он вспомнил этот голос: «Мистер Браун… Доброе утро». Голос звучал так, будто мужчина хотел его поправить. Будто Стона сказал: «Мистер Смит… Добрый вечер» — и этот человек исправлял его, Стоны, ошибку. Он вспомнил лицо мужчины: маленькие, широко расставленные глаза, шишковатый нос, волосы, вставшие дыбом от статического электричества, бесформенная бородка. Он вспомнил, как этот человек прикусил нижнюю губу, злобное выражение его лица, когда он прострелил Стоне руку. «Мистер Браун… Доброе утро». А теперь он представил себе этого человека в пиджаке, с коротко стриженными и зачесанными на косой пробор волосами, жесткими, но приподнимавшимися над пробором от ветерка, который не был холодным. Что Стона ему ответил? Где это было? Когда?

— Я сейчас включу пленку, и когда скажу «Вперед!», вы начнете говорить.

— Обрежьте пленку, — сказал Стона.

— Ладно. Наговорите на пленку… Ну… Вперед!

— Мистер Браун… Доброе утро, — произнес Стона, пытаясь вспомнить. Жесткие светло-каштановые волосы, приподнимаемые ветерком. Волосы приподнимаются и опадают, снова укладываясь на место. — Мистер Браун… Доброе утро.

— Господи Боже мой! Попытайтесь же сосредоточиться! — Мужчина потряс Стону за поврежденное плечо. И тут сердце Стоны пропустило один удар, боль в бедре стала резче, и болью пронзило пулевое отверстие в предплечье. — Воды! — крикнул мужчина, щелкнул пальцами и крепче ухватил Стону за плечо. — Выполняйте программу, Браун. Не хотите же вы всю оставшуюся жизнь провести в этом ящике. — Всю оставшуюся жизнь. Изо рта мужчины пахло чем-то вроде кукурузной каши.

Теперь у его губ была бутылка с водой, но пить он не мог. Желудок был переполнен, в нем хлюпала вода. Потом струйка холодной воды проникла сквозь его волосы на макушке, потекла за ушами, водопадом пролилась по шее за шиворот.

— Ладно, сделаем это все полегче для вас, — сказал мужчина. — Я буду останавливать пленку и говорить вам, что надо сказать, так что вы просто повторяйте за мной.

— Останавливать пленку, — произнес Стона.

— Точно, — сказал мужчина. — Ну, начали… Это Стона Браун.

Стона почувствовал запах металла у собственных губ.

— Стона Браун, — произнес он.

— Хорошо. Меня держат «Воины радуги». Попробуйте говорить более четко.

— Говорить более…

— Ох, ради всего святого!

— Всего святого… — Тут Стона упал, теплая вода поднялась к горлу, заполнила рот, полилась по подбородку.

Мужчина еще очень долго заставлял Стону говорить.


Коллин потянулась к лицу Стоны, влажным от спирта марлевым тампоном коснулась брызг крови, засохших на лбу. Сейчас мистер Браун стоял совершенно самостоятельно, немного окрепнув, но они явно довели его до невозможного состояния — он был грязен, он исстрадался. На нижней стороне крышки ящика на свежем дереве багровело ужасающее кровавое пятно. Все тело Брауна провоняло чем-то кислым. Что же они наделали?!

— Очисть ему лоб как следует, — сказал Тео.

Она никогда не думала, что все получится именно так. В животе у нее все сжалось от брезгливости и ужаса. Надо его хотя бы почистить. Она стала стирать засохшую кровь, и Стона отдернул голову, как собака, которой она пытается дать таблетку.

— И свежую повязку на руку наложи.

Она понимала, что утешением для мужчины, особенно для человека старшего поколения, могла быть женская забота: вовремя приготовленная еда, наполненная водой ванна, спина, оттертая растительной губкой.

Коллин придвинулась поближе, слишком близко к запаху, исходившему от него, к зловонию и гнилостному болотному жару ящика. Пахло как в углах лестничного колодца подземки, от этой вони у нее защипало в носу. Ей больше никогда не придется входить в метро, никогда не придется сталкиваться с унизительной, мерзкой грязью, не придется поступаться собственным достоинством. Она будет выходить от Сакса, и перед магазином ее будет ждать лимузин, она не сможет вспомнить, какой именно. «Миссис Волковяк», — окликнет ее шофер в униформе и поможет ей уложить покупки, держа для нее открытой дверь лимузина.

Одежда мистера Брауна стала влажной от пота. Лицо его было уже не таким бледным, как вчера, но все еще отекшим, сероватым, как шпаклевка. На коже щек появилось раздражение — мелкие красноватые пузырьки от пластыря, заклеивавшего рот. Губы вспухли и посинели от холодной воды, которой она их поливала, и казались разбитыми.

Коллин старалась не обращать внимания на дурной запах, снова и снова повторяя себе: «Это трудный, но необходимый шаг ради осуществления твоих целей. Только трус речитативом повторяет причины для отказа от задуманного». Кончиками двух пальцев она попробовала поддержать затылок мистера Брауна. Кровь запеклась у него на бровях и по краю клейкой ленты, закрывавшей глаза. Из противоположного угла складского бокса послышался слабый голос и путаная речь мистера Брауна, записанная на пленку: «…„Воины радуги“… хорошо обращаются… хорошо себя чувствую». Как это тяжело для Тео — все пошло совсем не так, как он хотел.

Стоя в ящике, мистер Браун покачивался из стороны в сторону, пока Коллин протирала и промокала ему лоб тампоном, марля цеплялась за кровяные корки и занозы, застрявшие в коже. Ногтями она вытаскивала крохотные фанерные щепочки, а мистер Браун каждый раз вздрагивал. Самым ласковым и утешающим своим голосом Коллин постаралась его успокоить, сказав: «Ну вот и все».

— Прочь! — вдруг закричал он, громче, чем она могла ожидать от такого хрупкого человека.

Он откинул назад голову и вдруг бросился на Коллин. Когда он стал валиться на нее всем телом, она развела в стороны руки. Его распухшие губы, нос и щека проехали по ее лицу, его подбородок зацепился за ее ключицу, а потом весь мистер Браун оказался в ее объятиях. Он вертелся и толкался, бился потной головой о грудь Коллин и кричал «Сука!», а она боролась с ним, чтобы не дать ему упасть за край ящика и удариться о бетонный пол. «Помогите!» — выкрикнул он, и тут между ними просунулась рука Тео. Но мистер Браун с размаху ударил Тео головой в челюсть так, что раздался треск. Тео согнул руку и захватил шею мистера Брауна под подбородком, зажал ему ладонью лицо и оттащил от Коллин.

Коллин била дрожь. Она не могла вздохнуть, чувствовала, что ее сейчас вырвет. Тео выкручивал мистера Брауна, как тряпку, — лицо поворачивал рывком в одну сторону, тело — в другую, согнутая рука по-прежнему охватывала шею мистера Брауна под подбородком.

— Драться со мной, так твою?! — Скрипнув зубами, Тео приблизил поджавшиеся губы к уху мистера Брауна: — Я — твой хозяин!

Коллин спиной отодвинулась от ящика, направляясь к ленточке солнечного света, пробивавшегося из-под гаражной двери. Она опустилась на четвереньки и глубоко вдохнула в себя прохладный утренний воздух, глядя на исцарапанный и поржавевший колесный колпак «мерседеса». Тошнота прошла.

Все еще стоя на коленях с выпачканными кровью, потом и слюной лицом и блузкой, грудью и руками, она обернулась в ту сторону, где был Тео. Глаза ее приспособились к тусклому освещению, и она увидела бутылку спирта, валявшуюся на боку в лужице жидкости. Она смотрела, как испаряется с бетонного пола жидкость, будто тут применили киноэффект ускоренного движения, будто весь мир поставлен на быструю прокрутку вперед. Если бы только она могла быстро прокрутить сегодняшний день и завтрашний, быстро прокрутить волнение из-за выкупа и освобождения мистера Брауна и отправить его обратно к жене. Прокрутить все вперед, в ближайшее будущее, туда, где Коллин, принявшая ванну и надушенная, будет обедать за столиком у окна в ресторане на Пляс-де-Конкор.[42] Ну почему, почему между Коллин и ее мечтами вечно встают еще пара дней ожидания, еще какие-то сделки, перестановки, реорганизации?

А Тео все еще расправлялся с мистером Брауном, который по-прежнему стоял в своем ящике, совершенно беспомощный. Губы Тео были прижаты к уху мистера Брауна:

— …научу тебя уважению…

— Осторожнее! — услышала Коллин собственный голос.

Тео поднял голову. На лице его было написано удивление. Его ладонь опустилась, освободив рот мистера Брауна, и он немного ослабил захват на шее старика. С губы Тео стекала тонкая струйка крови.

Кисти рук мистера Брауна были скованы наручниками, щиколотки связаны вместе клейкой лентой, такая же лента спиралью поднималась выше по ногам, прижимая его руки — и кисти, и предплечья — к телу. Левый рукав пиджака, да и сорочки тоже, был отрезан выше локтя, открывая перевязанное бинтом предплечье. Коллин не сводила с мистера Брауна глаз, вспоминая встречу по борьбе еще в средней школе, когда Тео сломал своему противнику ключицу. Судья услышал, как хрустнула кость, и увидел, что мальчик не держится на ногах; тренеры, члены команды Тео и зрители на местах тоже все слышали и видели. Все и каждый — кроме самого Тео — слышали этот ужасающий хруст. Под свистки и крики Тео продолжал бороться, перевернув противника на спину, то подтягивая его ногу к шее, то буквально втрамбовывая мальчика в мат, пока судья вместе с Малкольмом не оттащили Тео прочь. Но Тео и с ними боролся, его блестевшие от пота белые руки выскальзывали из хватки взрослых мужчин. Взгляд Тео обыскивал трибуны, ища Коллин, а его лицо выглядело так же, как сейчас, — на нем было написано удивление, неуверенность и какая-то обида, словно он делал точно то, что, как ему сказали, надо делать, и вдруг правила поменялись.

Коллин поднялась на ноги и двинулась к Тео с мистером Брауном. Ушибла голень о фанерный ящик, когда потянулась к Тео, чтобы взять его за руку, охватившую шею старика.

— Он больше не будет, Тео, — сказала она. — Он будет хорошо себя вести, правда, мистер Браун?

Давным-давно, когда Тео разглядел Коллин на трибунах, она увидела, как выражение его лица изменилось, стало спокойным. Он перестал сопротивляться державшим его мужчинам и вернулся к товарищам по команде, обступившим мат, но все время оглядывался, взгляд его то и дело перебегал от нее к отцу, к судье и снова к ней: Тео пытался понять, победил он или нет.

Сейчас он взглянул ей в лицо и ослабил захват на шее мистера Брауна.

— Прошу прощения, — произнес он. Коллин не могла бы с уверенностью сказать, к кому он обращается.

Тео держал мистера Брауна, пока Коллин заканчивала перевязывать ему голову. Потом она поддела ногтем уголок повязки на его руке. Повязка легко отошла, лейкопластырь почти растворился от пота. Коллин полила водой рану. Пуля прорыла себе путь в несколько дюймов вверх по руке, порвав кожу, глубоко избороздив плоть. Рана была открытой, плоть в ее глубине — красной и влажной, а края как-то вывернулись и обесцветились.

Коллин взглянула на Тео и покачала головой. Он коснулся ее плеча, кивнул и одними губами сказал: «Все хорошо». Коллин насухо промокнула рану, побрызгала на нее антисептиком «Бактин» и наложила свежую повязку. И тут она услышала доносящийся из штанины мистера Брауна, из того самого места, где клейкой лентой были связаны вместе его ноги, булькающий звук: лилась моча. Вот бедняга.

Тео оторвал от катушки кусок клейкой ленты, и этот звук напугал мистера Брауна. Хотя глаза у него были по-прежнему заклеены, он повернулся к Тео лицом, как бы желая на него взглянуть. Он сказал: «Нет». Он сказал: «Пожалуйста». Он сказал: «Я обещаю вам…» Но Тео заставил его замолчать, затолкав ему между губами скомканный кусок ткани, и залепил ему рот клейкой лентой.

Из горла мистера Брауна просочился стон, совсем не похожий на человеческий, словно у него под пиджаком спрятался маленький, загнанный в угол зверек.

— Лечь, — приказал Тео. — Падай.

Мистера Брауна затрясло. Он сгорбил узкие плечи, приглушенный вопль с хрипом вырвался из его горла. Тео схватил его за шиворот, потом подсек под колени, повалив на плед, и принялся продергивать веревки сквозь отдушины ящика. Однако, когда мистер Браун услышал, как веревки трутся о фанеру, он стал бить ногами в воздух. Коллин схватила его за мокрые щиколотки и прижала их к пледу, не думая о том, почему они мокры, не думая о зловонии, отвернув в сторону лицо. Тео туго натянул веревку над мечущимися из стороны в сторону бедрами мистера Брауна, над его грудью, потом — над плечами. На этот раз Тео протянул веревку и сквозь отдушины у самого лица мистера Брауна. Коллин пришлось упереться руками в его лицо и надавить изо всех сил: им же надо защитить его от самого себя! Жилы на шее мистера Брауна напряглись и выступили под дряблой кожей. Кадык то поднимался, то опускался из-за приглушенных воплей. Она прижимала его голову к подушке, давя на лицо до тех пор, пока Тео не натянул веревку прямо над его заклеенными глазами и ртом, а когда она его отпустила, он вздернул голову вверх, но наткнулся на веревку. Сработало. Теперь он не сможет колотить по крышке ящика. Он больше не сможет причинить себе вред.

Коллин закатила наверх дверь бокса и привалилась к машине. Ей все еще были слышны нечеловеческие вопли, рвавшиеся из горла мистера Брауна. Потом Тео захлопнул крышку ящика. Она напрягла слух… Слава Богу, воплей больше не было. Солнце поднялось выше. Она не имела ни малейшего представления о том, сколько времени они с ним пробыли.

Кровь на губе Тео успела засохнуть. Вид у него был жуткий. У нее тоже. Одежда у обоих была влажной и грязной, они перепачкались о мистера Брауна, даже волосы у них слиплись. А у нее на руках остались выделения мистера Брауна.


Дома, пока Коллин принимала горячий душ, Тео вымыл лицо и руки. Потом они тихонько спустились по лестнице — Тео слышал, что отец возится с чем-то в подвале, — и выскользнули в переднюю дверь. Однако мать Тео успела его окликнуть: она сидела с Тиффани за кухонным столом.

— Только не сейчас, ма! — крикнул Тео в ответ, закрывая за собой дверь. — Мы скоро вернемся.

Машину вела Коллин. На коленях у Тео стояла спортивная сумка; в ней находился мешок для мусора, а в нем — катушка клейкой ленты, хирургические перчатки и запечатанный конверт размером девять на двенадцать дюймов. Они проехали небольшой парк, где Тео мальчишкой катался на велосипеде, а спустя годы обходил его с полицейским патрулем и где теперь увидел трех чернокожих мужчин, пьющих что-то из бутылок, упрятанных в коричневые бумажные пакеты. Бейсбольная площадка заросла сорняками, ее теперь почти невозможно разглядеть. Цепи на качелях порваны.

Этот район никогда уже не вернется в прежнее состояние. Упадок не останавливается, городок опускается все ниже и ниже. Его просто принесли в жертву. По мере того как они приближались к деловому центру, видно было, что многие дворы не благоустроены, там даже травы нет. Стоят битые машины без номерных знаков, валяются велосипеды без колес; в домах разбитые окна. Перед домами толпятся женщины и дети, бегают собаки.

Теперь, стоило Тео свернуть не туда, как где-нибудь, меньше чем в четырех кварталах от дома, чернокожие мальчишки в майках, отвисших над поясами штанов, начинали приглашающе махать ему руками с обочин. И Тео понимал, что они думают — за чем же еще белому заезжать сюда, как не за наркотиками? А ведь по этим улицам Тео бегал в начальную школу.

Когда они вывернули на Либерти-авеню, главную улицу Лудлоу, Тео попытался увидеть не то, что видел сейчас, а то, что помнил. Лудлоу был когда-то замечательным городком с одной большой улицей: стойка с содовой и бутербродами в магазине Салмонсона «Рексолл», где Тео — сын заместителя начальника полиции, мог бесплатно получить стаканчик кока-колы в дополнение к уже купленному; скобяная лавка, где у старого мистера Фулсома карманы рабочего халата всегда оказывались наполнены несметными сокровищами: кусочками голубых мелков, плотницкими карандашами, линейками, маленькими бальзовыми планерами.

Здесь были магазин Вулворта, мясницкая, кинотеатр, банк и газетный киоск. Но теперь шоссе номер 22 сверкало четырьмя туго набитыми полосами, прошедшими через самую середину города. Обшарпанные бетонные ограждения встали почти вплотную к зданиям там, где когда-то были тротуары. Когда исчезли тротуары, а вместе с ними и парадные подъезды магазинов, почти все их владельцы оставили бизнес. Станция техобслуживания Дейва Мамульски и расположенная по соседству с ней португальская булочная были срыты бульдозерами, на их месте построен широко раскинувшийся комплекс «Заезжай-Заправься-Уезжай». В помещении вполне респектабельного паба разместились «Девушки живьем: от полудня до двух ночи». Вход в винный магазин, когда-то славившийся богатым ассортиментом кьянти, кошерных вин, водок, трубочного табака и сигар, теперь был закрыт решеткой, а витрины украшали сплошь заклеившие стекла бумажные рекламки, обещавшие «самые низкие цены» на крепленое пиво, полупинтовые бутылки низкосортного виски «Громовой» и непатентованные сигареты.

На шоссе номер 22 движение было очень интенсивным. Они прибудут на место позже, чем Тео запланировал, но его планы всегда были эластичны, он учитывал все возможные варианты.

— Господи, как хочется, чтобы все это поскорее кончилось, — сказала Коллин.

— А помнишь, что ты мне сказала? «Не выпускай из виду свою мечту, не вглядывайся в каждый трудный шаг на пути к ней».

— Да просто… У нас в планах не было заставлять его так страдать.

— Я семь лет отстрадал в «Петрохиме», а сколько страданий, по твоему мнению, эта корпорация вообще причиняет? О нем хорошо позаботятся в больнице, это я тебе точно могу обещать. И слава Богу, что это его ранило, а не одного из нас. Нам больничных счетов за Тиффани с лихвой хватает. Только новых нам еще недоставало.

— А ты уверен, что с ним все будет в порядке?

— От этого опыта он только сильнее станет. А ну-ка, держи «мерс» на пятидесяти пяти.

Мимо них проскользнул «ягуар», британский гоночный, зеленого цвета. Элегантно, но у Тео будет белый — это гораздо шикарнее. Браун, слава Богу, выздоравливает. Более всего ему нужен отдых. Сегодня утром он выпил много воды. Завтра он еще больше окрепнет. Тео подумывал о том, чтобы приспособить для Брауна какую-нибудь автоматическую поилку, но не было никакого иного способа не дать ему кричать, как только заклеить ему пластырем рот. В Вэйле горные байкеры везли воду в заплечных мешках, шланг оттуда шел прямо ко рту байкера. Увлекательная идея. А простота — ничего не скажешь. Но ведь кто-то миллионы на этой простоте зарабатывает. Человек с идеями. У Тео у самого всегда масса идей. Очень денежных. Например, машина, автоматически бросающая мячик собаке. Собака научается ронять мяч в приемную камеру и — хлоп! — мчится вслед за мячиком. Взад-вперед, взад-вперед, весь день напролет. Убегается напрочь! Только и надо, что включить машинку, забудешь про то, как руку отмахивал, швыряя промокший от собачьей слюны теннисный мячик.

Через двадцать четыре часа у него в руках будет капитал, который позволит ему наконец увидеть, как его идеи дают плоды, и в то же время сделают возможным оправдать полученный выкуп. Отсутствие у них капитала вызвало крах фирмы «Инсайдеры» в Хилтон-Хед. Это стало причиной, почему Коллин утратила веру в себя и в своего мужа. В Вэйле она взялась было самостоятельно зарабатывать деньги, связавшись с фирмой «Гудлайф», но стресс вызвал у нее нервный срыв. Это был грустный период самого низкого уровня их семейной жизни. Она утратила всякое уважение к Тео. Как-то днем, в Вэйле, они сидели в кафе и он рассказал ей об автоматической мячеброске, а она глаза закатила. «Во-первых, — сказала она, — собаке нужно внимание хозяина. А во-вторых, она любит его запах».

Черт ее знает, что она имела в виду.


Когда они подъехали к пассажу на Бишоп-Хилл, Коллин на малых оборотах медленно проехала мимо «Братьев Брукс», магазинов Блуми, Ральфа Лоури, Стокса. Тео тем временем отмечал про себя наличие охранников и характер движения транспорта. Он бывал в торговых центрах и покрупнее, но этот был самым элитным. Лучше его во всей стране был только торговый пассаж на Беверли-Хиллз. Тот, который видишь только в кино.

— Давай в восточный конец, — сказал Тео жене. — Налево возле Ньюмена Маркуса.

Во время подготовки операции он обнаружил, что это — единственный участок парковки, не просматривающийся камерами слежения. Дейв Томкинс сам себя от радости по спине похлопает, когда схватится за пленки, и вот тут-то охранники пассажа и сообщат ему приятную новость: в восточном секторе никакой камеры нет. «Ну и молодцы же эти террористы, — скажет он агенту ФБР. Тео прямо-таки слышал голос Дейва Томкинса: — И правда — молодцы!»

— Вон туда, — показал он Коллин, куда ехать, и она поехала вдоль первого ряда припаркованных машин.

Тео расстегнул «молнию» на спортивной сумке, тщательно избегая прикасаться к чему-нибудь еще, и выудил из мешка для мусора хирургические перчатки. Он натянул их на руки — они пахли тальком и резиной, — щелкнул резиной на запястьях. В них было что-то сексуальное, они напоминали о кондомах, о женских чулках, о недозволенном сексе. Что-то шевельнулось в груди, штопором ввинтилось в низ живота, отозвалось в члене.

Тео вступил в зону осуществления мечты.

— Ты кого-нибудь заметил? — спросила Коллин.

— Ответ отрицательный. А ты?

— Одну пару с ребенком.

— Вижу их в боковое зеркало. Они входят в пассаж. Но — нормально… Ты все хорошо делаешь.

Конверт и катушка клейкой ленты уже лежали у него на коленях. Он раньше думал, что им придется несколько раз объехать ряды машин, дожидаясь, пока разойдутся посетители, но на парковке не было ни души, а следующий фонарный столб загораживал «рейнджровер» с затемненными стеклами.

— Тут. Стоп.

Коллин подъехала к ближайшему фонарному столбу, и прежде чем машина остановилась, Тео уже выскочил из двери. Он прижал конверт плашмя к металлу столба и обошел вокруг него с катушкой ленты в руке сначала один раз, потом — другой, пятясь к машине и одновременно стараясь оторвать ленту от катушки. Но кончики хирургических перчаток прилипли к клейкой ленте, они стягивались с пальцев, когда Тео попытался отцепиться.

— Быстрей, — крикнула ему Коллин, но — черт, черт, черт! — кончики резиновых пальцев отрывались от перчаток вместе с его отпечатками, четкими, словно выгравированными на тальке внутри них. Копам даже напыление делать не придется.

Тео рывком освободил руки, и перчатки повисли на столбе, закрученные лентой. Тео через голову стащил с себя рубашку, обмотал ею руки и стал дергать за ленту, пока она не оторвалась. Сжимая в руках катушку и разорванные в клочья перчатки, он повалился на сиденье:

— Поехали!

Он закинул в машину ноги и захлопнул дверь.

— Вон туда, — показал он на выезд в дальнем конце участка. Рубашка его была вывернута наизнанку и комом лежала на коленях. Он отлепил от нее слипшуюся ленту и зло повернулся к Коллин: — Черт бы побрал эти перчатки!

Она смотрела прямо перед собой и вела машину, низко наклонив голову, чуть не втыкаясь в руль носом, хотя Тео сто раз говорил ей, что так машину не водят.

— Хирургические перчатки! Это была твоя гребаная «великая идея», как мне помнится, — произнес он.


К тому времени как они подъехали к «Макдоналдсу», где еду можно было купить, не выходя из машины, Тео Успел надеть рубашку и сам сидел за рулем. Одним из очень тонких пунктиков, как понимал Тео, было то, что все необычное, как, например, женщина за рулем автомобиля с мужчиной на месте пассажира, может привлечь внимание, заставить полицейского взглянуть на эту картину второй раз.

— Что будешь есть? — спросил он Коллин.

Она помотала головой.

— Два биг-мака, большую порцию картошки-фри, большую бутылку кока-колы и среднюю — кока-колы диетической, — произнес он в микрофон, подумав, что, если бы он держал магнитофон подальше от Брауна, а не ближе к нему, это могло бы заставить старика говорить громче, и он не казался бы таким ослабевшим.

У окна, где получают заказанное, Тео заглянул в бумажник и обнаружил там всего два доллара. Черт!

— Коллин! У тебя есть с собой наличные? — Он коснулся пальцами локтя жены, потом взглянул в окно — на девушку из «Макдоналдса», на ее красивые полные губы, на кокетливо сдвинутую набок белую наколку.

Молодыми смуглыми пальцами она складывала и загибала края белого пакета, наполненного едой. На нежной внутренней стороне предплечий были заметны крохотные белые точки — шрамики. Тео моментально догадался — от масляных брызг из картофележарки. Ох как ему нравились девушки в униформе!

— Бросьте в пакет несколько лишних салфеток, будьте добры!

Губы девушки казались припухшими: они были такие блестящие, влажные. Они чуть выпячивались на фоне еще не ушедшей, по-детски мягкой пухлости щек, так что, когда она заговорила, когда сказала: «Ваш заказ, сэр. Шесть долларов сорок два цента, пожалуйста», казалось, что она еще не научилась правильно нанизывать слова на эти свои сочные губы. Давно хорошо известно, что школьницы старших классов делают самый лучший минет. Даже лучше, чем студентки колледжей. Они с пол-оборота заводятся, даже сильнее, чем студентки, от мужчин постарше, не по-настоящему старых, а таких, как Тео, мужчин его возраста. И Тео вовсе не стыдился, что с одного взгляда мог определить, способна ли женщина делать хороший минет, любит ли она заниматься этим настолько, чтобы сделать его хорошим: это можно определить, главным образом, по их губам, по припухшим сосучим губам — это само собой разумеется, но также и по развратным, тонким, все дозволяющим губам. Такая женщина, как Коллин — губы у нее красивые, но среднего размера, — делает вполне приличный минет, но Тео всегда чувствовал, что ему делают одолжение.

Коллин вложила ему в руку две пятерки. Никогда больше не придется Тео Волковяку просить деньги у жены.

Он припарковал машину за «Макдоналдсом», так, чтобы видеть через ведущую к пассажу дорогу въезд на парковку. С этого расстояния пакет на фонарном столбе казался просто коричневой точкой.

— Готовьсь!.. Цель! — сказал он Коллин, помахав ей парой салфеток и вылезая из машины. — Огонь! — Он хлопком закрыл дверь.

Таксофон находился в дальнем углу парковки. Тео снял трубку салфеткой, не беспокоясь, что кто-то может это заметить: такие вещи сплошь и рядом проделывали психи, помешанные на микробах. Жалко, что он так резко напустился на Коллин из-за перчаток. Ведь и правда, эта идея показалась им очень хорошей. Он тщательно протер четвертак салфеткой и, обернув ею кончик пальца, набрал номер, выученный наизусть. Пассаж на Бишоп-Хилл, служба охраны.

Гудок — какой замечательный звук. Наконец-то они приближаются к выкупу. Задействована фаза 2.

Второй гудок искоркой промелькнул в мозгу Тео, и в тот же миг он увидел все это завершенным: ощущение полноты успеха при получении денег — всего через полтора суток от этой минуты. Расследователи рассуждают о том, как возникла идея бокса в мини-складах. Кто такие эти экологические террористы и где они нанесут следующий удар. Но следующего удара не будет, и этот эпизод останется в исторических книгах как одно из величайших нераскрытых преступлений — как история малышки Линдберг, Кеннеди, драгоценностей Софи Лорен.

Кто-то на том конце провода взял трубку. Гулкий звук соединения примчался по проводам. Чье-то дыхание и голос: «Охрана».

— Восточный участок. На фонарном столбе. — Тео почти шептал, голос выходил из горла со скрипом. — Конверт, который вам надо передать в ФБР. Попадете в теленовости. — И он с грохотом шлепнул на рычаг трубку.

Черт возьми! У него здорово все получается. Про это точно снимут мини-сериал, только вот кто будет играть неуловимого похитителя? Возможно, это будет что-то вроде сериалов, какие выпускает Скарлетт Пимпернелл, с каким-нибудь нынешним Лесли Хауардом, скажем, с Томом Селлеком или Джимом Рокфордом в роли Тео.

Вернувшись в машину, он впился зубами в биг-мак.

— Не хочу содовой, — сказала Коллин.

— Тогда просто подержи ее у рта. Мне-то все равно. Но мы будем подозрительно выглядеть, если есть станет только один из нас двоих.

Во время ток-шоу так называемые эксперты окажутся загнаны в тупик, топтуны «Петрохима» будут посрамлены. «Бывший офицер армейской разведки США, в настоящее время глава службы безопасности „Петрохима“» — побегут титры под лживым лицом Брэдфорда Росса, когда он станет отвечать Брайанту Гамбеллу: «Мы обладаем самой лучшей информацией в мире, но в конце концов оказались с пустыми руками. Нам остается только благодарить судьбу, что мистер Браун вернулся целым и невредимым».

Тео следил за фонарным столбом. Следил за въездом в пассаж. Следил, когда появятся белые пикапы «Шевроле-S10» с охранниками за рулем. Он запихивал в рот ломтики картофеля-фри, жадно глотал кока-колу, кусок за куском отрывал зубами от биг-мака. Изнанка рубашки с остатками клея от ленты липла к коже.

Через несколько минут из-за пассажа выехал белый пикап с полицейскими мигалками на крыше: «Уличные ястребы». Тео мог отличить их даже на таком расстоянии. Он так и знал, он, черт возьми, так и знал! Потребовались два охранника, чтобы рассмотреть конверт на столбе, окинуть взглядом участок и заглянуть в «рейнджровер». Потом они разрезали клейкую ленту, забрали конверт в пикап и укатили. Сделано! Чувство полного, абсолютного удовлетворения заполнило грудь Тео. Он проявил свои способности, он доволен, он в восторге.

— Прости, что я тогда сорвался, — смог он теперь сказать Коллин. — Ты все очень здорово сделала.

Он опустил взгляд к себе на колени — открыть второй биг-мак, аппетит у него вовсе не угас, и увидел — с удивлением и разочарованием увидел — две пустые пластиковые коробки. Оказывается, он уже съел оба биг-мака.


Многие люди скажут, что лучше всего нарезать кусками пластик толщиной в 0,15 миллиметра и соединить на швах клейкой лентой; а еще лучше — обмотать асбестовое покрытие этим пластиком. Только на черта это нужно, если пачка клейкой ленты с пятью катушками, по шестьдесят ярдов в каждой, стоит в дисконтной скобяной лавке всего 14 долларов, почему просто не запечатать асбест покрепче этой лентой?

Глаза Малкольма перебегали от зеркала заднего вида к боковому, когда он задом въезжал на подъездную дорожку к дому. Тео и Коллин сегодня утром умчались, как из пушки, еще до восьми. Сын и правда все силы вкладывает в эту сделку с яхт-клубом. Малкольм теперь видел, что Тео душой прикипел к предпринимательству. Накануне вечером отец и сын взломали барьер недопонимания, десять лет стоявший между ними. С плеч Малкольма наконец-то свалился тяжкий груз.

Он остановился на ступеньках заднего крыльца — перевести дыхание, и — черт бы побрал эти ступеньки — они с каждым днем проседают все больше. Скорей всего косоуры прогнили, но ему ни за что этого точно не выяснить, пока тут траву не скосят. Надо того парнишку с конца квартала пригласить с его новой «Торо».

— Привет, дедуль! — сказала из кухни Тиффани. — Que pasa?[43]

Дэйзи залаяла и принялась кружить у его ног. Дот отхлебнула горячей воды из чашки и перевернула страницу газеты, которую читала.

Тиффани с удивлением рассматривала пять катушек клейкой ленты, которые Малкольм бросил на стол. Она уставилась на него с усмешечкой, так похожей на усмешку Тео.

— Собираешься открыть магазин клейкой ленты? — спросила она.

— Можешь смеяться, сколько душе угодно, — ответил Малкольм. — По той цене, что я заплатил, надо бы целых десять катушек купить. Конечно, я чувствую, что вроде как всаживаю нож в спину старому Фулсому, когда в дисконтную скобяную лавку хожу, да только, по правде говоря, цены у него всегда были высокие. До самого конца.

— Может, тебе что-нибудь приготовить? — спросила Дот.

— Люди говорят, они скучают по старому деловому центру, и, должен сказать, я тоже — время от времени. Я, бывало, брал твоего отца к себе в патрульную машину и вез его к Салмонсону, в «Рексолл», угостить кока-колой с мороженым. Однако времена меняются. Пассаж для людей удобнее. И дисконтные магазины. И масштабы, в каких это все делается. Более того, людям нужна стоянка для машин, особенно когда они стареют.

— Ох, да ладно тебе, папа, — сказала Дот. — Ты Тиффани скоро совсем усыпишь.

— А я люблю дедулины рассказы.

— Ладно, все это не важно, — откликнулся Малкольм. — У меня есть кое-что поинтереснее…

Он открыл холодильник. На полке в дверце, рядом с баночками «Эншуэ», которые Дот держала там, хотя он ни разу не выпил ни одной, стояла банка с огурцами в укропном маринаде. Малкольм схватил эту банку и, когда дверца холодильника уже закрывалась, обратил внимание, что двух баночек «Эншуэ» на полке не хватает.

Он поставил огурцы на стойку.

— Вот увидишь, — сказал он Тиффани и открыл дверь в подвал. На лестничной площадке, в корзине для мусора, предназначенного для повторного использования, лежали бутылки из-под вчерашнего пива, несколько разных банок и коробок, но не было баночек из-под «Эншуэ». Он подумал — может, это Тиффани выпила, а еще он подумал, что лучше об этом вообще не упоминать.

Стоя на площадке, Малкольм вдруг почувствовал, что не может вздохнуть, вроде как ему надо горстями хватать сопротивляющийся воздух. Дэйзи обнюхивала его башмаки, а он почувствовал, что сейчас покатится вниз по ступеням. Он ухватился за дверную раму, другой рукой нащупывая ингалятор.

Тут рядом с ним оказалась Тиффани, ее ладонь двигалась вверх-вниз по его спине. Дот старалась незаметно пододвинуться к телефону. Малкольм избегал встретиться с ней взглядом, ведь ни он, ни сама она не желали признать реальность — Дот всегда была готова вызвать машину «скорой помощи». Дэйзи заскулила.

— Лежать! — Малкольм попытался прикрикнуть на собаку, но из горла вырвался лишь писк. — Со мной все в порядке.

— Тебе что-то нужно из подвала? — спросила Тиффани. — Давай я принесу.

— Под лестницей, — ответил он. — На полке… — он сделал вдох поглубже, насколько мог, — с краской. — Ему снова пришлось сделать паузу. — Там несколько испорченных удлинителей. — Сейчас все пройдет, он почувствует себя лучше. — Принеси белый. — Дыхание к нему уже вернулось.

Тиффани легко, словно птичка, слетела вниз по лестнице. Малкольм откашлялся.

— Ничего, — сказал он, и Дот опустилась в кресло. Она провела двумя сжатыми пальцами по сложенному газетному листу, у газеты получился длинный острый край.

— Этот? — Тиффани вернулась и вручила ему провод с разбитой штепсельной розеткой.

— Так, вы, девочки, никуда отсюда не уходите, — распорядился Малкольм. — Не возражаешь, если я твоей комнатой воспользуюсь, а, Тиффани?

— Mi casa, tu casa,[44] красавчик.

Мысль показать им этот трюк пришла ему в голову после слов Тиффани о монетке, вынутой из острого соуса «Тако-Белл». Это был один из трюков, которые он когда-то показывал Тео, и Тео всегда проявлял к нему большой интерес. В кабинете, который теперь стал комнатой Тиффани, Малкольм уселся в свое мягкое кресло, карманным ножом отрезал от удлинителя разбитую штепсельную розетку и принялся счищать изоляцию с проводков — надо было очистить несколько дюймов.

Койка, на которой спала Тиффани, была не застелена — парочка плюшевых зверюшек, куча простыней и старое армейское одеяло Малкольма. В этой девочке столько жизни, что ей времени не хватает остановиться и застелить постель. Ее одежки были сложены в ящики из-под молока, белье — в двух выдвижных ящиках, которые Малкольм освободил для нее под стеклянными дверцами своего шкафа с оружием. А школьные работы Тиффани были разложены на полу. Нельзя, чтобы девочка-старшеклассница так жила. Черт бы побрал такую жизнь! Тео не обеспечивает свою семью.

До тех пор, пока Тео не ушел из «Петрохима», его жизнь была в полном порядке. Коллин — по-настоящему красивая девушка, и хорошая к тому же, исключая, что иногда — храни ее Бог! — снобизма у нее хватает. Малкольм когда еще первым сказал, что Тео повезло — такую девушку себе отхватил. В «Петрохиме» у Тео была большая зарплата, больше, чем сам Малкольм когда бы то ни было получал. У них был свой дом, два надежных автомобиля, и денег с лихвой хватало на лыжные каникулы и поездки на отдых во Флориду.

У Тео — двое потрясающих детей. Если не считать нескольких проблем во время службы в полиции и пенсии по нетрудоспособности, Тео тогда все-таки многого добился. Если бы только Малкольму удалось дожить до того времени, когда Тео завершит это дело с яхт-клубом, он мог бы покинуть этот мир без волнений.

Коллекция оружия — тоже одна из тем, которую надо обсудить с Тео. Он может ее сохранить для себя, это будет материальное напоминание о прошлом, когда Тео сам станет стариком. Некоторые экземпляры по-настоящему ценные. Например, револьвер «Аллен энд Уилок» тридцать шестого калибра, с фигурной мушкой из нейзильбера, ему больше ста лет. Старинная винтовка «Харперс-Ферри Ю-Эс» — очень красивая, на ней орел с распростертыми крыльями выгравирован. Она, к сожалению, была переделана под капсюльный механизм. Это снизило ее ценность.

И получаса не потребуется, чтобы Тео про финансовые дела рассказать, но Малкольм потерпит, дождется завтрашнего дня, как договорились. Просто Тео кажется совсем растерялся в том, что его карьеры касается. Впрочем, ведь это факт, что Малкольм и сам, примерно в том же возрасте, тоже как-то бросался из стороны в сторону. Он чувствовал какое-то стремление, жажду, которую никак не мог удовлетворить. Именно тогда он продал акции, про которые его собственный отец так и не удосужился ему ничего объяснить. Это была самая большая ошибка в жизни Малкольма.

Но все это — в прошлом. До какого-то момента человек строит свою жизнь, а потом начинает ее постепенно завершать. Этим он сейчас и занимается: починить заднее крыльцо, заизолировать асбест в подвале, договориться с парнишкой, что живет в конце квартала, чтобы привел в порядок лужайку. Просто надо, чтобы все было на своих местах. Не такая уж большая разница по сравнению с тем, что делаешь, когда собираешься во Флориду на несколько недель. Малкольм очень гордился, что может сказать всем — он семь раз ездил во Флориду с женой: первоклассные гостиницы, обеды в кафе и ресторанах, Дисней, Мыс Канаверал, Буш-Гарденз, автобусные экскурсии — они всегда все делали как положено. И Дот этого вполне заслуживает. Она была хорошей матерью, и она замечательная жена. У нее впереди еще много лет жизни остается. Никогда не курила, ни рюмки в рот никогда не брала. Он оставит ее с приличной пенсией, с деньгами за соцстраховку, с депозитным счетом и индивидуальным пенсионным счетом. Все у нее будет хорошо.

Когда все было готово, Малкольм позвал Тиффани и Дот.

— Закрой все занавеси, — велел он Тиффани. — Как следует закрой.

Дот села в ногах койки. Она смотрела на большую банку маринованных с укропом огурцов, которую Малкольм установил на кофейном столике, воткнув в нее с одной стороны провод под напряжением, а с другой — без напряжения. Интересно, подумал он, помнит Дот этот трюк или нет?

— Не-а, недостаточно темно, — сказал он Тиффани. — Набрось свое одеяло на карниз занавеси.

Дот всегда поддерживала Малкольма. Она никогда за всю их совместную жизнь с ним не спорила, что так часто делают жены других мужчин. С ней было легко, и когда он над этим задумывался, он мог бы сказать, что ей подойдет вот какое слово… великодушная.

— И дверь тоже, — сказал он Тиффани.

Она закрыла дверь и села на койку рядом с Дот, прижавшись головой к ее плечу.

В комнате было здорово темно.

— Ну, это не потребует всяких там долгих предисловий, только мне пришло в голову, что это одна из тех тайн Вселенной, с которой внучка Малкольма Волковяка обязательно должна познакомиться.

Малкольм включил удлинитель в розетку и через несколько мгновений банка с огурцами засветилась. Ярче и зеленее, чем ему помнилось. Она светилась, словно что-то, прилетевшее из космоса. С минуту все трое сидели, оцепенев, в полном молчании, словно под гипнозом, а потом Тиффани рассмеялась. Она поцеловала Малкольма в щеку, теперь она уже не хохотала — хихикала. Дот начала с усмешки, за ней усмехнулся и Малкольм. И вот рассмеялись уже все трое, а Малкольм смеялся так, что слезы катились из глаз, и пока банка с огурцами разгоралась все ярче, ему пришлось воспользоваться ингалятором, чтобы не умереть тут же, на этом самом месте.


Коллин настаивала.

— Мистеру Брауну нужно питание, — сказала она и показала Тео сумку, полную банок «Слим-фаст» и «Эншуэ», которые она взяла из дома.

— Это будет странно выглядеть, — ответил ей Тео, — если мы станем слишком часто крутиться около бокса.

— Отвези меня туда, иначе я не смогу пройти через все это до конца.

Они поспорили, но в конце концов Тео уступил и резко свернул через три полосы — к выезду с шоссе. Когда миновали ворота Американских мини-складов и медленно проезжали мимо окна конторы, Коллин пригнулась и сползла вниз с пассажирского кресла. Тео открыл дверь бокса и посадил мистера Брауна в торце ящика. Как только Тео отлепил у него со рта пластырь, мистер Браун выплюнул кляп и взмолился:

— Пожалуйста, прежде чем опять станет слишком жарко…

Он вывернулся из-под руки Тео, и тот шлепком вернул пластырь на место, сказав Коллин:

— Видишь?

Она была непреклонна. Тео привязал мистера Брауна к торцу ящика — теперь тот совершенно не мог двигаться, но был способен пить. Потом Тео оторвал два куска клейкой ленты и прилепил их концами к крышке ящика так, чтобы они с нее свободно свисали: если придется, Коллин в одно мгновение сможет закрыть Брауну рот.

Она настояла на своем. Это было правильно, так что теперь, когда Тео снаружи опустил металлическую дверь бокса, Коллин сконцентрировалась на том, чтобы полагаться только на себя, на свои собственные силы: они оба были на пути к этому. Она опустилась на рулон ковролина, подтянутый поближе к ящику, и включила электрический фонарь. От запаха, поднимавшегося из ящика, ее передернуло. Шерстяной костюм мистера Брауна все еще выглядел дорогим. Воротник белой сорочки по-прежнему был жестким от крахмала, однако на нем появились разводы, как на испорченном водой потолке над мансардным окном в комнате Тео. Повязка на руке мистера Брауна была пока еще свежей. Когда Тео с силой захлопнул металлическую дверь и загремел замком, продевая его сквозь стальные пластины и запирая Коллин внутри, когда он тронул машину с места и в дверь застучали камушки, вылетающие из-под колес, она напомнила себе, что это был ее собственный выбор.

Мистер Браун застонал сквозь ленту, заклеившую ему рот.

— Я хочу дать вам попить, — сказала Коллин, — но вы должны обещать мне, что не произнесете ни звука.

Когда она отлепила ленту, он прошептал:

— Здесь слишком жарко.

Она поднесла баночку «Эншуэ» к его губам, и по внутренней стороне ее предплечья покатились бусинки пота.

Он проглотил полбанки. Потом, охваченный паникой, прошептал:

— Эта железная крыша уже поскрипывает. При солнце тут просто духовка.

— Ш-ш-ш, — произнесла Коллин и, поднося к его губам бутылку с водой, попыталась успокоить его рассказом о том, какой она открыла способ охладиться в самые знойные дни лета, когда ей было всего двенадцать.


У девочки было строго ограниченное время на то, чтобы печь печенье. В то лето, тридцать три года тому назад, когда день с каждым часом становился все жарче, она тыльной стороной прижала ко лбу ладонь. «Я должна выбраться из этого дома», — пробормотала она и поставила выключатель духовки на ноль. Сунула руку в кухонную рукавичку, вытащила противень из духовки и сбросила овсяное с изюмом печенье на сетку — остывать. Сняла с себя фартук и аккуратно повесила его на вешалку рядом с фартуком матери.

Коллин пекла печенье в материнской духовке все лето. Она любила возиться на кухне с тех самых пор, как выросла из игрушечной посудомоечной раковины и кухонного набора «Плейтаг». Она хорошо помнила тот день, когда ей подарили эти игрушки, — это был ее шестой день рождения. После того как разошлись гости, она выставила из своей комнаты родителей, закрыла дверь и принялась организовывать кухонное пространство. Она начала работу с того, что поместила четырехдюймовую бутылочку с моющей жидкостью за краном раковины, а рядом с ней — миниатюрную коробочку металлических мочалок «Брилло». Здесь была и мягкая губка, обернутая тонкой сеткой из пластика, полочка с контейнерами для соли, перца и специй — контейнеры все с дырочками и размером с наперсток, баночки с консервированной кукурузой и горошком, пакетики с супами «Кэмпбелл», пряная ветчина, пачка «Квакерской овсянки», две свиные отбивные и целая крохотная курочка с отверстиями на концах — для вертела. Все кухонные принадлежности были из пластмассы, они сверкали точно так же, как сверкали они в маминой кухне, и звук был точно такой же, когда ты швыряла лопатку, потому что сожгла отбивные.

Когда в тот первый день Коллин все это организовывала, она обнаружила сзади на плите маленький таймер; она поднялась на цыпочки и повернула циферблат. Послушала, как он оттикивает минуты, поначалу просто изумляясь, а потом молясь, прося Господа сделать так, чтобы таймер по-настоящему зазвонил. Все клеточки ее существа сфокусировались на этом тиканье и на серебристой короне, венчавшей плиту «Принцесса Плейтаг». Наконец ритм тиканья стал убыстряться, так же как и сердцебиение девочки, и она произнесла: «Прошу тебя, Господи!» — и сжала сомкнутые ладошки так крепко, как только могла. Тиканье замедлилось, потом постепенно затихло, перейдя в еле слышное, прерывистое жужжание. Коллин увидела, что горелки на плите — просто наклейки, и подумала: «Раковина без воды — дурацкая, дурацкая, дурацкая!» — и отскочила от плиты под это жужжание, все еще прорывавшееся из духовки. «Ненавижу мою новую!..» И тут он зазвенел — звук был такой высокий, такой приятный, словно зазвонил алтарный колокольчик в руке служки во время мессы. И Коллин поняла, что эти новые кухонные принадлежности сделают ее такой счастливой, какой ни одна другая игрушка ее никогда сделать не могла. Она чувствовала запах первой пекущейся в духовке курицы, слышала шипение капель жира, падающих на горячее дно. И знала — ей трудно придется, когда она станет отчищать свою плиту.

А сейчас она оставила печенье остывать и вывела велосипед из гаража, пройдя мимо матери, пропалывавшей цветочную грядку вдоль подъездной аллеи.

— Куда это ты? — спросила мать. — В такое время?

— Мама, ну пожалуйста! — ответила Коллин.

— Это так ты разговариваешь с сестрами в монастырской школе? Разве нельзя проявить к матери хоть чуточку уважения?

— В парк. Дома просто нечем дышать aprés-midi.[45]

— Ужин ровно в пять тридцать. Это значит — руки уже вымыты и ты за столом.

— Oui, oui, ma bête,[46] но я предпочитаю есть свой обед, — Коллин подчеркнула голосом это слово, будто загасила носком туфли сигарету на грязном асфальте, — в более цивилизованное время, в девять или в десять вечера.

— Боже упаси!

— A bientôt![47]

Нужно было взобраться на холм — тем лучше, это разгорячит ее еще больше и она еще сильнее вспотеет. Она склонилась к рулю и изо всех сил жала на педали, так что подошвы ее теннисных туфель сгибались под давлением ступней. Велосипед у нее был белый, от «Монтгомери Вард», и она держала его в безупречной чистоте. Коллин обожала свой велосипед. Она любила белую корзину, укрепленную на руле, розовые и голубые маргаритки, украшавшие перед. Обожала спортивного вида защитную сетку и изящные тонкие шины. Но самой любимой деталью велосипеда была для нее металлическая пластинка на заднем крыле с тремя словами, выгравированными на ней золотыми буквами: «Made in France».

В один прекрасный день она будет жить в Париже, во Франции. В фильмах она видела каменные жилые дома с чугунными балконами, глядящими на широкие, обсаженные деревьями улицы, уставленные скульптурами. Ей сделают предложение выйти замуж не где-нибудь, а на набережной Сены. Она мельком взглянет на бывшего возлюбленного на великолепной лестнице Оперного театра. Она станет устраивать пикники на траве газона у Эйфелевой башни.

Французский язык был для Коллин самым любимым из всех предметов. И на самом деле, у нее всегда была круглая пятерка по всем предметам, но по французскому она особенно преуспевала. Сестра Анджелина давала ей дополнительные задания на дом, а по пятницам, после уроков, — час индивидуальных занятий. В то время как другие дети еще только учились считать до ста, Коллин уже могла сказать: «Мне немного скучно, давайте пойдем в дорогой ресторан». Когда другие заучивали дни недели, Коллин учила наизусть: «высокие каблуки, чулки, платье, юбка, блузка, шелковая комбинация, бриллиантовые серьги, брошь с изумрудом».

По ночам она лежала в постели с карманным словарем Ларусса, листая страницы, отыскивая новые слова. Так она и отыскала прозвище для своих родных — ma bête — мой зверь, моя зверюга. И той же ночью она напала на слово «fou» — безумный, глупый. Оно значит то же и звучит почти так же, как английское «fool» — дурак, а еще похоже на «full» — полный, сытый. На следующий день она сказала своим родным: «Сестра Анджелина научила нас новому выражению: „Je suis fou“ — Я сыт. Я сыта». И обратилась к матери: «Попробуй-ка это сказать, ma bête. О, прекрасно! C’est superb!»[48]

Коллин добралась до вершины холма и поехала вниз по Кларк-стрит. Впереди ей уже было видно скоростное шоссе, мелькание мчащихся друг за другом легковых машин и со свистом рассекающих воздух тяжелых грузовиков, несущихся по эстакаде. Она снова сильнее жала на педали, приближаясь к арке моста, и крепко сжимала белые ручки руля, когда, запыхавшись, въезжала в густую тень — в прохладный и влажно-пахучий воздух. Машины проносились над ее головой со звуком выпущенной из лука стрелы. Проехав под мостом, она прислонила велосипед к телефонному столбу и принялась карабкаться по крутому склону земляной насыпи к самому шоссе. К этому моменту ей было так жарко, она так разогрелась, как ей и хотелось. Бусинки пота щекотали голову под волосами, руки — от кистей до плеч — влажно блестели, и она ощущала соленый вкус капель у себя на губах.

Плохо державшийся камень сорвался из-под ее теннисной туфли, и Коллин съехала на коленках на несколько футов вниз по склону. Она вернулась наверх в облачке пыли, кожу ее покрывал легкий песчаный налет. Добравшись до самого верха, Коллин сперва ухватилась за нижний телефонный кабель, потом за верхний — два кабеля тянулись здесь от столба к столбу до самого Нью-Йорка. Когда она на руках подтягивалась к шоссе, пот уже градом катился по ее щекам. Она отерла щеки о внутреннюю сторону предплечья и твердо встала обеими ступнями на край дорожного покрытия: земля под выступающим краем давно осыпалась. Ее голые ноги упирались в нагретые солнцем телефонные кабели. Там, где она стояла, скрытая боковиной моста, пересекавшие его легковушки и грузовики не могли ее заметить, так что, проезжая мимо, они не отворачивали в сторону, чтобы ее объехать, а держались близко к обочине.

Первая легковушка промчалась мимо девочки, обдав ее воздушной струей. Коллин была видна верхушка тяжелой фуры, шедшей, покачиваясь, через мост, за ней шла еще одна. Волна горячего ветра ударила в девочку, и она удержалась на ногах, схватившись за кабели. А потом, когда фура мчалась мимо, всасываемый движением воздух рванул Коллин вперед: только кабели, к которым прижимались ее ноги, не дали вытянуть девочку на дорожное полотно. Ветер от второй фуры снова обрушился на Коллин, а затем ее снова чуть не вытянуло на дорогу.

Вот это она и делала. Взад и вперед, взад и вперед, ветер — мощный, свежий, щекочущий нервы, грохот такой громкий, что не дает ни о чем думать, а еще — всасывающий ее поток воздуха. И с каждым новым грузовиком она поддразнивала себя: «Как на этот раз, не потянет ли ее вперед так сильно, что поток воздуха оторвет ее теннисные туфли от дорожного покрытия, перенесет ее ноги через телефонные кабели и швырнет ее саму на дорогу, посреди стремительно мчащихся грузовиков?»


Они чуть ли не силком заманили Тео в кабинет. Мать застилала постель Тиффани. В воздухе стоял какой-то странный запах, вроде бы — жженого уксуса.

— Закрой дверь, — сказала ему Тиффани. — Мы не хотим, чтобы дедуля услышал.

— У меня не так уж много времени, — сказал Тео. — Я оставил твою маму в пассаже и должен поехать ее забрать. — После того как он заберет Коллин из мини-складов, они наконец сделают этот телефонный звонок. — Итак, что могу сегодня я сделать вас обоих для? — И он хлопнул в ладоши.

— Во-первых, мы отмечаем день рождения дедули, не забудь! Примерно в пять часов. Завтра. Только мы. Это будет сюрприз.

«Господи помилуй!» — подумал было Тео, но потом рассчитал, что так получится даже лучше — на короткое время они смогут расслабиться, прежде чем поедут за выкупом.

— Идет! — сказал он. — Все святое семейство будет в сборе.

Не слишком умно было оставлять Коллин одну в боксе, но не мог же он на глазах у менеджера мини-складов час за часом держать машину перед дверью. Он крепко привязал Брауна к торцу ящика.

— А еще я хочу сказать, завтра вечером я отпросилась с работы, потому что мы с Эрикой на вечеринку идем, я с мамой еще на прошлой неделе об этом договорилась.

— No problemo, — ответил Тео. — А теперь я и в самом деле должен идти…

— Прошу тебя… — произнесла Дот, когда он уже взялся за ручку двери.

Тео оперся ладонью о полку отцовского шкафа с оружием. Что ему делать со всеми этими ружьями? С этим ржавым барахлом, которое отец подбирал на блошиных рынках. Когда он перевезет родителей в кондоминиум, он пригласит столяра-краснодеревщика и сделает встроенный шкаф, а потом купит отцу парочку по-настоящему ценных экземпляров, чтобы положить начало новой коллекции.

— Мне кажется, эмфизема у твоего отца становится все хуже и хуже, — сказала Дот.

Ох, только не этот разговор, не сейчас!

— Он, конечно, не хочет в этом признаваться. — Дот поправляла кружевную салфеточку на мягком кресле Малкольма, укладывая ее в самый центр подголовника. — Я боюсь, с ним может случиться несчастье.

Тео намеревался сделать свой телефонный звонок в четыре часа. К этому времени они уже прослушают пленку, а движение на шоссе будет уже не таким напряженным, так что риск долго простоять в пробке невелик. В Ньюарке, на улице, где торгуют наркотиками, Тео купил клонфон. Какой-нибудь подонок со сканером выбирает серийный номер и номер телефона проходящего мимо владельца сотовой трубки, потом программирует клонфон с перехваченными кодами, и — voila! — вы можете звонить по краденому счету. Единственный способ их поймать, это если копы триангулируют сигнал в то самое время, как Тео будет звонить по этому телефону. Но пока машина движется, а звонок длится недолго, такой возможности копам не представится.

— А я вот что думаю, — сказала Тиффани, — дедуле надо переехать сюда, в эту комнату, на пару месяцев, пока он не почувствует себя получше.

— Это из-за лестницы ему так трудно, — добавила Дот.

— А я буду жить с бабулей, — сказала Тиффани.

Взгляд Тео метнулся к часам.

— Что ж, похоже, план вовсе не плох. — Времени было уже почти час дня.

— Секундочку, пап. — Тиффани накручивала на палец длинную прядь волос. — Мы хотим, чтобы ты сам предложил ему это.

Мать Тео разглаживала салфеточку, расправляла ее волнистые края.

— Он подумает, что мы просто парочка женщин, решивших над ним покомандовать. А тебя он послушает, Тео. Твой отец тебя уважает.


«Мистер Браун… Доброе утро». В сокрушительном зное Стона все проигрывал и проигрывал в голове этот голос. Он проигрывал его снова и снова, чтобы вспомнить, кто он сам такой: мистер Стона Браун, муж Нанни, отец Виктора и Джейн; Карнеги-лейн, 34; президент международного отдела компании «Петрохим». «Мистер Браун… Доброе утро». В голосе — оттенок упрека. Он поправляет Стону: «Да нет. Вы пока живы».

Эта женщина была здесь раньше днем, еще до наступления самой страшной жары. Возможно, она правильно оказала ему первую помощь, хорошо обработала рану, чтобы избежать инфекции. Но как быть с поврежденными нервами, поврежденными мышцами? Господи, он же потеряет половину своей эффективности на работе, если рука будет искалечена. Всю свою эффективность, если руку отнимут. Что о нем подумают эти чертовы саудовские арабы?

«Мистер Браун… Доброе утро». В первый раз он услышал этот голос много лет назад. Он тогда же, попозже днем, подумал об упрекающем тоне. Где же он об этом подумал? У себя в кабинете? Он видел тогда в окно бронзовую статую Ремингтона? Карту Ближнего и Среднего Востока на стене?

Он мысленно объехал всю территорию «Петрохима», и ум его сразу же стал проясняться. Газоны — свежие, зеленые лужайки, поросшие травой, какую специально выращивают для игры в гольф. Зеленые изгороди безупречно подстрижены. Обочины черных, как нефть, дорог обрамлены цветочными клумбами, а посередине полотна идет яркая желтая разделительная полоса. Это успокаивало. Множество раз Стона думал: привезите сюда конгресс в полном составе, а потом задайте конгрессменам вопрос о приватизации общественных предприятий. Разве есть хоть один общественный парк, содержащийся в таком же прекрасном состоянии, как этот? Посмотрите на состояние наших дорог. Парквэй Садового штата[49] и шоссе номер I-95 просто испещрены выбоинами. Если бы они были приватизированы при условии конкурирования различных дорог, а потребителям было бы позволено голосовать своими долларами, все увидели бы тщательно ухоженное дорожное покрытие, по которому можно доехать куда угодно, не растряся свою машину по частям.

Возьмите массовые перевозки. Всякий, кто хоть раз входил в офисное здание, знает, что такое общественный автобус… Например: человек занимается юридической практикой. У него — адвокатское бюро на тринадцатом этаже офисного здания. Он, вместе с другими арендаторами офисных помещений в этом здании, вносит свою долю в оплату лифта, доставляющего к нему клиентов. Клиенты, в свою очередь, вполне эффективно вносят «плату за проезд» в лифте, поскольку она есть часть счета, предъявляемого им за юридические услуги: тем самым они оплачивают накладные расходы своего поверенного в делах. Вопрос: каким образом система городских автобусов может представлять собою нечто иное, чем система горизонтальных лифтов? То есть, в его основных чертах, все общество можно рассматривать как одно большое офисное здание.

И не следует останавливаться на лифтах. Возьмем службу охраны. Охранника у входной двери дома. Те, кто арендует квартиры в этом доме, сочли, что в их интересах нанять такого охранника. Почему полицейская служба остается функцией правительственных органов? Система судебных органов вполне может быть приватизирована… Стона уже подъехал к своему месту парковки; там он вгляделся в лица всех тех, кто приехал так же рано, как он, но тут ему вспомнилось, что он кое-что пропустил.

Он задом выехал с парковки, решив проехать длинным путем, вокруг комплекса «А», к главным воротам. Служба безопасности «Петрохима» не сравнима ни с какой другой. Можно быть полностью уверенным, что, когда похитителей схватят, это будет делом рук не ашертонской полиции, даже не ФБР, которым это будет поставлено в заслугу. «Петрохим» нанимал лучших в мире офицеров службы безопасности: «сливки» ФБР, ЦРУ, армейской разведки. Стона наслаждался открывшимся из окна машины видом: вдали, за лужайкой, — мини-нефтеперегонка, пруд с утками, сейчас оккупированный стаей канадских гусей, отдыхающих по пути на Север. Он сделал широкую петлю и выехал из главных ворот, а там резко развернулся. Притормозил и медленно подъехал к караульному помещению, где с полдюжины мужчин в форме сидели у экранов мониторов, наблюдая за работой камер слежения, дежурили у телефонов, пили кофе. Стона приблизился к ним медленно и спокойно, вглядываясь в их лица: двое чернокожих мужчин, раньше был и третий, он ушел несколько лет назад, такой седоволосый — Винс или Винни? Их много сменилось за годы его работы, но ни один из них не был его похитителем, ведь все они одеты в синюю форму, у них белые рубашки и красные галстуки. Он заглянул в глубь караулки, мимо мужчин в форме, которые обычно бросали взгляд на его петрохимовский пропуск и махали рукой — «Проезжайте!», и там, в глубине, он увидел человека в костюме, который вот уже год или чуть дольше был здесь начальником службы охраны, появился за год до последнего повышения Стоны в должности. Это было необычно, но иногда утром этот начальник сам проверял пропуска, он брал в руку пропуск Стоны, тщательно его прочитывал… мясистое лицо с оспинами, широко расставленные голубые глаза.

«Мистер Браун… доброе утро», — произносил он, как бы опровергая неверную интерпретацию, данную Стоной этому факту.

Стона испугался так, будто кто-то вдруг оказался рядом с ним в темноте ящика. Он попытался вдохнуть воздух сквозь заложенные ноздри, попытался всосать немного воздуха через клейкую ленту, закрывающую рот, он все пытался, пока что-то в его мозгу не сошлось, словно тисками сжав дыхательное горло.

«Мистер Браун… доброе утро».

Это был он.


Когда его отец умер, Малкольм сохранил облигации и акции, как отец и просил его перед смертью. Он хранил это, весьма скромное, наследство в несгораемом ящичке в солдатском сундучке, где хранились и другие вещи отца, оставленные в память о нем: его военная форма, почтовые открытки, футбольные награды, иммиграционные документы, написанные от руки, на хрупкой бумаге, самопишущей ручкой. Весной 1961 года со дня смерти отца прошло около двух лет. А мамы не было уже три года. Тео был здоровым рослым пятнадцатилетним пареньком, у которого впереди не было ничего, кроме будущего. Малкольм к этому времени уже стал заместителем начальника полиции, и под его руководством отделение год от года разрасталось, росло число полицейских, росла ответственность. Дот в зрелости становилась все красивее: ее светлые волосы потемнели и обрели цвет скорлупы лесного ореха, угловатая фигура округлилась, лицо светилось спокойствием и умиротворенностью. Малкольм лучшего и желать не мог.

А потом как-то посреди ночи — он запомнил, это было во вторник, в три пятнадцать — он проснулся от чувства голода, неутолимого голода, словно внутри у него разверзлась львиная пасть. Такой голод обычно просыпается в тебе в воскресное утро от запаха кофе и поджаренного бекона. Малкольм выскользнул из постели, натянул халат, спустился вниз и остановился перед открытой дверцей холодильника. Ему никогда не приходилось для себя ничего готовить, он никогда даже легкой закуски для себя не делал. Дот готовила завтрак, отправляла его на работу с упакованной в пакет едой, дома, в пять тридцать, его ждал на столе приготовленный ею ужин, а вечером она подавала воздушную кукурузу или клубничное мороженое, в зависимости от того, что Малкольму придется по вкусу.

В ту ночь он перебирал продукты в холодильнике, пока не остановился на запеченной в воскресенье свинине, банке майонеза и на половине кочана салата, разрезанного точно посередине. Малкольм соорудил себе сандвич и съел его, не садясь за стол, прямо у кухонной стойки. Потом — еще один сандвич. Потом два куска светлого бисквитного кекса и почти полную коробку крекера «Ритц». Все это он запил целой бутылкой молока. Включил кофеварку и просидел оставшиеся до рассвета часы в крытом переходе, потягивая кофе и глядя на боковой двор.

Прямо перед рассветом появилась Дот, поспешно набросившая свой желтый с оборочками халат, в бигуди — все бигуди, кроме одного, были закручены на голове ровными рядами, словно солдаты на плацу, на лице — тревога.

— Я проголодался, — объяснил Малкольм.

— Разве ты плохо поел за ужином?

Он успокоил жену и уговорил ее лечь обратно в постель, где она и оставалась, пока не зазвонил будильник, но Малкольм понимал, что она так больше и не заснула.

Он пошел на кухню, налил себе еще кофе и вернулся в переход. Свет изменился, серовато-синий свет луны и звезд сменился влажным белым светом утра. Солнца ему не было видно: слишком рано, да и направление не то, но точный момент смены ночи днем миновал, и он, Малкольм, его пропустил. Бесчисленные утра, когда он ловил рыбу или сидел здесь, в крытом переходе, он выслеживал этот момент с упорством и тщанием полицейского, ведущего наблюдение на участке. Но каждый раз он либо насаживал приманку на крючок, либо заходил в уборную — помочиться, либо закрывал на мгновение глаза — дать им отдохнуть, и когда он снова оглядывался вокруг, тот момент уже миновал: наступил новый день.

Весь тот день Малкольм не просто ел — он поглощал пищу: колбасу и холодный мясной рулет, которые Дот дала ему с собой, полную тарелку равиолли и тефтелей в кафе у Гвидо, соленые колечки и сладкие батончики из автомата. За ужином он съел жареного мяса с картошкой даже больше, чем Тео. А перед сном — целые две вазочки клубничного мороженого, полив его жидким шоколадом и запив большим стаканом молока. Совершенно изможденный тем, что не спал прошлой ночью, он улегся в постель уже в десять часов.

Дот пришла в спальню позже и оставила дверь приоткрытой, чтобы раздеться при свете, падавшем из коридора. Малкольм смотрел, как его жена, с которой он прожил уже двадцать два года, наклоняет голову, как падает свет на завитки волос у нее на шее под затылком… Потом она подняла ниточку жемчуга с шеи, оставила ее на мгновение на волосах и, стараясь не шуметь, тихонько положила ее на бюро: каждая жемчужина негромко щелкала по его полированной сосновой крышке. Дот медленно высвобождала большие пуговицы домашнего платья из петель, сначала — у горла, потом на груди, на животе у пупка, затем — у паха, и вот она переступила через цветастый ситец, подняла его с пола и молча расправила на стуле.

— Гм-гм.

Ее нагое плечо поблескивало в свете, падавшем из двери.

— Ты, должно быть, страшно устал, — прошептала она.

— Иди сюда.

Она подошла к кровати с его стороны; он сел на самый край и обхватил жену ногами, сплетя их за ее спиной.

— Малкольм! Куда ты дел пижаму? Ты же никогда не спишь голышом… — Он уткнулся лицом ей в грудь, вдыхая влажный солоноватый воздух, идущий из-под ее бюстгальтера и комбинации. — Малкольм!

Малкольм не произносил ни слова. Он сдернул бретельки с плеч жены, спустив комбинацию под грудь. Не расстегивая бюстгальтера, он и его стянул вниз, ей на живот. Освободились груди — полные, роскошные. Он приподнял груди в ладонях, каждой ладонью ощущая их тяжесть, их чувственность. Словно изголодавшись до предела, он наполнил рот ее плотью и принялся сосать, пока вкус ее тела изнутри не просочился сквозь ее кожу.

Именно этого он и жаждал. Ему было сорок пять, жене — сорок два. За все вместе прожитые годы он никогда еще не сливался с ней так, как сейчас. Словно за все это время они не видели тел друг друга, словно в те моменты, когда они занимались любовью, меж ними была простыня, словно он никогда не пробовал вкуса ее слюны. Ему хотелось вывернуть все ее тело наизнанку.

Он закинул ей руки за голову и уткнулся носом в ее подмышку, наполнив ноздри, голову, легкие ее запахом, потом взял в губы теплую колкую плоть. Притянул жену к себе на кровать и стал бродить губами по всему ее телу, по каждой его частичке — так, как раньше и представить себе не мог, забредая туда, куда манили его нос и его язык. Когда Дот притянула его губы плотнее к себе между ног, когда она изогнулась и прижала его передние зубы к своему лобку, он был поражен, ощутив, что ее ногти впиваются ему в кожу головы под волосами: он забыл, что это — его жена. И в этот момент он понял, что теперь ему всегда будет казаться — между ними лежит простыня. Оргазм у нее был таким стремительным, какого она раньше никогда не испытывала. Об этом она сказала ему потом.

Малкольм дал ей отдохнуть несколько минут, затем вошел в нее снова, содрогнулся и осторожно высвободился. Потом притворился спящим. Голод, охвативший его менее суток назад, сейчас опустошил его еще сильнее. Когда он услышал знакомый ритм дыхания уснувшей жены, он опять спустился на кухню. Опершись о край дверцы холодильника, он в холодном свете лампочки разглядывал аккуратные контейнеры «Тапперуэр»,[50] белую миску с маринованной свеклой, отсвечивающую темно-красными пятнами, тарелку с холодными пирожками, такие знакомые плошки и баночки. Потом принялся за еду.

На рассвете Малкольм открыл старый солдатский сундучок, стоявший в подвале, и принес несгораемый ящичек наверх, держа его перед собой на вытянутых руках, словно корону. В крытом переходе он сел, поставив ящичек на колени, и в свете раннего утра вынул оттуда самый толстый конверт. Самый толстый и самый менее ценный. Там было примерно на пять тысяч долларов акций компании, производившей пишущие машинки, где работал отец Малкольма. Эти акции давались ему в качестве премий все те годы, что он работал там мастером по ремонту. За два года, прошедшие со смерти папы, акции выросли в цене не более чем на несколько центов.

К вечеру этого дня Малкольм продал акции и купил яхту — небольшую моторку, построенную в 1941 году фирмой «Крис-Крафт», с бочкообразной палубой и тройными кокпитами, с двумя двигателями «Либерти-V-12» мощностью в триста восемьдесят лошадиных сил, с корпусом красного дерева, медными поручнями и кожаными сиденьями. Это была коллекционная штучка. Малкольм поставил комплект пружин и крюк на свой «стейшн-вэгон» и поехал домой, везя за собой яхту, которой вскоре собирался дать имя «Радость Тео».

Яхта пойдет мальчишке на пользу. Он научится заботиться о ценной вещи, и у него появится увлечение. Тео занимался спортом в школе, но всегда как-то на третьих ролях. Его выпускали на поле в последние десять минут, когда игра уже подходила к концу, когда становилось ясно, что команда Лудлоу либо значительно впереди соперника, либо значительно позади. Тео не был страстно увлечен спортом в отличие от многих других сверстников. Он сидел на скамье, чуть мешковатый в своей спортивной форме, и растирал подошвами комочки земли под ногами.

Покупка яхты была единственным безрассудством в жизни Малкольма, единственным случаем, когда он отбросил все и всяческие доводы здравого смысла.

И лишь через два года после того, как Тео затопил яхту, акции взлетели в цене, словно ракета. Теперь-то Малкольм знал все об Ай-Би-Эм, но в те времена никто ничего об этой компании не слыхал. Хуже всего было то, что отец Малкольма, как он теперь догадывался, знал кое-что о том, что может произойти с компанией, но, вместо того чтобы хоть как-то объяснить это сыну, просто сказал: «Вот эти ты храни», а потом умер. Так и не нашел времени объяснить, что к чему. Это было ошибкой, которую Малкольм не хотел повторить в отношении Тео. Конечно, у него нет ничего, равного тем акциям по ценности. Когда Малкольм получил то, что причиталось по отцовским сберегательным облигациям, он вложил все это в акции Вулворта, чья сеть магазинов казалась тогда такой же стабильной, как американский доллар. Но все пошло к чертям собачьим. Малкольм должен быть уверен, что Тео будет знать, что делать с депозитным счетом и индивидуальным пенсионным счетом. За дом выплачено все до последнего цента, как и за пятую часть рыбачьего домика. Тут все яснее ясного. Если бы только папа тогда просто объяснил ему…

Десять лет — это по меньшей мере! — Малкольм брал газету с собой в гостиную или в крытый переход и, пока Дот мыла посуду после ужина, подсчитывал, сколько стоили бы теперь их акции. Это было его расплатой и наказанием, как и то, что покалеченная яхта стояла на заднем дворе, где он волей-неволей должен был смотреть на нее изо дня в день. Он следил за стоимостью акций Ай-Би-Эм до тех пор, пока, наконец, по его подсчетам, он уже во второй раз мог бы стать миллионером. Тогда он бросил это дело.


Воздух, проникавший сквозь кухонное окно, был теплым. Сейчас по крайней мере было тепло. Прошел уже тридцать один час, а звонка о выкупе все еще нет как нет, и нет уверенности в безопасности Стоны. Нанни надавила на повязку на своей ладони — она поранилась, когда пыталась подвинуть вперед сиденье в машине мужа. Ощущение тупой боли принесло утешение, любое ощущение несло с собой какое-то облегчение.

За кухонным столом Нанни сидела вместе с Дейвом Томкинсом, Брэдфордом Россом и спецагентом ФБР Тони Джексоном.

— В данный момент времени Федеральное бюро расследований официально не задействовано в этом деле, — пояснял Джексон. — Как только последует требование о выкупе, мы бросимся за вас в бой, подключив наших лучших людей. Однако, чтобы минимизировать позднейшие усилия по захвату, я сейчас здесь, с вами, чтобы поддержать и ускорить и, разумеется, принимая во внимание статус вашего мужа, а также в качестве личной услуги Брэду.

— Спасибо, — ответил ему Брэдфорд Росс. — Дейв и я — мы оба очень ценим ваш весьма значительный вклад в наше дело. Вы же вроде голову свою привезли. — И он с насмешливой любезностью наклонил голову, как бы слегка поклонившись Джексону.

Неужели они не могут говорить по существу? Ведь все они знают, о чем идет речь. Тридцать один час без требования о выкупе, они сами задаются вопросом, почему его до сих пор нет. Но они задаются этим вопросом вовсе не так, как Нанни, в них нет ни капли той страсти, той напряженности, того отчаяния, какие испытывает она. Записка должна была прибыть в течение нескольких часов. Разве это так сложно? Захватить ни в чем не повинного, беззащитного человека, потребовать денег, отпустить заложника… У Нанни перехватило дыхание, будто на нее напала икота: она взмолилась в душе — только бы его не связали веревками, только бы там не было оружия.

— Есть парочка линий, которые мне хотелось бы проследить вместе с вами, миссис Браун, просто чтобы мы были уверены, что охватили все базовые факты.

Все было так предсказуемо. Ей только хотелось поскорее покончить с этим. «Не было ли у вас с вашим мужем каких-либо разногласий в последнее время? Имеются ли у вас какие-либо причины полагать, что он не был вполне доволен своей жизнью? Есть ли у вас причины полагать, что ваш муж мог быть романтически связан с какой-либо другой женщиной?» Тридцать один час мучительного ожидания — словно змея оплела позвоночник Нанни снизу доверху. Она была готова сорваться и хлестнуть кого-нибудь словами, словно плетью.

— Миссис Браун, — начал Джексон. — Прежде всего позвольте мне еще раз сказать, в данный момент лишь для того, чтобы исключить некоторые возможности, так что я извиняюсь, что должен спросить вас о некоей связи… — Он замолк. Значит, у них есть кто-то конкретный, кого они имеют в виду. Кто же это может быть? Секретарша, отпросившаяся сегодня с работы по болезни? Кто-то из женщин, знакомых по кружку игроков в гольф? Вдова Теда Джонсона? Или дочь Теда? — О вашей связи, имевшей место несколько лет назад, с группой «Борьба за справедливость».

Брови Тони Джексона, как и его строгий темно-синий двубортный костюм, были слишком, до совершенства, хорошо сделаны. У нижнего края глазных орбит остались полукружья волосков, явно избежавших внимания бритвы. Джексон был чернокожим. Нанни наклонилась к нему поближе и принялась считать волоски в полукружье под его левым глазом, и считала до тех пор, пока не расслышала то, о чем на самом деле спрашивает ее Джексон, а не то, что, как показалось ей в смятении и безумии бессонного существования, она услышала раньше.

— Когда в последний раз был у вас контакт с людьми, прежде связанными с организацией «Борьба за справедливость»?

Хотя Нанни сидела, вглядываясь через кухонный стол в маленькие глазки Тони Джексона, она чувствовала сильный и приятный мужской запах справа от себя, сочащийся сквозь чистую белую сорочку Брэдфорда Росса. Это был запах такого привычного ей ожидания Стоны у дверей мужской раздевалки — запах только что принимавших душ, воспользовавшихся дезодорантами мужчин, мужчин, только что вышедших с теннисного корта.

А Тони Джексон продолжал говорить:

— Сэмюэл Блэкман, Кеннет Парсонс, Мохаммед Николс, Джеймс Смит, известный также и под именем Матума Кунджуфу, Сандра Волек… — Ужас настоящего змеился вспять, в ужас ее прошлого. Она молилась, чтобы спецагент Тони Джексон не вытащил на свет божий взрывоопасный сосуд, вот уже двадцать пять лет как захороненный в глубокой мгле под землей, чтобы не добавлял эту боль к боли от похищения ее мужа. В тот момент, как видение ног в розовых брюках вспыхнуло в памяти Нанни, она услышала: — Тимоти Джей Томпсон…

Джексон произнес это имя, и оно отдалось внутри ее существа, словно взрыв.

— Тимоти Томпсон умер, мистер Джексон. И мой ответ — нет. Я не видела никого и ни с кем из организации «Борьба за справедливость» не разговаривала с двенадцатого ноября 1968 года. Помимо того, мой муж и я познали любовь, — говоря это, она постаралась сдержать дрожь подбородка, чтобы умерить дрожание голоса, и все смотрела, не отводя взгляда, в маленькие глазки Джексона, — познали такую любовь и преданность, о каких другим людям даже подумать не представляется возможным. Нет, между нами не было ссор в последнее время. Нет, нет ни малейшего шанса, что он встречался с какой-то другой женщиной. И — нет — мистер Джексон, — ей хотелось рассечь его надвое своими словами, — у моего мужа не было гомосексуальных наклонностей. — Нанни повернулась к Брэдфорду Россу: — Мне кажется, вам надо дело делать.

И Нанни возмущенно бросилась прочь от стола; ее трясло, когда она взглянула на себя в зеркало, висевшее у двери на веранду. Она видела, как дрожат ее пальцы, потянувшиеся к ушам — потрогать серебряные сережки Джейн. Молодой полицейский в форме ворвался в дверь из столовой, чуть не налетев с размаху на Нанни. И когда она проходила мимо него, она услышала голос Дейва Томкинса.

— Миссис Браун! — Томкинс уже стоял у нее за спиной. — Миссис Браун, с нами связались…

Она бросилась к телефону.


Но на линии никого не было, только долгий гудок. Это был не вызов по телефону, а пленка — мини-кассета. Нанни сидела у стола в столовой, ожидая, чтобы включили деку, чтобы стенографист занял свое место. Почему же все эти мужчины такие… не просто медлительные, а такие неспешные, полные сознания собственной значительности, что сквозит в каждом их движении? Джейн, стоя за спиной матери, массировала ей плечи и основание шеи. На столе лежали большой, застегивающийся на «молнию» мешок, раздувшийся от обрывков клейкой ленты, и вскрытый конверт из коричневой бумаги. Через прозрачный полиэтилен другого пакета, с ярлыком «Вещдоки», Нанни коснулась пальцами выпуклых букв имени ее мужа «Стона Браун», выбитых на карточке «Американ экспресс».

— Мы готовы? — спросил Дейв Томкинс, и группа мужчин — Брэдфорд Росс и Тони Джексон, представитель страховой компании, юрист «Петрохима», два детектива из полиции Ашертона и стенографист — все пробормотали что-то, подтверждая свою готовность.

Воцарилась тишина.

«Это Стона Браун…» — Это был голос Стоны, но такой, какой Нанни слышала только раз в жизни, в те три с половиной дня, когда он лежал в отделении интенсивной кардиологической терапии после инфаркта миокарда. Она увидела едва движущиеся губы Стоны, вспухшие и потрескавшиеся, блестящие от вазелина, прозрачную трубку, идущую к носу, обескровленное лицо. Она почувствовала запах дезинфицирующих средств, лечебных кремов для кожи, увядших цветов — в палате было слишком тепло.

Джейн заплакала. Ее пальцы впились в плечи матери, и Нанни прикрыла руку дочери своей ладонью. Она чувствовала тепло щеки Джейн у своего лица, но когда с пленки послышалась целая серия бессмысленных звуков и оборванных фраз, будто пленку плохо отредактировали или просто исковеркали, Джейн разрыдалась и бросилась прочь из столовой в кабинет отца.

Нанни не отрывала взгляда от вращающихся красных шпинделей деки. Она вслушивалась в каждое слово: «„Воины радуги“… Экологические преступления… Восемнадцать с половиной миллионов долларов… Меня держат… Хорошо себя чувствую… Хорошо обращаются… Меня держат…» Нанни слушала слова, но прислушивалась к тому, как бьется сердце Стоны. Ей было слышно, что голос его становится все слабее с каждой фразой. Прислушавшись более тщательно, она смогла услышать попискивание больничных мониторов, вздохи респиратора и падение семнадцати капель в минуту гепарина с лидокаином в капельницу с физиологическим раствором с декстрозой, вливающимся в вену мужа. Она снова слышала его путаное дремотное бормотание, когда он уплывал в сон после сделанной ему инъекции морфина. А когда она прислушалась еще более тщательно, она вдруг услышала белый шум пустоты жизни, из которой ушел Стона.

Нанни надавила на повязку на своей ладони. Господи Боже, Стону похитили из-за Оуквилля.

Потом раздался голос похитителя: «Я представляю „Воинов радуги“». Это был голос мужчины. Голос более сильный, чем, как ей казалось, могли бы воспроизвести такая мини-кассета и такой мини-плейер. Такой контраст с голосом Стоны… Надо забрать его домой.

«Мистер Браун — военнопленный в войне за спасение окружающей среды». Говорил типичный американец, не араб, не латиноамериканец, как все предполагали поначалу. Белый человек. Из Нью-Джерси или с Лонг-Айленда. Нанни сочла, что он выглядит как любой нормальный человек. Мясник из мясного отдела в магазине «Шоп-Райт», продавец из Садового центра, подносивший мешок садовой земли в машину Нанни, менеджер в дилерском центре «Мерседес», предлагавший, чтобы они покрутили шины, маляры, работавшие у них весной, кровельщики прошлым летом. «Мистера Брауна будут судить за экологические преступления, и ему почти наверняка грозит смертный приговор». Слова были безумны, но голос — нет. Не безумец, человек как все. Как любой из мужчин в этой комнате.

Красные шпиндели некоторое время вращались совершенно беззвучно. Нанни ощущала, как стремительно струится кровь в тоненьких венах ее глаз. Она подняла голову и посмотрела на мужчин, сидевших вокруг стола, на мужчин, откинувшихся на спинки стульев, на мужчин, стоящих в арке прохода в гостиную. Она вдруг вся закоченела.

Первым заговорил Тони Джексон:

— Это ваш муж на пленке, миссис Браун?

Она сказала «да» и кивнула.

— Это ваш муж, с полной и абсолютной точностью?

Им никогда его не найти. Эти мужчины противостоят точно таким же мужчинам. Сделки, позы, споры. Предложения, шантаж, самовлюбленность.

— Я совершенно уверена, — сказала она без всякого выражения.

И слушая пустое шуршание пленки, Нанни впервые испугалась, что он может никогда не вернуться домой.


Он никогда уже не станет таким, как прежде. Что он сможет сказать Нанни, когда будет лежать рядом с ней на их чистой постели, в чистой пижаме, при открытом настежь окне, и ночной воздух, пробирающийся сквозь завесу сосновых шишек, станет омывать их обоих? Сможет ли он когда-нибудь объяснить ей, что он вовсе не тот человек, которому она поправляла галстук, которого вчера утром поцеловала в губы? У него не было больше сил не думать о прошлом, которое теперь не просто терзало, а буквально уничтожало его.

«Марджори» — это имя отчеканилось сейчас в его мозгу курсивом с завитушками, как оно было написано на ее именной табличке. Она работала в обувном магазине, одном из тех, что в Нью-Хейвене принадлежали евреям. Много лет Стона не мог вспомнить, как ее звали. Но потом, время от времени, ее имя вдруг всплывало в сознании, и тогда он вспоминал, что ее дыхание было ароматным, словно сочная мякоть груши, а волосы были густыми и рыжими, как пушистая шерсть лисы. Кожа ее вызывала у Стоны мысли о снятом молоке — она была необычайно белой, и из-под нее просвечивала нежная голубизна. Веснушки тенью лежали вокруг глаз, словно легкая маска. Губы раскрывались в смущенной улыбке, когда Стона ее поддразнивал, и становились видны мелкие кривоватые зубы. Уши были маленькие, как у ребенка. Он вспоминал ее и тут же забывал.

Неужели первая женщина каждого мужчины обладает телом Афродиты? А вот у Марджори было именно такое тело, и, подобно богине, она тщательно скрывала его под покровами. Стона ни малейшего представления не имел о том, что скрывается под ее толстыми свитерами, жакетами и длинными, до середины колена, юбками.

Все только еще хуже оттого, что он никогда не рассказывал о ней Нанни, никогда не говорил об этом священнику на исповеди. Может, этот ящик дан ему в наказание?

Это был вызов, инициация при поступлении в студенческий «Союз плаща и кинжала», когда Стона учился на первом курсе Йельского университета. Он произвел на девушку впечатление взятым у приятеля «олдсмобилем». Повел ее обедать в ресторан гостиницы «Кабанья голова», дал официанту доллар, чтобы тот подавал ей двойные коктейли и не забывал подливать вино в ее бокал. Попозже вечером он с большой помпой извлек из ледничка в багажнике бутылку шампанского и слушал, как девчоночья болтовня Марджори становится все невнятнее, пока они сидели, наблюдая восход луны над Лонг-Айлендским проливом. Когда луна поднялась достаточно высоко, чтобы светить прямо в ветровое стекло, Стона произнес «Я тебя люблю» и обнаружил, что Марджори спит.

Все свершилось в несколько секунд: колкие волоски Марджори так щекотали девственный член Стоны, что он чуть было не спустил. И не успел он толком в нее войти, как выплеснулась вся его сперма. Он не смог ни возбудить Марджори, ни даже разбудить.

Этот акт был должным образом засвидетельствован собратьями по «Плащу и кинжалу», следившими за происходящим из другой машины.

В следующее воскресенье, когда перед мессой в храме кампуса Стона раздавал церковный бюллетень прихожанам, его руки коснулась ручка в белой перчатке. Как же она его разыскала? Она ведь не знала его фамилии. Он был так осторожен!

— Потому что я разглядела в тебе что-то живое, — объяснила она ему, когда они сидели в магазинчике «Кофе-Чай» после мессы.

— А ты-то? — спросил Стона. — Ты разве католичка?

— Да.

— И работаешь у Голдшмита?

— А почему бы и нет?

— Ну, я просто полагал бы…

— А мой приход — приход Святого Андрея. — Она откусила пончик и, держа кусок во рту, отхлебнула кофе, а потом все вместе прожевала и проглотила. На верхней губе у нее осталась полоска сахарной пудры. — Под твоей йельской шкуркой я разглядела что-то вроде любви к человечеству, это мне подсказало, что ты — католик, — сказала Марджори, и впервые с того времени, как он выбрал ее в качестве девушки для своей инициации в «Союз плаща и кинжала», Стона — выходец из изолированного мирка теннисных кортов, яхт-клубов и котильона в Гринвиче — обнаружил нечто экзотическое в ее манере речи. На слух Стоны эта речь отдавала городскими многоквартирными домами, с мокрым бельем, вывешенным на протянутых через улицу веревках — простынями, нижними майками в резинку и рабочей одеждой. Стона представил себе полногрудых матерей, нарожавших, самое малое, по восемь детей: они высовываются из окон и громко окликают своих ребятишек, играющих на мостовой. Божьи люди.

— Я из Квинса, — объяснила она потом. — Мы там все одинаковые. Ирландцы, евреи, итальянцы. И это двоюродная сестра Голдшмитов нашла мне здесь работу, и жилье тоже нашла. Может, вернусь домой. Пока еще не знаю. Пробую свое будущее спланировать.

После воскресного разговора за кофе Стона снова пригласил ее пообедать вместе. Потом еще раз. Несколько недель так оно и шло, и в эти недели он, глядя на себя со стороны, не мог мысленно не похлопать себя по спине: один конец недели он проводит вместе со своей компанией, колеся по сельским дорогам в Вассар, на бап — фраки и вечерние платья, Нанни, такая великолепная в платье от «Пек энд Пек», прием в Розовой гостиной. А потом, всего двумя вечерами позже, под режущими глаз лампами харчевни в Северном Хейвене — по тарелке мясного рулета с Марджори. Она неловко обращалась с ножом и вилкой, и на губах у нее вечно оставалась крошка от хлебной корочки или от шоколадного пирожного — словно мимолетная «мушка», которую Стона на несколько минут оставлял как есть, а потом протягивал руку над белым с серебряными блестками пластиком стола и бумажной салфеткой, туго обернутой вокруг пальца, осторожно отирал ей рот.

— Такой милый, — произносила она, и эти слова звучали так, словно Марджори говорила о нем своей матери, а не ему самому.

Стона прекрасно знал, чего добивается.

«Тебе надо увидеть наш летний коттедж, — говорил он. — На берегу залива, в Клинтоне». Или: «Мы будем замечательной парой, станем вместе путешествовать, мир посмотрим…» Ничего прямо не обещая. Сея надежды. «Моя мама выращивает розы. Ты ее полюбишь». Имея в виду: «А сейчас доверься мне и раздвинь ножки».

Он перепробовал все и всяческие предлоги, чтобы только попасть к ней в комнату, и видел, что она сопротивляется лишь потому, что считает это неприличным. Потом, как-то вечером, когда он провожал ее домой, они прошли мимо храма Святого Андрея, и Марджори сказала:

— А из моего окна я шпиль могу видеть. Это как-то успокаивает, когда крест видишь. Он всегда на своем месте, на фоне неба.

Стона снова попробовал, и она наконец согласилась.

— Ой, там такой беспорядок, — сказала она. — Если ты обещаешь не обращать внимания на комнату и только посмотришь на вид из моего окна, ну, тогда ладно, только на минутку.

Они стояли в темной комнате, опираясь коленями о кровать Марджори. От света уличного фонаря вся мебель в комнате казалась коричневой или серой, и точно так, как она описывала, над крышей магазина Готтсфилда «Занавеси и драпировки» прямо в ее окно смотрел крест храма Святого Андрея, черный на фоне пыльно-синего вечернего неба.

— Замечательно, — произнес Стона и незаметно, словно просто вздохнул, перенес вес своего тела на одну ногу, так чтобы их бедра соприкасались.

— Я иногда лежу тут с широко открытыми ставнями и смотрю на него, когда молитвы читаю.

Он на миг положил ладонь ей между лопаток и тут же убрал руку. Ладонь у него вспотела, рука застыла над ложбинкой на ее спине.

— Колокола звонят к мессе. И когда свадьбы. Звон такой чудесный.

Теперь Стона прижал руку к ее спине и придвинулся поближе, притянув ее плечо к своей груди.

— А как ты себе представляешь свою свадьбу? — спросил он.

Ложь прозвучала с неподдельной искренностью, так что, когда Марджори повернулась к нему, ее губы раскрылись — аромат сочной мякоти груши, — и они упали на кровать, слившись в объятии, лихорадочный жар ее губ — на его губах.

Тогда-то впервые Стона и познал физическую страсть. Марджори словно обвилась вокруг него, он чувствовал вкус ее слюны, ее пота, ее кожи. Он вдыхал запах ее духов и мыла. Ощущал ее дыхание на своем ухе. Оборочки ее белой блузки, ее кардиган, бретельки и чашечки ее бюстгальтера были смяты, спущены до талии. Он целовал ее белые веснушчатые плечи. Ее тело, ее грудь словно рождались из пены одежды, расцветали — как цветок, как Венера, как Primavera,[51] — будто сама весна расцветала перед ним. Груди ее были истинным плодом юношеских фантазий: такие полные, такие упругие, они казались такими нежными на ощупь. В глубокой ложбинке между ними прятался золотой крестик на золотой цепочке. Стона нежно взял обе груди в ладони и прижался губами к соскам.

Лежа связанным в ящике, в поту и моче, Стона вдруг почувствовал, что отвратительно возбужден. После того как в тот вечер он вернулся к себе в общежитие, крадучись, чтобы не разбудить соседа по комнате, он нырнул под одеяло и, положив на низ живота носовой платок, стал поглаживать себя, пытаясь представить в своих объятиях Нанни. Но по сравнению с телом Марджори тело Нанни было подобно ее белым теннисным туфлям — изящное и элегантное, узенькое и консервативное, грациозное, практичное — ничего лишнего. Фигура, которая останется хорошей даже после рождения детей. Всегда подтянутая, всегда элегантная — и в теннисном костюме, и в купальнике у клубного бассейна.

Как он любил Нанни! Неужели возможно так беззаветно любить одну женщину и испытывать такое вожделение к другой? Почему это грешно? Рядом с ним, всего в нескольких футах, спал его сосед по комнате, а он представлял себе, как Марджори сидит на нем верхом, касаясь его губ то одним своим соском, то другим, и тут его язык вырвался изо рта, лизнув темноту, а сам он резко перевернулся на живот.

На следующий вечер он снова пригласил ее пообедать с ним, и снова они поднялись по скрипучей лестнице к ней в комнату, и снова, в пыльном свете уличного фонаря, Стона целовал ее груди, ее соски, ее золотой крестик, бормоча что-то вроде молитвы, чтобы ему не пришлось сегодня ночью возвращаться в общежитие, к своему носовому платку.

Марджори крепко прижала его голову к своей груди:

— В наше первое свидание, Стона, в тот чудесный вечер сорок три дня тому назад…

Он принялся быстро считать в уме, озадаченный ее точностью:

— Я думаю…

— Я давно хотела тебя спросить, знаешь, милый, я, когда проснулась на следующее утро… ну… там у меня все было в таком ужасном беспорядке… И я слишком много выпила, а со мной такого вообще не бывает, и я до тех пор никогда шампанского не пробовала. Я не собиралась тебе об этом говорить. Но я что хочу сказать — я ведь не помню, то есть я правда не помню — может, у нас с тобой что-то было? Мне так плохо было утром от всего того, что я выпила, но, как я уже сказала… там у меня все оказалось… в беспорядке. — Взгляд Стоны не дрогнул, он смотрел прямо ей в глаза — искренне и честно, по-джентльменски. А в глазах Марджори сейчас стояли слезы. — Мне ужасно стыдно, что, может, я позволила своим страстям взять надо мной верх, потому как даже в тот вечер я уже поняла, видя, как ты мне пальто подавал и как руки коснулся, когда объяснял, какой вилкой надо сначала есть, я поняла, что мы с тобой настоящая пара и влюбимся друг в друга, как оно с нами и получилось. — Тут Стона позволил своему взгляду смягчиться, что, как он понимал, означало: «Да, это правда». Грех умолчания. Или он и вправду ее любит? Голова его плыла в жарком мареве вожделения. — Нормально-то я про такие неловкости и говорить бы не стала, да только я уже на две недели запоздала, ну, ты понимаешь, запоздала с месячными, и через неделю мне, может, к врачу придется пойти, если ты сам сможешь вспомнить, что я себя в тот вечер плохо повела.

Товарищи по «Плащу и кинжалу» все устроили. «Мы берем на себя заботу о таких вещах, — сказал ему парень постарше, казавшийся Стоне, в его двадцать лет, таким многоопытным. Он сидел, положив ноги на письменный стол вишневого дерева, прямо между стопками книг. — Харолд даст тебе адрес. Возьми с собой деньги — наличными».

Стона сказал Марджори:

— Я хочу на тебе жениться. — И он нежно коснулся ее щеки. — Но мне ведь еще два года остается до получения степени магистра. — Он продолжал говорить: — Моя карьера… Наша с тобой семья… В должное время… — Он придумывал сценарии о том, как отец лишает его наследства. — Сделай это сейчас. Ради меня. Ради нас — и в будущие годы Бог даст нам счастье родить много детей.

Потом, как-то вечером, на улице, соседствовавшей с небезопасным районом, Стона подвел Марджори к дому, адрес которого ему дали его сотоварищи. Это была приемная врача. Рабочий день уже закончился. Они постучали в дверь и вслед за доктором прошли через холл в приемную. Здесь занавеси были задернуты и свет выключен. Стона держал Марджори за руку. От аквариума в углу комнаты шел голубоватый свет. Единственным другим источником света была приоткрытая дверь в кабинет врача. Стона сжал руку Марджори, потом выпустил ее, чтобы достать из кармана деньги. Марджори наклонилась и рассматривала рыбок в аквариуме, всячески стараясь не глядеть на доктора.

— Это морские ангелы, — сказал доктор. Голубой свет окутывал лицо Марджори. — Они очаровательны, — сказал доктор. Стона вложил ему в руку деньги. — Не правда ли? — сказал доктор.

Стона крепко обнял ее, стараясь приободрить. Слава Богу, она — сильная девочка. Они приняли решение, и она не рассыпается на составные. Марджори повернулась и пошла вслед за доктором в другую комнату, но, прежде чем тот закрыл дверь, обернулась к Стоне и одними губами сказала: «Я тебя люблю». Ее глаза еще раз спрашивали, уверен ли он, что это — единственно возможный путь, и Стона, до самой последней минуты по-прежнему ее убеждая, кивнул «Да».

Потом, глядя сквозь матовое дверное стекло кабинета на расплывчатые фигуры врача и Марджори, он попытался убедить и себя самого. Ему всего двадцать, он — студент. Он любит Нанни. Они уже подобрали имена для своих будущих детей. Родители его были бы просто раздавлены горем. Ему было видно, как Марджори ложится на спину, ее фигура сквозь матовое стекло виделась какими-то отдельными пятнами, так что казалось, что ее просто втянуло в стол. Доктор подкатил к столу поднос с инструментами; после этого ни тот ни другая вроде бы не шевелились — темные расплывчатые тени, застывшие без движения. Стона всем сердцем молил простить ему этот смертный грех, силился вызвать ту же мольбу в сердце Марджори. Он отвернулся от двери в кабинет и уставился на рыбок. Как же он сможет заставить себя признаться в этом хоть когда-нибудь? Как он сможет хоть когда-нибудь стереть это из памяти?

Он опустился на стул, потом снова встал.

Он слышал, как по улице промчался автомобиль, слышал, как булькают пузырьки в аквариуме. Он наклонился поближе к голубому свету и стал пристально разглядывать рыбок за стеклом. Они не плавали, просто висели в воде без движения. Как же он скажет Марджори, что не собирается жениться на ней через два года? Как ему теперь ужиться с самим собой? Нос его коснулся стекла аквариума. Рыбки поплыли, их длинные изящные плавники тихонько трепетали, жабры пульсировали, посверкивая…

И тут раздался крик Марджори. Она все кричала, кричала, а Стона промчался через холл, с грохотом выскочил в дверь и бросился бежать по улице.

Этот крик был последним, что ему было о ней известно.


— Сбавь скорость, — сказал Тео Коллин. — На пару милек помедленней, чем весь поток.

Они двигались на север по шоссе номер 17, движение здесь было довольно напряженным, но не более того. Шли по центральной полосе. На коленях у Тео лежали сотовый телефон и телефонный справочник компании «Петрохим», который Тео заложил большим пальцем на букве «Б». Движение по этой дороге обычно замедлялось сразу за водонапорными башнями, но в этот час, сразу за башнями, у них откроются просто золотые возможности: если случится ДТП или вообще что-нибудь неожиданное, они смогут свернуть чуть ли не на дюжину подъездных путей и парковок у пассажа в Парамусе.

Они пересекли шоссе номер 208.

— О’кей, — сказал он Коллин. — Теперь веди осторожно и смотри — ни звука!

— Ты не понимаешь, — сказала Коллин. — Там на солнце просто духовка.

— Ты говоришь совсем как он.

— Он сказал — у него слабое сердце. Если бы только мы могли держать его в каком-то другом месте…

— Ты что, с ним разговаривала?

— Нет. Я просто сказала, что мы могли бы…

— Ты с ним болтала? Ты же собиралась его только покормить!

— У него инфаркт был три года назад…

— Конечно, он будет говорить такие вещи. А ты никогда не могла разобрать, правду тебе говорят или лапшу на уши вешают.

Тео набрал номер. Он уже дал им услышать свой голос на пленке и теперь снова собирался дать им возможность себя услышать. А это вовсе не входило в его планы. С начала и до конца общение должно было вестись голосом Стоны Брауна. Черт бы побрал этого Брауна — все дело испортил!

На второй звонок ответил мужской голос:

— Специальный агент Джексон.

Тео откликнулся не сразу. Пусть мертвое молчание обрушится на этого федерала. Помехи в дешевом телефоне здорово исказили голос Тео:

— А по имени-то тебя как зовут?

— Тони Джексон. Кто говорит?

Может, Тео знал этого человека? Он силился вспомнить. Вспоминал имена и фамилии. Друзей отца. Сотрудников службы безопасности «Петрохима». Нет, он его не знал.

— Ты как, очень опасен? Ты — тигр?

Коллин удивленно взглянула на мужа. Она никогда толком не понимала мужчин.

— По какому делу вы звоните? — резко спросил Джексон.

Тоненьким детским голоском Тео пропищал:

— Рычи давай! — Потом сказал: — Понял. Ты — Тони-младший.

— Этот телефон предназначен для деловых переговоров ФБР. Если у вас нет к нам никакого дела, будьте добры немедленно отсоединиться, в ином случае вы будете арестованы за попытку помешать расследованию.

— Убери свой член подальше, Джексон. Дело будет делаться так. Деньги упакуете в мешки для стираного белья фирмы «Эдди Бауэр». Никаких звуковых сигнальных устройств, красящих закладок, никаких приборов слежения, никаких последующих счетов. Если мы что-то обнаружим, Браун — труп. Вам позвонят позже с дальнейшими инструкциями.

— Подождите, не вешайте трубку! Мне нужны доказательства, что он у вас.

— Ты что, меня лжецом называешь?!

— У нас уже было семь звонков.

— Я спрашиваю, ты меня лжецом называешь?

— Мы заплатим, только если будут доказательства.

— Я представляю «Воинов радуги», и мы послали вам кассету, которую к этому времени вы уже прослушали.

Воцарилось молчание, и Тео представил себе, как группа мужчин, с Дейвом Томкинсом и Брэдфордом Россом в их числе, обменивается взглядами, не снимая наушников. У них на линии — похититель. Наверняка каждый из них, точно так же, как сейчас Тео, почувствовал, как тихонько забился пульс начинающейся эрекции.

Но после паузы Джексон сказал:

— Жена не смогла подтвердить, что это его голос. Нам нужны солидные доказательства.

У Тео все внутри сжалось. Они блефуют. Скорее всего блефуют. Неужели Браун в худшем состоянии, чем он, Тео, рассчитывал? Может, Коллин права? Нет. Они просто пытаются вывести его из себя. Они тянут время, хотят заманить его в ловушку, заставить выдать себя. Они его затрахать хотят, а он этого терпеть не может! И он произнес сквозь зубы:

— Мы планировали освободить его сегодня вечером. Но теперь ты можешь доложить своему шефу, а жене Брауна сообщить, что из-за ваших игр мы задержим его еще на один день. До завтрашнего вечера. Вот во что вам обойдется ваш блеф. А еще, Джексон, ты, мудила, если солжешь мне еще хоть раз, я прикончу этого сукиного сына. — И Тео со злостью захлопнул свой сотовый.

— Что происходит?

— Только теперь не напортачь. Давай по левой полосе.

— Я умею водить машину. Говори, что они тебе сказали.

— Просто пытались меня разозлить, заставить проговориться.

— Что они тебе сказали?

— Ох Господи! Сказали, что отдадут деньги, как только мы будем готовы.

Коллин свернула налево у Сэддл-Ривер, как было запланировано, и въехала в район новостроек.

— Я думаю, нам надо его отпустить, — сказала она. — Отказаться от всего этого.

Тео смотрел в окно на новые, с иголочки, дома с высокими портиками по фасаду; фонари над входными дверями сверкали стеклом и медью.

— Тебя что, успех и правда так пугает?

— Они его голос не узнали, верно? Они даже не поверили, что он у нас!

— А мне трудно поверить, что ты способна сорвать осуществление нашей мечты, когда мы уже так близко к этому подошли.

— Мы держим человека, которому срочно надо в больницу. Он может умереть, Тео!

— Это не имеет никакого отношения к Брауну, Коллин. Тебе не кажется странным, что в Вэйле, как раз когда все у нас стало налаживаться и ты была готова продавать «Гудлайф», у тебя случился нервный срыв? А в Хилтон-Хед…

— Я говорю об ответственности за жизнь человека, которого мы запеленали, точно мумию, и держим в жарком и душном ящике… — Коллин уже кричала.

— Нет! Ты только думаешь, что говоришь именно об этом, а на самом деле просто боишься, что не сможешь больше упрекать меня за то, что я мешаю нам добиться больших денег. Боишься, что вместо этого ты теперь…

— Хватит! — Ее голос сорвался на визг, и в машине вдруг воцарилась гулкая тишина.

Коллин резко затормозила на красный свет, потом развернулась и выехала назад, на дорогу номер 17. Они проехали мимо кафе «Сиззлер», запах бифштекса заполнил машину, и Коллин спокойно сказала:

— Если мистер Браун умрет, мы погибли.

— Почему бы тебе не рассказать мне, что ему будут делать в больнице?

Коллин нечего было ответить.

— Скажи-ка мне, доктор. Что смогут сделать в больнице человеку, перенесшему небольшой шок и слегка задетому пулей? Объясни мне. Я хочу знать. Серьезно.

Она сморщила губы. Слишком крепко держала руль, так что руки выдавали ее возраст.

— Поговори со мной. Я жду инструкций от эксперта.

Они проехали большой магазин инструментов и три независимых друг от друга мебельных, выстроившихся в ряд. Все три торговали хламом самого низкого пошиба. Дурацкая это была затея, с «Инсайдерами». В мире и так полно мебельных магазинов.

— Ты боишься достигнуть цели, вот в чем дело, — сказал Тео. — Мы с тобой сейчас на расстоянии одного удара сердца от того, чтобы сделать выстрел, который услышит весь мир, и ты просто не можешь с этим справиться.

Коллин молчала.

Но Тео знал, что дело не только в этом. Она сомневается в нем самом. Она не верит, что он может заставить окружающий мир встрепенуться и прислушаться к нему. Он захватил в заложники значительного, обладающего властью человека, а когда выставил свои условия, они попытались его игнорировать. Именно так она это и восприняла. Вроде он, Тео, по-прежнему в самом конце очереди за бесплатной похлебкой, вроде он человек, способный только на то, чтобы чьи-то приказы выполнять. Ничего в их жизни не изменилось. Ну и низкое же мнение о нем у его жены!

Торговый центр, магазин «Меха», магазин «Левитт’с». Красочный щит — реклама экскурсионных поездок на лимузине. Еще один — новостная команда Седьмого канала: Чад Стёрджен — Коллин его чуть не до сердцебиения обожает — навис над дорогой бок о бок с девушкой, вещающей о погоде. Машин было мало. Тео пришла в голову идея. Если он сделает еще один звонок, они все равно смогут выехать на 208-ю в сторону туннеля Холланд-Тоннел и, развернувшись, попасть на скоростное шоссе. Коллин следила, как он буквально вбивает в телефон кнопки, набирая номер. Тео Волковяк способен управлять событиями. Тео Волковяк умеет заставить таких, как Чад Стёрджен и спецагент Тони Джексон, сквозь обруч прыгать, да и всех, кого пожелает, тоже.

— Джексон, дело будет делаться вот как, — сказал Тео, пристально глядя на Коллин. — Мне надо, чтобы сегодня вечером, перед программой местных новостей, жена Стоны Брауна появилась на Седьмом канале. Надо, чтобы она сказала, что ее мужа держат «Воины радуги» за экологические преступления. Надо, чтобы она сказала, что понимает — он в полном порядке и будет возвращен, когда поставленные условия будут выполнены. Я хочу, чтобы она заявила, что экологический преступник Стона Браун задержан на лишний день из-за нежелания спецагента ФБР сотрудничать. Это ясно, Джексон?

— Я вас слышал, — ответил тот.

— Я спросил — это ясно?

— Ясно, — сказал Джексон, — но обещать не могу.

— Джексон, это произойдет, иначе Браун будет казнен, а твоя карьера лопнет как мыльный пузырь. — Тео открыл телефонный справочник «Петрохима» на фамилии вице-президента компании, которого они сначала планировали стащить, да потом выяснили, что у него есть шофер. — И если ты вынудишь нас убить Брауна, нашей следующей целью будет Майкл Грэм, проживающий по улице Кресент-Драйв, дом 22, в районе Флорам-Парк. Потом — Олден Холкум… Понимаешь, о чем я? Они станут валиться один за другим как костяшки домино, пока не будут выполнены наши условия. Они не будут заложниками, к ним станут относиться, как к солдатам во время войны. Это война, Джексон.

Тео закрыл телефон и велел Коллин ехать на восток. Он не позволит всяким Джексонам себя унижать. Он не допустит, чтобы Коллин сомневалась в его способностях, вроде бы давая ему понять, что те не очень значительные неудачи, с которыми им пришлось в последнее время столкнуться, — его вина.

Он сжал колено жены:

— Ну, что я всегда говорил? «От делового человека хорошей цены не получишь, хорошую цену получишь от человека голодного». Мы заставим Джексона очень сильно проголодаться. Дейва Томкинса и Брэдфорда Росса тоже.

Они ехали в полном молчании. Поток машин постепенно густел. Они проезжали харчевни, склады, бензоколонки и целые ряды маленьких деревянных кабинок — послевоенных сортиров. Но, черт возьми, Коллин пора бы зарубить себе на носу, что приказы отдает он, Тео.

Зубчатый силуэт Нью-Йорк-Сити прорезал горизонт, и они развернулись на юг, на скоростное шоссе.


Нанни сидела в рабочем кресле Стоны, прислушиваясь к громкому тиканью его корабельных часов, когда в дверь постучал Джексон.

— Да, — откликнулась она на стук и внимательно смотрела, как Джексон входит в кабинет. Ему, должно быть, около сорока пяти, он в том же возрасте, в каком был бы Тимоти Томпсон, если бы остался жив. Она молила Бога, чтобы Джексон понимал, что делает.

Он нес под мышкой расстегнутый портфель. Усаживаясь на кабинетный стул напротив Нанни, Джексон опустил портфель на пол и сказал:

— Постарайтесь быть как можно естественнее. Мы хотим, чтобы жена Стоны Брауна была у себя дома, как дома. Олицетворяла.

Нанни видела, что он по-настоящему озабочен. Он действительно хочет, хочет всей душой, найти ее мужа. Из портфеля послышался телефонный звонок. Джексон резко откинул крышку и выхватил телефон.

— Джексон, — сказал он.

Но может ли она ему довериться?

— Что такое КПЛ?[52] — резко спросил Джексон. Нанни почувствовала, что он пользуется авторитетом.

Может быть, они уже узнали про Оуквилль?

— Сделайте это, да побыстрей, — сказал он, щелчком захлопнул телефон и бросил его в портфель, на стопку папок.

— Я должна олицетворять? — спросила Нанни.

— Точно. — Его телефон снова зазвонил. Джексон извиняющимся жестом поднял вверх ладонь и потянулся вниз, за телефоном.

Он говорил о дополнительном времени. Он произнес: «Настоятельная необходимость». Он сказал: «Мне нужно двести человек для проверки украденных и арендованных машин». Он поднялся со стула. «Возможно, фургон, темно-синий». Джексон направился к двери. «И мне нужно еще сто человек проверить — всех бывших служащих „Петрохима“». Он вышел в коридор. Оглушающий шум, поднятый полицейскими и телевизионщиками в гостиной, ворвался в кабинет, и голос Джексона сразу растворился в этом шуме. Нанни крепче сжала кожаные подлокотники кресла Стоны. Повернула голову вбок и вдохнула сладковато-масленый запах его волос.

В кабинет бесшумно проскользнула Джейн и захлопнула дверь.

— Они хотят, чтобы ты сидела в глубоком кресле. У камина. — На Джейн была свежая белая блузка. Мужского покроя, но ее собственная. — Сейчас устанавливают свет. Брэдфорд Росс и Дейв Томкинс разговаривают с репортерами. Они уже предупредили их, что ты не станешь отвечать ни на какие вопросы.

Жених Джейн, Джо, теперь тоже был здесь. Наверху или в задней части дома, в застекленной комнате «Флорида». Он привез Джейн чистую одежду и вселил в нее чуть больше оптимизма и уверенности. Джейн всегда была довольно ранимой девочкой, всегда спешила укрыться за маминой юбкой, могла расплакаться из-за недружелюбного пса или из-за наглого незнакомца. Но с Джо ей будет хорошо.

— Я принесла тебе чай.

— А как там Джо? — спросила Нанни.

— Он останется у нас на всю ночь. — Джейн подала матери кружку с чаем. — Виктор звонил. Он вылетит рейсом, который отправляется из Сеула через четыре часа.

Нанни хотелось, чтобы Виктор был дома, когда вернется Стона. Ей хотелось, чтобы Джейн была уверена в своем женихе.

— Доверие — это самое главное, — сказала Нанни, отпивая из кружки теплый чай с молоком. — Во взаимоотношениях.

— Да, мама, — ответила Джейн. — Я ему полностью доверяю.

— Твой муж должен выявить в тебе все самое лучшее.

Именно так и сделал Стона. Она жила полной жизнью, полностью реализовала себя благодаря ему.

В тот момент, когда теплый край кружки коснулся ее подбородка, взгляд Нанни упал на ее собственное имя: оно было напечатано на голубом ярлыке, приклеенном к папке в раскрытом портфеле Джексона. Нанни поставила кружку на стол Стоны и соскользнула с его рабочего кресла. Стоя на коленях, она провела пальцами по краю папки. Почему они собирают сведения обо мне, когда у них и без этого так много работы? Как может дело, заведенное на меня, помочь найти Стону? Ее возмущало то, что они принимают обстоятельность за компетентность. Ее возмущало то, как они маскируют отсутствие реальной идеи аккуратностью и точностью речей и действий.

Открыв папку, Нанни не увидела там ни одной страницы, испещренной заметками Джексона о его интервью с ней, или его выводов о состоянии ее психики, о том, что она думает. Она не увидела там и списка мер, основанных на предоставленной ею информации. То, что Нанни там увидела, вызвало горячую волну крови, бросившейся сначала ей в лицо и глаза, а затем разлившейся по всему телу. Глянцевая черно-белая фотография, на которой холодным ноябрьским днем Нанни и еще одна женщина, в шерстяных свитерах, держа плакаты, шагают рука об руку по Ньюарку в колонне других людей. «Свобода, Власть, Справедливость!» Нежаркое ноябрьское солнце ярко освещает лицо Нанни — лицо тридцатипятилетней матери двух маленьких детей, у которой прелестный дом и преданный муж; лицо женщины, пока еще верящей, что она способна сама определить, как ей следует жить. И это лицо обведено красным кружком.

Она кончиками пальцев взялась за уголок фотографии и отодвинула снимок в сторону. Когда она увидела то, что лежало под ним, у нее перехватило дыхание. Она не могла отвести глаз от собственного изображения: на фотографии ее ладони сжимали щеки Тимоти Томпсона, тело которого было разорвано пополам взрывом бомбы. После взрыва Нанни бросилась к тому, что осталось от человека, — к его торсу, рукам, голове. Ноги Тимоти тоже были видны на снимке, их отбросило на противоположную сторону тротуара, к сетчатому забору. Ноги повисли на заборе, они дергались, будто пытались убежать прочь от этого места. Брюки у Тимоти были розового цвета.

На самом краешке снимка забор упирался в храм Святой Марии. Черными чернилами прямо через ступени храма шла надпись от руки, дата и время дня — 16.01. Нанни помнила, как в тот прохладный осенний день ощутила, что тепло покидает тело Тимоти Томпсона. Она подумала было, что надо бы перевернуть его вниз головой, чтобы не дать выпасть внутренним органам. Но буквально в несколько секунд осознала, что Тимоти умирает, и поняла, что единственное, что она может сейчас для него сделать, — это держать ему голову, пока он не умрет. Она лгала ему в эти последние минуты его жизни: «Все хорошо. Все у тебя будет хорошо». Она все еще помнила его захлебывающееся дыхание, упругую жесткость его высоко зачесанных курчавых волос, помнила, как желтело его лицо. Она держала руками его голову, не давая ему взглянуть на ту сторону тротуара, не давая увидеть его собственные ноги, и в этот момент церковные колокола пробили четыре раза — совершенно спокойно, как в любой другой день. Равнодушие тех колоколов привело Нанни к кризису веры, затянувшемуся на долгие годы. А теперь она увидела, что так же спокойно, рутинно какой-то агент ФБР щелкнул затвором камеры, сделав снимок.

— Мама! — Джейн была потрясена. — Это же ты!

— Боже мой!

— Что это? Где?

— Этот юноша был ни в чем не виноват. Он никак не мог знать, что у него в вещевом мешке бомба. Наша группа была абсолютно мирной.

— Но ты-то что там делала?

— Меня привлекли к работе по защите гражданских прав через церковь. Всего на несколько месяцев. Но Ньюарк тогда словно с ума сошел. Гнев, злоба, расовые бунты. В мирные группы проникали представители более радикальных групп. Невозможно было понять, кто говорит тебе правду. Половина людей обвиняла «Черных пантер», другая половина — ФБР.

— А кто этот человек?

— Это ведь было очень давно, Джейн. Мы все тогда верили, что Богу угодно, чтобы мы потрудились ради великих перемен. — Нанни не отрывала глаз от фотографий, от своего лица, которое было на двадцать три года моложе. — Твой отец тогда был совершенно погружен в работу. Он ушел в себя. Вы с Виктором стали ходить в школу, а я стала задумываться, что же такое — я? Как мне определить себя? Я — мать, я — жена, я веду дом, очень хороший, полный хороших вещей. Но все это далось мне легко, и я не ставила себе и не добивалась своих собственных целей. Я чувствовала себя какой-то отсоединенной от происходящего. Но в те годы, что последовали за этим взрывом, я пришла к выводу, что жизнь начинает строиться у тебя дома, с того, что ты все делаешь как можно лучше, делаешь все для своей семьи. Ты не можешь просто взять и выйти в мир, чтобы начать его изменять, Джейн. Он меняется сам по себе в результате кумулятивного эффекта тех хороших дел, которые мы делаем у себя дома.

В дверь кабинета ворвался Джексон, и по выражению его лица Нанни поняла, что он вспомнил о папке, оставленной им в открытом портфеле. С сотовым телефоном в кармане пиджака, от которого его костюм сидел на нем криво, он остановился за стулом и медленно опустил руки на его полированную деревянную спинку. С того места на полу, где они с Джейн стояли на коленях над фотографиями, Нанни посмотрела на Джексона. Она смотрела на него пристально, без чувства неловкости, будто разглядывала снимок, ища на нем искусные затенения, затемненные фигуры, темные цели. Смотрела безжалостно, не думая о том, что он чувствует себя не в своей тарелке, не испытывая никакого желания отвести взгляд от его лица. Она смотрела на Джексона, совершенно не принимая Джексона в расчет.


— Желтый с коричневым шарф от «Шанель». Подарок твоего отца. Найди его. Пожалуйста. — Нанни сидела у туалетного столика в одной комбинации. Подняла одну руку, потом другую и принюхалась. Нет, дело не в этом. Однако она на всякий случай снова покатала под мышками шарик антиперспиранта. Расчесала волосы щеткой, глядя в зеркало на свое потемневшее, в пятнах, изможденное лицо. Это было лицо женщины, которая засыпает перед телевизором во время позднего фильма, а потом с трудом добирается до постели и долго лежит без сна. Лицо пожилой женщины, которая живет одна.

Может быть, это что-то во рту? Такой вкус, как от гнилого зуба. Нанни почистила зубы, оттерла зубной щеткой язык. Теперь она смотрела в раскрытую дверь ванной на ту сторону кровати, где всегда спал Стона, вспоминая, как он любил, лежа там, наблюдать за ней, когда она остывала у туалетного столика после ванны.

Вкус мяты оставался свежим у нее во рту, пока она пыталась припудрить темные круги под глазами и покрывшуюся пятнами кожу щек. Однако у изножия кровати, надевая платье, приготовленное для нее Джейн, дурной запах, преследовавший ее повсюду, снова вернулся к ней. Слабый запах гнилых яблок или чего-то похуже. Она чувствовала его на коже рук, ощущала на языке, в горле.

— Они нанимают шеф-повара для особых случаев, вместо того чтобы устраивать приемы в ресторане, — говорила Джейн. Но Нанни ее не слушала. Дочь рассказывала ей об обеде у родителей Джо в честь его помолвки с ней. Она хотела отвлечь Нанни, но это было бесполезно, так как Нанни могла двигаться только в одном направлении: она стремительно погружалась в глубины тихой паники. Сейчас она завязывала узлом желто-коричневый шарф. — У них посреди стола стоял огромный фарфоровый горшок в форме быка, а в нем палые листья, совсем немного цветов и несколько стеблей диких трав. Если бы этот букет составляла я, он выглядел бы вульгарно, а на самом деле он был совершенно восхитительный.

Только ее преданность Стоне помогала Нанни сохранять контроль над собой. Она должна оставаться спокойной. Одной лишь силой воли она должна вернуть его домой.

* * *

Остановившись внизу, у лестницы, она увидела яркий свет телевизионных ламп, сиявший сквозь дверной проем гостиной и четко высветивший Джексона и телеоператора — совсем молодого человека, мальчишку прямо со школьной скамьи, которому явно надо было бы как следует подстричься. Джексон, глядя на Нанни, постучал кончиком пальца по циферблату наручных часов, а она в ответ подняла указательный палец и скользнула в кабинет Стоны. Портфель Джексона и папки с досье исчезли.

Нанни открыла дверцы музыкального центра Стоны. На пяти черных панелях красовались небольшие белые ярлычки: On/Off, CD, Пленка, Столов., Гостин., Патио, Все динам. и так далее, десятки ярлычков. Стона сделал их специально, чтобы Нанни было удобно. Он очень любил технические новинки. Обожал делать ярлычки и составлять каталоги. Любил все систематизировать.

В дверь кабинета постучали.

— Миссис Браун, — окликнул ее Джексон. — Время.

Она помнила, как Стона наслаждался своим новым стереоцентром. Он потратил весь конец недели на то, чтобы протянуть провода через плинтусы, неумело просверливал отверстия в стенах, портя штукатурку. В гостиной ему пришлось перевесить картину «Школа на реке Гудзон», когда отверстие для провода к динамику у книжного шкафа оказалось прямо посередине стены.

Она отыскала нужный диск.

— Миссис Браун, прошу вас. Одна минута. — Голос Джексона балансировал на грани между мольбой и приказанием.

Нанни нажала несколько кнопок, думая о том, как пальцы Стоны держали ручку, выводившую на ярлычках печатные буквы, а потом разглаживали эти ярлычки на панелях стереосистемы. И вот она уже идет по коридору вслед за торопливо шагающим перед ней Джексоном, словно решившим, что его энергичный шаг сможет заставить ее двигаться быстрее… Но она что-то сделала не так, она не слышала музыки, не слышала песни — их с мужем песни. Впрочем, времени вернуться и все исправить уже не было. Если он смотрит передачу, он увидит ее шарф, и это даст ему понять, что Нанни простила его за Оуквилль. После инфаркта, когда он снова вышел на работу, Стона подарил ей этот шарф, без всяких объяснений, а она приняла подарок, ничего не сказав, хотя оба понимали, что это означает. Шарф этот она ни разу так и не надела.

— Кончайте треп! — приказал Джексон, и пятнадцать мужчин, находившихся в столовой — агенты ФБР и полицейские, — тут же умолкли.

Нанни свернула за угол и, сощурив глаза от света жарко сияющих ламп, вошла в гостиную, где репортеры продолжали беседовать между собой, в то же время внимательно ее разглядывая. Нестриженый парнишка, с планшетом и в наушниках, перевел ее через черные кабели, протянувшиеся по бухарскому ковру, который Нанни и Стона привезли из Турции, помог обойти напольный канделябр, под углом прислоненный к дивану. Он подвел ее к глубокому желтому креслу с подголовником и сказал:

— Просто говорите обычным тоном, будто беседуете с кем-то. Мы начнем обратный отсчет от пяти примерно через девяносто секунд.

Значит, Джексон солгал, что осталась одна минута. Нанни подумала, не сбегать ли обратно в кабинет, поправить там, чтобы песня зазвучала как надо. Но вдруг, словно удар ножом, ее пронзила фантомная боль в груди. Она сдвинулась чуть вбок в кресле, как бы пытаясь уйти от нависающей над ней боли, и вспомнила о той женщине из Оуквилля. Сейчас перед ней, ниже камер, сидели две молодые женщины, по-турецки поджав под себя ноги, и держали в руках карточки-шпаргалки. Гвалт в комнате, полной репортеров, постепенно угас. Не слышалось ни бормотанья, ни шепота, стало так тихо, что она расслышала мелодию песни, доносящуюся из крохотных динамиков, установленных на книжной полке по обеим сторонам их свадебной фотографии. Значит, все-таки получилось! Мужчина, сидевший на диване, поднялся на ноги и поправил на подлокотнике тяжелое покрывало. Другой осторожно снял футляр от камеры со стола в стиле шестидесятых годов девятнадцатого века и бесшумно опустил футляр на пол. Все стояли выпрямившись, словно дети, которых отчитывают взрослые; ни звука не слышалось от двадцати или более репортеров, сгрудившихся в торце комнаты и уставившихся на Нанни в желтом глубоком кресле. Она никогда не видела репортеров, проявлявших хоть какое-то почтение к кому-либо. Она знала их агрессивными и бесцеремонными. Боль нарастала, заполняя всю грудь, поднимаясь к горлу, а песня все звучала у Нанни в ушах — песня, которую они со Стоной обычно ставили, прощаясь в конце выходных на неделю, когда еще учились в колледже. Нанни было слышно, как вращаются камеры, как тихонько жужжат лампы, и когда она взглянула на заполнивших комнату молчащих репортеров, она вдруг возненавидела их за ту трагедию, которую знаменовала их уважительная предупредительность.


Коллин резала зеленый лук для салата, когда на экране телевизора возникло лицо миссис Браун. Коллин выпустила нож. Ручка ножа громко стукнула о разделочную доску. Эта женщина выглядела совсем не так, как Коллин ее себе представляла, — она не была ни молодой, ни высокой, ни кричаще разодетой. Она вовсе не была похожа на женщину, привыкшую сидеть за главным столом на благотворительном банкете или на женщину, представляющую Палому Пикассо и Барбару Буш, призывавших вносить деньги в фонд Музея Гуггенхайма. Это была просто изможденная женщина в самом обыкновенном платье с шелковым шарфом, в жакете кофейного цвета. Она сидела в кресле колониального стиля и отчаянно пыталась следовать указаниям Тео.

Голос ее подрагивал, но речь была твердой. «Мы любим тебя, Стона, — говорила она. — Если ты слышишь нас, будь уверен — мы делаем все возможное, чтобы ты мог вернуться домой. Сейчас у нас нет причин сомневаться, что тебя захватила группа, называющая себя „Воины радуги“».

— Ага! — произнес Тео. — Я же тебе говорил, па. Это за экологию.

— Потрясно! — сказала Тиффани.

Коллин подошла поближе к телевизору.

— Несчастная женщина, — пробормотала Дот.

Лицо миссис Браун то и дело освещалось вспышками фотокамер, над ее головой метались микрофоны. Она на мгновение умолкла — казалось, она не знает, что следует дальше сказать; лицо ее словно застыло. Она выглядела совершенно затравленной. Ее глаза глядели словно из глубоких темных колодцев; высокие, обтянутые нежной кожей скулы казались очень хрупкими. Но вот сжатые губы снова пришли в движение, хотя все лицо оставалось совершенно безжизненным. Где-то за ее креслом звучала музыка.

— Это — «Я с тобой скоро увижусь», — сказала Дот.

А миссис Браун продолжала: «Это очень прискорбно, но задержка с твоим возвращением вызвана самими расследователями».

Тео пальцем показал на экран:

— Кто-то там явно руководит событиями!

— Очень странно, — заметил Малкольм.

На этом все и закончилось. Коллин вздохнула с облегчением. Дот опрокинула кастрюльку с макаронными ракушками в дуршлаг и принялась его встряхивать, чтобы стекла вода. Пар от горячих ракушек поднимался прямо ей в лицо.

Однако по ТВ сразу же пошли заголовки местных новостей. Главной темой по-прежнему было похищение. Снова появилась фотография мистера Стоны Брауна, на ней совершенно невозможно было узнать человека, за которым Коллин только что ухаживала. Опять упомянули «Воинов радуги». Размер выкупа не назван. Снова на экране дом Браунов, Чад Стёрджен в гостиной. Репортеры и мужчины, по неуклюжей грубоватости которых можно было отличить полицейских, мельтешили на заднем плане. Телевизионные лампы ярко высвечивали пустое желтое кресло.

— А вот и Дейв Томкинс, — сказал Малкольм.

Дот подняла голову и взглянула на экран.

— Он малость похудел, — заметила она.

Коллин посмотрела на Тео: она понимала, что он ищет взглядом кого-нибудь, кто, кроме Дейва, может его знать. Брэдфорда Росса или еще кого-нибудь из «Петрохима».

«Это странная, прямо-таки парадоксальная история, — говорил Чад Стёрджен. — Самый стойкий защитник окружающей среды в высших эшелонах „Петрохима“ взят в заложники, как утверждают его похитители, за экологические преступления».

— Тоже мне защитник нашелся! — сказала Тиффани.

«В данный момент остается только выяснить, кто такие эти „Воины радуги“. Твой черед, Тоши».

Тиффани вскинула кулаки над головой. Ей бы следовало побрить под мышками, подумала Коллин.

— Пусть грянет революция!

— Не надо так говорить, — сказала ей Коллин. — Это ведь трагедия. Ты видела лицо этой несчастной женщины?

Эта женщина не была ни высокомерной, ни шикарной: на самом деле она казалась такой же, как сама Коллин.

— Все это просто ужасно, — сказала Дот, ставя тарелку с едой перед Малкольмом и подавая ему вилку. — Ракушки с баклажанами, как ты любишь, — добавила она.

— Ну, убедился, пап? Довольно профессионально, на мой взгляд.

— Здорово звучит, — откликнулась Тиффани. — Экотеррористы!

— Ох, прошу вас! — произнесла Коллин. — Какие же они террористы? Это просто ужас какой-то, что они сделали!

— По правде говоря, я не знаю, чему верить, — заговорил наконец Малкольм. — Со стороны глядя, трудно понять, кто тут кого за ниточки дергает. Но одно могу вам точно сказать: его жену не показали бы по телику, если бы не принимали все это всерьез.

— А Эрика говорит, это как раз то, что нужно движению за коноплю. Радикальные действия. Если хотя бы один человек из десяти начнет ее выращивать, мы заткнем глотки всем судам. И у Джорджа Вашингтона, и у Томаса Джефферсона были целые плантации конопли. Абсолютные радикалы — прическа конский хвост и туфли с пряжками!

— Если какой-нибудь псих сбежит из психушки и приставит револьвер к шее заложника, — сказал Малкольм, — приходится идти ему на уступки. Только это не делает из него профессионала.

— А вот и нет, дедуль, — возразила ему Тиффани. — На этот раз все по-настоящему. Наркотики — всего лишь начало. Мы просто выжидаем. А это — революция.

— Мы? — спросила Коллин.

Тео похлопал отца по руке:

— Девочка — настоящая отличница. Голова у нее хорошо варит.

Да школа-то не очень хорошая, подумала Коллин. Самой первой тратой из полученных ими денег будет чек за будущий год в подготовительной школе.

— Положим конец крупным корпорациям — уничтожим одну за другой, — пообещала Тиффани.

Коллин радовало, что ее родители не дожили до разрушения Лудлоу. Нехорошо, что Тиффани приходится расти посреди трущоб.

— Я пока налью тебе полстакана, — предложила Дот, — а ты сама сможешь потом налить еще, если захочешь. — Она поставила картонку молока у стакана Тиффани. — Это полезно для твоих замечательных зубов.

На одной стороне картонки виднелась расплывчатая фотография маленькой девочки. Под ней шла надпись: «Вы меня видели?»

— Но если они держат жертву, — рассуждал Малкольм, — чего они хотели добиться, заставив жену выступить по ТВ? Выглядит как-то импульсивно. Иррационально. Вроде что-то у них пошло не так.

— Ох ты, Боже мой! — произнес Тео.

Импульсивно. Иррационально. Не так. Коллин содрогнулась от фактической стороны того, что они натворили. Человек — их пленник — в гробу!

Малкольм поставил локти на стол.

— Они хотят получить деньги по-быстрому и — насколько это возможно — по-тихому. Они не выиграют…

— Да все это — ради огласки, — перебила деда Тиффани. — Они хотят, чтобы люди задумались об окружающей среде.

Лицо Тео расплылось в улыбке:

— Эта девочка точно пойдет в колледж учиться.

— Так что ты думаешь, эти экологические штучки — всерьез? Не для того, чтоб со следа сбить?

Тео кивнул:

— Я верю этому, пап. В самом деле верю.

— Это великий исторический момент, — заявила Тиффани.

— Немедленно прекрати! — Коллин отреагировала слишком резко. Тиффани надулась. Поковыряла палочками ракушки у себя на тарелке. — То, что произошло с этим человеком, просто ужасно, а вы обсуждаете, хороший это был план или плохой, и не благородное ли это дело, а где-то находится связанный, ни в чем не повинный человек…

— Полегче, Коллин! — остановил ее Тео. — Остынь!

Малкольм посмотрел на Коллин так, что она сразу почувствовала себя виноватой.

— Тоже мне ни в чем не повинный! — Тиффани подняла глаза к потолку, кончики китайских палочек тоже поднялись кверху. — Очень может быть, что мистер Петрохим сейчас наслаждается жизнью, как никогда раньше. Остынь, мам.

— А я уверен, что мистер Браун в полном порядке, — сказал Тео.

— Могу поспорить, они там кормят его вегетарианской едой, — продолжала Тиффани, — не покрытой пестицидами, которые его собственная компания целыми тоннами выпускает. Кстати, между прочим, конопля растет без всякой химии, а это лишний повод, чтобы «Петрохим» ее ненавидел, а еще — конопля не истощает почву. Поспорим, они дают ему соевое молоко, и оно ему нравится.

— О-ох, — произнесла Дот. — Я как раз собиралась сказать, заведующий отделом пищевых складов сообщил мне, что они не поставляют соевое молоко. Он сказал, раньше они продавали соевый творог, но его никто не покупал.

— Спасибо, бабуль. Эрика говорит, надо в Ашертон поехать, там можно купить. Не беспокойся.

Коллин необходимо было проверить, как там мистер Браун. День был невыносимо жаркий. Она уехала из мини-складов еще до самого страшного пекла. Она могла только вообразить, что там происходит. Сегодня утром он выглядел гораздо лучше, но к тому времени, как ей надо было уходить — даже после воды и полбаночки «Эншуэ», — он уже не очень хорошо соображал. Что бы там ни говорил Тео, мистер Браун нуждается в уходе. И она сказала Тео:

— У меня сегодня встреча назначена.

Он посмотрел на нее, ничего не понимая.

— Жены в яхт-клубе встречаются, — объяснила она. — Тебе незачем туда ехать.

— Да и тебе незачем.

Она энергично потрясла головой.

— Мы все дело сорвем, если станем там слишком часто появляться. Это будет странно выглядеть. Вроде нам так уж не терпится.

— Ты не прав, — сказала она ему.

— Об этом мы попозже поговорим.

— Да-а, — протянула Тиффани. — Этого мужика там, наверно, обхаживают девахи-неряхи, в сандалиях на босу ногу и с вот такими баллонищами… Ну, я что хочу сказать, они никак не в моем стиле, но политически я с ними солидарна.

Взгляд Коллин заставил Тео опустить глаза.

— По моему опыту, — сказал Малкольм, положив ладонь на руку внучки, — люди, решившиеся на преступление… Их вовсе не заботит жизнь других людей. Они, может, на поверхности и кажутся такими же, как мы, да только внутри они ничего такого не чувствуют. Не как мы все.

Пальцы Коллин крепко сжали ручку вилки.

— Поеду сразу, как мы поедим. — Ей было страшно при мысли о том, что происходит с ее мужем.

— Давай сменим тему, — сказал Тео.

— Кто-то же должен бороться с этой системой. — Тиффани взболтала молоко в картонке и пощелкала палочками под фотографией девочки. — Малолетнюю девчушку похищают, ее лицо помещают на такой вот картонке — и все! Но когда нарушается безопасность президентов корпораций или политиков или судей, то это уже революция. Это — государственная измена против капиталистического строя. Если этих похитителей поймают, я вам обещаю — их на электростуле поджарят, как пить дать.

— Заткнись, Тиффани! — сорвался Тео.

— Мученики, — сказала она. — Тостики подгорелые.

* * *

Капля воды шлепнулась на клейкую ленту, залепившую левый глаз Стоны. В горле у него зазвучали слова: «Простите меня, святой отец, ибо я согрешил».

Он увидел лицо Нанни по ту сторону столика в ресторане «У Марселя», лицо Нанни, озаренное снизу светом свечи. Она успела взять только одну ложку крем-брюле. И совершенно невероятным образом ложка оказалась отброшенной на край столика, длинное желто-коричневое пятно протянулось через белоснежную скатерть. Это было столь невероятно, что Роберт спросил, все ли в порядке с едой. Стона допил портвейн и сделал знак, чтобы бокал наполнили снова. Махнул Роберту, чтобы тот ушел.

В тот день Стона с огромным облегчением услышал новости об Оуквилле. Он позвонил в ресторан «У Марселя» и заказал столик, потом позвонил Нанни. Когда они заказали десерт, Нанни сказала:

— Ты выглядишь спокойным и веселым. Впервые за много недель.

— Да это все мой паршивый желудок. Он меня замучил. — К тому же Стона все это время очень плохо спал. Ком в горле становился все плотнее и плотнее. — Но теперь все прошло.

И он высоко поднял бокал с портвейном.

— Динь-динь, — произнесла Нанни, подняв руку, в которой ничего не было.

Так же, как много раз до этого случая, она не знала, что именно они празднуют. Да и не хотела знать. Она полагала, что он и так слишком много времени уделяет работе, чтобы позволить рабочим делам заполонить каждую свободную минуту их жизни.

— Я подумывала о часах для Джейн к окончанию колледжа, — сказала Нанни. — Нужно хорошие часики ей купить. Золотые.

— В настоящее время контроль над расходами — наполовину и моя обязанность.

— Конечно, дорогой. Но молодой женщине следует носить золотые часики. Ты так не думаешь?

Много лет тому назад Стона вел себя за обеденным столом, как на рабочем совещании. Он указывал на Джейн: «Отчитывайся. Что у тебя в школе?» Потом — на Виктора: «Как с победами в футболе?» Поэтому Нанни установила правило, что по вечерам, в первые полчаса после прихода домой, Стона вообще не разговаривает. Ему необходимо расслабиться.

— Вот что в последнее время не давало нам покоя, — начал Стона.

Он давно хотел рассказать Нанни про Оуквилль — просто чтобы облегчить душу, — поэтому и бросился напролом, не обращая внимания на вопрос о подарке для Джейн. Нанни уступила, вздохнув и откинувшись на спинку стула, на губах ее заиграла спокойная терпеливая улыбка, ложечка застыла над десертом. Она всегда была готова его поддержать, просто старалась видеть все в перспективе — ради него, ради их семьи, а Стона к этой ее черте относился с большим уважением. Он понимал — она ждет, чтобы он скинул груз со своих плеч, а потом снова тактично вернется к разговору о том, что подарить Джейн в день окончания колледжа.

Он стал рассказывать жене о побочном продукте, спускаемом тринадцатью заводами химического подразделения компании, производящими растворитель, который используется при прессовании пластиков.

— Одна женщина, — говорил он, — которой просто нечем занять свое время, решила развязать кампанию по поводу незначительных следов этого побочного продукта в составе воды около завода в Оуквилле, в штате Огайо, где она проживает. Заявила, что это наносит вред здоровью, что риск очень велик. Оуквилльские журналисты с радостью ухватились за эту новость.

— А что обнаружили ваши собственные эксперты? — спросила Нанни. — Там действительно есть риск нанести вред здоровью людей?

— Ну, если ответить кратко, то — нет. И все же — да. Возможно, что есть. Я бы не сказал, что я полностью оправдываю эту ситуацию, но научно ничего не доказано. Все абсолютно неубедительно. Мы приобрели специальное очистительное устройство, чтобы избавляться от этого вещества. По тому, что нам было предложено, трудно понять, как эта очистка осуществляется. Но в некоторых случаях лучше не спрашивать. Самое важное, что нам удалось как-то прикрыть собственные задницы. Мы же не могли прервать производственный процесс на время расследования. Министерство юстиции и лоббисты помогут нам продержаться по крайней мере…

— Каков же предполагаемый вред здоровью на самом деле? — Нанни начинала терять терпение. Она проломила ложкой корочку из жженого сахара на своем крем-брюле.

— Вообще ничего еще не доказано. Дело в том, что через семь лет мы переведем эти заводы за океан, так что к этому времени вопрос отпадет сам собой. Индия принимает два самых крупных завода просто с раскрытыми объятиями. А они практически равны пяти. Один, возможно, возьмет Венесуэла. Бангладеш и Турция. А до тех пор нам просто необходимо, чтобы заводы продолжали работать. Но эта женщина организовала местную экологическую группу, а потом стала привлекать в нее людей, живущих рядом с другими нашими заводами. А ведь таких заводов в США тринадцать! Я знаю, ты терпеть не можешь разговоров о процентах, но в химическом подразделении это очень значительная цифра, вполне достаточная, чтобы вызвать резкое понижение акций на целый год. А у нас и так было достаточно судебных исков из-за этой женщины, хватило бы на то, чтобы обанкротить самого короля Фейсала,[53] да только оказалось, что она — совсем без средств. Так что ей терять нечего. Ей все это только выгодно. Она — председатель собственной экологической группы. Она придумала «Канал любви», наверное, чеки туда рекой текут. А еще она устроила вовсе уж странный рекламный трюк: сфотографировалась совсем голой до пояса, и все массмедиа просто с ума посходили. Так что она…

— Ты хочешь сказать, что из-за химикатов у нее…

— Да нет, нет, ты меня неправильно поняла. Смысл в том, что не ясно, как судебные дела должны вестись в отношении лиц, не имеющих за душой ни гроша. Должны ли они обладать такими же прерогативами? Если в какой-либо игре ты можешь только выиграть, если не можешь ничего поставить, это вряд ли справедливо по отношению к другой стороне. Необходимо было ее дискредитировать. Но большой удачей для нас было заполучить на нашу сторону АЗО — Агентство по защите окружающей среды. Несколько недель назад я разговаривал с двумя их расследователями и сказал им, что понимаю — в данный момент будет неэтично, если «Петрохим» пригласит их на работу, но когда расследование завершится, мы возьмем их в наш собственный отдел экологической защиты с зарплатой, вдвое превышающей их нынешнюю. А сегодня все бумаги из суда были отозваны. Дело закрыто. И все это уже не существенно. Давай поговорим о часах для Джейн.

— У нее был рак груди? — Нанни застыла в напряжении.

— Это же вовсе не связанные друг с другом вещи. Конечно, ужасно для нее. И для кого угодно. Нанни, я же не говорю, что это не ужасно. Я просто говорю, что это не наша вина. — Стона оглядел зал ресторана, потом снова взглянул на жену: — Думаю, золотые часики для Джейн — просто великолепная идея.

Стона увидел, как губы Нанни сомкнулись вокруг ложечки с крем-брюле, затем она вдруг вынула ложечку изо рта — по-прежнему полную крема. Он увидел, как Нанни сделала какое-то странное движение вбок, словно собралась встать, но передумала. Провела ложкой по скатерти, запачкав ее желто-коричневым кремом, и вдруг отшвырнула ложку, будто та обожгла ей руку.

Стона все это видел, но стоял на своем. Он опьянел от светлого портвейна и от чувства облегчения. Ему хотелось убедить Нанни, что он все сделал правильно. Он хвастался, он — человек, у которого все получается как надо. Он продолжал говорить о том, как в тот день — вместо падения, которого они целый месяц так опасались, — взлетели вверх акции «Петрохима».

— И не думай, что в городском обществе все поддерживают эту женщину. Они прекрасно понимают ценность рабочих мест и недвижимости, люди ведь должны выплачивать ипотеку за свои дома, вносить плату за автомобили. Никому не понравится, если завод закроется из-за ложных причин, потому что какая-то женщина без средств…

— Ты сказал, ее необходимо было дискредитировать? — спросила Нанни. Она очень медленно произносила слова.

Роберт убрал ложку Нанни и положил чистую возле ее тарелки. Пятно на скатерти он прикрыл чистой салфеткой. Стона заказал еще портвейна, а стоявший перед ним бокал допил одним большим глотком.

— Самому крупному нанимателю рабочей силы требуется…

Лицо Нанни застыло, таким неподвижным Стона его никогда раньше не видел. Глаза метались, оглядывая зал, будто ища, на чем бы задержаться, но подбородок и рот не двигались, будто замерзли. Она сидела на стуле как-то странно, тяжело склонившись на один бок, словно это была не она сама, а мягкая кукла, сделанная по ее образу и подобию.

— Что вы с ней сделали?

Он и тогда понимал — нельзя было это делать. Господи, я совершал ошибки, и я понимаю, этот ящик — мое наказание за них, а теперь я молю о прощении. Молю дать мне шанс прожить остаток моей жизни как должно.

— Ничего, — ответил Стона. — Наши люди внедрялись на их собрания. Понемногу выкапывали всякую грязь. Вели разведывательную работу — обычная рутина. Это же единственный способ выровнять игровое поле. Но теперь все это уже не имеет значения — ведь проверяльщики играют в нашей команде. В этом главный смысл.

Нанни вглядывалась в лицо мужа.

— Ради всего святого, не будь такой наивной, — сказал он. — Разве ты не знаешь — в большинстве стран… Господи. В Италии, например, «Петрохим» оплачивает весь процесс выборов. La bustarella? Маленький конвертик. Ты не в курсе? Ты просто выпала из игры, дорогая.

Чем они руководят, по ее мнению? Бесплатной столовой для бедных? Должность Стоны позволяла Нанни работать полный рабочий день на добровольных началах — без всякой оплаты — в храме, для Детского фонда, в благотворительной организации «Хэмлин». А кто пачками чеков спасал ее жизнь, когда за ней горшки выносили в больнице Святого Фомы? Они никогда не говорили об этом друг с другом, но разве между ними не было достигнуто понимание? Разве правда об этом не была известна им обоим? Они были настоящей парой, они были единым целым. Компромиссы Стоны — трудные, неоднозначные последствия некоторых его решений, некоторые особенности стратегии «Петрохима» — уравновешивались добрыми делами Нанни. И вообще, его компромиссы были не такими уж вредоносными, потому что даже если завод и строился ближе по соседству, чем людям того хотелось, он приносил им огромное число хорошо оплачиваемых, надежных рабочих мест, так что семьи вполне могли на это рассчитывать. Незначительные жертвы приносили продукцию и процветание всем и каждому. Разумеется, иногда эти жертвы навязывались людям, Стона знал об этом, но зато ведь существовала благотворительная деятельность Нанни… Если подвести баланс, они вместе, как единое целое, оказывались очень даже в выигрыше.

Нанни прижала руку к груди.

— Моя преданность тебе превыше всего, — произнесла она наконец. — Ты ведь это знаешь, не правда ли? Ты мог бы совершить убийство, и оно не поколебало бы мою преданность. Но… — Нанни умолкла, ища нужные слова, и если бы не искала их, если бы не произнесла их так четко, они могли бы показаться ничего не значащими. Но она тщательно выговорила каждый слог, и Стона пришел в ярость. — Ты меня разочаровываешь, — сказала она.


Стона тогда проснулся посреди ночи, оттого что замерз; в спальне влажно пахло свежими огурцами. Он скользнул рукой по туго натянутой холодной простыне на той стороне кровати, где спала Нанни. Открыл глаза и разглядел в прямоугольнике света нечеткий силуэт жены, сидящей у туалетного столика. Она опиралась локтями о его крышку, лицо пряталось в ладонях. Не произнося ни слова, Стона похлопал ладонью по тумбочке, нащупывая очки. Нанни сидела у туалетного столика голышом. Она подняла голову. Громко хлюпнула носом и высморкалась. Она плакала. Принимала ванну с огуречным настоем. Стона хорошо знал этот заведенный ею порядок: Нанни выходила из ванны, вытиралась двумя полотенцами, стелила третье, свежее, полотенце на туалетный пуфик, открывала дверь в спальню, чтобы вышел пар, и сидела так, остывая после ванны.

В тот момент он почувствовал, что ему до смерти надоела предсказуемость его жены. Он не желал признавать, что ее горе — это его вина. И пока он смотрел, как тоненькие ручейки воды стекают с ее волос, рисуя зигзаги на обнаженной коже, он испытывал ненависть к ее стойкости, к ее предсказуемости, к ее правильности и наивной вере в моральные принципы. «А что обнаружили ваши собственные эксперты? Там действительно есть риск нанести вред здоровью людей?» Как будто хоть что-то в жизни бывает так просто. Он ненавидел ее за ее веру в то, что он никогда ее не разочарует. Ненавидел за ее вечные аллергии, за тридцать пять лет этого чертового хлюпанья красным носом, за головные боли из-за синусита, за карманы, полные влажных носовых платков. Ненавидел ее тощие ноги и костлявые плечи и мясистую складку на животе. Ненавидел ее единственную опавшую грудь — просто обвисшая кожа и сосок, глядящий в пол. Ненавидел тугой шрам, невыразительный и твердый, протянувшийся над самым сердцем. Ненавидел даже и то, что кожа там была гладко натянута и казалась более молодой, чем на той морщинистой груди, что осталась нетронутой.

И в тот момент он решил, что — пока еще не совсем состарился — он заведет себе женщину помоложе, с полной грудью и пышными бедрами. У него ведь уже была такая женщина много лет назад… и Стона снова погрузился в сон, вспоминая тепло, шедшее — словно от горячего теста — из ложбинки на ее груди. Но когда утром он проснулся и увидел спящую рядом Нанни, он ощутил в сердце страшный холод, который так и не покидал его в течение всего дня. Вернувшись вечером с работы, он занес в дом портфель, снял пальто, открыл холодильник, чтобы взять тоник с лаймом, и тут холод охватил всю грудь, сжал ее, словно тисками, и сердце вдруг перестало биться.

Все то время, что он лежал в отделении интенсивной терапии, и потом, в те тридцать семь дней, что он выздоравливал, и все последующие три года они никогда больше ни словом не обмолвились об Оуквилле.

«Господи, поверь мне, — молил Стона, — если у меня будет возможность снова жить вне этого ящика, я изменю свою жизнь. Я понимаю — Нанни была права. Всегда можно найти „правильное“ решение. Благодарю тебя, Господи, за это наказание, за данную мне возможность исправить мои моральные принципы».

Стона вглядывался в прошлое. Он проводил сейчас переоценку своей жизни — эпизод за эпизодом. Несколько опрометчивых поступков в начале их брака. Он никогда не переступал черту, но его вожделение было неукротимым, и он знал, что, если бы ситуация сложилась так, а не иначе, устоять он бы не смог. Он обманул бы Нанни. С налогами тоже бывало — в первые годы, пока они еще не встали на ноги. Была еще сделка с недвижимостью в Пенсильвании. За время своей работы он принимал десятки решений, приносивших вред ни в чем не повинным людям, — все ради благополучия компании.

Самое страшное было то, что случилось в Оуквилле. Он понял, что все, что он тогда делал, — это зло. Более того, ему было стыдно, что он пытался выставить себя в наилучшем свете, как-то замазать тот факт, что у женщины из Оуквилля — рак груди, и все это — перед сидевшей напротив него Нанни, терпеливо слушавшей его россказни. Он думал только о том, чтобы сбросить этот груз со своих плеч, переложить его на плечи жены, ему необходимо было похвастаться, похвалить себя. Как мог он так обойтись с ней? Ему было стыдно за мысли, что пришли ему в голову в ту ночь, когда он смотрел на Нанни, остывавшую после ванны. Но они не были его настоящими мыслями, даже в тот самый момент. Это его гнев на себя самого, попытка защититься — вот что заставило его с такой ненавистью думать о Нанни. На самом деле он вовсе не имел этого в виду. Когда на следующий день с ним случился инфаркт, он винил в этом напряжение предыдущих месяцев и реакцию Нанни. Но, выздоравливая, он постепенно осознал, что инфаркт был ему наказанием, и он испытывал благодарность за это. Решил, что отныне с каждым днем станет любить Нанни все сильнее. Так оно и вышло на самом деле.

«Если Ты освободишь меня из этого ящика, о Господь, я буду служить Тебе верой и правдой. Я брошу работу и посвящу свою жизнь Нанни и ее добрым делам. Прости мне, Отче, ибо я грешил».

И Стона методично листал страницы своей жизни, прося прощения за каждый компромисс, на который ему когда-либо приходилось идти.


У Брауна при себе были деньги. Вчерашним утром, когда Тео просматривал его бумажник, ища карточку «Американ экспресс», он увидел пачку зеленых. Тео вовсе не был воришкой, он не собирался брать эти деньги, но ситуация изменилась.

— Спортивная сумка в багажнике, — сказал он Коллин, подняв Брауна на ноги. Когда Коллин, пригнувшись, прошла под дверью бокса, Тео просунул пальцы под витки клейкой ленты, в теплые влажные карманы. Выхватил бумажник с деньгами и пачку банкнот, скрепленных металлическим зажимом. К тому времени как Коллин вернулась с бутылкой воды, деньги успели перебраться в карман Тео.

Уже спустились сумерки, оставалось всего минут пятнадцать до закрытия мини-складов на ночь. Тео стянул пластырь со рта Брауна, и тот сразу выплюнул кляп.

— Без разговоров, — приказал ему Тео.

Браун опустил голову.

Коллин, взявшись пальцами за подбородок, приподняла ему голову.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она.

— Прошу вас…

Тео бросил на нее злой взгляд. Он держал Брауна за полосу клейкой ленты, протянувшейся у того между лопатками, и медленно и осторожно его отпустил. Потом отступил назад, протянув к нему руки, чтобы подхватить, если что. Браун стоял совершенно самостоятельно, и Тео поднял брови, глядя на Коллин: «Разве я не прав? Разве я тебе не говорил?» Теперь Коллин могла действовать сама, без его помощи. Это ведь была ее идея.

Тео присел на корточки у двери — следить за тем, что происходит снаружи. Вытянул из кармана бумажник. Пять пятидесяток, влажных, но совершенно новых. Он лизнул палец и попытался вытащить шестую — не получилось. Пачка банкнот в зажиме состояла всего лишь из бумажек в один доллар. Зато их было, по-видимому, двадцать, а то и двадцать пять. Он вложил в зажим и пятидесятки и взвесил толстую пачку денег на ладони. Но… черт возьми, зажим-то — фирменный, петрохимовский. Точно такие же дешевые металлические зажимы для денег компания дарила всем своим служащим на Рождество в каком-то году, когда Тео там еще работал. Тео тогда так обозлился, что сразу же выкинул зажим. К тому Рождеству Тео уже стало ясно, что ему в «Петрохиме» никакое продвижение не светит. А ведь его шеф обещал ему, что с должности начальника военизированной охраны он будет быстро продвигаться по службе. Тео хотел включиться в работу разведки «Петрохима», собирать сведения о клиентах, о группах защитников окружающей среды, заниматься расследованиями, выяснять и заносить в досье личностные и профессиональные характеристики сотрудников компании. Он уже представлял себе, как будет работать под прикрытием — станет распространять дезинформацию на рынках сбыта, выплачивая вознаграждение арабам, оказывая влияние на мелких политиков. Но ему вскоре стало ясно, что такая работа делается высшими представителями Службы безопасности «Петрохима» — бывшими сотрудниками армейской разведки, ЦРУ и ФБР. Полицейскому из небольшого городка, такому как Тео, никогда не пробиться на самый верх. На той рождественской вечеринке Тео взял да и подошел к шефу, прямо спросив его об обещанном повышении. И шеф ответил: «Ты хорошо работаешь. Продолжай в том же духе. Ты нравишься нам на этом месте». А потом всем им вручили по маленькой коробочке для драгоценностей, в которой лежал такой вот пятидесятицентовый зажим для денег с выгравированным на нем логотипом «Петрохима».

— Время, — сказал Тео. Коллин давала Брауну «Слим-фаст». Нельзя допустить, чтобы проходящий мимо охранник сказал им, что пора уезжать из мини-складов. — Быстрей, — поторопил он жену. — Ему в кроватку пора!

Браун выглядел гораздо лучше. Вода и воздух пошли ему на пользу. Отрывая новые куски клейкой ленты, Тео вспоминал о тех нескольких месяцах, когда в «Петрохиме» проводилось сокращение рабочих мест. Он должен был входить в рабочие кабинеты вместе с сотрудником отдела кадров, юристом компании и охранником в форме, чтобы сообщить людям об их увольнении. Кадровик зачитывал постановление, а Тео сразу же провожал уволенного на стоянку машин. Все лето он по субботам отправлялся на работу — проводить этих людей в здание «Петрохима», чтобы они могли упаковать фотографии детей в рамках, групповые снимки с коллегами, дружеские шаржи, приколотые к пробковым доскам для сообщений, цветы в горшках, стаканчики для ручек и карандашей с надписью «Самому лучшему в мире папочке». Это были люди, которые всю жизнь проработали в «Петрохиме», но компания опасалась, что они могут нарочно испортить компьютеры или похитить секретную информацию. Как будто какая-нибудь сотрудница отдела, владевшего информацией о росте доходов, только и ждала этого дня, чтобы осуществить свой план продажи петрохимовских секретов оптом и в розницу.

Когда шеф дал Тео это задание, он сказал: «Раз уж тебе наскучили твои теперешние обязанности, у меня есть для тебя кое-что, что может тебе понравиться. К тому же — оплата сверхурочных за субботы». Он не прямо, но все же намекнул на временное отстранение Тео от службы в полиции. Сказал, им нужен человек, не боящийся силу применить. Тео возненавидел своего шефа. Он их всех ненавидел — снизу и до самого Брэдфорда Росса.

Тео заклеил рот Брауну свежим куском клейкой ленты и, когда они снова укладывали его в ящик, внимательно следил за выражением глаз Коллин, боясь, что она хочет бросить все это дело.

Почти в полной темноте, уже сидя в машине, она сказала:

— Я думаю, нам надо его отпустить.

По направлению к ним шел охранник, покачивая фонарем. Тео подумал, а не взять ли ее на пушку? Что, если он ответит: «О’кей, твоя взяла». Что она тогда сделает? Попросит охранника помочь ей отвезти Брауна в больницу? Неужели она полагает, что Тео не видит ее насквозь?

— Спокойной ночи, ребята, — попрощался охранник, проходя мимо их машины.

Тео помахал рукой ему в ответ.

— Во всем, что идет не так в нашей с тобой жизни, ты всегда винишь других, — сказала Коллин.

Его жена в него совсем не верит.


Тео и Коллин отправились в яхт-клуб, а Тиффани работала в позднюю смену в харчевне «Такос» у Джои, так что Малкольм оставил дверь в ванную открытой и не побеспокоился зажечь свет. Но вдруг услышал, что ребята поднимаются по лестнице, и потянулся вперед на стульчаке, чтобы захлопнуть дверь. «…Ты должна поверить, что все получится», — услышал Малкольм слова Тео. Потом — голос Коллин: «Я боюсь». Она явно чуть не плакала. «Мне надо, чтобы ты мне доверяла», — говорил Тео. И Малкольм ужасно огорчился за Тео. Коллин не оказывает ему никакой поддержки в этом предприятии с яхт-клубом. «Я сейчас приду», — сказал Тео, и Малкольм услышал, что Коллин, идя по коридору в их комнату, плачет.

Он зажег свет и взял зубную щетку. Из спальни доносилось знакомое потрескивание его полицейской рации. Это была оперативная частота из Ашертона — опер-частота-один, он установил ее из-за этого похищения. Тео и правда заинтересовался этим делом. Должно быть, их обсуждение за обедом, напомнившее Малкольму волнующие дни его службы в полиции, заставили Тео вспомнить о его неудачах. Всю свою жизнь Тео, стоило ему потерпеть неудачу, засовывал руки поглубже в карманы и покидал поле боя. Но это дело его, конечно, заинтересовало, оно заинтересовало даже Коллин. Она вроде такая возбужденная стала, когда пошли новости. Это, конечно, потому что она жену увидела, вот что ее разволновало, это точно.

Малкольм почистил зубы, принял таблетки. Помыл махровой салфеткой шею и за ушами. Он уже чувствовал себя — как это говорят об умирающих? — спокойным, примирившимся. Жалко, что Тео двадцать лет назад не сказал ему, что не хочет, чтобы его мерили по мерке Дейва Томкинса. Малкольм целый день чуть волосы на себе не рвал. Но важно, что сейчас они снова понимают друг друга. Он выжал воду из салфетки и, вешая ее на рожок у двери, все еще мог слышать потрескивание опер-частоты, доносящееся из спальни.

Вытерев лицо и руки, Малкольм открыл дверь ванной и прямо-таки наткнулся на Тео.

— Па! — Тео отскочил назад. — Я думал, ты внизу, в переходе!

— Да нет, уже готовлюсь ко сну. Подумал — лягу-ка сегодня пораньше.

Тео попытался было протиснуться мимо, но Малкольм шагнул вбок, чтобы задержать сына на пару слов.

— Есть что-нибудь новенькое? Я имею в виду — про похищение?

Тео высоко поднял брови, развел руками.

— Я думал про то, какого рода группа могла такое дело предпринять…

— Знаешь, пап, забавно почесать об этом языки за обедом, — прервал его Тео, — но у меня сейчас целая куча дел накопилась в связи с яхт-клубом. — Говоря это, Тео смотрел в сторону. — А как ты себя вообще чувствуешь, а, пап? Дышится хорошо?

— Один приступ сегодня. Но вообще — довольно хорошо.

— Ну и отлично. — Тео снова сделал попытку протиснуться мимо.

— Я просто подумал, может, тебе захочется послушать оперативную частоту? Мы могли бы…

— Ну я же говорю, нет у меня на это времени. И интереса нет. — Это было сказано вовсе не резко. — Я не слушаю полицейское радио с того дня, как ушел из полиции.

Что-то внутри у Малкольма будто рухнуло.

— Ты выглядишь усталым, пап. Давай-ка выспись как следует, и мы завтра поговорим. Я тебе расскажу, какую яхту я собираюсь тебе купить. — Тут Тео раскинул руки во всю ширину коридора. Обхватил отца руками и сжал. — Хорошо снова жить в городе, — сказал он. — Снова быть рядом. Но трудно. Трудно пытаться начать все с начала. Столько тревог.

Руки Малкольма бессильно висели вдоль боков. Сын не обнимал его уже много лет.

Он смотрел, как Тео закрывает дверь в свою бывшую комнату. Потом повернулся и пошел в свою. Посмотрел на сканер у себя на столике, протянул к нему руку, но передумал. Он глядел на него, надеясь, что ослышался, надеясь, что это был телевизор или радио из какой-нибудь припаркованной вблизи машины. Он проявит доверие к Тео, особенно теперь, когда ему так недостает поддержки Коллин. Малкольм никогда не добился бы того успеха, какой выпал на его долю, без поддержки Дот. Может, он съездит в яхт-клуб «Голден-Бэй», посмотрит, как там все расположено, угостит сына ленчем.

Он поколебался еще с минуту, потом коснулся ладонью радиоприемника. Приемник был теплый. Вот черт.

Ведь он любит своего сына. Если бы только он раньше постарался убедиться, что Тео об этом знает. Если бы только Тео доверял ему.


— Запах детской присыпки напоминает мне о нашей первой ночи с твоим отцом, — сказала Нанни.

— Ну, мама! — запротестовала Джейн.

— Ты ведь взрослая женщина, Джейн. А там, внизу, есть люди помоложе тебя, которые пытаются вернуть его домой.

— Я знаю, но…

— Не старайся убедить меня, что вы с Джо еще не спали вместе. — Пар из ванной медленно вплывал через открытую дверь в комнату, где Джейн припудривала детской присыпкой спину матери. Обе они сидели на кровати. — Когда мы с твоим отцом были молодые, время было совсем другое. Он долго за мной ухаживал, мы всего лишь держались за руки… Прежде чем сделать мне предложение, он просил позволения у моего отца. Ни одному из нас и за миллион лет в голову не могло прийти заняться сексом до свадьбы. Секс начинается после — сначала возникает любовь. Это было вдвойне верно для католиков. В нашу свадебную ночь, в Харборсайд-Мэнор, с окнами, распахнутыми на Лонг-Айлендский пролив, мы были всего лишь неопытными детьми, вместе открывавшими для себя что-то новое. — Нанни сделала глубокий вдох и медленно выдохнула воздух, ощутив на своем теле умиротворяющую тяжесть тела Стоны. — Запах детской присыпки и шорох отлива.

Джейн помогла матери надеть халат.

— Мы с Джо хотим устроить большую традиционную свадьбу, вроде вашей с папой. Пара сотен гостей и прием в Тэтчер-Гарден. И мы хотим уехать в настоящей карете, запряженной лошадьми. Все мужчины будут во фраках, а Джо собирается надеть цилиндр.

Нанни снова чувствовала гнилостный запах. Он казался теперь еще сильнее, еще отвратительнее, а Джейн все говорила и говорила, пытаясь как-то отвлечь мать.

А ее мать думала о том, что недавно сказала дочери о продолжительности любви. Но преданность, чувство долга продолжают существовать даже после того, как угасает любовь. Ничто из происшедшего в Оуквилле не смогло изменить преданность Нанни мужу, ее чувство долга по отношению к нему. Ставки были слишком высоки. Она никогда не сделала бы ничего такого, что могло разрушить семью, потому что, кроме семьи, у нее ничего больше не было. Но может ли она сказать, что после Оуквилля любила Стону так же, как раньше, ведь ее уважение к мужу было поколеблено? Взаимоотношения развиваются все дальше и глубже, пока ты не достигнешь границ другого человека. Ты можешь двигаться в пределах этих границ, но не можешь выйти за эти пределы. Это и есть разочарование.

В тот вечер, когда они вернулись из ресторана «У Марселя», Стона ушел к себе в кабинет — позвонить в Саудовскую Аравию менеджеру одного из заводов. Он часто делал так посреди ночи, чтобы застать там людей в самом начале их дня. Нанни вошла в кабинет вслед за ним и, когда он усаживался в кресло, сказала:

— Мне необходимо знать, что ты на самом деле чувствуешь в отношении Оуквилля? Мне надо хоть немного разобраться в том, как это сочетается с твоими принципами.

— Что тебе на самом деле надо, — проговорил Стона, набирая номер, — так это осознать, насколько наивны твои представления о том, как оплачивается наш дом, твои поездки в Италию, твои наряды и приемы, твоя добровольческая…

— Ты хочешь сказать… — начала она яростно, но Стона поднял ладонь, заставив ее замолчать.

— Доброе утро, Марк, — сказал он в трубку. — Как работает твой арабский бен-гей?

Нанни стояла в дверях, скрестив руки на груди, и слушала, как Стона болтает с Марком Мэнсфилдом в Саудовской Аравии о его семье, о ноющих после тенниса мышцах, о количестве выпускаемой продукции и о встрече, которая должна состояться на следующей неделе. Она все стояла там и после того, как Стона повернулся к ней спиной, и голос его звучал легко и оживленно. А Нанни вспомнила, с каким облегчением он говорил ей о результатах происшедшего в Оуквилле, вспомнила о том, какая гордость звучала в его голосе, о праздничной атмосфере обеда, и у нее из глаз хлынули слезы. Он разговаривал с Марком довольно долго, так что Нанни сдалась и пошла спать. Но ей необходимо было понять, как он сможет жить дальше, как сумеет примириться с собственным решением, допустившим то, что произошло в Оуквилле. Она не хотела задавать риторические вопросы. Она хотела услышать его ответ. Ей отчаянно хотелось, чтобы Стона ее убедил. Потому что, если он не сможет ее убедить, значит, она не знает собственного мужа. Человек, которого она знала, больше заботился о детях, чем о самом себе. Он выделял крупные суммы денег чуть ли не полудюжине благотворительных организаций. Ни на минуту не задумавшись, он выписал чек отцу Райану на полную стоимость нового асфальтового покрытия для церковной стоянки машин. Он всегда носил в кармане пачку однодолларовых бумажек, чтобы раздавать чаевые за самые незначительные услуги.

Когда Стона наконец улегся в постель, было поздно, и Нанни решила подождать с разговором до завтра. Но заснуть она не могла, так что, пролежав час, встала с постели и приняла ванну. После ванны, сидя у туалетного столика, она услышала, как Стона нащупывает на тумбочке очки. И пока она сидела там, стирая капли воды с шеи и плеч, она чувствовала, что он наблюдает за ней, и была уверена, что он думает о том, как сильно ее любит. Она была уверена, что он смотрит на ее наготу с тем же желанием, какое испытывал в их первую брачную ночь в Харборсайд-Мэнор. И зная, что он, лежа в кровати посреди ночи, молчит и смотрит на нее с любовью, она почему-то уже не так сильно беспокоилась о его моральных принципах. Он на нее смотрит, он ее любит, и в тот момент это было единственное, что имело значение.

На следующий день у него случился инфаркт.

Сейчас она представляла себе, что он заперт в комнатушке, похожей на тюремную камеру, без нормальных санитарных удобств, без простыней на кровати, без одеяла ночью. Она молилась, чтобы ему позволили посмотреть ее обращение по телевизору, чтобы он увидел ее шарф, услышал песню, услышал ее голос. Он обычно звонил ей из Аргентины, из Саудовской Аравии или из Кливленда и говорил: «Я тут так ужасно разбрасываюсь, что уже не знаю, о чем сам думаю, меня просто рвут на части. Но когда я слышу твой голос, все во мне упорядочивается, снова становится на свои места. Я вспоминаю, кто я такой, что я здесь делаю». И думая о нем, Нанни поняла, что ужасное зловоние — результат ее собственного гниения, ее сомнений в их любви, и это в то самое время, когда он страдает! Это ее черная душа, сомневавшаяся в том, что их любовь выдержит испытание Оуквиллем, это ее отвратительная способность — разглядеть что-то положительное в похищении мужа.

Из любви к нему она должна пойти на все, чтобы вернуть его домой. Но если она скажет Джексону, что похитители могут быть из Оуквилля, если она расскажет, что Стона там натворил… Ее преданность не позволяла ей сделать это.

Она уже задремывала, и мысли ее зависали, не поддаваясь контролю, как бывает во сне. Не слишком ли усердно она работает над собой, стараясь сохранить свою любовь к нему? Неужели это правда, что страх и отчаяние, пронизывающие все ее существо, когда приходит понимание, что Стона может никогда не вернуться, окрашены чувством облегчения? Казалось, она и Стона любят друг друга с каждым днем все сильнее, но не подслащена ли наружная корочка, чтобы прикрыть подкисшее нутро? Похоже было, что Стона после Оуквилля решил любить ее даже больше, чем раньше, — решение, рожденное скорее разумом, чем сердцем. Еще одно решение после рабочего дня, до отказа набитого решениями.

Все, что его интересовало в жизни, — это его карьера. Никто не мог бы достичь таких высот, как он, не имея его необузданного честолюбия. Нанни хотела, чтобы он ушел на пенсию пораньше, чтобы он мог наконец побыть с ней. Ей хотелось, чтобы в оставшиеся им годы жизни он проявлял к ней то же внимание, какое тридцать пять лет отдавал своей карьере. Она хотела обрести прочное место в его предпочтениях. Она хотела быть уверена, что знает своего мужа.

Стона, ты жил ради своей работы, это твоя работа неделя за неделей отнимала тебя у семьи, чтобы ты мог заключать сделки по всему миру, это твоя работа устроила тебе экзамен в Оуквилле — а ты его провалил! — и это твоя работа сейчас отняла тебя у меня. Бедный ты бедный! Ты там не мерзнешь? Я молю Бога, чтобы тебе не было холодно. Мерзавец.

Воскресенье

— Доброе утро, мистер Браун, — сказала женщина. — Сегодня вы вернетесь домой.

Она медленно стянула клейкую ленту с его глаз, и он увидел изящные длинные пальцы с наманикюренными ногтями. Какое облегчение. Даже приятно. Напоминание о том мире, что существует снаружи. Стона подумал о собственной руке, о своей хватке, о том, что надо будет более серьезно поупражняться в игре в гольф. О том, как станет разминать спину и плечи перед меткой для мяча. Широкими шагами мерить площадку для гольфа. Было даже чуть-чуть радостно — твоего лица касаются изящные руки молодой женщины.

Он сидел, выпрямившись в своем ящике. Свет в гараже был тусклый. Женщина в черной маске, похожей на капюшон палача, присела на корточки рядом с ним, поставив на пол фонарь. Вопреки своим опасениям, Стона не ослеп; он закрыл один глаз, потом другой, проверяя свое зрение. Хотелось бы, чтобы оно было более четким, но скорее всего оно сейчас такое же, как всегда. Он не мог быть в этом уверен — он ведь никогда не ходил без очков. Он надевал очки даже тогда, когда вставал ночью помочиться.

Женщина сложила ленту пополам, клейкой стороной внутрь, держа ее за уголки самыми кончиками длинных пальцев; она обращалась с ней так, будто лента заразная. Бросила ее в мешок для мусора у своих ног, потом отогнула повязку у Стоны на лбу.

— Сейчас уже не так больно? — спросила она.

Стона не ответил. В бизнесе — он давно усвоил это правило — если уж ты трахаешь кого-то, нечего притворяться добреньким. Трахни его как следует, и пусть потом оправляется, не теряя достоинства.

Он откинул назад голову, так что затылок лег в подставленную ею ладонь, и на лоб ему полилась струйка холодной воды. И вдруг внутри у него что-то вроде бы раскололось, под ребрами как-то странно забилось, задрожало; он испугался, что начинается инфаркт, и постарался дышать ровно и глубоко. Он выдохнул воздух, но ощущение кома в сердце не стало хуже, только дрожь распространилась по всему животу. Стона плакал.

Женщина, по-прежнему поддерживая его голову, стала утирать ему слезы платком. От платка пахло ее духами. Она оттерла липкие следы клейкой ленты со лба и щек Стоны. Прижала его голову к себе и промокнула ему платком губы и уши. Потом протерла шею, под воротником сорочки тоже. А слезы промыли ему глаза.

— Я тоскую о ней, — прорыдал он.

Женщина крепко прижимала к груди его голову.

— Я не хочу умирать…

— С вами все будет в порядке, мистер Браун.

— Как долго еще?

— Чем скорее, тем лучше для всех, кого это касается.

— Когда?

— Сегодня вечером.

— Нет! — Он затряс головой и вывернулся из ее рук. Он не сможет пережить еще один день в этом ящике. Она что, не понимает, какая тут жара? При его сердце? — Это меня убьет, — сказал он. — Не запирайте меня в ящике. Я умру, — сказал он. — Совсем другое дело, если сидеть вот так. Тогда я могу дышать, — сказал он. — Разве я недостаточно наказан? — Ладонь женщины закрыла ему рот, и у него в голове разверзся ад кромешный.


Женщина по-прежнему сидела рядом с ним. Он сам по-прежнему сидел, привязанный за пояс к торцу ящика, со связанными руками и щиколотками. За то время, что Стона спал, зной усилился. Железная крыша поскрипывала. Женщина спустила с плеч серый комбинезон до самой талии. На ней была бледно-желтая трикотажная блузка без рукавов, с маленьким круглым воротничком и пуговичками, расстегнутыми у горла. Стоне были видны припорошенные белым налетом следы антиперспиранта у нее под мышками.

— Воды, — произнес он. Руки у нее были гораздо красивее, чем она того заслуживала.

Она дала ему пить. По внутренней стороне ее предплечья стекала бусинка пота.

— Возьмите все… все, что у меня есть. — Ему потребовалась уйма времени, чтобы выговорить эти слова. — Если вы попытаетесь получить выкуп, вас поймают. — Голос его набирал силу. — Если вы меня сейчас отпустите, я отдам вам все, что имею. Это не восемнадцать миллионов, но все равно очень много. Я просто хочу уйти с работы. Я принял несколько решений. Хочу провести жизнь с женой и с семьями своих детей. Я едва знаю своего собственного сына… Я все ликвидирую и отдам вам деньги наличными. Это займет всего пару дней. И тогда вас не поймают. Так для вас будет лучше.

С набухшими от слез глазами он умолял эту женщину. Сможет ли он удержаться, сохранить разум? Он медленно и постепенно давал ему уйти, будто все больше и больше отпускал нитку воздушного змея, позволяя этой нитке скользить сквозь пальцы. Позволяя мыслям плыть по воле ветра на тонкой нити, трепеща высоко-высоко над фанерным ящиком. Но когда змей уплывал чуть ли не за пределы видимости, а нить перекашивалась, Стоне становилось страшно, он боялся отпустить ее еще на один виток, боялся, что она соскочит с катушки и, колеблясь под ветром, безвозвратно исчезнет из глаз.

— Однажды я возненавидел свою жену. Возненавидел за то, что она такая хорошая. Такая правильная.

— Я тоже когда-то возненавидела своего мужа.

— Возненавидел за то, что она была права.

— Я понимаю, — прошептала женщина. — Я знаю это чувство. Я тоже там побывала.

— Я знаю, что был не прав. Теперь я это понимаю. Я и тогда это понимал, только никогда не говорил ей об этом.

— Сегодня вечером вы ей скажете.

— Сделайте так, чтобы она обязательно узнала. Пожалуйста, скажите ей. Спецификации танкеров, банкротство Бернхарта, договор с Пакистаном, та женщина в Оуквилле… Сделайте так, чтобы она знала — я об этом сожалею.

— Да, похоже, что все это — дела давно минувших дней. Не надо казнить себя за это. — Она промокнула ему лоб платком. — Незачем плакать о пролитом молоке.

— Обещайте, что вы ей скажете.

— Очень скоро вы сами сможете ей все сказать, мистер Браун.

— И еще про одну вещь.

— Да?

— Это было вожделение. Извращенное.

— Тс-с-с.

— Смотрел, как подружка Джейн купается голышом. А ей было всего тринадцать. И возбудился.

— Тс-с-с! Хватит.

— Нужен священник. Я должен…

— Просто дышите глубже.

— Отец Райан, в храме Святого Фомы. Вы можете ему доверять.

— Дышите поглубже.

— Я сделаю так, что он ни одной душе не скажет.

— Вы же понимаете — мы не можем.

— И еще… Я был совсем мальчишкой, в колледже. Все мое будущее… — Стона взглянул на женщину. — Прости мне, Отче, ибо я грешил, — начал он и вдруг исчез под черной прорезиненной тканью, неожиданно протянувшейся над ящиком. Раздался какой-то хлюпающий звук, словно кто-то шлепал по грязи в резиновых сапогах. Стона провалился куда-то, где его кожа не могла дышать. Он однажды читал, что на Хеллоуин какая-то девочка умерла, потому что ее покрасили с головы до пят серебряной краской. Кожные поры были закупорены. Она задохнулась. Это был костюм рыбы.

— Мистер Браун, как вы? Мистер Браун!

Ему не хватало воздуха. Хлюпающий звук шлепающих по грязи сапог становился все громче. Стона старался побороть приступ морской болезни, раскачивавшей его голову, вгонявшей его в сон. Впервые он осознал, что сон может означать смерть. Он заглатывал сгустившийся воздух. Нет, он не умрет. Он не будет проклят за то, что унес свои грехи с собой в могилу. Заставив себя держать глаза открытыми, он наблюдал за женщиной: черная маска, зеленовато-голубые глаза, выступающие ключицы, комбинезон спущен с плеч до талии. Изящными длинными пальцами женщина нащупала крохотную дырочку в промежности комбинезона. Потянула за сморщенную нитку, но нитка не оборвалась, она тянулась и тянулась. Стона все смотрел, а шов распоролся, широко раскрылся, обнажив ее естество, сочное, влажное, и оттуда выскользнула рыбка величиной не больше его ладони. Рыбка забилась на бетонном полу, следом за ней вылилось целое ведро морской воды. Он следил за тем, как рыбка бьется о бетон. Ее глаза пристально глядели на него, жабры жадно ловили воздух.

* * *

Тео растянулся на спине на диване — голова опирается на один подлокотник, ноги в носках задраны на другой. Ему было слышно, как у заднего крыльца отец постукивает по ступенькам, тычет в них чем-то — все еще ведет речь о том, чтобы их заменить. Тео пересчитал пачку однодолларовых купюр — семнадцать баксов в этом чертовом петрохимовском зажиме. Он тщательно протер зажим подолом рубашки — это же сувенир. Пятидесятки убрал в свой собственный бумажник. Тео чувствовал себя последним подонком из-за того, что взял эти деньги, но сегодня вечером им нужно обеспечить себе дополнительные меры безопасности. Вообще-то он подозревал, что у Коллин в загашнике всегда имеется пара сотен баксов.

— Ау! Dios mió![54] Жара как в жаровне! — Тиффани вышла из своей комнаты, вытаскивая что-то из бумажного пакета. — Глянь-ка, что я для дедули купила.

Тео незаметно сунул доллары в грудной карман.

— Эта штуковина — одна из самых симпатичных и ни к чему не пригодных деревянных скульптур в абстрактном стиле, какие мне когда-либо приходилось видеть.

— Это — валик для ног. Массажер.

— Разумеется, как раз это твоему дедуле больше всего подходит. Вполне в его духе, — заметил Тео. — Уверен, он только об этом и мечтает. Ты в самую точку попала.

— Во всяком случае, у него более широкий взгляд на вещи, чем у большинства живущих в нашем доме.

— Могу поспорить, он с тобой и разведением конопли на ферме займется.

Тиффани принялась катать ногой массажер, а в это время сверху спустилась Коллин.

— Нам надо дела делать, прелесть моя, — произнес Тео.

Сегодня утром, пока Коллин занималась Брауном, он прилепил записку под полкой в телефонной будке в Метьюхене, потом снял брезент с лодки и дал мотору несколько минут поработать вхолостую. Две недели назад, чтобы арендовать эту лодку, он заложил их обручальные кольца, а матери, когда она заметила, что колец нет, сказал, что отдал их почистить. Может быть, он выкупит кольца из заклада, чтобы сохранить их на память, но то новое кольцо, которое он собирается надеть на палец Коллин… Тео знал — она зарыдает.

— Солнышко, — обратилась Коллин к дочери, — ты хоть что-нибудь ела?

— На нижней стороне ступни — семнадцать миллионов нервных окончаний, — сказала Тиффани, — каждое из которых непосредственно связано с каждым отдельным органом или мускулом нашего тела. Включая и легкие. Стимулируя кровяной поток. Я собираюсь приучать деда к более глобальному подходу к жизни.

Тео размышлял над вопросом, усвоил ли Джексон значение цифры восемнадцать с половиной миллионов — суммы самого крупного штрафа за экологические преступления из всех, когда-либо выплаченных корпорациями США. Кажется, такой штраф был выплачен «Ассоциацией Карбид». Тео точно не помнил.

— Мы собираемся праздновать день рождения дедули с пяти до восьми, — сказала Тиффани, — а потом…

— Пир на весь мир! — сказал Тео. Ему надо было снова залучить Коллин на свою сторону.

— …а потом заедем за Эрикой. Если только мы будем там примерно…

— Problemo! — возразил Тео. — Mucho![55]

— Мам, ты же обещала! — Лицо Тиффани из бледного моментально сделалось красным.

— Не смей так разговаривать с матерью! — сказал Тео. — У нас очень важный деловой обед в яхт-клубе сегодня вечером.

Но тут вмешалась Коллин:

— Может быть, мы что-нибудь придумаем.

Господи, ему всего-навсего хотелось оставить немного времени, чтобы спокойно подумать над тем, как пройдет конец этого дня, представить себе все воочию, как это делают горнолыжники перед спуском, а ему опять устраивают ситуацию.

— Придется родителям Эрики…

— Нет! — крикнула Тиффани, и тут отец Тео, шаркая подошвами, вошел в комнату. — Эй, новорожденный! — Тиффани мгновенно сунула массажер обратно в пакет, лицо ее расплылось в улыбке. Тео не мог не отметить, что она гораздо нежнее с дедом, чем с ним.

— Коллин, тебе надо переодеться, нам скоро уходить, — сказал Тео.

— Я хорошо все осмотрел под крыльцом, — сказал Малкольм. — Я мог бы укрепить косоуры на какое-то время обрезками фанеры от того ящика, что ты сделал. Ты не обратил внимания, у нас в сарае нет куска пропитанной, два на четыре? Мне бы подошел двенадцатидюймовый. — Малкольм закашлялся.

— Коллин, а тебе бы подошел двенадцатидюймовый, а? — пошутил Тео.

Коллин повернулась к дочери:

— Может, нам удастся все так устроить, чтобы вас с Эрикой подвезти.

Малкольм все кашлял сухим отрывистым кашлем.

— Тебе бы подошел двенадцати дюймов?..

— А ты еще раз это скажи, пап, может, тогда станет смешно. — Тиффани вскочила и, бросившись к деду, принялась растирать ему спину. Потом помогла ему сесть в кресло. — Мам, — спросила она, — как это ты собираешься все устроить?

Тео видел, что Коллин начинает потихоньку паниковать. А сегодня им лишние споры вовсе ни к чему. Она то и дело подергивала мокрую прядку волос. Господи, она ведь даже не одета!

— Может, стоит пропустить это сегодня, — сказала она мужу. — Вообще отменить.

— Для того чтобы отвезти Эрику на вечеринку? Меня тут что, окружают одни ненормальные?

— Я понимаю, ты очень занят, — сказал Малкольм, когда его дыхание более или менее пришло в норму — кашель сменился мягкими хрипами. — Но в какое время сегодня, по-твоему, мы могли бы обсудить финансовые дела?

Коллин кивала Тео, молча предлагая ему — как бы в преддверии нервного срыва — отказаться от восемнадцати с половиной миллионов, ради того чтобы он смог участвовать в соревнованиях на кубок «Хороший отец — хороший сын». Руки у нее дрожали: вот-вот хлынут слезы.

— Пап, — объявил Тео, — слушай, как все будет. Сегодня завершается сделка с яхт-клубом. Завтра ты и я, ровно в час дня, за ленчем, станем обсуждать финансовые дела. На самом деле, мы устроим ленч. Вдвоем, ты и я, отец и сын, а потом, может, посмотрим футбол или еще какую игру. Вернемся домой и вместе поглядим, что там с задним крыльцом, и ты станешь давать мне указания, как чего правильно распилить, как чего правильно отмерить, и я все это сделаю просто суперкласс. Ровно в час. Не опаздывай.

И Тео растянулся на диване совсем по-королевски.

— Тиффани, — сказал он, указав на нее пальцем. — Дай-ка мне телефон.

Она дала ему телефон. Тео поставил черный классический аппарат, тяжелый, словно шар для боулинга, себе на грудь и стал набирать номер, который знал по афишам: 1-800-Limo-Ride.[56] Потребовалась целая минута, чтобы набрать номер — чертовски трудно оказалось находить цифру, соответствующую букве, — это отвлекало, мешало оставаться галантным. Но уголком глаза он видел, что Коллин приходит в себя. Она снова поверила, что Тео способен все уладить.

— Мне понадобится прогулочный лимузин сегодня вечером, — сказал Тео, когда ему ответили.

— Не надо, пап, — сказала Тиффани, когда он давал свой адрес. — Это как-то неловко. Слишком элитно.

Тео поднял глаза на жену.

— Тиффани, не надо портить всем удовольствие, — сказала Коллин. — Другим девочкам не так везет.

Она снова была на стороне мужа.

— Оплата наличными, — сказал Тео и повесил трубку. Потом он выхватил из бумажника пять пятидесяток и шлепнул ими о ладонь дочери. — Оттянись по полной. — И отдал ей телефон, чтобы она поставила его на место. — Что-нибудь еще? — спросил он. — Все в порядке? Всем чудесно? — Коллин улыбалась. — Еще какой-нибудь мировой кризис надо разрешить? Потому что если нет, то я хотел бы, чтобы моя прелестная жена набросила на себя хоть какие-то одежки, а мне дали бы покой всего на несколько минут — мне надо обдумать великий день, что ждет меня впереди.

Тео закинул руки за голову, сплел под затылком пальцы. Закрыл глаза и слушал, как все они выходят из комнаты. Надо было позвонить Джексону, приказать, чтобы он сам привез выкуп. Надо было взять напрокат другой фургон, чтобы высадить Брауна сегодня вечером у больницы «Самаритянин» в Ньюарке. Надо было упаковать спортивную сумку, положить туда хеллоуинскую маску, расписание и телефонный справочник, бутафорский микрофон и наушники.

Коллин снова на его стороне. Она увидела, с какой уверенностью Тео контролирует ситуацию, и снова стала его поддерживать. Его план — без сучка без задоринки. Президент Буш обещал устроить «всем праздникам праздник» в этот День поминовения — в честь победы в Войне в заливе. А у Тео и Коллин будет свой собственный повод для праздника.


— Да он наверняка там… Это мой сын — Тео Волковяк… Да. Позвоните мне, пожалуйста, когда его найдете. — Малкольм пытался выяснить, когда закончится встреча Тео с владельцем яхт-клуба, чтобы он мог устроить Тео сюрприз — встретить его у залива Голден-Бэй и угостить стаканчиком чего-нибудь, отпраздновать заключение сделки. Но глупая гусыня на коммутаторе понятия ни о чем не имела.

Было страшно жарко, однако Малкольм все-таки взял свежую газету и отправился в крытый переход. Не просидел он там и десяти минут, как в сетчатую дверь постучал Дейв Томкинс.

— Чертов сын! — сказал Малкольм, выбираясь из кресла, чтобы его встретить.

— Хорошо смотритесь, капитан!

— Вранье, — пробурчал Малкольм.

Они пожали друг другу руки, и Малкольм обрадовался, ощутив молодую силу этого рукопожатия.

— С днем рождения!

— Да брось, — проговорил Малкольм, но Дейв вручил ему подарок, завернутый в синюю бумагу.

— А мы видели тебя в новостях, — окликнула его Дот, выходя из кухни.

— А ну-ка, юная леди, — сказал Дейв и обошел Малкольма, чтобы поцеловать Дот в щечку. Малкольму жаль было отпускать руку Дейва.

Они сидели в крытом переходе, пили чай со льдом — Дот накрыла там для них столик — и вели профессиональный разговор.

— Триста пятьдесят агентов ФБР. — Малкольм покачал головой. — Верится с трудом.

— На моей памяти никогда еще не было такого дела. Федералы из семи штатов, не говоря уже о тех, что прибыли из Вашингтона. Заправляет всем один из лучших в ФБР — Тони Джексон. В самом деле — высший класс.

— И ты в этом деле. Тоже не хуже них.

— Это же вы меня научили всему, что я знаю.

— Чепуха. Ты был самым лучшим моим заместителем, гораздо лучше, чем я заслуживал.

Дейв подтянул брюки на коленях и уселся в кресле поглубже. Хорошо снова увидеть мужчину в форме. Начальника ашертонской полиции. Малкольма охватило чувство гордости.

— А я сейчас занят черной работой, — сказал Дейв. — Мы пытаемся их машину выследить. Я и две сотни федеральных агентов. И до сих пор почти ничего найти не удалось. — Дейв допил свой чай. — А другая сотня агентов работает с петрохимовской службой безопасности, проводит проверку бывших служащих компании. Сегодня к полудню покончили с теми, кто на «Л» и на «М». — Дейв покачал головой. Малкольм видел, что Дейв очень устал. — Ладно, хватит об этом. А как Тео с Коллин тут устраиваются?

Малкольму хотелось еще поговорить о похищении. Хотелось обсудить все детали расследования. Такие разговоры заставляли кровь живее течь в его жилах. Но он понимал, что Дейв не очень-то захочет обсуждать детали — даже со своим старым начальником. Дейв — человек, неуклонно соблюдающий правила, как сам Малкольм его учил.

— У Тео крупная сделка намечается с яхт-клубом «Голден-Бэй». Он поднабрался кое-каких специальных знаний в Хилтон-Хед. Я собираюсь подъехать к клубу перед вечером и посмотреть, что там и как. Они сегодня должны свои подписи поставить под договором. Так что мне хочется там быть, чтоб его поздравить. Надо большую храбрость иметь, чтобы предпринимательством заниматься.

— Да уж, это не для таких, как я. — Дейв позвенел льдинками в стакане.

Как хорошо, с некоторой печалью подумал Малкольм, что Тео не оказалось дома, когда пришел Дейв. Сегодня надо уделить все внимание Тео и Коллин, нельзя, чтобы старые обиды замутили чистую воду.

— Ну что ж, мне пора, — сказал Дейв.

— Еще стаканчик? — Малкольм услышал телефонный звонок и поднял палец. Дот позвала мужа. — Подождешь минутку? — спросил он Дейва. — А я потом тебя провожу.

В гостиной Малкольм схватился за телефонный столик, чтобы удержаться на ногах, и только потом взял трубку. Женщина, сказавшая, что она — помощник президента яхт-клуба «Голден-Бэй», сообщила, что, по-видимому, произошла какая-то ошибка: никакой Тео Волковяк не должен сегодня встречаться с президентом. Нет, она никогда не слышала о Тео Волковяке, но ведь это — частный клуб и его дела не обсуждаются с посторонними. Когда Малкольм стал настаивать и даже повысил голос, женщина повторила, что никогда не слышала имени Тео Волковяк.

Дейв уже стоял в боковом дворике, трава доходила до верхнего края его ботинок. Он смотрел на сожженную газонокосилку, брошенную у края прокошенной полосы. Малкольм осторожно сошел по ступенькам крыльца. Влажный воздух его когда-нибудь убьет.

— Не пойми меня неправильно, — обратился он к Дейву, глядя во двор, на старую яхту. — Я полностью доверяю Тео, когда речь идет о бизнесе. Он — человек рисковый, а в мире бизнеса именно это и требуется.

Они вместе прошли несколько шагов по направлению к подъездной аллее. Потом остановились, Дейв повернулся к Малкольму и посмотрел прямо ему в глаза:

— Я хочу надеяться, что парня не надуют. Ты сам много слышал об этом яхт-клубе? «Голден-Бэй»? У них как с репутацией, порядок?

— Насколько я знаю, клуб вполне приличный.

Малкольм вытер платком шею пониже затылка. Ни тот ни другой не двинулись с места. Наконец Дейв сказал:

— Я знаю начальника РОП Голден-Бэя. Позвоню ему, чтобы вы не беспокоились. А попозже на неделе… — Дейв наклонился к Малкольму, коснулся его руки, понизил голос: — Сегодня вечером мы ожидаем кое-какого развития событий в связи с похищением, так что я здорово занят. Но не беспокойтесь, я этим займусь.

Малкольму дышалось чуть полегче, когда они шли мимо бетонных уток. Та, что Малкольм поправлял, стояла, косо наклонившись набок. Дейв нагнулся и с минуту вжимал утку поглубже в мягкую землю, пока она не встала прямо.

— Не могу не думать об этом, — сказал Малкольм. — Они оба уже много недель были по горло заняты этим предприятием, особенно последние несколько дней.

Дейв еще не поднялся с колена. Он успел вытащить из кармана рулетку с пятифутовой измерительной лентой и теперь измерял ширину колеи, оставленной фургоном Тео на мягком грунте около подъездной аллеи.

— Ха. — Дейв покачал головой. — Мне слишком много слепков шин пришлось видеть за последнюю пару дней, — произнес он, поднимаясь на ноги. — А это — «Гудиер регата, Р2-15-75-15». Фургоны и пикапы, грузоподъемность — полтонны. Как раз такой мы и выслеживаем. К сожалению, у нас это чуть ли не самые распространенные шины.

— Да это Тео оставил. — Малкольм разглаживал колею ногой. — Тратит два дня на то, чтобы сбить фанерный ящик для спасательных жилетов, а потом берет напрокат фургон и весь его к черту царапает этой халтурно сработанной… — Не надо все-таки дурно говорить о Тео, Малкольм не должен этого делать. Он покачал головой. — Может, «Голден-Бэй» не хочет иметь ничего общего с Тео.

— Не надо так беспокоиться, Малкольм. Я сам все проверю.

Когда они шли к ашертонской патрульной машине, Малкольм придерживался рукой за плечо Дейва. Дышал с присвистом.

— Просто не хочу, чтобы парень пошел ко дну, когда я умру.

Дейв обхватил его рукой вокруг пояса и держал так, пока Малкольм пользовался ингалятором, пока дыхание не вернулось к нему.

— Капитан, — сказал ему Дейв. — Да вам такие дела больше по фигу, чем кому еще из всех, кого я знаю.

Малкольм еще сильнее полюбил Дейва за то, что тот не сказал: «Вы ведь не умираете».

Глаза у Малкольма были на мокром месте.

— Черт, — проговорил он и здорово хлопнул Дейва по спине, чтобы развеять грустное настроение. — Если этот яхт-клуб надует Тео, мы отберем у них ящик и… — Малкольм не смог удержаться от шутки: — Он как раз подойдет мне по размеру… для гроба.

Дейв открыл дверь полицейской машины. Они пожали друг другу руки, на некоторое время задержав ладони в крепкой хватке. Затем Дейв сел за руль.

— Позвоню начальнику полиции в Голден-Бэй сразу же, — пообещал он. — Счастливого дня рождения, капитан.

И тут по рации Дейва раздался голос диспетчера. Если Малкольм расслышал правильно, они отыскали фургон.

Дейв поднял вверх два больших пальца так, чтобы увидел Малкольм, и умчался прочь.


Уже третий день чувство сдавления увеличивалось по мере нарастания дневного зноя. Капли, падавшие с крышки ящика, щелкали по отсыревшему костюму Стоны. Поэтому он покинул ящик и поехал в открытой машине прямо в прохладу ночи — к выкупу и освобождению. Нанни сидела рядом, Джейн и Виктор устроили борьбу на заднем сиденье. Семейная поездка с маленькими детьми: праздничное настроение, свободное от работы время, чувство родительской ответственности. Черная дорога с ярко-желтой полосой влекла их к заросшей лесом территории, которую Стона раньше никогда не видел. Сгущались сумерки.

Они вылезли из машины и шли среди огромных деревьев; Стона не знал, что это за деревья, хотя его жена и дети смотрели на него, ожидая, что он скажет им, как эти деревья называются. Он увидел свою приходскую церковь и ввел их всех внутрь. Прошел вдоль прохода между рядами по сильно изношенной ковровой дорожке, вдыхая воздух храма, не похожий ни на какой другой — воздух, насыщенный сладостным ароматом ладана, запахом воска, черного угля, много раз полированного дерева, запахом святости. Он чувствовал запах потных ладоней, касавшихся закругленных сверху спинок церковных скамей, запах монет и бумажных денег в корзине, запах испачканного чернилами молитвенника. Он чувствовал запах тела и крови.

Доброжелательный отец Райан воздел руки к Богу и склонил голову. Затянутая в перчатку рука Джейн выпросталась из-под локтя Стоны. Он повернулся к ней и встретил обожающий взгляд, лучившийся сквозь фату, увидел обнимавшие ее каскады белого шелка и, когда она пошла дальше без него, задохнулся от слез.

Потом они снова ехали в машине, оставив детей в коттедже, где собирались остановиться. Виктор и Джейн выбрались наружу, но на заднем сиденье остался крохотный грудной младенец, размером не больше рыбки, какую бросают обратно в воду, он и бился, словно рыбка, на этом сиденье. А Стона огорчился, что Виктор смотрел в землю, пожимая руку отца.

Ветер пробирался ему и Нанни под одежду, когда их открытая машина мчалась все глубже в лес. Ветер теребил, рвал их одежду, пока не лопнули швы и не оборвались пуговицы, пока они оба не поплыли сквозь ночь в одном нижнем белье. Они подъехали к какой-то ферме и в сиянии фар увидели кур, клевавших что-то у обочины дороги. Неожиданно одна из них выскочила перед самой машиной, бросаясь то в одну сторону, то в другую — слишком поздно, Стона не успел прореагировать. Один глухой удар в колесной нише.

На переднем сиденье, под горячими ударами ветра, Стона погрузил руки в пополневший живот Нанни, восхитительно мягкий и просторный, кожа на нем — в шелковистых морщинках. Он гладил темно-каштановые волоски, всползающие к продолговатому, опавшему пупку. Сжал руками ее ребра, словно хотел поднять ее над головой и дать ей взлететь к небесам. Ведя ладони вверх по ее телу, он проник под мягкую набивку в чашечке бюстгальтера и прижал руку к шраму. Он нажимал ладонью на шрам, пока не почувствовал, как бьется ее сердце, пока не ощутил ее фантомную боль, привидением всползающую вверх по его руке все дальше и выше — к плечу, к самому его сердцу. Вдруг эта боль стала расходиться лучами, словно взорвавшаяся звезда. А в запертом ящике зной навалился на Стону всей своей плотной тяжестью.

Руки мясника, загрубевшие и шершавые от мозолей, словно пемза, ловко проникли к нему под ребра и стали сжимать, душить его сердце. В этих холодных сильных руках его сердце было как старый злобный петух, пытавшийся вырваться на свободу: он бил мощными крыльями, рвал клювом толстую кожу на руках мясника, отрывая и отшвыривая обрывки плоти, пока его собственная кровь не смешалась с кровью, льющейся с этих рук. Одно крыло было сломано, оторвано от тела. Ломались ребра. Полости и каналы в сердце Стоны сплющивались. Рука добралась до горла петуха, сжала его и резко дернула.

Стона коснулся щек Нанни кончиками пальцев. Теперь она стояла рядом с его машиной перед виллой на скалах Прайано. Она махала ему рукой, когда он двинулся прочь. Он еще чувствовал прикосновение ее губ на своих губах и неловко оборачивался, вытягивая шею, чтобы видеть, как она становится все меньше и меньше. Рыба била хвостом о заднее сиденье — Стона забрал ее с собой, — и он стал смотреть вперед и сжал руками оставленный было руль, мчась вниз по дороге к лесу. Фары бросали овалы яркого света на асфальт и на мощные стволы кленов, толпившихся по сторонам сужающейся дороги; повороты становились все резче, педаль газа была вжата в пол до предела, и, когда погасли фары, шины заскользили по склону в черноту.


Они обещали — он вернется домой сегодня вечером. Но Нанни не могла терпеть так долго. Ей казалось — она разучилась дышать. Она не могла справиться с руками. И куда подевалась Джейн? Джейн говорила, они с Джо собираются на прогулку, вдохнуть глоток свежего воздуха. Нанни тоже хотела бы прогуляться, но надо было много сделать по дому — все как следует вычистить к приходу Стоны. Он любит, чтобы дома было все чисто и прибрано, а Джо увел Джейн прогуляться, подышать свежим воздухом, а только кухню отчистить — полдня уйдет.

Три переполненные пепельницы громоздились на разделочной доске. Бутылка лимонной водки «Абсолют Цитрон» стояла на кухонной стойке. Так что Джо нуждался не только в глотке свежего воздуха, но и в глотке любимого напитка. «Не трудись убирать бутылку на место, Джо. Стона сам это сделает, когда вернется. Хочешь, он нальет тебе еще? Не вставай». Стона любит, чтобы вещи были на своих местах — «уложены в трюм» — морская душа! Это же его дом. Разве это такая уж невыполнимая просьба?

И почему Виктор еще не приехал? Он из Сеула прилетел в Гонконг. А оттуда собирался вылететь вечерним рейсом. Думается, он должен был бы приехать сюда сто лет назад. Но он же вечно на работе, совсем как его отец.

Крышка на банке с майонезом прикручена так, что майонез вылез по краям и запачкал банку. Нанни закрутила крышку, ополоснула банку, и в этот момент зазвонил телефон. Звонок ее напугал. Банка выскользнула из рук и разбрызгалась в эмалированной раковине. Нанни бросилась в комнату, но Джексон повернулся к ней спиной. Брэдфорд Росс отрицательно покачал головой.

— Нет, — сказал Джексон в трубку. — Мне нужно, чтобы людей сняли с дела Роббинса, всех до одного. Наше — первостепенной важности.

Джексон уже вешал трубку, когда в дом вошел Дейв Томкинс и прямо направился к Брэдфорду Россу. Помнит ли Брэд такого-то человека, который работал в охране «Петрохима» в восьмидесятые годы? Брэд сказал, что не уверен, но немедленно велит переслать Дейву досье этого человека и его фотографию.


Вода лилась в раковину, молочного цвета жижа бурлила вокруг осколков стекла, уцелевшая верхушка банки, с крышкой и желтым ярлыком, косо торчала из горки майонеза. Нанни принялась вытаскивать осколки один за другим, но ведь у нее нет на это времени! Слишком много надо сделать. Сменить простыни. Повесить свежие полотенца в ванных. Нельзя же, чтобы Стона вернулся в дом, где все вверх дном перевернуто!

В самом низу лестницы Нанни увидела переброшенный через перила плащ Джо. Может, Джо решит сегодня переехать к ним? Может, он захочет спать в главной спальне до тех пор, пока Стона не вернется? Может, он захочет заступить на место главы семьи? Пустышка Джо. Уже в третью их встречу он завел со Стоной разговор о том, какое определение греха предлагает церковь. Как будто его на самом деле интересовало, как Стона понимает такие вещи. Стона и Нанни пригласили их с Джейн на поздний завтрак после мессы. И как только Стона сделал какой-то промах — а это была самая тривиальная беседа за бельгийскими вафлями с киви, — Джо стал атаковать его, опровергая пункт за пунктом. Адвокатишка паршивый. Балаболка. Заносчивый и наглый. «Бред сивой кобылы», — то и дело повторял Джо за завтраком в клубе после мессы, беседуя с родителями девушки, на которой собирался жениться.

А в нынешнее воскресенье, впервые за много лет, Нанни пропустила мессу.

Хлопая дверьми, она прошла в спальню и, словно лбом о стену, ударилась о зловоние. Она металась по комнате, принюхиваясь, бросилась в ванную, потом к корзине с бельем. Вытащила все ящики из туалетного столика. Понюхала под кроватью и под тумбочкой мужа и наконец вытащила ящик его тумбочки: зловоние вырвалось наружу — ростбиф с хреном на тарелке из ее свадебного сервиза, двое суток протухавший в этой невозможной жаре: несло падалью. Спотыкаясь, Нанни поспешила в ванную, но не успела дойти: ее вырвало в подставленные ковшиком ладони.


Засовывая ключ в скважину, Тео бросил взгляд на часы: 4.55. Через пять часов они получат деньги, через шесть отпустят Брауна. Тео охватило чувство чисто физического наслаждения, вроде он, стоя на солнышке на самом краю утеса, справляет малую нужду.

Он закатил дверь наверх, и обоих поразило то, каким зловонием и зноем несет из бокса.

Ни он, ни Коллин войти в бокс не смогли.

— Он, видно, в штаны наложил, — сказал Тео. — Бедняга. — Тео закатил дверь повыше, чтобы дать свежему воздуху проникнуть в бокс. — Я же говорил тебе — не надо давать ему «Эншуэ».

Он осмотрел ряд складов справа и слева от них. Никого вблизи не было.

— Останься здесь, вдруг кто-то появится в конце ряда, — сказал он Коллин. «Мерседес» загораживал их бокс, так что ничего нельзя было увидеть, если не подойти прямо ко входу.

Вывертывая замок из петель на ящике, Тео дышал носом, стараясь делать совсем неглубокие вдохи. Отвернувшись, откинул крышку. Вонь выплеснулась наружу, он смог бросить лишь беглый взгляд на Стону Брауна и выскочил из двери, чтобы сделать нормальный вдох.

— Как он выглядит? — спросила Коллин.

— Бледноватый какой-то. — Интересно, Браун каждый раз просыпался, когда они ящик открывали, или нет? — Впрочем, нормально. Лучше, на самом-то деле. — Один раз, вспомнил Тео, Браун не пошевелился, пока Тео не сорвал у него со рта клейкую ленту. Точно, в тот единственный раз так оно и было.

Коллин открыла багажник — достать минеральную воду и бинты. Прикрыв лицо рукавом, Тео сделал несколько шагов внутрь бокса. В ящике, под сплетением натянутых над ним веревок, Браун лежал совершенно неподвижно.

Тео поскреб шею под подбородком. Из-под бороды проступал пот. Скорей бы уж сбрить эту чертову штуку!

«А что, если…» — только и успел подумать Тео. Да какое, к черту, «если»? Во-первых, это не его, Тео, вина. Он шагнул поближе к ящику и взглянул на бледное лицо Брауна, на его бесцветные руки. Багажник «мерседеса» захлопнулся. Тео присел на корточки у ящика и принялся распутывать узел в том месте, где веревка проходила через отдушину. К горлу подступала тошнота. Нельзя, чтобы их успех снова был у них отнят. Коллин на цыпочках приближалась к нему, словно надеясь, что, если идти вот так, вонь будет не такой ужасной.

— Спит? — Ее голос звучал глухо из-под носового платка, которым она прикрывала нос и рот.

Тео стал резко дергать веревки, расшнуровывая их защитное плетение — ящик сотрясался; Тео не сводил глаз с Брауна. Он молил, чтобы у Брауна дрогнуло плечо, чтобы он повернул голову, чтобы чуть слышно простонал сквозь заклеившую рот ленту. Он снова дернул веревку, и ящик скрипнул о бетонный пол.

— Полегче, — сказала Коллин, аккуратно раскладывая на бетонной плите ножницы и чистую марлю. Все еще закрывая рот и нос платком, она наконец подошла к ящику. — Не-е-ет! — прошептала она.

Она медленно протянула руку над фанерным краем ящика, и ее пальцы остановились в нескольких дюймах от щеки Брауна. Она качала головой. Кожа Брауна не была потной, грудь не приподнималась от дыхания. Рука Коллин повисла над его лицом.

— Нет-нет-нет, — причитала она.

А Тео пытался молча внушить ей, чтобы она не касалась Брауна. Он хотел, чтобы оба они как можно дольше оставались в неведении, чтобы подольше не знали наверняка.

Кончиками пальцев Коллин дотронулась до щеки Брауна и сразу же отдернула руку, как от укуса.

Тео не мог взглянуть ей в глаза. Он просунул руку под пиджак Брауна, прижал ладонь к его груди. Одежда Брауна была влажной. Тело — теплым, но ведь в боксе сейчас, наверное, не меньше ста градусов.[57] Тео дернул за клейкую ленту на переносице Брауна и стянул ее с одного глаза. Большим пальцем приподнял веко. Резко шлепнул Брауна по щеке.

Черт возьми!

Пот щипал Тео глаза.

Коллин свернулась в комочек на рулоне ковролина.

— Мы же не… — начал было Тео, но Коллин уткнулась головой в собственные колени, и он умолк.

Коллин издавала какие-то странные, мяукающие звуки. Тео отер ладони о штаны и, придвинувшись поближе к жене, обвил ее рукой. От рыданий у нее содрогалась спина, подрагивала повлажневшая от пота блузка. Он обнял ее покрепче, пытаясь как бы выжать из ее тела эти странные звуки, заставить их излиться до конца одним мощным выплеском. Это были звуки, ни на что не похожие, раньше она таких никогда не издавала. Как могло случиться, что его жена, с которой он прожил двадцать пять лет, издает звуки, каких он от нее никогда до сих пор не слышал?

Голова у Тео кружилась. В то первое утро, когда они сняли этот бокс, погода стояла прохладная, но если сейчас, в пять, тут такая жарища, то в полтретьего или в три… Коллин была права.

Он хотел что-то сказать, чтобы ее утешить, но она, как бы понимая, что он вот-вот заговорит, всхлипнула, с трудом вдохнув воздух, и мяукающие звуки стали еще громче. И Тео понял, что эти звуки были не похожи на то, что он когда-либо от нее слышал, потому что они вдвоем… здесь… вот так… она никогда ничего подобного и представить бы себе не могла.

Тео притянул ее лицо к своей груди. Ему не хотелось, чтобы его жена видела умершего человека связанным в ящике, который построил он. Ему не хотелось, чтобы она вспомнила, что розовый с белым плед, мокрый от мочи и пота этого человека, когда-то был покрывалом на их кровати. Он, Тео, двадцать пять лет пытался защитить жену и детей от ужасов современного мира. В этом все дело. Ради чего он старался все эти три дня? Тео твердо знал — всякая женщина надеется, что мужчина ее защитит.

Он смотрел, как у него на запястье муха пьет из капельки пота. Муха взлетела и, жужжа, стала описывать зигзаги над телом Брауна, затем опустилась ему на башмак — черный остроносый башмак, совершенно утративший свой блеск. Однако на самом кончике носка, куда и уселась муха, кожа по-прежнему блестела, как тщательно вытертая слива. Тео всегда любил сливы. Последние лет двадцать, каждый раз, как он видел сливы, он их покупал, но уже много лет ему не удавалось попробовать по-настоящему хорошую сливу.

Он крепче прижал к себе Коллин, самой силой своего объятия уговаривая ее открыться ему, облегчить свою душу. Он обхватил руками ее узкие плечи, потянул к себе и почувствовал, как она отшатнулась.

«Не надо так со мной! Не вини меня! — хотелось ему крикнуть жене. — Прошу тебя!» Но он лишь спрятал лицо в ее волосах. Все, чего он всегда хотел, это — заботиться о ней.


Тео наконец-то убрал свою потную руку с ее спины, потом отошел и встал перед открытой дверью, глядя наружу. Даже при том, что прохладный свежий воздух теперь проникал внутрь бокса, Коллин было трудно дышать. Бетонный пол и стены излучали зной. Крыша поскрипывала. По коже головы, под волосами, ползли струйки пота.

Коллин хотелось, чтобы Тео опустил дверь снаружи, чтобы оставил ее в боксе одну с мистером Брауном. Она хотела остаться здесь, рядом с его телом, с этим его зловонием, с его смертью. Ей хотелось лечь на пол и уснуть. Уснуть сном без снов, потому что все ее сны, все мечты оказались ложью, обманчивой иллюзией, что она вполне достойна собственных фантазий. Теперь она твердо знала, что она такое: женщина, похитившая человека ради денег, связавшая его по рукам и ногам, уложившая в гроб и день за днем наблюдавшая, как он умирает.

А сегодня — воскресенье. Ходил ли он по воскресеньям в церковь? С женой? О чем бы он сегодня молился? Молился бы о том, чтобы больше любить жену и детей? Благодарил бы Господа за все то, чем Он его благословил? Молил бы простить ему прегрешения? А сама она — обретет ли она когда-нибудь прощение? Или Тиффани и Брук получат в наследство этот позор, эту вину, передадут и своим детям, и так дальше и дальше — на много поколений вперед? Коллин молила Бога, чтобы Малкольм и Дот прожили подольше. Слава Богу, ее родителей уже нет на этом свете. Она молилась, чтобы у Тиффани хватило сил пережить все это, но в глубине души знала — нет, не хватит. Та стабильность, пусть совершенно незначительная, которую все же давала девочке мать, удерживала Тиффани от катастрофы. Тиффани станет второй жертвой Коллин и Тео.

У Коллин пересохло и болело горло. Она что, вопила? Или просто хныкала? Она не помнила, во всяком случае, сейчас она перестала. Тео снова был рядом, он резко захлопнул крышку ящика и защелкнул замок. Крепко взял Коллин за локоть и поднял на ноги. Ей было слышно, как запертая в ящике муха скребется о фанеру.

Открыв дверь «мерседеса», Тео помог Коллин сесть в машину. Потом запер бокс. Солнце сверкало на капоте, било в ветровое стекло. Руки Тео крепко сжали руль. Издали до Коллин донесся шум шоссе. Пели какие-то птички — немного. Но в основном было тихо. Если бы только ей удалось удержать эту успокоительную тишину.

— У него, видно, было слабое сердце, — произнес Тео. — Мы никак не могли об этом знать. Ты делала для него все, что могла. Даже больше. Не надо винить себя.

К ним приближался грузовой пикап с кроватью в кузове, на которую были навалены и привязаны веревкой стол и несколько стульев. Когда он проезжал, Тео поднял от руля два пальца. Облако пыли вплыло в открытое окно машины и опустилось на липкую от пота кожу Коллин.

— Придется его похоронить, — сказал Тео. — Так безопаснее. И будет порядочно по отношению к нему.

— Что же мы натворили! — пробормотала Коллин.

— Нечего казнить себя за это.

Коллин подняла на него глаза и покачала головой.

— Будь же справедлива к самой себе. Этому человеку так и так грозил сердечный приступ, а ты делала все возможное, чтобы обеспечить ему хороший уход.

— Ты говорил, мы не причиним ему никакого вреда.

— Это не наша вина.

— Да, конечно же, наша! — Голос Коллин срывался на крик. — Если бы мы его не забрали, если бы мы его не ранили, если бы мы не заставили его…

— Если бы солнце завтра не взошло…

— Заткнись, Тео!

Она глядела в окно на плотно закрытую стальную дверь бокса. Тогда Тео заговорил снова:

— Мы приняли решение, основанное на имевшейся у нас информации, и в то время это решение было правильным. Это был для нас единственный, логически оправданный способ действий. Мы с тобой были согласны, и мы были правы. Нельзя жалеть об этом постфактум.

— Может, тогда это и казалось нам правильным, но ведь сейчас совершенно ясно, что мы приняли ужасно много неправильных решений.

— Ничего подобного.

— Этот человек умер, Тео.

— Ну так пожалей об этом — чуть-чуть. Господи, Коллин, человек либо об этом жалеет, либо нет. Но если ты стала жалеть обо всем нашем предприятии, тогда ты очень негативная личность. Вот все, что я могу тебе сказать. Очень негативная. А я думал, ты больше веришь в себя.

Тео включил мотор.

— Надо двигаться, — сказал он. — Останавливаться слишком поздно. Мы не можем стоять в сторонке и смотреть, как наша жизнь со скрипом останавливается и замирает на месте.


Господи Боже мой! Хоть что-то одно может сегодня идти нормально?! Тео барабанил кончиками пальцев по стойке в прокатной конторе «E-Z Авто-Рентал». Еще две недели назад он запасся двумя поддельными кредитными картами и таким же поддельным дубликатом водительских прав штата Колорадо. Дома у него была база данных с сотнями фамилий, дат рождения и номеров карточек социальной безопасности — еще с тех пор, как в Вэйле он работал финансовым советником, так что особых трудов тут не потребовалось. Первую кредитную карту он использовал, нанимая фургон в «Гарден Стейт Ренталз», и все прошло без сучка без задоринки. Но оплата по второй карте не проходила.

— Послушай, Стэнли, — сказал Тео, прочитав имя на именной планке, приколотой к грудному карману на рубашке парня. — Я дал бы тебе за эту чертову машину наличными, только мне пришлось подкинуть парочку сотен на лимузин для дочери на сегодняшний вечер, и, честно говоря, времени у меня на то, чтоб смотаться в банкомат и сюда вернуться, просто нет. Давай, проверь мои документы, запиши на мое имя. Сумма-то грошовая, о чем разговор!

— Простите, сэр. Я не могу этого сделать. — Парнишка за стойкой был мелковат, узкоплеч, с пристегивающимся галстуком. Тео мог бы пришлепнуть его как муху. — Не могли бы вы воспользоваться другой картой, сэр?

— Другая карта — для бизнес-счета. Только деловые операции проходят по той карте, а не то мои бухгалтера устраивают мне трам-тарарам. — Было бы слишком рискованно снова воспользоваться первой картой.

Стэнли в третий раз ввел карточку Тео в машину и стал ждать подтверждения.

— Впрочем, где тебе понять, как работает успешный бизнес. Сколько они тебе здесь платят, Стэнли? Восемь баксов в час? Восемь пятьдесят? Сколько это получается?.. Шестнадцать штук в год? Это по максимуму? — Парнишка был просто прижат к стене. Впрочем, он и парнишкой-то уже не был. Всего на несколько лет моложе Тео, а все еще на такой работе. — Стэнли, да если бы ты экономил каждый доллар из своего заработка, тебе понадобилось бы работать больше двадцати лет, чтобы купить хотя бы мою яхту. — И Тео вспомнил свой шлюп: тридцать восемь футов, палуба — натуральный тик, особой конструкции лебедки и парусные блоки, белые с синим паруса. Судебные исполнители не дали ему даже вымпел и флажки с рей забрать. — Ты пол рабочей жизни потратил бы, чтобы одну только мою яхту приобрести. Это-то о чем-нибудь тебе говорит?

Стэнли попятился от стойки, чтобы хоть какое-то расстояние отделяло его от Тео.

— Об уважении, например? — спросил Тео.

Стэнли аккуратно положил карточку на стойку.

— Извините, сэр, — произнес он.

Тео бегом завернул за угол дома, едва не ударившись глазом об угол кондиционера, и вскочил в машину.

Коллин плакала.

— Карточка не сработала, — проговорил он сквозь зубы. — Придется все отложить на завтра. — Он включил зажигание.

— Ты хочешь сказать — надо оставить его там? — Голос у Коллин сорвался.

— Завтра первым делом этим займемся.

Слезы струились по ее щекам, когда она доставала из сумочки и расстегивала матерчатый футляр, где держала тампоны. Развернула крохотный бумажный квадратик и достала три сотенные.

— Это все, что у меня есть.

Тео обернул сотенные бумажки вокруг семнадцати однодолларовых в зажиме для денег, сунул пачку в карман и вплыл в контору, снова вытаскивая пачку из кармана.

— Наличные подойдут? — спросил он, держа на виду руку, полную денег. — Наличные тут у тебя работают?

Стэн принялся нажимать кнопки на счетной машине.

— Сорок шесть за аренду. Сто пятьдесят наличными — залог, всего — сто девяносто шесть плюс оттиск вашей кредитной карточки. Но в этом случае подтверждения не требуется.

Тео выдернул две стодолларовые бумажки из зажима и держал их кончиками пальцев, нацелив купюры прямо в лицо Стэну. Он держал их так, пока тот не взял деньги из его руки.

— Сдачу оставь себе, — сказал Тео. — И я очень тороплюсь.

Когда Стэн положил контракт и связку ключей на стойку, Тео вытащил остаток денег из зажима. Он держал пачку денег за уголок — семнадцать долларовых купюр и сотню — так, что была видна именно сотня — и протянул ее Стэнли. Сначала тот не хотел брать деньги, но под настойчивым взглядом Тео опустил глаза. Тео молча внушал парню, чтобы тот схватил пачку, и в конце концов тот так и сделал. Он держал деньги обеими руками, и на лице у него было написано что-то вроде: «Что же это такое?!»

— Бросай эту гребаную работу, сынок. Здесь ты ничего не добьешься. — Тео небрежно уронил опустевший зажим в карман. Схватил ключи и контракт и шлепнул ладонью по стойке: — Жизнь коротка!


Малкольм снова позвонил в яхт-клуб «Голден-Бэй»: ему сказали, что президент на совещании. Тогда он намекнул, что это связано с полицейскими делами, и его заверили, что президент ему обязательно позвонит. Малкольм с самого утра все прокручивал и прокручивал в голове самые мелкие детали. Слишком многое не сходилось. Неужели знания Тео о хождении под парусами и о яхт-клубах могли быть такими значительными, что кто-то решился взять его в партнеры без капитала? И с какой стати партнер взялся бы делать ящик для хранения спасательных жилетов?

Малкольм сидел в крытом переходе, наблюдая за Тиффани и Дот через распахнутую дверь. Дот смазывала глазировкой бисквитный торт. Тиффани, танцуя, приблизилась к ней сзади и обхватила ее обеими руками за талию. На поясе у девочки был закреплен плейер, из крохотных наушников доносились слабые звуки музыки. На голове красовалась бумажная шляпа с надписью: «Поздравляем с днем рождения!» Она напевала, не разжимая губ, в лад музыке и заставила бабушку покачивать бедрами вместе с собой, а потом развернула ее прочь от стола. Вынув один наушник, она дотянула провод до самого уха Дот. Лицо Дот оживилось. Каждая тесно прижала свои ладони к ладоням другой, их носы почти касались друг друга. Они танцевали перед духовкой, попка Тиффани наталкивалась на стулья, они постукивали о стол. Малкольм никогда еще такого не видел.

— Вот я тебя и раскусила, деушка! — говорила Тиффани своей бабуле, и они поворачивали друг к другу то одно плечо, то другое и покачивались из стороны в сторону.

Улыбка Дот сияла ярче, чем та, что мог вызвать у нее на лице Малкольм в последние несколько лет. Он прекрасно понимал, что ему надо поговорить с ней, но как вложить в слова то, что он постоянно про себя твердил ей все прожитые вместе годы? Я всю жизнь ужасно тебя любил, по-настоящему. Жили с тобой хорошо. Ни в чем никогда не нуждались. Хорошего сына вырастили. Внучат. Дот еще до Малкольма поняла, что он умирает, и теперь он чувствовал, что вроде бы тянет ее за собой. Он молил Бога, чтобы его не пришлось помещать в кислородную палатку, не пришлось вставлять трубку — отводить мочу, и другую — для дерьма, чтобы не поддерживали ему жизнь с помощью машин. Он сам выдернул бы вилку из штепселя, только бы сил хватило.

Тиффани смеялась, мотая головой, словно тряпичная кукла. Обе пыхтели, делая глубокие вдохи, заглушая писклявые звуки, доносившиеся из наушников. Над плечом бабушки Тиффани вгляделась в раскрытую дверь, прижалась щекой к ее щеке, и, указывая себе путь лопаткой для глазировки, обе они, под звуки танго, выплыли к нему в крытый переход. Широкий зад жены растягивал юбку домашнего платья и полы фартука, подчеркивая хрупкую, словно сухая веточка, фигурку внучки. Малкольму хотелось взять ее на руки и накормить. «Кушай!» — напевал бы он ей, как напевал когда-то, когда она была еще грудняшкой. «Кушай!» — как давным-давно, когда он держал бутылочку, кормя Тео, покачивая сына, пока Дот готовила завтрак.

Они танцевали для Малкольма, прямо перед его креслом. Доски пола прогибались. Может, заднее крыльцо — еще не самое худшее. Может, подгнили балки под самим переходом? Дот смотрела мужу прямо в глаза, и Малкольм не мог припомнить, чтобы она когда-нибудь так сияла. Неужели они всю жизнь прожили, избегая глядеть в глаза друг другу, отводя взгляд, опасаясь, что какая-нибудь тайная мысль вдруг станет явной? Тиффани вращала бедрами и размахивала в воздухе руками, как гавайская танцовщица, а Малкольму казалось, что доброта и широта души этой девочки сияют вокруг нее, словно нимб. Он понимал, что у нее полно трудностей — и финансовых, и со здоровьем, но что беспокоиться о ней не нужно, потому что эта девочка сумела заставить свою бабушку вот так улыбнуться, хотя дедушка уже подошел к порогу смерти.

Тиффани схватила деда за руку.

— Давай, новорожденный! — пропела она, но Малкольм выдернул свою руку и шикнул на внучку. — Поднимайся!

— Глупости! — пробурчал он.

Дот схватила его за другую руку. За что же, Господи, Ты наградил меня таким сиянием?

— Не глупите, — проговорил он и стал нащупывать газету где-то возле кресла.

— Танцуй, новорожденный! — пела Тиффани. — Наша цель — это ты-ы-ы!

Малкольм нащупал газету рядом с собой, на кресле, и развернул на коленях. Тиффани с Дот, танцуя, вернулись на середину крытого перехода, а Малкольм, склонив голову к страницам «Гэзет», не мог оторвать глаз от жены и внучки. Чтобы видеть, как две самые главные женщины в его жизни улыбаются в день его рождения. Казалось, сердце в груди у него тает.

Тут вдруг он услышал, как хлопнула передняя дверь.

— Поздравляем с семидесятипятилетием, пап! — крикнул Тео из гостиной. Малкольм поднялся с кресла и вошел в комнату следом за сыном.

Тео уже поставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы, а Коллин, не оборачиваясь, шла наверх, когда Малкольм попросил сына вернуться. Коллин скрылась где-то наверху.

— Я только хотел тебя поздравить, — сказал Малкольм. — Вовсе не собирался вмешиваться. Попытался дозвониться к тебе в яхт-клуб, просто первым сказать тебе…

— Ты что сделал?! — Тео повернулся и медленно сошел с лестницы. Лицо его подергивалось от ярости.

Отец и сын стояли в самой темной части гостиной, за входной дверью. Малкольм схватился за дверную ручку, и она задребезжала в его руке.

— Так что же ты сделал? — спросил Тео сквозь стиснутые зубы.

— Секретарша сказала мне, что не смогла тебя найти и что президент на совещании.

— Когда он был на совещании?

— Час назад.

— И с кем, по-твоему, он совещался?

— С тобой, насколько я тогда мог себе представить. Она сказала, он мне позвонит.

Тео глубоко вздохнул.

— Как думаешь, какой процент деловых операций предназначен для массового потребления?

Малкольм промолчал.

— Очень малый или вовсе нулевой, — сказал Тео. — Информация не выдается любому, кто пожелает позвонить в клуб в воскресный денек. Ты мог оказаться репортером. Ты мог оказаться вообще кем угодно. Разве я тебе не говорил с самого первого шага, что все это — дело совершенно конфиденциальное?

— Говорил.

— Если тебе позвонят, я хочу, чтобы ты сказал — не туда попали! И точка. — Тео повернулся и размеренным шагом двинулся к лестнице. — Ну, если ты сорвал мне это дело… — произнес он и покачал головой. — Я уж и не знаю тогда, что…


Малкольм снова сидел в своем кресле в крытом переходе, когда Тео появился на кухне.

— Коллин спустится через минуту, — сказал он. — Давайте начинать.

— Мы можем и подождать, — ответила Дот. — Никто не торопится.

— Давайте начнем с торта. Она возражать не станет.

— Она не захочет пение пропустить. — Дот зажигала на торте свечи.

— А папа не захочет долго дожидаться своего юбилейного торта. Семьдесят пять все-таки! — Тео потер руки и выглянул в дверь: — А, пап?

— Папа, хоть раз в жизни, — сказала Тиффани, — не будь такой сволочной задницей.

— А ты придержи язык. — Тео стянул торт со стойки и начал петь: — «С днем рожденья тебя…»

Дот с Тиффани неохотно присоединились к нему, и он вышел в крытый переход, держа торт на одной мясистой ладони и дирижируя другой. Тео поставил торт на газету, лежавшую на скамеечке перед Малкольмом. Тиффани загудела в гудок, из которого стал высовываться, развертываясь и снова скручиваясь, бумажный язык. Семь свечей на торте образовали сердце. Посередине торчал небольшой огарок.

— А ну-ка, дунь, пап! — сказал Тео. — Никакого тебе торта не будет, если не загасишь.

— Боюсь, я…

— Не вешай мне лапшу на уши, о ты, умеющий так здорово дышать!

— Все, что я умею, это…

— Да если бы я сутулился, как ты, я бы тоже дышать не смог.

— Папа… — сказала Тиффани.

У Малкольма было такое чувство, будто легкие у него совершенно пусты.

— Тео, дорогой, — сказала Дот, — папе вовсе и не надо гасить эти свечи.

— Нет, надо. Хочешь торта, участвуй в игре. Дуй! — требовал Тео, нависая над отцом.

Малкольм шарил рукой в кармане свитера.

— Папа, прекрати! — крикнула Тиффани.

Горло у Малкольма саднило, словно ободранное. Легкие будто заполнились цементом. Наконец ему удалось вытащить из кармана ингалятор и поднести ко рту.

— А теперь ты жульничаешь! — произнес Тео.

— Хватит, Тео. — Дот встала между ними, оттеснив сына к сетчатой двери.

Тео молчал.

— Ну ты и подонок! — сказала Тиффани собственному отцу, потом подошла к деду, опустилась на колени у кресла, накрыла его руку своей и задула свечи.

— А вот теперь ты испортила ему день рождения, — произнес Тео.

— Тиффани, что же ты не режешь торт? — Это Коллин встала в дверях кухни. Глаза у нее покраснели. Она подошла к Малкольму осторожными шагами, словно сильно выпившая женщина, и поцеловала в лоб. — Долгих лет, папа, — сказала она.

Малкольм взял тарелку с тортом из рук внучки и поставил к себе на колени. Тео принялся за свою порцию, цепляя на вилку большущие куски. Он сказал:

— За-а-амечательн и пи-и-итательн. Делает тебя стаа-арательн.

Коллин смотрела во двор сквозь сетку.

— Что-нибудь не так, моя хорошая? — спросила ее Дот.

— У нее все прекрасно, — ответил Тео. — Малость волнуется из-за сегодняшнего вечера. Либо пан, либо пропал — такой момент у нас сейчас в этой сделке с яхт-клубом.

— Подарки! — воскликнула Тиффани и показала китайскими палочками на подарок от Дейва Томкинса.

— Жалко, что нам надо так рано уходить. — Тео посмотрел на часы. — Но все вдруг побыстрей завертелось в последнюю пару часов. — Он взглянул на Малкольма: — Ты ведь понимаешь?

Малкольм кивнул.

— Подарок мы тебе пока еще не купили, — продолжал Тео. — Но после этого вечера… Если ты только посмотришь на цифры, с какими мы имеем дело… — Он соскребал остатки глазировки с тарелки и облизывал вилку.

— Ты правда нормально себя чувствуешь? — снова спросила Дот у Коллин.

— Да просто время месяца такое. Все у нее будет замечательно.

— Развернем этот, — предложила Тиффани. — Это — от тебя, а, бабуль?

— Нет, — ответила Дот. — Дейв Томкинс заезжал…

— К нам? — Тео вскочил на ноги.

— …пожелать папе счастья в день рождения.

Малкольм развернул подарок. Это была книга: «Фотоистория преступности в Нью-Джерси». Он поднял книгу так, чтобы всем было видно. На обложке — фотография малышки Линдберг.

Тео побелел и снова опустился на стул.

— А это — первый подарок тебе от меня, — сказала Тиффани и шлепнула деду на колени неуклюжий сверток в неприглядной коричневой бумаге. — Это — конопляная бумага, — добавила она, — и шпагат конопляный!

— Чтоб меня!.. — улыбнулся Малкольм и надорвал сверток с конца, но тот вывернулся из его рук, и пять катушек клейкой ленты соскользнули с колен и раскатились по полу.

— Запасец — на всю жизнь хватит! — провозгласила Тиффани. — Это — для твоих…

Коллин испуганно ахнула:

— Зачем это? — и прижала ко рту ладони.

— Да просто изоляцию в подвале требуется подлатать, — попытался успокоить ее Малкольм.

Она с трудом сдерживала слезы.

— Это такой подарок, чтоб всем дыркам рты позатыкать, — объяснила Тиффани. — Расслабься, мам. Тебе бы медитацией заняться. Или йогой.

— Коллин, что с тобой, дорогая? — спросила Дот.

Но прежде чем Коллин успела ответить, Тео подхватил жену под руку и поспешно увел прочь через кухню.


Что-то явно было не так, Малкольм это понимал. Случилось что-то нехорошее, такое нехорошее, что было хуже, чем все плохое, что случалось в прошлом.

Во дворе — ему было видно сквозь сетку — двое бельчат выскочили вслед за матерью-белкой к обрамленному мохом краю отверстия в корпусе яхты. Низко нависшая ветка наклонилась еще ниже под тяжестью вспрыгнувшей на нее белки; бельчата покрутились по краям отверстия и бросились внутрь корпуса. Малкольм все еще держал на коленях тарелку с юбилейным тортом.

Зазвонил телефон.

Он вскочил с кресла — сказать Дот, чтобы не звала его, если это президент яхт-клуба, но Тиффани уже взяла трубку. Он опоздал. Когда он торопливо входил в комнату, Тиффани уже здоровалась с Дейвом Томкинсом.

Она вручила деду трубку.

— У вас все в порядке? — спросил Дейв.

— Прекрасно, замечательно, — ответил Малкольм. — Просто запыхался.

Дейв довольно долго молчал. Потом сказал:

— Я звонил начальнику РОП Голден-Бэя. Они все подтвердили про яхт-клуб. Очень престижный. Прочно на ногах стоит.

— Ну конечно. Прости, что я тебя побеспокоил по этому поводу. У тебя и так дел по горло. Тео все это прояснил. И спасибо за книгу, Дейв. Не надо было так…

— А что, Тео сейчас дома?

— Да нет. Он обратно в яхт-клуб поехал, сделку завершать. Это ужасно конфиденциально, в том-то и была вся проблема.

— Малкольм, ты упомянул, что Тео нанимал фургон. Это был «эконолайн»?

— Да, четыре и две десятых литра. И он сказал, что мощности в нем хватает, во всяком случае, достаточно для арендованной машины. Только я сомневаюсь, что кто-нибудь захотел бы такую купить.

— Это в какой день недели было?

— В пятницу.

— Рано?

— Да чуть рассвело, практически. Как я тебе говорил, они просто как белки в колесе вертелись…

— Темно-синий фургон?

— Да. Что происходит, Дейв?

Молчание длилось всего минуту.

— Мы обнаружили фургон похитителей. И все совпадает, Малкольм. Там нашли отпечатки пальцев и биологические данные по меньшей мере от пятидесяти человек — это слишком большое количество, чтобы быстро выследить кого-то конкретно. Но фрагменты фанеры и обрывки клейкой ленты — совсем свежие, а на дне — глубокие, совсем недавние царапины. И след той шины у вас на…

— Дейв, я учил тебя рассуждать малость получше… — Дыхание Малкольма стало частым и совсем неглубоким. — Только потому, что Тео работал в «Петрохиме»…

— Мы оба с вами знаем, что это ничего не значит, капитан. Но если имеются улики…

— Косвенные. Вглядись в контекст. Ты ведь знаешь Тео.

— Именно поэтому я и бросаю лишь беглый взгляд на эти совпадения. Поверхностный. Но — внимательный.

— Исключи даже мысль об этом, Дейв.

— Все совершенно по-тихому, Малкольм. Я сам показал фотографию клерку в прокатной конторе. Что, Тео бороду отрастил?

— Тео оказался прав. Ты с ним вроде как конкурируешь. Соперничаешь.

— Он сейчас в яхт-клубе «Голден-Бэй»?

— Это же мой сын!

— Я хочу ему помочь.

— Будь добр, никогда больше не беспокой мою семью своим присутствием.

— Там нашли следы пудры. И кровь Стоны Брауна. Если это Тео, он здорово влип.

Малкольм хлопнул трубку на рычаг. Подышал через ингалятор. Потом еще раз. Не может быть, чтобы Тео ввязался в это. Малкольм снова поднял трубку. Оперативная частота. Две подушки. «Эншуэ». Ящик размером с гроб.

Он набрал номер яхт-клуба «Голден-Бэй».


Ее муж неспособен испытывать противоречивые чувства. Когда они были помолвлены, Коллин вдруг усомнилась в том, что они действительно любят друг друга: остыли — в конце концов решила она, но все же задала Тео вопрос о его сомнениях. «Никаких!» — ответил он таким тоном, словно ее вопрос был совершенно нелепым. «Ничего подобного и быть не может». Коллин сразу глубоко прочувствовала, насколько это несправедливо — греться в лучах его абсолютной преданности да еще просить, чтобы он понял, о чем это она так нерешительно, запинаясь и умолкая, бормочет. «Все или ничего» — в этом весь Тео. Его преданность Коллин, их детям, его готовность взять на себя финансовую ответственность за семью не позволяли пересмотреть собственное мнение, не оставляли места для отговорок или сожалений. За это она его и любила.

Когда они свернули на немощеную дорогу, лопата со скрежетом поползла по металлическому полу и ударилась о фанерный бок ящика. Они проехали по Парквэю Садового штата на юг почти целый час. Уже темнело.

Дорога была неровной, в кочках и рытвинах. Тео сбавил скорость, и вонь, которую до тех пор сдувало прочь ветром, выплеснулась вперед. Последнее опорожнение кишечника. Разлагающаяся плоть. Не этих ли запахов по самой своей природе так страшатся люди? Так же, как запаха горящих волос? Эти запахи защищают нас от нас самих, предупреждая о том, что мы ступили на дурной путь.

Тео совершил страшную ошибку, но она никогда не сможет убедить его в этом, и попытка это сделать, особенно сейчас, приведет к тому, что будет сломана жизнь еще нескольких людей. Она должна идти до конца. Через два часа они получат деньги, а потом, всю оставшуюся жизнь, ей придется как-то бороться с собственной совестью. Тео прав. Явка с повинной разрушит все, что им так важно в жизни. Отказ от их плана будет означать, что страдания мистера Брауна и его смерть оказались напрасными. Она заставит себя пройти через все это, а потом будет молиться, сколько бы времени на это ни потребовалось, чтобы ей дано было решить, что делать дальше. Когда Тиффани и Брук встанут на ноги и будут материально обеспечены, когда родители Тео покинут этот мир, она явится с повинной. Или можно выбрать самоубийство.

— Припоминаешь? — спросил ее Тео.

Это было заколдованное место, песчаная равнина, поросшая кустарником и низкорослыми соснами. Они заблудились здесь на велосипедах пять лет назад, после одиннадцатого дня рождения Тиффани. Оставили детей с Дот и Малкольмом на берегу и почти на всю вторую половину дня уехали по заброшенной проселочной дороге на взятых напрокат велосипедах. Они катили все дальше, пока деревья не стиснули дорогу настолько, что она превратилась в тропу. На залитой солнцем поляне Тео с Коллин любили друг друга на мягкой постели из сосновых игл. «Пред очами Господа Бога и всех на свете!» — смеялась она потом, застегивая бюстгальтер.

— Вон туда, — показала она. Тео остановил машину: фары высветили развилку на дороге.

Чем глубже они въезжали в лес, тем темнее становилось вокруг. Он быстро повел фургон налево. Ветки стучали по стеклу, по бортам, листья лезли в открытые окна, шлепали по лицам. Запах сосновых игл, запах весны смешивался с запахом смерти мистера Брауна.

Тео протиснул фургон между двумя пышнолистыми кустами и развернулся.

— У нас есть всего полчаса — максимум, — произнес он и открыл дверь со своей стороны. Слабенькая лампочка на потолке бросала на его лицо тусклый, какой-то размытый свет.

Коллин держала фонарь, а Тео руками разгребал сухие ветки, листья и сосновые иглы, добираясь до дерна.

— Мы положим это все на крышку, как следует разровняем, — сказал он больше себе, чем жене. Отмерил шагами яму и пометил острием лопаты углы. Потом выкопал четкий прямоугольный контур. Как это Тео всегда точно знает, что и как надо делать?

Он принялся яростно работать лопатой, врезаясь в землю на всю длину штыка, резко выкидывая грунт наверх. Грунт мертвым грузом глухо ударялся о землю. Могила будет глубокая и хорошо выровненная. Они опустят в нее ящик. Коллин скажет несколько слов в память мистера Брауна. Могила останется анонимной, и все это, конечно, настоящее безобразие, но, насколько позволяют условия, она постарается сделать все как можно лучше. Когда она явится с повинной, его эксгумируют и он наконец обретет истинный покой.

Тео отбросил лопату и упал на колени. Он пальцами, словно откопанный клад, высвободил из земли и вытащил наверх большущий булыжник, размером с шар для боулинга. Снова принялся копать, но уже гораздо медленнее, обрубая корни, снимая совсем тонкие пласты грунта. Поначалу почва была песчаной, но теперь она стала плотной и вязкой, как глина.

Он остановился — перевести дух.

— Не думаю, что смогу вырыть яму на всю высоту ящика.

— Давай попробуем в другом месте. Может, там будет полегче.

— Господи, Коллин! — Он поднес руку с часами к свету, потом наступил на лопату обеими ногами и попрыгал, как на детской ходуле.

Коллин приподняла фонарь, будто свет мог сделать землю мягче. Они ни за что не положат мистера Брауна в яму без ящика, не засыплют его тело грязной землей. Это немыслимо.

— Все! — сказал Тео, воткнув лопату в кучу земли. Яма была едва двух футов глубиной.

Во рту у Коллин появился какой-то горький привкус.

— Тео, прошу тебя, вырой поглубже! Еще чуть-чуть.

Он отряхнул землю с рук, потом со штанин. Яма была мелкой и продолговатой, по форме подходящей под мешок для трупов. Он схватил жену за руки у плеч, крепко сжал и приподнял.

— Через два часа у нас с тобой будет восемнадцать с половиной миллионов долларов. Когда пыль уляжется, у нас будет богатейший выбор. Одна возможность — подкинуть информацию, и за ним приедут и откопают. Другая — оставить его в этом замечательно красивом месте. На природе. Вроде как развеять прах в горах. Без ящика его плоть быстрее станет частью природы, сольется с землей. Без ящика не останется никаких улик. — Тео отпустил ее руки. Грудная клетка Коллин расправилась, встала на место. — Всегда лучше оставить душу человека в покое.

Коллин не верила, что эксгумация может встревожить дух умершего. Тео тоже не верил. И теперь она не поверила, что его это хоть сколько-то беспокоит. Она с усилием раскрыла рот и округлила губы, не вполне уверенная, хочет ли произнести «Ох!», или «О’кей», или же «Но?..». Но ни звука не раздалось из ее рта, только чуть хрустнули челюсти. А Тео повернулся к ней спиной, открыл задние дверцы фургона, наклонился внутрь и наполовину вытянул ящик наружу. И словно жуки, всползающие вверх по ее коже, зловоние смерти всползло к ее носу, заполнило горло: это было зловоние ее собственного греха.

Она опустила фонарь на землю. Подвела пальцы под дно ящика. Приподняла его и шагнула назад, и оба они сначала подвигали ящик из стороны в сторону. Ящик оказался поразительно, ужасающе легким. Они поставили его сбоку, у края ямы.

— Теперь я сам, — сказал ей Тео.

Коллин подняла фонарь за проволочную ручку и, качнув, передала его Тео. Она очень осторожно дышала, делая частые неглубокие вдохи. Не хотела смотреть, но, когда Тео откинул крышку и свет фонаря заполнил ящик, она увидела картину, ставшую такой знакомой в последние дни: серый костюм и черные башмаки, розовый с белым плед и подушка в пятнах, серебристые витки клейкой ленты.

Она отошла к фургону и присела на корточки у заднего колеса, зажав голову меж колен, закрыв ладонями глаза. У нее было такое чувство, будто кто-то методично наносит ей удары по ребрам, по животу, по груди. Она пыталась представить себе, как Тео хватает мистера Брауна за витки клейкой ленты, будто за ручки, и швыряет его в эту яму. Зазвенели ключи — это Тео снимал наручники. Потом Тео крякнул, и тело мистера Брауна глухо ударилось о землю. Лезвие лопаты вгрызлось в кучу грунта, звякнув о булыжник. Вот первые комья с лопаты шлепнулись о грудь мистера Брауна, и Коллин услышала тоненькое «бип-бип» его часов.


За двадцать миль до нужного им съезда Тео свернул с Парквэя. Он съехал задом по въездной дороге, а потом свернул налево между двумя автомобильными свалками — их заборы венчала острая как бритва колючая проволока. Минут пять они ехали по темной дороге, по обеим сторонам окаймленной зарослями тростника, пока не выехали к заброшенной территории забитой досками фабрики. Свернули мимо проржавевшего знака: «Частная собственность. Посторонним вход воспрещен», проехали догола раздетый «стейшн-вэгон», лежащую на боку стиральную машину, кучу пружинных матрасов. Здание фабрики — огромное, из почерневшего кирпича — формой напоминало церковь с высокими стенами, с высокой покатой крышей и с идущей вдоль гребня крыши надстройкой, похожей на звонницу. Позади здания фабрики стояло деревянное желтое строение с большой террасой. Крыша его провалилась. За ним выстроился целый ряд жалких желтых лачуг.

Тео остановил фургон у самой первой лачуги, которую явно когда-то занимал какой-нибудь рабочий с семьей, они жили тут в тесноте, словно сельди в бочке. Передняя дверь болталась в раме, повиснув на одной нижней петле. Тео втащил ящик и рулон ковролина внутрь лачуги. Фонарь наполнил единственную комнату светом, и сквозь выбитое окно Коллин увидела, как ее муж шагнул в ящик и попытался ногой выбить торцы. Он бил ногой по фанере яростно, изо всех сил. Потом перевернул ящик на бок и прыгнул сверху. Но ящик не желал разбиваться. Тео выглянул из лачуги и посмотрел на Коллин, сидевшую в машине. И хотя он не мог разглядеть ее в темноте, он пожал плечами. От усилий его дыхание стало тяжелым. В серебристо-белом свете фонаря глаза его были полны жизненной силы.

Он выбежал наружу, к машине. Фургон раскачивался, когда Тео подметал и очищал его от ненужных предметов; он вынес оттуда щетку, лопату, лыжные маски и все прочее, и вместе со всем этим — бутыль бензина. Он двигался быстро и был очень возбужден. А Коллин чувствовала, что просто не сможет подняться с сиденья — никогда! Если бы только она могла сейчас заснуть и больше не просыпаться…

Она услышала хлопок. Желто-оранжевые языки пламени с ревом поднялись из ящика с такой силой, что казалось, они вырвались совсем из другого места, находящегося далеко и глубоко под землей, в преисподней. Сквозь языки пламени ей был виден искаженный огнем силуэт Тео — он плескал бензин на стены лачуги.


В 9.31 Тео позвонил Джексону по его третьему таксофону — в будке у полицейского участка в Равее. Коллин вела «мерседес» по парквэю Эйзенхауэра на скорости пятьдесят пять миль в час. Джексон взял трубку сам.

— Иди к телефонной будке на парковке у почты в Метьюхене, — сказал Тео в клонфон. — Там под полкой, под аппаратом, прилеплена записка. Двенадцать минут.

У Тео с Коллин теперь оставалось двадцать минут, чтобы добраться до Речной марины. Их местоположение не могло быть триангулировано, ведь дальнейшие инструкции Джексон получит в записке, а не по сотовому. Коллин вела машину, а Тео вел с ней серьезный разговор, пытаясь придать жене хоть немного уверенности.

Толпа на пристани превосходила самые оптимистические ожидания Тео. Народу наверняка было гораздо больше, чем вечером в пятницу. Именно это он и подразумевал, когда говорил о магии идеального плана. Он велел Коллин ехать по дороге, идущей по краю марины. Черт возьми — пристань просто кишела гуляющими. Они зевали по сторонам, ни на что не обращая внимания, переходили дорогу на красный свет, выпивали на публике. Нарушений — не перечесть.

Полицейский вскинул руку на переходе, и Коллин слишком резко нажала на тормоз: взвизгнули шины. Вокруг машины сразу образовалась толпа.

— Я прямо тут выйду, — сказал Тео жене и сжал ее колено. — Я люблю тебя, девочка.

Какой-то подросток с лицом, разрисованным под американский флаг, прижал ладони к стеклу со стороны Коллин и заорал: «Убей Саддама!» Коллин отшатнулась и съежилась, готовая разрыдаться.

— Дырявая задница! — крикнул Тео слишком громко для закрытой машины и прямо перед лицом Коллин сделал неприличный жест средним пальцем. Коллин зажимала руками уши.

Выскочив из машины, Тео оперся о крышу «мерседеса», всунул в окно голову и, поцеловав кончики сложенных щепоткой пальцев, послал Коллин воздушный поцелуй по-итальянски.

— Жди меня там. В машине. Мы сделаем это, будь спок! — И, повесив на плечо спортивную сумку, он нырнул в поток пешеходов как раз в тот момент, когда полицейский дал отмашку Коллин и машинам, стоявшим за ней, следовать дальше.

Тео взглянул на часы: 9.52. Восемь минут до показательного полета «Голубых ангелов» и начала фейерверка. Быстрым взглядом он вобрал все вокруг: да, вот оно, это место, вот ситуация, которую он представлял себе снова и снова, продумывая ее во всех деталях. На этом самом месте он стоял не меньше десятка раз за последние два месяца: площадь пуста, кирпичи отполированы дождем, марина покинута. Но сейчас, в День поминовения, праздничная толпа заполонила и площадь, и Речную марину до предела. Сегодня получилось даже лучше, чем в пятницу, с этими петардами, запуск которых легко мог задержаться на пять минут. Но «Голубые ангелы» — военные летчики, если сказано — двадцать два ноль ноль, значит, так оно и будет.

— Блеск! — сказал он громко. У них даже хватило времени вернуть фургон в «E-Z Авто-Рентал» и бросить ключи в прорезь ящика. Его план был слишком хорош. Сорок восемь часов оттяжки, запасной вариант, а работает лучше оригинала!

Кто молодец?

Правильно.

Справа от Тео раздались приветственные клики. С гребня покатой подпорной стенки неслись вниз скейтбордисты; они с разгону перепрыгивали через заглубленный пешеходный переход и взлетали на гребень узкой подпорной стенки на противоположной стороне. Чертовски опасная штука. Ребята с татуировкой, с сережками в ушах, в синих джинсах большего, чем надо, размера, обрезанных до половины икры. Четырнадцатилетние, а уже открыто смолят марихуану. Господи Боже. Вот с чем приходится сталкиваться в публичных местах. Нужны деньги — много денег, именно этого и хотел Тео. Ведь у людей с деньгами теперь есть целые отдельные поселки. Собственная марина, собственное поле для игры в гольф, отдельный торговый центр. Чистые дороги. Чистый Диснейленд.

Тео прошел мимо киоска справочного бюро. Там работала девушка. Так себе, на первый взгляд, но на второй… он решил, что вполне подойдет. Она выглядела точно как экологическая активистка: небритые подмышки, никакого дезодоранта, вроде бы — студентка колледжа. Девушка разговаривала с пожилым мужчиной и, когда подняла руку, чтобы показать ему, куда идти, твердый сосок чуть не продырявил ее майку с надписью «Буря в пустыне». Такую Тео и имел в виду. С каждым вдохом он впивал знаки грядущей удачи. Сердце его буквально запрыгало от радости, когда он услышал, как она сказала пожилому мужчине: «Передвижной туалет».

Он направился к таксофонам. Въезд для лодочников и яхтсменов был открыт, ему говорили, что так оно и будет в праздничные дни. Тео снова глянул на часы. Семь минут до появления Джексона. У входа на пирс, где должен был состояться фейерверк, на посту стоял охранник в форме «Элитной службы». Дешевая светло-синяя форма с золотым шнуром на плече — с последних страниц каталога Отдела полицейского снабжения. Хотя «Элитная служба» славилась своими выпивохами, организована она была не так уж плохо. Они строго проверяли на наркотики и не принимали к себе бывших копов. Охранник был чернокожий, лет тридцати пяти, и на нем был хорошо оснащенный форменный пояс с наручниками, пейджером, тяжелой дубинкой да еще два скорозарядника и кобура со старым револьвером.

Черт возьми! Тео чувствовал необыкновенный прилив сил. 10.01. Все происходило как бы помимо его воли. Ниже по течению реки уже был слышен рев двигателей, грохот, разрывающий воздух. Толпа зашумела. Странным образом рев вдруг затих на миг, словно улегшийся ветер, как раз когда Тео, остановившись у таксофона, вывернул карманы, будто искал мелочь. Он оглянулся на сотни людей, уставившихся в небо, и тут, словно извержение вулкана, грохот отразился от поверхности воды, эхом разнесся по всей площади, сотряс металл и пластик телефонной будки. «Голубые ангелы» с ревом неслись над рекой. Четыре реактивных самолета, крылья и корпус каждого очерчены голубыми огнями; они извергали потоки красных, белых и синих искр, осветивших сотни подпрыгивающих на возмущенной воде лодок. Когда самолеты перед самой площадью рванулись вертикально вверх, Тео вытащил из кармана куртки обернутый носовым платком конверт с запиской и неработающим мини-микрофоном. Прикрепив конверт под стальной полкой под телефоном, он осторожно стянул с него платок.

Рев двигателей постепенно угасал. Тео поспешил к мосткам, где в слипе[58] была пришвартована его лодка. Когда он нажал кнопку, открывающую воротца, самолеты приблизились снова. Тео бросился бегом вниз по мосткам, а самолеты промчались почти над самой водой, и толпа приветственно кричала в спину Тео. После второго их пролета в воздух взлетела ракета. Красные, белые и синие звезды взорвались над рекой, а из громкоговорителей над площадью со всех сторон загремела рок-музыка. Падали искры, словно прожекторами освещая лодки, во множестве плывущие по реке.

Почти половина слипов была пуста — все бросились на середину реки посмотреть на замечательное зрелище. Тео прыгнул в свое маленькое четырехфутовое суденышко, опустил в воду подвесной мотор и сразу его включил. 10.03. Он оставил на штурвале замок и цепь, сбросил носовой линь и отдал две петли кормового швартова. Лодка неритмично закачалась, задергалась, колебля воду.

Было 10.05, когда Тео выкатил из ворот доковую тележку. Оставалось три минуты, от силы — пять. Он осмотрел территорию, отыскивая глазами Джексона. Взглянул на охранника справа от себя, достал из сумки резиновую хэллоуинскую маску и натянул на голову: генерал Норман Шварцкопф. Подошел к справочному бюро и оперся ладонями на прилавок. Девушка, не признающая бюстгальтеров, тронула кончиком языка уголки губ, подняла брови и спросила:

— Могу ли я как-то помочь вам, генерал?

Тео приоткрыл куртку так, чтобы ей стала видна рукоять револьвера, заткнутого за пояс брюк.

— За твоей спиной стоит другой человек, — сказал он ей и увидел, как расцветает страх на ее лице. — Не двигайся. — Наклонившись поближе к ней над низким прилавком, он почувствовал запах сигаретного дыма, идущий от ее волос, от ее дыхания. — Все произойдет очень быстро. — Он достал из кармана наушники. — Надень-ка это, моя красавица.

Девушка колебалась.

— Давай быстрей! Моему приятелю у тебя за спиной не терпится всадить тебе пулю в задницу.

Она взяла наушники и натянула обруч на голову.

— Теперь засунь конец провода куда-нибудь в карман штанов, вроде он работает.

Она сделала, как было велено.

— Охранник у меня за спиной, видишь — у входа на пирс, — сказал Тео, и она посмотрела в ту сторону. — Он тоже с нами. Если только скурвишься, ты — труп. А если будешь слушаться, ничего с тобой не случится. Через две минуты коричневый «бьюик-регал» подъедет и встанет у таксофонов. Как только увидишь водителя, не своди с него глаз ни на минуту. Он пойдет к телефону. Он откроет багажник. Двинется в твою сторону, но остановится в двадцати футах от тебя. Ты должна держать руки под прилавком, вроде целишься в него из револьвера. Смотри на него со злостью. Ты его ненавидишь. Ты будешь пялить на него глаза пять минут. Глядеть не моргая. Не сделаешь — охранник тебя завалит.

Глаза девушки наполнились слезами, по лбу и щекам ползли капли пота, губы дрожали. Она выглядела так, будто Тео затрахал ее до отупения.

Когда Тео обернулся — магия плана продолжала действовать, — оказалось, что охранник смотрит прямо в их сторону. Он просто смотрел вокруг, разглядывал проходящих девушек, пытался побороть сонливость. Замечательно красивая звездочка фейерверка, шипя, зазмеилась в воздухе, раздался тройной взрыв, и с неба дождем посыпалось золото и серебро.

Вернувшись к своей тележке, оставленной у входа на пирс, Тео подергал себя за бороду, скрытую под маской генерала Шварцкопфа. Посмотрел на девушку в справочном бюро, старательно выполнявшую его задание. Он ощущал, что уже владеет деньгами: безумное волнение перед осуществлением задуманного, такое чувство, что все силы мира, словно сжатая пружина, сосредоточились в твоем теле, такая сила стремления, такой импульс, что будут сметены все препятствия на твоем пути.

И вот коричневый «регал» на большой скорости выехал на кольцевую дорогу. Джексон опоздал на целую минуту. Он сбавил скорость, проезжая мимо скейтбордистов, затем снова нажал на газ. Зеленые и золотые искры дождем сыпались сверху, отражаясь в его ветровом стекле.

Джексон подкатил к таксофонам и выскочил из машины. Какого черта! — подумал Тео, он же черный! Джексон рванулся к телефону и сунул руку под полку — за запиской. Тео стоял не более чем в пятидесяти футах от него.

«Джексон, — говорилось в записке, — не пытайся сказать что-нибудь в свой микрофон. Охранник слева от тебя — с нами».

Джексон взглянул на охранника.

«Чтоб меня…» — подумал Тео. Он был пьян от успеха.

«Служащая в справочном бюро тоже с нами. Прикрепи наш микрофон себе к воротнику. Мы уже слушаем. Не пытайся говорить в свой микрофон. Попытка — смерть. Только двинь губами — подохнешь. Открой багажник, повернись и иди к справочному бюро. Остановись в двадцати футах от него и ничего не делай, только смотри на девушку за прилавком. Не оборачивайся. Тебе скажут, когда можно двигаться. Всадить тебе в башку пулю и затеряться в толпе было бы слишком просто. Мы — профессионалы».

Джексон пристегнул микрофон к воротнику. Взглянул на охранника и на девушку в наушниках; потом открыл багажник машины, держа голову как можно ниже, но глядя вокруг во все глаза. Пошел назад по дороге и поднялся на обочину. Девушка наблюдала за ним, а он наблюдал за ней. Он остановился и теперь стоял к ней лицом, спиной к своей машине.

Тео покатил тележку к «бьюику» как обыкновенный пьяный лодочник из Нью-Джерси в дурацкой маске, собравшийся достать из машины покупки. Он внимательно следил за Джексоном.

Тележка подпрыгивала на кирпичах мостовой. Охранник закурил сигарету. Девушка работала профессионально. Толпа орала, приветствуя фейерверк. Тео увидел мешки для белья, наваленные в багажнике. Господь Всемогущий! Позади него взорвалось небо, огненные сполохи озарили всю площадь. Багажник был просто забит мешками. Кошмар! Такого он и представить себе не мог. Тележка дернулась, ударившись передним углом о хвостовой фонарь «бьюика», расколошматила красный пластик. Тео поднял один мешок, схватившись руками за ткань, и швырнул его в тележку — тележка была большая, деревянная. Господи, до чего же тяжелый! Схватил второй, точно так, как хватал за костюм Брауна, как совсем недавно схватил его и швырнул в яму. Коллин была права. Он и правда жалеет, что Браун умер, но ведь этот человек был уже немолод и прожил жизнь значительно лучше, чем того заслуживал.

Тео рассчитывал, что ему понадобится не больше минуты, чтобы переложить деньги из машины в тележку. Но мешков в багажнике оказалось так много! На втором мешке шнур, стягивавший его горловину, распустился, и пачки денег высыпались в багажник. Музыка на площади зазвучала громче, и гулкий взрыв ослепил толпу яркими синими и белыми вспышками. Тео запихивал деньги обратно в мешок, растрачивая бесценное время. Толпа громко охала и ахала, синие огни засверкали снова. Придется оставить этот мешок в багажнике. Тео потянулся за следующим, а синий свет как-то странно ударил ему прямо в лицо. Тео повернул голову и вгляделся в противоположный конец площади: вращался синий фонарь, вспыхивали сигнальные огни на крыше полицейской машины.

Он уже мчался к мосткам, оставив позади мешки с деньгами, когда увидел, как вторая патрульная машина въезжает на площадь. Он нажал кнопку ворот, бегом спустился в док, отпер штурвал и на полном ходу вылетел на середину реки. Без денег. «Проснись! Полудурок!» — кричали ему с других лодок, когда Тео петлял между ними. Он все выбросил за борт — свой сорокапятник — подарок отца в день, когда он получил сержантское звание, кобуру из телячьей кожи, сотовый телефон и наручники. Швырнул в свою школьную спортивную сумку резиновую маску, листки с телефонными номерами и инструкциями Джексону и все это, вместе с якорем, тоже выкинул за борт.

Когда он стал незаметен в мешанине лодок, он заглушил мотор — слишком резко, так что обратная волна перекатилась через корму, пролив на дно лодки несколько дюймов воды. «Мудак!» — крикнул ему парень из соседней лодки и швырнул в него бутылку из-под пива. Бутылка разбилась о нос суденышка.

Тео направил лодку к берегу и переключил двигатель на холостой ход. В небо взлетели сразу четыре ракеты и взорвались огненно-красными фонтанами одна за другой. Синие и красные огни засверкали на площади. Искаженная репродукторами рок-музыка неслась над водой. Когда Тео нагнулся под штурвал — взять бинокль, он с удивлением обнаружил, что сжимает в левой руке пачку двадцаток — две тысячи долларов. Он понюхал деньги. Бывшие в употреблении купюры. Самый возбуждающий запах из всех, что он знал. Он быстро перелистал бумажки большим пальцем, потом прикусил пачку зубами. Когда он бросил деньги в воду, сердце его едва не разорвалось.

Тео поднес бинокль к глазам, поправил фокус. Копам понадобится несколько минут, чтобы взять катер. У него есть время подумать. А у них не будет времени опросить сотни людей в лодках, пьяных и воинственно настроенных белых бедняков из Нью-Джерси, жителей приречных трущоб. Тео вполне может незаметно подойти к берегу вместе с любой лодкой из тех, что сейчас болтаются на реке.

Он навел бинокль на две полицейские машины, но они вовсе не стояли рядом с «бьюиком». Они не шарили прожекторами по реке. Обе машины стояли у противоположного конца площади. Двое полицейских удерживали толпу, другой указывал машине «скорой помощи», куда сдать задом. Все они стояли у стенки, где подростки катались на скейтбордах, и Тео в бинокль разглядел, что один парнишка в джинсах с болтающимися вокруг ног штанинами лежит на бетоне у ее подножия.

Джексон по-прежнему статуей стоял посреди площади, играя в гляделки с девушкой в справочном бюро.

А у «бьюика», вокруг багажника, собиралась толпа, человек десять-пятнадцать; они отталкивали друг друга локтями, чтобы хоть одним глазком увидеть — единственный раз за всю свою неудачно прожитую жизнь — восемнадцать с половиной миллионов зеленых.

Лодка Тео чуть не перевернулась, когда он принялся хватать горстями черную речную воду, но пачка двадцатидолларовых банкнот уже пошла ко дну.


На руках Коллин остались пятна ржавчины. Горьковатый запах ржавого железа, казалось, щекочет не только ноздри, но и носовые пазухи. Тео набрызгал немножко масла в замок, но за цепь никто не брался уже много лет. Коллин воспользовалась старой полицейской отмычкой мужа, завела машину внутрь и снова заперла цепь.

Она вытерла руки макдоналдсовской салфеткой и сквозь ветровое стекло смотрела, как огни фейерверка отражаются от волнистой поверхности воды. Большая яхта шла вниз по течению по самой середине реки. Восторженные вопли неслись к берегу над холодной водой. Над палубой яхты, по всему периметру, горели бумажные фонарики жемчужного цвета, полые, хрупкие. Коллин услышала, как хлопнула пробка от бутылки с шампанским. Услышала смех. Ей были слышны веселые возгласы, звон бокалов, влажное чмоканье поцелуев, всплеск падающих в хрустальные бокалы с коктейлем ягод клубники. Ей даже слышно было, как чья-то рука гладит чьи-то волосы, как учащается биение сердец, а дыхание становится все глубже.

Следующая вспышка озарила небольшую моторку, идущую прямо к ней. Как было запланировано, она дважды мигнула фарами. Открыла багажник и вышла из машины на растрескавшийся бетон заброшенного причала для яхт.

В последний раз они были здесь двадцать семь лет назад, когда Тео разбил отцовскую яхту. Причал часто использовался и содержался в полном порядке. Но в восьмидесятые годы, когда любой и каждый мог позволить себе покупку яхты, к большой марине пристроили пристань для общественного пользования, и этот причал оказался не нужен. Его оградили цепью и оставили разрушаться.

Треск шести взрывов подряд огласил округу, и ночь озарилась цветными огнями, яркими, как огни прожекторов. Коллин увидела в лодке мужа, поспешно приближавшегося к ней. Тут в небе расцвел огромный цветок и по его краям закружились яркие разноцветные огоньки: это был грандиозный финал красно-бело-синего Дня поминовения, столь же безрадостного, как настроение, в каком просыпаешься перед телевизором в два часа ночи под звуки гимна и видишь на экране развевающийся по ветру звездный американский флаг.

Тео подплыл слишком быстро, нос лодки заскрежетал о причал. Один взгляд на мужа — и Коллин поняла, что денег он не получил. У них никогда не будет денег.

— Пришлось все отменить.

Тео тяжело дышал, выбираясь из лодки. Лодка не оседала под тяжестью бельевых мешков. В ней не было ни одного бельевого мешка. Ни одного. Он не поднимал на жену глаз.

— Мы ничего не смогли бы сделать.

Его трясло.

— Никто ничего не смог бы сделать. Проклятые мальчишки.

Он выдернул затычку в дне лодки, и вода стала быстро заполнять суденышко. Тео шлепал по воде, доходившей ему до колен, разворачивая лодку носом к середине реки. Мотор работал на холостом ходу. Освободив штурвал, Тео запустил лодку на полный. Ту самую лодку, из-за которой они заложили свои обручальные кольца. Она уже погружалась в воду, тяжело удаляясь от берега.

Двадцать семь лет назад Коллин стояла на этом самом месте, где стоит сейчас. Рядом с ней был Малкольм, и они смотрели, как Тео подходит к ним на яхте, скользя на большой скорости то в одну сторону, то в другую, вздымая фонтаны брызг за кормой. Он описал широкую дугу, чтобы, подходя к пристани, обдать брызгами Коллин с Малкольмом, но подогнал яхту слишком близко к бетонному причалу, отлого спускавшемуся под воду. Тео крутанул штурвал влево, и Коллин отскочила назад, чтобы не попасть под фонтан брызг, но Малкольм, не дрогнув, остался стоять на месте. Когда Тео повернул перед ними яхту, край причала врезался в ее дно. Звук был такой, словно огромный деревянный ящик упал с самого верха подъемного крана на мостовую. Тео выбросило с судна, как из пушки. Он упал в воду ногами вперед. Лакированная кормовая доска красного дерева с надписью «Радость Тео» оторвалась и, прежде чем лечь плашмя на воду, взлетела высоко в воздух. Двигатель замер, и по поверхности воды радужными полосами стало растекаться бензиновое пятно. В наступившей тишине Коллин решила, что Тео погиб. Вода тихо заполняла яхту, скоро над поверхностью остались видны лишь лобовое стекло и верхушки серых кожаных сидений. Потом показалась голова Тео, плывущего к берегу. Встав на ноги там, где вода была ему по грудь, он крикнул:

— Этот чертов двигатель опять заглох, пап. Радуйся, что я вообще жив остался!

А сейчас Тео выбирался из воды на берег.

— Гребаные мальчишки. Чертовы безмозглые скейтбордисты. Недоростки. — Тео быстро прошел мимо жены, шлепая мокрыми башмаками по бетону. — Неуправляемые. Я всегда это говорил. Ты знаешь. Они все еще до шестнадцати в тюрьму попадут. — Лицо у него было красным от ярости. — А на чей счет они живут всю свою никчемную жизнь? Правильно. Сорок косых в год — вот во что обходится держать таких под замком.

Тео уже стоял у машины. Коллин осторожно ступала по растрескавшимся бетонным плитам, перешагивая через сухие водоросли и сорняки, через отбитые горлышки пивных бутылок.

— Давай скорей, — торопил ее Тео. — Завтра вечером мы опять поедем. Я все уже продумал. Здесь ничего хорошего не получится. Но ниже по берегу, ближе к тому месту, где мы его похоронили. Это огромная куча мелких денег. Ты просто не поверишь, сколько там мешков — дюжина, если не больше. Я уже в руках их держал. А тяжесть какая! Господь Всемогущий! Завтра вечером. Впрочем, нам понадобится машина. Напрокат больше брать не будем. Я достану.

Коллин включила двигатель и вывернула на дорогу. Дороги-то здесь почти не осталось, так она заросла сорняками. Машина буквально ползла сквозь тьму, сквозь черные как смоль лесные заросли по обеим сторонам пути.

— Да им вообще нельзя было там на скейтбордах кататься. Родители того парнишки иск против городских властей подадут на миллионы баксов. — Тео ударил ладонью по приборной панели. — Подонки гребаные!

Фары высветили провисшую цепь. Тео сорвал отмычку, на шнурке свисавшую с зажигалки.

Когда она подумала, что Тео погиб — в тот единственный момент тишины, двадцать семь лет назад, когда яхта Малкольма наполнялась речной водой (им с Тео было по восемнадцать лет, в то лето они окончили школу, Коллин уезжала в Провиденс-колледж, Тео — в Полицейскую академию, он, в страхе ее потерять, просил ее выйти за него замуж, а она согласилась, не дав себе труда подумать всерьез), — так вот, когда она решила, что он погиб, она ощутила едва заметное, словно легкое дыхание, чувство облегчения: она была загнана в угол, а теперь она сможет начать все с начала. Утрата, печаль, траур — какой шик! К этой цели она всегда стремилась — обладать какой-нибудь необычной «валютой», которая выделит ее среди других девушек в колледже. Ее первая, еще школьная любовь, ее жених, ее первый и единственный возлюбленный трагически погиб на потерпевшей крушение яхте! Сквозь душу Коллин будет литься мощный эмоциональный поток, что вызовет к ней сочувственное уважение всех окружающих.

Тео наклонился над цепью перед машиной, и когда взял в руки замок, в лица им ударил ослепительный свет. Коллин подняла к лицу руки, защищая глаза. Глядя в щелку между руками, она не могла даже разглядеть Тео из-за яростного света, бившего в грязное ветровое стекло. Из портативного мегафона прогремел мужской голос: «Раскрыть и показать руки! Не двигаться! ФБР!» Первое, что пришло в голову Коллин, было: «Хорошо бы, они не так шумели, чтобы никто не знал, что тут происходит».

Они окружили машину. Дверь с ее стороны резко открылась. Прежде чем она поняла, что произошло, она уже стояла снаружи, опираясь ладонями о крышу «мерседеса». Чужие руки быстро ощупали ее тело. Фонари шарили под сиденьями. Распахнулся багажник. И бардачок. Ее куртка. Все было распахнуто. Раскрыто.

Тут она услышала голос мужа:

— Это немного неловко получается. Даже удивительно, в нашем-то веке, в наши дни. Если вам надо объяснять, чем занимаются мужчина и женщина в машине на берегу реки, при свете фейерверка, тогда я уж и не знаю что!

Коллин всматривалась в ярко освещенное пространство. Силуэты мужчин безостановочно возникали из темноты. Десятки. Тридцать, а то и пятьдесят мужчин.

— Я сам полицейский. Бывший, — сказал Тео. — Тринадцать лет отслужил. На пенсии по нетрудоспособности. У меня есть ключ. Мы сюда приезжаем время от времени. Вот, видите? У меня ключ. Нет проблем. — И он продолжал: — Если бы только можно было это дело замять. Чтобы все по-тихому. Я был бы благодарен, если бы моя жена не узнала. Или — еще важнее — ее муж. Который ее колотит. — Тео ткнул большим пальцем в ее сторону. Голос его звучал доверительно и искренне, как в ночной беседе по душам в их собственной спальне.

Машины подъезжали все ближе. Коллин чувствовала жар, идущий от их двигателей.

— Только тут игра стоит свеч, скажу я вам про эту девочку. — Он понизил голос, будто его слушали не сотня с лишним мужчин, мужчин, лица которых оставались в тени, которые оглядывали ее с ног до головы.

— Как это попало к вам в карман? — спросил у Тео один из них.

— Ох ты Господи! Да он у меня уже много лет. Я до недавнего времени в ихней безопасности работал. Начальствовал там. А идти туда, если надумаете поменять работу, я бы вам не рекомендовал.

Коллин увидела, что фэбээровец держит в руке пустой зажим для денег, так чтобы он был виден в ярком свете.

— Где Стона Браун?

— Кто?

Она так надеялась, что деньги смогут прогнать эту страшную пустоту. Коллин пыталась ногтями удержаться за крышу машины, сцарапывая с нее краску, пыталась удержать свое тело, ведь оно стало таким пустым, что эта полая женщина могла схлопнуться в любую минуту, как полый бумажный фонарик.

— Что вы тут делаете? — спросил у Коллин другой мужчина.

Они уводили ее мужа.

— Где Стона Браун? — резко спросил мужчина.

— Вы не за тех нас принимаете.


В доме царила напряженная, застывшая тишина. Нанни приняла душ. Выщипала пинцетом волоски с подбородка, подправила брови, подкрасила глаза и губы. Надела синие брюки от Армани, белый топ в рубчик и золотой кулон от Тиффани — все эти вещи были подарками Стоны. Он будет изможден и голоден. Захочет принять душ. Прежде чем отправиться спать, он станет настаивать, чтобы его секретарь, Мэрилин, ввела его в курс дела. Нанни надеялась, что он возьмет отпуск, хотя бы на несколько дней. Она уже договорилась с Брэдфордом Россом, чтобы тот не допускал к Стоне журналистов.

Нанни сидела в гостиной, в кресле с гнутой деревянной спинкой, и смотрела в столовую, на четверых оставшихся там мужчин. Все остальные, кроме полицейского из местного участка, дежурящего в машине у въезда в аллею, разъехались по разным местам центрального и северного Джерси. Джексон отправился передать выкуп. Четверо мужчин сидели за ее обеденным столом: двое в наушниках, двое — без. Сплетни и разговоры о спорте прекратились. Абсолютная тишина. Холодильник замолк, и тишина стала еще плотнее.

Нанни чувствовала себя освеженной. Голова была ясной — исчезли беспросветный ужас, гнетущий страх, омрачавший ее мысли, преследовавший ее, словно бессонница, последние трое суток. Она — чистая и нарядная, она готова к возвращению Стоны. Как только он войдет в дверь, она обнимет его и поцелует в заросшие щетиной щеки, а потом выкинет этих фэбээровцев вон, вместе со всем их оборудованием. А рано утром, когда Стона еще будет спать, она вызовет к ним уборщиц из фирмы «Веселые служанки» — целую дюжину уборщиц, и они все сделают быстро, чисто и тихо.

Люстра над столом была притушена. Один из мужчин громко выдохнул воздух, скрестил на груди руки и уставился в какую-то точку на стене. Зашуршала журнальная страница. Скрипнул стул.

Нанни окружало нежное облачко духов. Она взяла «Исси Мийаки», которыми всегда пользовалась, когда они уезжали в отпуск. Это был аромат Прайано, Таити, аромат открытия подземелий в замках крестоносцев на побережье Турции, отдыха в гамаке под пальмой на острове Сен-Барт. Нанни сейчас в самой лучшей своей форме. Она встретит возвратившегося мужа так, как он и не ожидает, он даже не подозревает, что именно это ему и нужно.

Один из мужчин в столовой что-то молча писал, и она чувствовала — все они чувствовали, — что где-то в другом месте происходит что-то огромное, важное и все они в этом участвуют. Казалось, они все ощущают, что их молчание, их напряженность могут каким-то образом положительно повлиять на результат и опасаются, что их обычный грубый юмор и пустая болтовня могут пустить все предприятие под откос.

А еще Нанни боялась, что ее собственные мысли могут заставить дела пойти не лучшим образом. Она была напугана переменой, произошедшей в ней, переменой, за которую она возненавидела себя. Неужели ее любовь к мужу уменьшилась с того пятничного утра? Если ты доверяешься кому-то, это делает тебя уязвимой, сказала она Джейн. Взаимоотношения строятся на целой цепи открытий. Или — обманов? Неужели ее любовь к Стоне росла с годами из-за того, чего она не знала? Неужели ее разочарование вернулось из-за того, что его могли похитить за Оуквилль? Как же ей, Нанни, примириться с ситуацией, когда ее любовь к мужу требует, чтобы она сделала все для его спасения, а ее непоколебимая лояльность к его репутации в обществе не позволяет ей сообщить фэбээровцам то, что ей известно? Ответов на эти вопросы у нее не было. Сам факт, что в этот вечер, в своей гостиной, она вообще способна задавать себе эти вопросы, вызывал у нее отвращение к себе, а поэтому и к Стоне.

Но по крайней мере, в кухне было чисто. И в спальне. Вместе с Джейн они поменяли постельное белье. Нанни перенесла тумбочку мужа в комнату для гостей — пусть проветрится — и заменила ее своей. Теплый вечерний воздух омывал их кровать.

По всему дому Нанни расставила новые свечи, продумала, какую еду сможет быстро приготовить, привела в порядок кабинет мужа, разложила его журналы…

Зазвонил телефон. Все головы резко повернулись к нему.

— Палмер, — ответил один из мужчин, и Нанни показалось, что она расслышала голос Стоны на том конце провода, а по лицу Палмера расплылась широкая улыбка. — Нашли! — сказал он сидевшим за столом мужчинам, и значит, это действительно был голос Стоны! — Джексон в порядке, — добавил он.

Нанни не могла сдержать радость, ее переполняло чувство облегчения, смех рвался из груди — она и правда рассмеялась. Она бросилась к четырем улыбавшимся мужчинам. Она протянула руки к телефонной трубке в руке Палмера, она спешила поздравить мужа с возвращением.


Кухня была ярко освещена. Весь дом тоже. Ярче, чем при дневном свете. Во дворе установили прожекторы: фэбээровцы обыскивали мастерскую, осматривали мусорные баки. Все очень молодые, совсем мальчишки; подстегивают себя кофе — слишком много кофеина, на самом-то деле; стараются, надеются сержантские нашивки поскорее заработать. Лестница прогибается — шестеро топают наверх, шестеро сбегают вниз.

Малкольм ждал их в воскресной рубашке, шерстяных брюках и в ботинках. Он разбудил Дот и сказал ей, что постель надо застелить и спокойно сидеть на диване, ждать Тиффани. Сам он сидел на своем месте на кухне, положив сложенные руки на стол. Дейв Томкинс разглядывал фотографию Тиффани в рамке — Малкольм принес ее из гостиной. Потом Дейв сел на место Тиффани и сложил ладони, как человек, читающий молитву. Было далеко за полночь.

— Ну и выросла же она, — сказал Дейв.

— Ей бы надо есть побольше.

— Из нее выйдет потрясающая женщина.

— Поумней нас с тобой, вместе взятых.

Коллекцию оружия, которой Малкольм так гордился, разоряют руки фэбээровских зазнаек, парни — чуть старше Брука. Всё уносят — жилетный пистолет Шаттока. Старый ричмондский карабин — на спусковой скобе болтается ярлык для вещдоков.

Удлинитель, который Малкольм использовал для трюка с маринованными огурцами, отправился в прозрачный пластиковый мешок для вещдоков. Пытки электричеством, очевидно, подумал фэбээровский агент. Малкольм чуть не плюнул от злости.

Один из них притопал из подвала с пластиковым пакетом из дисконтной скобяной лавки. Он держал в руках Малкольмовы рулоны клейкой ленты, торговый чек и три пустые картонные катушки. Дэйзи встала на верхней ступеньке подвальной лестницы и принялась лаять, так что Малкольму пришлось позвать ее обратно. Она протиснулась между перекладинами его стула и зарычала, когда полицейский притащил снизу собачий контейнер и с грохотом поволок его через кухню.

— Чертовская жара стоит у нас последние три дня, — сказал Дейв.

— Раннее лето. Нехорошо. Комаров будет много.

— А как твой рыбачий домик?

— Не был там… в это лето будет уже три года как. Крышу надо бы поправить. Совсем прохудилась.

— Там сейчас, наверно, еще одна группа ребят роется.

— Не хочешь колы, Дейв? Достать тебе?

— Да нет. Все нормально. Я уже…

— А может, кофе? Я скажу Дот, она…

— Да нет, спасибо. Правда не надо.

— Дот! — обернувшись, крикнул Малкольм в гостиную. — Сделай-ка кофе для…

— Нет, Малкольм. Спасибо. — И погромче: — Спасибо, Дот. Не надо!

Звонкие удары донеслись из подвала — кто-то стучал по котлу. «Алло! Нефтепромышленник! Ты там?!» — И смех. Они очень старались его найти, но чувство юмора не теряли.

В крытом переходе между досками пола просачивались лучи света от фонарей. Господи Боже, они же были подогнаны в шпунт! Пол рассохся, доски разошлись, до смерти ему никак не успеть привести этот дом в порядок.

— Я вам не говорил? Сынишка Стива Роско женился, — сказал Дейв Томкинс.

— Неужели?

— На Джордж-озере свадьбу играли. В середине апреля. Хорошо получилось. И девчушка хорошая. Из Патерсона.

— Да что ты?!

Наверху грохала по полу мебель. Шкафы и секретеры отодвигались от стен, переворачивались набок кровати, приподнимались ковры. Столько возможностей спрятать в доме человека. Малкольм достал ингалятор.

Один из агентов осматривал кухонные шкафчики так, как это делают все копы: он все трогал руками. Ему не важно было, что это — бокалы и рюмки. Его руки ползали по стеклу, щупали, дотрагивались до краев, бокалы позвякивали. Некоторые он наклонял. Потом снова ставил прямо.

Другой возился под кухонной раковиной с разводным ключом — снимал с трубы сифон, чтобы отдать в лабораторию, проверить, нет ли биологических улик: следов крови или волос похищенного. Раковинами нельзя будет пользоваться, пока Малкольм не поставит новые сифоны.

Тот агент, что возился со шкафчиками, перешел к морозилке: искал оружие. Потом открыл холодильник, где, выстроившись рядком, стояли оставшиеся четыре баночки «Эншуэ», постыдные, как памперсы для взрослого. Дейв Томкинс увидел баночки, взглянул на Малкольма, потом перевел взгляд на подставку для салфеток, взялся пальцами за уголок пачки, вроде он вообще ничего не заметил. А Малкольм вспомнил враждебность сотен людей, которых ему пришлось обыскивать за многие годы службы. Автомобили, дома, конторы, яхты, чемоданы, сумки, карманы — вовсе не так важно, что именно. Люди были против вторжения.

— В этом году жене пятьдесят исполняется, в июле, седьмого числа, — сказал Дейв Томкинс. — Мы хотим, чтоб вы обязательно приехали к нам в ее день рождения. Сыновья говорят, в нынешние времена горячую ванну напрокат можно взять. Так они джакузи на заднем дворе собираются установить для гостей.

Был один старик, у которого Малкольму пришлось проводить обыск по делу, в результате оказавшемуся фальшивкой. В кухне маленькой квартирки, очень чистой и ухоженной, хотя весь тот дом просто разваливался от старости, Малкольм — в присутствии внуков старика — заставил его снять ножной протез: надо было его осмотреть. Когда Малкольм уходил с пустыми руками, старик сказал: «Пусть Господь помилует тебя». А нога его лежала на кухонном столе, на ступне так и оставалась тапочка.

— Да неужели?! — ответил он Дейву.

Двое агентов шепотом переговаривались у раковины. Потом один из них, латиноамериканец не старше лет двадцати пяти, присел на корточки и принялся обследовать пол. Он, не поднимаясь, по-утиному добрался до Малкольма, оказавшись чуть ли не под столом. Дэйзи зарычала. Агент поднялся на ноги и раскрыл большой пакет для вещдоков.

— Друг, — сказал он. — Сдавай-ка ботинки.

Кулак Дейва Томкинса с размаху ударил по столу, стол подпрыгнул. Дейв вскочил со стула.

— У этого человека есть имя — капитан Волковяк! — заорал он.

Дэйзи взвыла и бросилась вон из кухни; в доме воцарилась тишина. Люди застыли на месте, не доделав начатое. Ящики остались выдвинутыми наполовину, где-то в доме какой-то из агентов не закончил просматривать письмо, или кредитную карточку, или рецепт врача, которые он вообще не имел права читать. Голос Дейва эхом отдавался от стен. Агент под кухонной стойкой сбил тугую крышку с кофеварки — зазвенел алюминий.

— Хоть немного уважения! — Дейв Томкинс сел на свой стул, тяжело дыша.

— Сухие обломки травы на одежде подозреваемого и на полу их машины, — объяснил агент. Он коснулся пальцами линолеума, потом стряхнул сухие травинки в пластиковый пакет. — Сухие обломки травы прилипли к ботинкам капитана Волковяка.

Другой агент, держа в одной руке сетку от кофеварки, отвернулся, когда Малкольм встретился с ним взглядом. Сначала Малкольм подумал, что на него смотрят с подозрением, но потом, когда отодвинулся вместе со стулом, чтобы дать осмотреть свои ботинки, понял, что молодой человек, которого впереди ждало продвижение по службе, с пистолетом сорок пятого калибра у пояса, с сильными ногами и хорошим зрением, смотрел на него с жалостью. Малкольм нагнулся и принялся выдергивать из ботинка шнурок.

Был уже час ночи. Господи, да где же Тиффани? Она опаздывает на целый час! У этой девочки довольно путаные взгляды, но душа у нее как раз на том месте, где надо. На нее можно положиться. Если она что пообещает, то сделает это обязательно, вовремя и так хорошо, как только сможет. То же самое он может сказать и о Дот, и он ее очень за это любит. Он мог то же самое сказать и о Дейве Томкинсе, когда тот был его заместителем. Но он никак не может сказать этого о Тео и Коллин.

— Я собираюсь поехать на залив Бенсон-Бэй Четвертого июля,[59] как обычно. Может, вы с Дот сможете туда подъехать? Мы бы малость порыбачили.

Малкольм не рыбачил уже много лет. А раньше любил проводить время, глядя на воду. Он тогда забывал о постоянном напряжении на работе, о расследуемых управлением делах. Те тринадцать лет, что Тео служил под его началом, были для Малкольма самыми трудными. Ему все время приходилось гасить пожары, вспыхивавшие вокруг Тео: казалось, они вспыхивают чуть ли не каждый день. Три временных отстранения от службы и пять выговоров. Четыре раза мэр вставлял Малкольму фитиль в задницу по поводу Тео.

— Бенсон-Бэй. Там еще остались по-настоящему хорошие люди, — проговорил Малкольм. — Пройди по берегу, и кто-нибудь обязательно тебе скажет, на какую наживку он тут ловит.

В семидесятые годы Тео, как и каждому копу в патруле и даже вообще на участке, было не так уж просто и легко работать. До этого времени наркотики и меньшинства не были важным фактором в работе Управления полиции Лудлоу. Чрезмерное применение силы тоже не было тогда проблемой. Как это выходит, что никто никогда о чем-то не слышал, и вдруг оно становится проблемой? Феминизм, гомосексуализм, потом еще холестерин! Кто когда-нибудь слышал, чтобы девочка, такая умная и красивая, как Тиффани, ничего не ела, а когда съест что-нибудь — если только он правильно все понял, — бежит и нарочно вызывает у себя рвоту?! Кто когда-нибудь слышал, чтобы взрослый мужчина, с женой и детьми, вдруг бросил хорошо оплачиваемую работу в такой солидной компании, как «Петрохим», и стал жить не по средствам на гольфовом поле в Хилтон-Хед, в Южной Каролине?

Что такое происходит с нашим миром, почему нормальные хорошие люди постоянно делают что-то не то? Когда же это кончится?

Малкольм набрал в грудь воздуха, вздохнув так глубоко, как только смог.

— Хочу тебе что-то сказать, Дейв. — Малкольм смотрел на свои ладони. — Нетрудоспособность Тео… Я подписал ему пенсию, и доктор Мэннинг… Это было нечестно. — Малкольм почувствовал, что его бросило в жар, как с ним бывало, когда он пользовался ингалятором.

Оба — Малкольм и Дейв — подняли головы и посмотрели друг другу в глаза.

Верхняя губа у Малкольма дрожала.

— У меня к тому времени будет новое удилище и катушка, — сказал Дейв. — Вам надо попробовать подъехать туда. Это будет полезно для Дот.

Он ведь сделал это из-за своей беззаветной любви к сыну. Это был дурной поступок. Но Малкольм не мог сказать, что не поступил бы так снова.

— Брук живет в общежитии? — спросил Дейв.

Майкл кивнул. Фэбээровцы проносили через кухню коробки для вещественных доказательств с надписью «Спальня», набитые книгами и одеждой.

Минуту спустя Дейв спросил:

— У Брука ведь есть в комнате телефон?

— Думаю, да, — ответил Малкольм.

— А машина у него в школе есть?

Малкольм отрицательно покачал головой. Дейв прав. Надо успеть до утренних газет.

— Пошлю за ним машину, — сказал Дейв.

— Дай ему время до рассвета. Эти ребятишки любят поспать.

— Так ему высыпаться надо. Он же учится.

С минуту оба молчали, прислушиваясь к тому, как агент роется в кладовой для продуктов.

— Это не ошибка, Дейв?

— Я не собираюсь вам лгать.

Малкольм почувствовал, как горячо стало глазам.

Сетчатая дверь раскрылась рывком. Тиффани. Встревоженное выражение на ее лице сменилось облегчением, когда она увидела Малкольма, сидящего во главе стола. Подбежав к нему, она закинула руки ему на шею и прижалась щекой к его щеке.

— Я подумала, что-то случилось! — произнесла она. Потом вдруг отстранилась. — Бабуля? — И испуганное выражение снова вернулось на ее лицо.

— Да вот она я, — сказала Дот из-за спины Малкольма, остановившись в дверях гостиной.

— Что происходит? — спросила Тиффани. — Где мама с папой? Что — катастрофа? С ними все в порядке?

— Никакой катастрофы, солнышко, — ответила ей Дот.

— Тогда где они?

Дот выдвинула из-за стола стул для внучки. Никто не сказал ни слова.

— А эти парни правда из ФБР? — Тиффани переводила взгляд с лица Дот на Малкольма и тут же — на Дейва. — Зачем они наши продукты смотрят?

— Очень важно подчеркнуть, — начал было Малкольм, но в груди у него все сжалось. В ожидании, чтобы дед подышал через ингалятор, Тиффани принялась теребить волосы. — Важно подчеркнуть, что никто ничего не знает наверняка, — выговорил он и замолк, надеясь, что этого достаточно, надеясь, что ему не придется отравить жизнь внучке.

— Никто ничего не знает про что? Дедуль, что происходит?! — Ее голос уже начинал звенеть.

— Твои родители — всего лишь подозреваемые, — сказал Малкольм. — Вполне возможно, что все это — ошибка. Какие-то совпадения, неверные наводки. Наши управления довольно часто заблуждаются в таких случаях. И я тебя уверяю, что ФБР тоже не застраховано от ошибок. Не сомневаюсь, что шеф Томкинс в этом со мной согласится. Никто не застрахован от того, чтобы увидеть событие в неверном свете. — Тиффани ждала чего-то еще, теребя волосы, проявляя вполне ожидаемое терпение. — Так что не волнуйся — вот все, что я хочу тебе сказать. Даже не думай ни о чем таком, пока мы не узнаем, из-за чего вся эта бессмысленная колготня…

— Это все из-за похищения, моя хорошая, — перебила его Дот. — Из-за того петрохимовского чиновника. — Облегчение, которое почувствовал Малкольм, избавленный от необходимости самому говорить об этом, заполнило все его существо так же весомо, как заполняло его чувство любви к жене. — Они предполагают, что, может быть, твои родители что-нибудь об этом знают.

Тиффани громко рассмеялась:

— Да это просто здорово! Вы что, всерьез?

Малкольм коротко кивнул.

Тиффани с облегчением откинулась на спинку стула. Улыбнулась дрожащими губами.

— Шеф Томкинс, — сказала она. — Мои родители? Экотеррористы? Ну и шуточка! Да им наплевать на окружающую среду. Они же — идеальные потребители петрохимовской продукции, «Петрохиму» о таких только мечтать! Единственное, что их заботит, — материальные блага, вещички. Да они поменяли бы все оставшиеся Мамонтовы деревья на один «БМВ», только предложите! Ну, я что хочу сказать — я их, конечно, люблю, но у них извращенные понятия о ценностях — прошу прощения, бабуль, и ты, дедуль! — Она накрутила прядку волос на указательный палец. — Они ни о чем не заботятся, кроме денег. Иногда я готова об заклад побиться, что они нас с Бруком заложили бы, чтобы только пожить, как Джеки О.![60] Деньги их ослепляют. Они что угодно сделать го… — Она остановила себя на полуслове. Нащупала посекшийся кончик волоса. Разорвала волос вдоль на две половины.


— Мы — люди бедные, — сказал Тео. — Нам понадобится государственный защитник. Мы работаем. Пытаемся удержаться на плаву. Сын в колледже. У дочки проблемы со здоровьем.

Потом спросил:

— А что, Марри Полсон еще в ньюаркской конторе? Поговорите с Марри. Мы с ним давно друг друга знаем. Пожалуйста, можно мне перекинуться с Марри словечком?

И еще:

— Тогда пригласите к трубке Дейва Томкинса. Клянусь Богом, он мне как дядя родной. Как брат.

— Да я же и так сотрудничаю! По большому счету. Но только до определенной степени. А потом начинаю понимать, что мои права нарушаются. Начинаю размышлять об аресте по ошибке, о подаче иска в суд, о том, что головы покатятся.

Его оставили одного в комнате для допросов. Или хотели, чтобы он подумал, что остался один, но тайно наблюдали за ним. С кем, по их мнению, они имеют дело? Будто стоит им оставить его одного, и он напустит в штаны со страху и обнаружит свою вину?

Тео прекрасно понимал, что на этом деле многие получат повышение по службе, от окружного прокурора и до самого низа. Это дело просто хватало человека за шиворот и переносило в Вашингтон. Или швыряло прямо на Манхэттен. Это дело повышало кое-кого из федеральных мальчиков в ранге. Обещало большие премии. Фотографии в газетах.

Каждый из тех, кто входит в эту комнату, чего-то жаждет. Хочет добиться чего-то от Тео. Для самого себя. Но он — Тео — не талон на бесплатный обед.

Лампы горели ярко. Окон в комнате не было. Не было часов. Но Тео рассчитал, что время, должно быть, близится к рассвету. Он сохранял достойный вид, сидя там перед теми, кто наблюдал за ним в бесчисленные глазки. Его достоинство было уязвлено. На левой руке побаливали два волдыря, натертые лопатой.

Никто не входил в комнату по меньшей мере минут пятнадцать. Потом прислали девушку — она принесла ему кофе в пластмассовом стаканчике. Поставила перед ним стаканчик, улыбнулась и сказала ему: «Думаю, с вашей женой все будет хорошо», — и ушла. Внутри у него все бурлило от смеха. Когда вы имеете дело с Тео Волковяком, никому из вас не удастся сбить его с толку личными сообщениями, рассчитанными именно на такой эффект. Никто не заставит его занервничать над стаканчиком кофе из полицейского буфета. Никто не вынудит его ослабить бдительность, вихляя задом у него под носом.

Если за ним следят, ожидая, чтобы он чем-то выдал себя, значит, у них на него ничего нет. Идеальный план не оставляет следов. Что можно было выследить? Была ли у них хоть одна мелкая улика? Петрохимовский зажим для денег? Проверьте документы. Проверьте этот зажим на «пальчики» Брауна. Желаю удачи.

Время шло. Тео обнял ладонями стаканчик с кофе, поднес его к губам. Отпил глоточек, чтобы они поняли, что он не поддастся на их наивные штучки из арсенала младших бойскаутов. Пусть смотрят в глазки и думают: «Это испуганный и ошибочно обвиняемый человек, беспокоящийся о своей жене и детях».

Единственной причиной, почему Тео сидит здесь — если он правильно прочел между строк, — было то, что федералам повезло: ведь этим расследованием занимаются сотни их людей, они прослушивали все телефонные разговоры Джексона, даже по телефону с плавающим кодом. Идеальный план не был рассчитан на сотни расследователей. Идеальный план учитывал тридцать, от силы — пятьдесят человек. Но ведь именно так Тео все и понял: Джексон потребовал сверхурочной работы для сотен агентов. Джексону нужна была широкая облава, поимка, ударный успех. Джексон — чернокожий, которому поручили возглавить самое значительное расследование ФБР за последние полсотни лет. Он мечтает о продвижении по карьерной лестнице, этот черный, по уши увязший в этом деле.

Если бы у них имелись улики — фотографии Тео у «бьюика-регала», или как он сует конверт под телефон, или если бы девушка в справочном бюро его опознала — все это они бы ему уже выложили. Потому что еще больше, чем поимка, Джексону нужно получить Стону Брауна. Живым. Если наличие улик означало, что ему удастся освободить Брауна до выхода утренних газет, тогда Джексон мог бы пойти на согласованное признание вины.[61] Он использовал бы улики как систему рычагов, а не заторчал бы, подглядывая в глазок, в надежде, что Тео покажет ему титьку.

Положение у них было такое безнадежное, что они даже сказали Тео, будто его отец дал им наводку. Сказали, это его отец сообщил федералам про ящик, но Тео знал, что они нашли обрезки фанеры в мастерской и куски упаковки от петель. И эта их уловка была их самой большой ошибкой: Тео знал, что семья для его отца кое-что да значит, так же, как и для Коллин, они все всегда были вместе, держались друг друга, как пальцы в кулаке.

Тео обгонял их на целый шаг. Он стал думать о Тиффани, лежавшей в больнице и весившей всего восемьдесят семь фунтов, превратившейся просто в мешок с костями: ее тело едва можно было разглядеть под одеялом; ее насильно кормили через трубки. Тео дал горю и беспомощности, охватившим его, окрасить его щеки и содроганием сотрясти все его крупное тело. Вспомнил о трубке, тянувшейся изо рта дочери, из ее почерневших, таких сухих и потрескавшихся губ. Пересиливая шум аппаратов, поддерживавших в девочке жизнь, шипевших и гудевших рядом с ней, Тиффани тогда прошептала ему: «Прости, папа».

Тео трясло. Слезы капали на оранжевого цвета тюремную куртку, оставляя на ней темные пятна. Смотрите на меня, вы, мудаки! Как я раним, какому насилию подвергаюсь, как не виновен ни в чем!

Понедельник

Рассвет растекался по дому Нанни, неся с собой предвкушение новых возможностей. Но по мере того как нарастал день, удлинялось ожидание, а потом вдруг легкие смерчики пыли, пронизанные солнечными лучами, замерли и улеглись без движения.

Сидя в глубоком желтом кресле, Нанни подумала о своем дневнике, в котором ничего не писала с утра четверга, и о стихах, которые забросила много лет назад. Она вспомнила девушку-поэта из одного с ней колледжа.

Нанни едва была знакома с этой девушкой, которая обернула вокруг шеи веревку и опрокинула под собой стул. Но она всегда приводила Нанни в восхищение. Нанни особенно запомнилось одно стихотворение, написанное этой девушкой: они читали его вслух в классе. Весь класс обсуждал погрешности в ритмике последней строки: «Порой я чувствую, что я внутри мертва», тяжеловесность звучания, неудачное завершение строфы.

В то раннее утро, когда ее нашли, все девочки в общежитии проснулись; они собирались кучками в дортуарах, толпились в коридоре, бродили в незастегнутых халатиках, с непричесанными волосами. Одна из девочек от горя упала в обморок, несколько других подняли ее и уложили на ближайшую кровать. Матушка — заведующая хозяйством общежития, — одетая во все белое, появилась с целым подносом кофе. Полицейские то и дело входили и выходили, и Нанни вдруг показалось, что она — в женском монастыре, такими чуждыми существами были здесь мужчины. Ей более всего вспоминалась тяжеловесность, с какой они ходили по коридору, их тяжелые ботинки, неловкость, с какой они пили кофе из тонких фарфоровых чашек. Их руки, где каждый палец был такой же толстый и неуклюжий, как большой.

Неужели все девочки, подобно Нанни, представляли себе, как эти неловкие мужчины снимали погибшую? Один здоровенный полицейский обнял ее висящее тело сильными руками, его колючая щека прижалась к ее холодной шелковой ночнушке, к холодному юному девичьему животу. «Порой я чувствую, что я внутри мертва». Он поднял ее повыше к небесам, голова ее упала к нему на плечо, словно голова уснувшего ребенка, так что другой полицейский смог ослабить веревку, и они вместе осторожно уложили ее на носилки, подоткнув простыню так, чтобы не высовывались руки и не были видны распустившиеся волосы. Жаль, что теперь Нанни не может спросить эту девушку, открылась ли ей в предсмертной агонии какая-то истина, потому что сейчас у самой Нанни нет более ритмичных и поэтически оправданных слов, чем ее слова. Просто ей нечего сказать, кроме «порой я чувствую, что я внутри мертва». И облегчение могло прийти только, если бы она поплыла в воздухе, а потом ее тело сжали бы в объятии сильные руки, к животу прижалась колючая щека, и она оказалась бы поднятой к небесам.


Словно стремясь обогнать заходящее солнце, они мчались по Парквэю с эскортом полицейских машин, сверкающих всеми огнями. Коллин съежилась на заднем сиденье «бьюика», пытаясь спрятать оранжевую тюремную форму от чужих глаз, от людей в машинах, мимо которых они проезжали. Молодая пара в мини-вэне с любопытством поглядела на Коллин в боковое окно. Проехало мимо семейство с двумя ребятишками на заднем сиденье и с велосипедами на крыше машины. Девчушка помахала рукой Коллин, и Коллин попыталась махнуть ей в ответ, но ей мешали цепи на запястьях и щиколотках. Пожилая женщина с подсиненными седыми волосами низко наклонилась к рулю и крепко вцепилась в него руками, то и дело поглядывая на вереницу мчащихся мимо полицейских машин. Люди, мимо которых «бьюик» мчал Коллин, видимо, ожидали увидеть вице-президента, Билла Гейтса или далай-ламу.

Ее машина первой въехала на заросшую, в кочках и рытвинах, дорогу посреди карликовых сосен. Мусор и битые бутылки усыпали все вокруг; накануне вечером, с Тео, она ничего этого в темноте не заметила; не замечала и тогда, пять лет назад, когда они катили по этой дороге на велосипедах, изнывающие от жажды и жары и такие влюбленные друг в друга.

У развилки машина остановилась. Агент Кэмпбелл посмотрел на Коллин через плечо. Теперь он ей доверял. Теперь он понимал ее так, как не сумел понять во время допроса, в течение всех восемнадцати часов, что она отрицала свою вину.

— Направо, — сказала Коллин, солгав им, и они осторожно повернули направо, прочь от могилы Брауна. Коллин была не готова предать собственного мужа.

Она смотрела в заднее окно «бьюика» на змеящуюся череду машин, следовавших за ними по узкой ухабистой дороге с терпеливой покорностью похоронной процессии на заросшем травой кладбище. Коллин раскрыла ладони, расправила пальцы. Кожа на руках пересохла, потрескалась на костяшках. Если не считать полоски от обручального кольца, оставшейся у основания безымянного пальца, где кожа была белой и мягкой, ее руки — с искривленным мизинцем и неухоженными ногтями — были руками пожилой женщины.

— Миссис Волковяк, вам надо посмотреть.

Оказывается, машина остановилась. Коллин подняла голову.

— Было темно, — сказала она.

— Сейчас тоже уже темнеет.

Что сделал бы Тео, если бы Коллин показала фэбээровцам труп мистера Брауна? Ей объяснили, что надо будет свидетельствовать против него, если он не признает себя виновным. Ей придется объяснять все, шаг за шагом, заполнившим зал людям. Журналистам, присяжным…

— Кажется, здесь, — сказала она.

Агент Кэмпбелл открыл ей дверь, и Коллин вышла и осторожно пошла между мелкими белыми лесными цветами, испятнавшими ковер из палых листьев и сосновых игл. Она пыталась представить себе, как станет рассказывать присяжным о покупке лыжных масок, хирургических перчаток, замков и клейкой ленты. Описывать комбинезоны работников бензоколонки. Объяснять, как хотела отпустить мистера Брауна, после того как Тео его ранил, как с самого начала уговаривала мужа не заряжать револьвер. Ей придется рассказать, как они заперли человека в ящике, вынудив его спать в собственной моче. Коллин пыталась представить, как она посмотрит через весь зал на собственного мужа, на человека, которого она по-настоящему вовсе и не знала, когда станет описывать, с каким умением он рыл могилу для мистера Брауна, как небрежно швырнул его в яму.

— Не знаю, — услышала она свой голос, — это где-то здесь. — И пошла вперед, подальше от машин; цепь между ее щиколотками цеплялась за сухие ветки, валявшиеся на земле.

В том месте, где лучи низкого солнца пробивались сквозь стволы деревьев, она остановилась и не очень убедительно принялась обшаривать взглядом землю. Два или три десятка мужчин стояли у своих машин, опираясь локтями на открытые двери. Они уже, конечно, поняли, что Коллин — женщина с неограниченными потенциальными возможностями, с беспредельными мечтами, которым суждено навеки остаться несбыточными. Эти мужчины сейчас смотрят, как она бредет через кусты, и каждый из них думает о том, как он разочаровал свою собственную жену. Дом в пригороде, надежный автомобиль, десять дней отпуска в Вирджиния-Бич прошлым летом — теперь все это не могло удовлетворить их жен, хотя в молодости они считали, что этого вполне достаточно. Эти мужчины увидели и узнали в Коллин, пусть и в тюремной робе, и с наручниками на запястьях, привлекательную женщину, только что миновавшую пору своего расцвета и не так уж не похожую на тех женщин, к которым они вернутся сегодня, придя домой.

Агент Кэмпбелл коснулся ее спины:

— Вам надо сосредоточиться, Коллин. Не теряйте из виду верную цель. — Его лицо было очень близко к ее лицу, как было почти все восемнадцать с лишним часов допроса. Он говорил шепотом: — Вы же на самом деле гораздо лучше.

Она отвернулась.

— Обратно. К развилке, — сказала она. — Может быть, надо было налево.

Машины стали задним ходом выбираться оттуда, покачиваясь, словно пьяные, то останавливаясь, то снова рывком начиная движение. Серый, ровный свет сумерек успокоил Коллин, когда ее машина первой въехала на левую от развилки дорогу. Она была спокойна, потому что знала — с этого момента всю ее дальнейшую жизнь она будет поступать правильно и начнет с того, что мистера Брауна похоронят как полагается. И закончится мучительная неизвестность для его семьи. Она заключила сделку, ей дадут двадцать лет отсидки. Конечно, не наверняка, она это понимает, но районный прокурор будет требовать от судьи именно этого. Ей хотелось обеспечить своих детей. Она слышала о людях, которые ведут дела с продуктами фирмы «Гудлайф» прямо из тюрьмы. В шестьдесят лет у нее уже будут внуки и независимый бизнес, действующий под ее управлением. С этого момента и всю дальнейшую жизнь Коллин будет жить для других.

— Стоп! — крикнул вдруг Кэмпбелл. Он показывал на что-то в ветровое стекло, схватившись за рацию. — Давайте сюда судмедэксперта. — Его возбуждение ощущалось совершенно четко. — Дайте нам знать, как только мы дойдем до места, — сказал он Коллин. Кэмпбелл и еще двое мужчин, один с фотоаппаратом, другой с видеокамерой, вышли из машины и пошли впереди, снимая следы шин арендованного Тео фургона.

Боковое окно со стороны Коллин было сплошь занавешено весенними листьями, прижимавшимися к стеклу, скользившими по нему, будто мыльные щетки в автомойке. Дюйм за дюймом все они пробирались вперед, пока Коллин не сказала: «Вон там!» И водитель въехал еще глубже в листву, так что ей пришлось неловко передвинуться на сиденье и выйти через левую дверь.

Тео, словно одеялом, укрыл свежепобеспокоенную почву сосновыми шишками и палой листвой. Их преступление было бы стерто с лица земли первым же сильным дождем. Но сейчас, когда Кэмпбелл и две камеры соединили усилия, под щелканье и жужжание аппаратов, следы шин, свежий грунт и мягкий холмик над телом мистера Брауна были так же очевидны, как труп человека, которого линчевали и повесили на дереве.

Позади Коллин из машин один за другим выходили фэбээровцы со стаканчиками кофе в руках. Они поспешно запихивали в рот недоеденные сандвичи, а один из них каждый свой шаг отмечал лопатой.

Сумерки между деревьями густели, агент, работавший с видеокамерой, включил мощный прожектор. Несколько человек, пользуясь какими-то инструментами, очень похожими на детские садовые грабельки, принялись сгребать шишки и листья, укрывавшие холмик. Каждый момент их работы фиксировался на видеопленке.

С полицейского фургона сгрузили лампы на металлических шестах и установили вокруг места захоронения. Наконец один из мужчин взялся за лопату, и она застучала о камешки и твердые комья земли. Он ссыпал землю с лопаты в сетчатый ящик, а другой агент встряхивал ящик, просеивая поочередно одну порцию за другой.

Коллин разглядела вдали свет фар, подскакивающих на неровной дороге. Она смотрела, как сквозь тьму, мимо череды стоящих машин, приближается к ним автомобиль. Потом он свернул в гущу леса и остановился. «Давайте-ка поможем тем, кто копает!» — услышала она чей-то голос и, когда глянула в ту сторону, увидела, как фотограф подошел поближе к могиле — сфотографировать левую руку Стоны Брауна, торчащую из-под земли под каким-то нелепым углом, будто там была захоронена только одна рука — от плеча до кисти. Свет блеснул на его обручальном кольце. Краешек бинта на запястье был в грязи.

Прибыл агент Джексон. Он стоял с Кэмпбеллом в ярком свете прожекторов. Двое мужчин тихо разговаривали между собой, пока другие агенты, опустившись на четвереньки, старательно и осторожно обкапывали землю вокруг плеча мистера Брауна садовыми совочками, высыпая землю из каждого совка в сетчатый ящик. Приезд Джексона придал происходящему некую торжественную серьезность, которая охватила всех присутствующих. Все стали молчаливыми и расторопными.

Кэмпбелл указал на Коллин, а потом сделал рукой такой жест, будто отгонял комара. Освещенная искусственным светом территория почему-то заставила Коллин вспомнить желтое колониальное кресло в гостиной миссис Браун, опустевшее через несколько минут после того, как та произнесла свое обращение.

— В машину, — приказал водитель, дернув Коллин за локоть. Он открыл заднюю дверь «бьюика» и запер в нем Коллин. Но передняя дверь была открыта, так что верхний свет в машине горел. Коллин взглянула на свои руки и увидела, что они дрожат. Водитель стоял возле машины, заложив руки за спину, следя, чтобы Коллин не попыталась бежать, но в то же время — она это чувствовала — и охраняя ее. Она все сделала правильно.

Она и сейчас еще могла ясно видеть могилу. Все ее тело пронизывала дрожь. Она увидела башмак мистера Брауна, его брючину и только теперь поняла, что было не так с тем углом, под которым из земли высовывалась его рука. Коллин разглядела, что вверх торчит каблук мистера Брауна, а его колено упирается в землю. Тео похоронил человека вниз лицом.

Оконное стекло запотевало. Слезы жгли Коллин глаза, и она потерлась о стекло обеими щеками. По мере того как тело открывалось все больше, спину мистера Брауна обметали волосяной метелочкой и фотографировали витки клейкой ленты, обвивавшей его щиколотки, спиралью поднимавшейся вверх по ногам и притянувшей к бокам его руки. Как зверски жестоко то, что они совершили! С того места, где он стоял, Джексон, обернувшись, посмотрел на Коллин, сидевшую в освещенной изнутри машине, словно специально выставленную на публичное унижение, и безграничное отвращение, переполнявшее его, остудило жар ее слез.

Прошло всего несколько дней, а казалось — целая жизнь. Фэбээровцы убрали землю с комьями вокруг головы мистера Брауна, сфотографировали, под каким углом голова оказалась в яме — она была резко откинута назад, как у человека, упавшего на живот и вскрикнувшего, когда у него переломилась шея.

Коллин прижималась к стеклу лбом, перекатывая голову из стороны в сторону. Ей хотелось ощутить чье-то прикосновение. Неужели теперь ей придется ждать целых двадцать лет, чтобы почувствовать, как ее обнимает мужчина? Здесь, на этом самом месте, они с Тео любили друг друга под открытым небом. Он нежно снял с нее блузку, и солнце ласково грело белую кожу ее грудей. Сильные руки Тео сжали ее бедра и подняли ее высоко вверх — это было обещанием, что пустота, которую она ощущала внутри, будет заполнена. Три агента подняли мистера Брауна из ямы, и отвратительное зловоние заполнило «бьюик». Она убила человека.

Шагая к своей машине, Джексон снова холодно посмотрел на Коллин. Она отвела от него взгляд и уставилась на сверкающие черной тонировкой окна его автомобиля. А когда он открыл дверь и верхняя лампочка осветила салон, оказалось, что Коллин смотрит прямо в глаза миссис Браун. Коллин поморгала глазами, чтобы смахнуть слезы, а миссис Браун слегка повернула голову — совершенно спокойно — поговорить с Джексоном. Рядом с ней сидела миловидная молодая женщина с длинными темными волосами. Потом миссис Браун снова повернулась и сквозь ночь посмотрела на Коллин.

Миссис Браун захочет узнать о последних днях ее мужа. Она захочет спросить у Коллин, не было ли ему холодно, не страдал ли он? Миссис Браун спросит Коллин, что же могло заставить ее пойти на то, что будет разрушена жизнь двух семей, пойти на риск, что сама она никогда не увидит, как ее дети станут взрослыми?

Джексон захлопнул дверь, и в его машине снова стало темно. Но Коллин продолжала вглядываться в темное окно и чувствовала, что миссис Браун за ней наблюдает. Коллин хотелось рассказать миссис Браун об утренних и послеполуденных часах, что она проводила, заботясь о ее муже. Ей хотелось рассказать миссис Браун, что она утешала и успокаивала мистера Брауна. Она сидела с ним рядом, и он говорил о своей жене. Он больше тревожился о своей жене, чем о себе самом. Его любовь к жене была очень велика. Коллин хотелось попробовать все объяснить.

Если бы только они могли встретиться как две давние подруги за чашкой чаю, Коллин по секрету рассказала бы ей об анорексии Тиффани. Она попросила бы у миссис Браун совета о том, как ей справляться с разочарованиями, которые посылает нам жизнь. Ей хотелось спросить у миссис Браун, почему жизнь не такова, какой обещала быть? Почему нам говорят, что надо мечтать, если нет ни малейшего шанса, что наши мечты сбудутся? Ей хотелось спросить, как это может быть, что женщина двадцать пять лет была убеждена, что любит человека, а потом обнаруживает, что она его совсем не знала? Ей хотелось спросить, почему же Тео не погиб, когда разбил яхту? Можно ли было надеяться, что она сумеет пройти по жизни без отличительных черт, которые выделили бы ее из общей массы? Она попросит, чтобы ей дали поговорить с миссис Браун. Она станет молить ее о прощении.

Коллин пристально вглядывалась в черное стекло. Она столь многого хотела.


Пальцы левой руки Нанни переплелись с пальцами Джейн, и дочь сжимала их так крепко, что обручальное кольцо Нанни больно давило на кость. Нанни сжала пальцы дочери еще крепче. В окно машины Джексона она пристально смотрела на ту женщину, сидевшую под лампочкой в другой машине. Женщина сразу же узнала Нанни, когда Джексон открыл дверь — сказать ей, что уже подтвердили, что тело обнаружено там, где копали, но оно еще не опознано. Однако и Нанни сразу узнала эту женщину. Понадобился лишь один ее шаг. Когда они подъехали, женщина стояла у машины в наручниках, со скованными ногами. Потом один из агентов заставил ее повернуться и подвел к машине. Когда она сделала шаг — чуть косолапо, ведя ногу от бедра, — Нанни вдруг услышала плеск воды, переливающейся через край терракотового горшка, что стоит на террасе перед передней дверью, и льющейся вниз по ступенькам крыльца. Услышала бой корабельных часов Стоны. Увидела ноги этой женщины в розовом костюме для бега.

Джейн гладила руку Нанни. Трогала пальцами ее кольцо с тремя бриллиантами: большой — Стона, два поменьше — Виктор и Джейн. Джейн не отпускала руку матери, когда позвонила домой Джо по сотовому телефону, но сжимала ее пальцы уже не так сильно, и заплакала, когда Джо ответил. Джейн — красивая женщина, умная, тонко чувствующая, ее сила воли помогла Нанни пройти через все это. И хотя теперь преимущественные права на ее сердце переходили к Джо, Нанни знала, что никогда ее не потеряет. Джейн останется для нее самым близким человеком на свете. Виктора Нанни потеряла много лет назад. А сегодня вечером она теряет Стону.

За парой карликовых сосен, перед которыми Джексон поставил машину, Нанни не было видно, что делается у ямы. Что им пока удалось отрыть? Башмак Стоны? Его колено? Она пристально разглядывала эту женщину. Светлые волосы. Округлые плечи. Мать двоих детей. Впервые Нанни увидела ее в пятницу утром, в розовых спортивных штанах, прямо перед своим домом. И эта женщина успела с тех пор разрушить все, что было у Нанни. Она не просто отобрала у нее мужа, она украла у нее последние дни и часы жизни Стоны.

Нанни никогда больше не станет вспоминать об Оуквилле. Она не станет вспоминать о том, как подумала, что, возможно, ее любовь к Стоне угасает. Она будет помнить лишь о том, как сильна была их любовь и как непоколебима была ее собственная лояльность.

А женщина плачет. Она убила ни в чем не повинного человека, разрушила семью, предала своего собственного мужа. Ведь женщина — ничто, если она не предана своему мужу, не лояльна к нему, не посвящает себя детям, не верит глубоко в Бога. Этой женщине такие вещи просто не свойственны. Она призналась во всем, потому что слаба, потому что ей не хватает мужества примириться с последствиями своих действий.

Наконец Джексон подошел к двери машины и спросил Нанни, уверена ли она, что хочет сама опознать тело. Она высвободила свои пальцы из руки Джейн, но дочь схватила ее за руку повыше локтя:

— Не надо, мамочка!

Джейн слишком молода, чтобы понять, почему Нанни не может прождать еще несколько часов, чтобы знать наверное, не может ждать, пока явится Виктор и опознает за нее Стону. Это Нанни настояла, чтобы Джексон привез их сюда, несмотря на его абсолютное нежелание пойти ей навстречу. Ей пришлось с ним поспорить. Ей пришлось напомнить ему, что она выполняла все его советы, на каждом этапе, и чем, по его мнению, все это обернулось? Нанни посмотрела на дочь, сидевшую рядом с ней в машине, посмотрела ей прямо в глаза, очень твердо.

И Джейн выпустила руку матери. Джексон поддержал было ее за локоть, когда она выходила из машины, но она стряхнула его руку. Нанни была рада, что эта женщина наблюдает за ней. Пусть эта слабая женщина увидит, как она идет сквозь кусты по опавшим сухим ветвям к могиле, куда эта ничтожная женщина бросила разрушенную ею жизнь Нанни. Женщина, у которой не хватило мужества сделать то, что сделала она.

Когда Джексон обошел две сосны слева, Нанни пошла направо. Она вошла на освещенную территорию, загроможденную мешками с оборудованием, пластиковыми контейнерами и пакетами, помеченными надписью «Дело № 2871». Только увидев нескольких мужчин, прижимавших к своим ртам и носам платки, она обратила внимание на запах. Мужчины стояли совершенно неподвижно.

Яма в земле казалась слишком маленькой, но Нанни не позволила себе глупо надеяться. У нее осталась лишь малая толика — щепотка — энергии, она не могла растрачивать ее на призрачные иллюзии. Один из мужчин сделал вежливый жест рукой, и она увидела, что у его ног вовсе не мешок с лопатами и прожекторами, а черный пластиковый мешок для трупов.

Нанни опустилась на колени на сосновые иглы и палые листья, а мужчина присел на корточки рядом с ней, так близко, что она почувствовала запах мяты у него изо рта. Она кивнула ему, и он потянул за «молнию». Когда он раздвинул края длинной прорези, серое, исхудавшее лицо мужа словно качнулось к ней навстречу. Нанни просунула в мешок руки и коснулась обеих щек Стоны. Грязный бинт был обмотан вокруг его лба. Когда ее лицо наклонилось еще ниже, она почувствовала, даже сквозь зловоние смерти, знакомый сладковато-масленый запах его волос.

Его воротничок стал коричневым от влажной земли, однако на нем по-прежнему был галстук — фуляровый галстук цвета красного бургундского, подаренный ему Виктором. Все лицо покрывал грязный налет раскрошившегося в пыль грунта. В ноздри, в уголки глаз и между губами набилась земля. Нанни не позволяла себе думать о бинте на лбу мужа, думать о том, как он умер, представлять себе его страдания, ведь впереди у нее была вся оставшаяся жизнь, чтобы думать об этом. Стона был очень красивым человеком. Она вспомнила их последнее утро, два волоска, которые сняла с его плеча. Она поцеловала его в губы так, как целовала всегда — мягкими, влажными, обнимающими губами, почувствовала вкус соли и земли, а губы его были плотными и холодными. Когда она отстранилась, ее слезы упали и промыли чистые полоски на его лице.


Малкольм стоял в крытом переходе. Сквозь сетчатую дверь он смотрел, как его внук прокашивает аккуратные проходы через лужайку, пользуясь газонокосилкой, которую Малкольм сегодня утром велел ему купить в дисконтной скобяной лавке. Жужжание мотора доносилось до него и тогда, когда он пошел на кухню. Посреди стола высилась горка свертков в хрустящей белой бумаге из магазина «Деликатесы». Заходил Дейв Томкинс, принес сандвичи и противень лазаньи, приготовленной его женой. Ни одной из раковин в доме пользоваться было пока невозможно. Сегодня после обеда, как только легкие ему позволят, Малкольм залезет под стойку и поставит новые сифоны.

Пока Дот гладила ему рубашку для явки в суд, Малкольм думал о вдове — миссис Браун, о том, что она стоит теперь перед шкафом с одеждой ее мужа, рассматривает его деловые костюмы. Он представлял себе, как она снимает с вешалки хорошо отглаженный костюм, висящий на деревянных плечиках, и передает его сотруднику похоронного бюро. Он представлял себе, как Дот, спустя всего несколько недель, будет делать то же самое.

Он думал о том, что надо попробовать хоть что-то как-то поправить: написать письмо миссис Браун и ее детям. Каким-то образом ответить за причиненную беду.

Косилка замолкла. Малкольм сел у кухонного стола, и Тиффани шлепнулась на стул рядом с ним. Брук, громко топая, поднялся по ступеням заднего крыльца и прошел через крытый переход на кухню. Он и Дот заняли свои места.

Никто не произнес ни слова. Дэйзи, царапая пол когтями, подошла к Малкольму и тяжело привалилась к его ногам. Молчание сгущалось. Малкольм поглядел на свои полицейские ботинки.

— Когда ваш отец был мальчишкой, — обратился он к внукам, — лет семи или восьми, он приходил к нам в полицейский участок и чистил всем ботинки — по пять центов пара. Как-то раз я был до того занят всякими бумагами, что у меня не нашлось времени поставить ноги на его ящик, когда он работал. Так вот, я снял ботинки и отдал их вашему отцу, а в носке у меня оказалась дыра — весь большой палец в нее пролез. Один из наших ребят поднял меня на смех, и очень скоро все в отделе принялись надо мной подшучивать, такой хохот стоял! Вы не думайте, все очень даже по-доброму. Да только ваш отец этого не понял, и его лицо стало красное как свекла. Попозже в тот же день, уже после того, как я увидел, что он поставил свой ящик у скобяной лавки Фулсома, чтобы прибавить малость к заработанному в участке, он истратил всю эту горсть медяков в магазине Вулворта и вручил мне потихоньку, так, чтобы никто в участке не заметил, пару новеньких, с иголочки, носков.

Малкольм подышал разок через ингалятор, потом встал и потрепал по голове Тиффани, пригладив ей волосы нетвердой рукой. Обошел стол и сжал плечи Брука. Повел рукой медленные круги по спине Дот. Она беззвучно плакала, спрятав лицо в ладонях.

Потом он снова сел на свое место за столом и раскрыл пакет из магазина «Деликатесы». Он аккуратно подвинул через стол завернутые в белую пергаментную бумагу сандвичи — Дот и Бруку. Положил один перед Тиффани и взял один себе. Дот подняла голову и вытерла глаза.

— Я хочу обсудить кое-какие дела с вами со всеми, — произнес Малкольм, держа руку над стопкой финансовых документов, лежавшей перед ним на столе. — После того как поедим.

Они развернули сандвичи. Развернули маринованные с укропом головки спаржи, а Дот сняла крышку с коробки картофельного салата. Брук с негромким хлопком вскрыл пакет с чипсами. Малкольм откусил кусок сандвича, и Тиффани последовала его примеру. Принялась мелкими глотками пить молоко. Теплый ветерок, пахнущий свежескошенной травой, залетал на кухню с крытого перехода.

Примечания

1

Около 1,58 см. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Пристань для яхт.

3

На месте (лат.).

4

День памяти всех погибших в войнах, последний понедельник мая.

5

30,48 см.

6

Величество.

7

Очень маленький (ит.).

8

Брат очень сильный (ит.).

9

Сестра очень красивая (ит.).

10

Отец очень умный (ит.).

11

Мать очень милая (ит.).

12

Семья очень довольна (ит.).

13

В США — сеть крупных магазинов, продающих аптекарские и подарочные товары по потребительским ценам.

14

Американская пинта — около 0,47 л.

15

Здесь: относящихся к страховым расчетам.

16

Стиль мебели начала XVIII в.

17

В игре в гольф 18 лунок.

18

Имеется в виду высокий удар.

19

Название консервированных питательных безалкогольных напитков или еды в виде желе, крема или мусса.

20

Средство для быстрой потери веса.

21

Имеются в виду фарфоровые фигурки, выполненные по рисункам монахини-художницы Марии Хюммель (1909–1946). По сей день производятся на немецких фарфоровых фабриках фирмы «Группа Гёбель».

22

Маисовые лепешки с начинкой из мяса, сыра, лука и бобов и с острым соусом.

23

Модная спортивная обувь.

24

Имеется в виду сороковой президент США — Джордж Буш-старший.

25

Инсайдер — свой, непосторонний человек, член группы; здесь: житель закрытого микрорайона, название фирмы, созданной Тео.

26

Соответствует званию кандидата экономических наук.

27

Американский миллиардер, предприниматель, владелец нескольких крупных казино, автор, продюсер и ведущий ТВ, удостоен звезды на голливудской Аллее славы. Несколько зданий, отель и площадь в Нью-Йорке носят его имя.

28

Ибо Бог далеко (лат.).

29

Серия фотоснимков, относящихся к расследуемому делу или определенному преступнику. Здесь: полицейский жаргон.

30

Игра в мяч с ракеткой в форме мелкого сачка. Здесь: расследование.

31

Занята (исп.).

32

Около 39 кг.

33

Небольшая квартирка (фр.).

34

Вот! (фр.).

35

Напиток из водки, сока лайма и клюквенного сока.

36

Кампари с тоником.

37

Английский поэт (1844–1889), один из крупнейших признанных новаторов в литературе XIX в. Оказал большое влияние на поэтов XX в.

38

Целостная форма, структура (нем.).

39

«Все для ванной».

40

Вид веерной пальмы. Воск, изготовленный из ее листьев, широко используется для производства полиролей.

41

«Атласный для мужчин» (фр.).

42

Площадь Согласия в Париже.

43

Что происходит? (исп.).

44

Мой дом, твой дом (исп.).

45

После полудня (фр.).

46

Да, да, моя зверюга (фр.).

47

До скорого! (фр.).

48

Это превосходно! (фр.).

49

Штат Нью-Джерси.

50

Пластмассовые контейнеры с герметичными крышками для хранения пищевых продуктов.

51

Весна. Имеется в виду картина Боттичелли «Примавера».

52

Комиссия по делам перемещенных лиц.

53

Имя королей Ирака: Фейсала I (правил 1921–1933) и его внука, Фейсала II (правил 1939–1958). Последний был убит во время военного переворота, после которого в стране была создана республика. Особенно славился своим богатством Фейсал I.

54

Ох! Боже мой! (исп.).

55

Проблемы! Много! (исп.).

56

Поездка на лимузине (англ.).

57

100° по Фаренгейту = 37° по Цельсию.

58

Наклонная плоскость для подъема небольших судов на берег (док со слипом).

59

День независимости — государственный праздник США.

60

Вдова убитого президента США Джона Ф. Кеннеди впоследствии вышла замуж за греческого миллиардера Аристотеля С. Онассиса.

61

Согласованное сторонами заявление подсудимого о признании вины.


home | my bookshelf | | «Гудлайф», или Идеальное похищение |     цвет текста