Book: Мила Рудик и Чаша Лунного Света



Алека Вольских

МИЛА РУДИК И ЧАША ЛУННОГО СВЕТА

Посвящается моей картине на стене, в которой живет Асидора, и моей любимой черной кошке, в обличии которой прячется Акулина, — две самые дорогие колдуньи в жизни юной волшебницы по имени Мила Рудик.

Алека В.

Часть I

ТЕРРА ИНКОГНИТА

Глава 1

Фабрика за пустырем

Фабрика, когда-то недостроенная и давным-давно заброшенная, всегда вызывала крайнее недовольство у жителей поселка, вытесненного на окраину города. Никто из его жителей не сомневался, что за стенами этой самой фабрики творится что-то неладное.

Заброшенное здание и дома на краю поселка разделял только пустырь, и жители этих домов утверждали, что время от времени своенравный, порывистый ветер доносит с пустыря до их окон жуткие крики. Одни говорили, что место это проклято и напичкано привидениями, потому и пришлось приостановить строительство фабрики. Другие полагали, что фабрика служит убежищем для какой-нибудь шайки бандитов. Но даже те, кто не соглашался ни с одним из этих мнений, выглядывая в окна поздними вечерами и замечая блуждающие по пустырю в кромешной темноте огоньки, ощущал легкий озноб страха, сковывающего тело.

Был только один человек в поселке, который никогда и словом не обмолвился о том, что он думает обо всех этих странных вещах. Но если бы другим было бы известно то, что знал он, — они пришли бы от этого в ужас.

Этим человеком был старожил поселка — Никанор, хмурый и раздражительный старик, который в прежние времена служил у какого-то важного чиновника. Поговаривали, что именно на этой службе Никанор зазнался до такой степени, что редко снисходил до разговора с кем-нибудь из своих соседей. Наверное, именно по этой причине Никанор жил в поселке обособленно. Он ни к кому в гости не ходил, и его по возможности старались избегать. Однако самому Никанору это было только на руку.

Когда вечерами он шел вдоль улиц поселка — всегда в одно и то же время, в одном и том же направлении и непременно держа в руке большую связку ключей, — соседи знали, что Никанор идет на службу: он что-то сторожил. Никто не знал, что и главное — где, но среди тех, что глядел ему вслед, часто можно было услышать разговор вроде этого:

— Что ни говори, а там, где Никанор сторожить взялся, — мышь не проскочит. Это уж точно.

— Ну не знаю…

— Верно-верно… Ты посмотри только, как связку ключей держит — как клещами ухватился. Коли умрет — и то кулак не разожмет. Так с ключами хоронить и придется.

Если бы Никанор слышал этот разговор, он бы и спорить не стал. Связку ключей он почти никогда из рук не выпускал. И хорошо понимал, что в чужие руки ключи не должны попасть ни в коем случае. И еще ему доставляло удовольствие, что никто из его шушукающихся соседей даже не подозревал, что сторожить он ходит на ту самую фабрику, о которой так много говорят в поселке.

Каждый вечер своего дежурства Никанор шагал в направлении города, но, доходя до старой свалки, поворачивал обратно и обходными путями подходил к фабрике. На верхних этажах Никанор никогда не бывал, да в этом и не было никакой надобности, потому как что бы ни происходило в этих стенах, это никогда не поднималось выше подвалов.

В тот день, который смело можно назвать судьбоносным днем для многих участников этой истории, дежурить в подвалах заброшенной фабрики выпало именно Никанору.

Но это был необычный день, хотя далеко не всем об этом было известно. Этот день был необычным для жителей поселка; правда, им так никогда и не довелось этого узнать. Не менее необычным он был для Никанора, которому узнать об этом еще предстояло. А главное — этот день был необычным и, как уже говорилось, судьбоносным для тех, кто был заперт в темных и холодных комнатах подвалов когда-то недостроенной и давным-давно заброшенной фабрики за пустырем, которую ревностно охранял в эту ночь Никанор.

Сидя в темном подвале на деревянной табуретке с шатающимися фигурными ножками, Никанор не мог знать, что в это самое время в поселке все до единого жителя загадочным образом впали в глубокий сон.

Телевизоры в гостиных продолжали показывать вечерние новости; где-то на плите выкипал чайник и раздавался свист на всю кухню; из закрытой пробкой раковины с плеском выбегала на пол вода; громко лаял пес, который, вернувшись с прогулки, не мог понять, почему хозяева не пускают его в дом, — но ни один человек в поселке не был разбужен.

Ничего этого не было известно Никанору. Он продолжал со всей ответственностью нести свою вахту, даже не подозревая, что в опасной близости от него происходит что-то в крайней степени важное и необычное.

Никанор в который раз поднял глаза и неодобрительно посмотрел на маленькое зарешеченное окошко подвала, находящееся под самым потолком. Ночь выдалась исключительно неприятная. От сильного ветра грязное, замутненное стекло противно дребезжали так, что все время казалось, что кто-то постукивает в окно и тут же прячется. На серо-черном небе напрочь отсутствовали луна и звезды, а это, по мнению Никанора, было неправильно и весьма подозрительно.

От сквозняка у Никанора прихватило спину, и это казалось ему зловещим предзнаменованием — еще один знак того, что непременно должно что-то случиться.

Но хуже всего было то, что сегодня в подвалах Никанору предстояло дежурить одному — как назло. Обычно кто-то обязательно приходил ночью, чтобы проверить, все ли в полном порядке. Но сегодня можно было на это не рассчитывать: беспощадный ветер на пустыре поднимал в воздух мусор и пыль, образуя столбы смерча и как будто предостерегая всякого от ночных похождений.

Кряхтя и проклиная на чем свет стоит эту погоду, Никанор встал со своей табуретки, взял в руки связку ключей, деревянную палку, большой фонарь и отправился на осмотр территории. Миновав пару коридоров и несколько подвальных помещений, Никанор наконец оказался в маленькой темной комнатке, где на стене на гвоздях висело несколько круглых черных печатей. Старинные сургучные печати были сделаны довольно хитроумно: их нельзя было сломать. Обычный камень и тот, по сравнению с такой штукой, показался бы глиной. Никанор неприятно ухмыльнулся, снял одну из печатей, накинул на руку веревку, к которой печать была прикреплена, и продолжил свой путь.

Добравшись до нужной двери, Никанор с досадой глянул в сторону еще одного дребезжащего подвального окна. Мимо окна со стороны улицы пробежала черная кошка и тут же исчезла.

«Подозрительно», — мелькнуло у Никанора.

Он покачал головой и нехотя отодвинул железный засов. Одним из ключей открыл замок и потянул тяжелую дверь на себя.

Здесь были узники, надежно запертые в клетки, из которых не было ни малейшей возможности выбраться.

Конечно же, Никанор догадывался, кто эти люди, но предпочитал делать вид, что ему это неизвестно. Такое отношение к работе казалось ему очень разумным и верным: его дело сторожить, а об остальном пусть думают другие. Но в глубине души Никанор ничуть не сомневался, что эти люди в клетках заслужили самую незавидную участь, которая их, несомненно, и постигнет.

Проходя мимо клетки с первым узником, Никанор бросил на него мимолетный взгляд: худой, волосы неряшливо нависают на лицо, глаза впалые, а вокруг них темные, серо-синие круги.

«Ну и вид, — подумал Никанор. — Жалкое, однако, зрелище».

Следующий узник, похоже, спал. Или, может быть, даже умер. Он был укрыт брезентовой курткой, которая скрывала его лицо и руки.

«Хорошая куртка, — отводя взгляд, подумал Никанор. — Надо было снять. Пригодилась бы. Ничего, успею еще».

Взглянув на следующего узника, Никанор вздрогнул. Воздух застрял у него где-то между гландами, он шаркнул ногой, уже ступившей было вперед, и в нерешительности остановился. Узник смотрел прямо на Никанора, и от острого, холодного взгляда у ключника чуть не выпала из рук веревка с сургучом. Этот взгляд ему совсем не понравился. Жутковатый взгляд, говоря по правде, — злой и непокорный. Этот не попросит о пощаде как пить дать.

В другой раз Никанор, конечно, не стал бы подходить к тому, чей взгляд его так напугал. Но сейчас загвоздка была в том, что Никанор должен был надеть черную печать как раз на этого самого узника. А что, если он вздумает схватить его за руку? Ведь по всему видать — опасный тип. Правда, на этот случай у Никанора была палка, но все же ему стало не по себе: слишком уж взгляд показался Никанору недобрым.

Ключник подошел поближе и вытянул руку с сургучом. Узник посмотрел на руку, потом на Никанора, и тут произошло неожиданное. Никанор уже подумал, а не лучше ли обойтись без этого и просто бросить сургуч на пол клетки, как узник спокойно наклонил голову, подставляя свою шею для веревки с печатью. Никанор сначала растерялся, но, быстро опомнившись, накинул веревку на шею узника и немедленно отошел от клетки на безопасное расстояние.

Он облегченно выдохнул и, чувствуя на себе взгляд узника, поспешил быстрее покинуть комнату. Дрожащими от волнения руками он вернул на место железный засов, повернул ключ в замке и с чувством выполненного долга направился вдоль коридора к своему табурету с шаткими ножками.

Но не успел он пройти коридор и завернуть за угол, как раздался такой грохот, что Никанор от испуга вжал голову в плечи и зажмурил глаза, испугавшись, что на него вот-вот рухнет потолок. Но когда через несколько секунд Никанор понял, откуда именно донесся грохот, он побелел от ужаса и, развернувшись, помчался обратно.

Никанор долго не мог попасть ключом в замок. Когда он наконец открыл его и попытался отодвинуть засов, то из-за того что сильно нервничал, уронил тяжелый железный брусок себе на ногу. Он завыл от боли, но, героически стерпев, поспешил открыть дверь.

Картина, которая предстала его глазам, была настолько невероятной, что Никанор открыл рот и долго так стоял не в силах ни шевельнуться, ни закричать, а только лишь тихо и жалобно простонал. Одна из клеток была словно разорвана на части — по всей комнате были разбросаны железные прутья, а узника, который в ней находился, не было. Того самого узника — с черной печатью на шее. Его не просто не было в клетке или даже возле клетки — его вообще не было в комнате. И это несмотря на то, что здесь не было окон, а дверь была надежно заперта. Но как бы там ни было, узник исчез, словно просочился сквозь стены.

На подкашивающихся ногах Никанор бросился вон из комнаты. Он шел, не останавливаясь, и так быстро, как только мог, петляя длинными извилистыми коридорами.

Он остановился у старого телефонного аппарата с треснутым пластмассовым диском, поднял трубку и дрожащим пальцем прокрутил диск, набрав подряд несколько цифр. Когда в трубке послышались длинные гудки, Никанор дождался третьего и вернул трубку на рычаг.

Сделав все что мог, Никанор сел на стул возле аппарата и, вынув из кармана носовой платок, принялся вытирать вспотевшее лицо. Зная, что теперь ему ничего не остается делать, как ждать, Никанор, как будто уговаривая себя, вслух произнес:

— Хуже уже не будет. Если уж что стряслось, так хотя бы одно во всем этом радует — больше уже наверняка ничего приключиться не может.

Так говорил себе Никанор, но он ошибался.

Ведь в то время, когда Никанор проворачивал телефонный диск нужное количество раз, он не мог видеть, как за его спиной на оконном стекле замелькали тени и несколько человек в длинных одеждах, ступая быстрыми осторожными шагами, прошли мимо окна.

Не мог видеть Никанор и того, что лающая в поселке собака при виде таинственных и темных фигур, появляющихся из ниоткуда на проселочной дороге, как будто по приказу перестала лаять и послушно улеглась на подстилке у дверей, за которыми по-прежнему крепко спали ее хозяева.

В тот же самый момент Никанор вдруг подумал, что есть еще кое-что, чего он не сделал. Как только эта мысль пришла ему в голову, Никанор поднялся с табуретки, сунул в карман мокрый платок и подошел к двери, которая вела на улицу. Никанор осторожно приоткрыл дверь так, чтобы можно было просунуть в щель голову и осмотреться.

На улице было спокойно: тихо и никого вокруг. Он открыл дверь пошире, старательно вглядываясь в темноту. По правде сказать, Никанор и сам не знал, хотел ли он обнаружить сбежавшего узника, но долг заставлял его сделать все от него зависящее. Ничего не различая в темноте, Никанор уже собирался вернуться обратно, как вдруг подумал: что-то не так. И сразу же понял что, хотя это ему совсем не понравилось.

Никанор только успел мысленно спросить себя: куда же делся ураганный ветер и по какой такой неясной причине пыль больше не клубится на пустыре, как вдруг в воздух взметнулось что-то темное и стремительно прыгнуло прямо на него.

Громко взвыв от боли, Никанор отскочил от двери. Что-то или кто-то с очень острыми когтями вцепился ему в лицо и отпрыгнул в сторону. Обернувшись, в темноте коридора он увидел два сияющих желтых глаза, которые пристально за ним следили.

— Прочь отсюда! Брысь, тебе говорю! — крикнул он черной кошке, ответившей ему шипением, но при этом не сдвинувшейся с места.

Никанор схватил стоящий у входа табурет и, замахнувшись, бросил его в кошку. Но табурет на полпути совершил в воздухе немыслимый пируэт, отлетел в сторону и, ударившись о стену, с треском развалился на части. К ногам Никанора упала деревянная фигурная ножка с торчащими вверх гвоздями.

— Боюсь, этого я никак не могу позволить, — раздался громовой голос за спиной у Никанора.

Никанор резко обернулся. В дверях стояло трое людей в длинной одежде с капюшонами. Один из них был низкорослым, как карлик. Никанор подался назад, задрожав всем телом. Он хорошо знал, кто эти люди. Уж он-то знал…

— Не нужно бежать, — теперь уже спокойно и тихо сказал все тот же голос, и Никанор понял, что он принадлежит высокому человеку, стоящему впереди двух своих спутников. Из-под капюшона на Никанора смотрели яркие зеленые глаза. Никанору даже показалось, что они, словно фосфорные, светятся в темноте. Точно так же, как и желтые глаза кошки. Так он подумал, когда, не обращая внимания на совет, продолжал отступать. Но далеко уйти не удалось.

В спину что-то воткнулось, Никанор хрипло охнул и отскочил, одновременно оборачиваясь.

— Сказано же было — не бежать! — звенящим голосом сказала непонятно откуда взявшаяся девица с «конским хвостом» на макушке и очень дерзким видом. Она предостерегающе сдвинула брови и отрицательно покачала головой. — Вот только не надо глупостей.

— Вы что это себе позволяете! — сквозь страх прикрикнул на незваных гостей Никанор, пытаясь не обращать внимания на то, что его колени предательски дрожат. — По какому праву вы мне угрожаете?

В последний момент его голос сорвался и, вместо того чтобы грозно прокричать, он провизжал тонким, визгливым голоском:

— Вон отсюда!!!

— Владыка, а что, он прав, — сказала девица, обращаясь к высокому с зелеными глазами. — И правда, зачем тратить время на угрозы? Одним негодяем меньше…

Девица с пугающей быстротой метнулась в сторону Никанора, но тот, кого она назвала Владыкой, поднял ладонь, останавливая ее.

— Нет, Акулина. Мы не будем его убивать. Мы пришли сюда не за этим.

Он протянул свою руку к Никанору.

— Ключи.

Никанор сжал связку в кармане так, что ключи, ударяясь друг о друга, зазвенели.

— Он сам не отдаст, гарпию ему в печень! — гаркнул хриплым голосом карлик, сверкая темными страшными глазами. — Подвесить его за ноги — сами вывалятся. Всех делов-то.

Но по тому, как Владыка взглянул на него, Никанор понял, что он не намерен подвешивать его за ноги. По крайней мере — пока.

— Я не хочу брать силой, — сказал он, — но, как вы, наверное, сами понимаете, мне не составит труда это сделать. Лучше отдайте добровольно.

Никанор понимал, что этот человек прав: одному ему с ними никак не справиться. Неуверенной рукой он вынул связку из кармана, и тотчас ее выхватил карлик. После чего без излишнего промедления оба спутника Владыки быстрым шагом направились по коридору в глубь подвалов.

Никанор заметил вдруг какое-то движение. Он устремил взгляд туда, где, как ему показалось, что-то шевельнулось, и тут же в крошечном квадрате подвального окна увидел, что к фабрике через пустырь бегут люди. Никанор ухмыльнулся со злорадным удовлетворением. Именно этого он и ждал. Три гудка — сигнал тревоги. И на такой сигнал должны были прийти все, кто мог.

— Зря радуетесь. Ваш план провалился, — глумливо сказал он. — Сюда уже идут. И их очень много, а вас всего четверо.

Акулина быстро подняла глаза на Владыку, но тот никак на это не отреагировал, как и на слова Никанора. Судя по его лицу, казалось, что все это его ничуть не тревожило, — оно оставалось спокойным и безучастным.

— Вы не слышите, что я говорю? — повысил голос Никанор, не отводя взгляда от ярко горящих в темноте зеленых глаз — это спокойствие вывело его из себя. — Вам отсюда не уйти, слышите?! Они сейчас придут и расправятся с вами!



Владыка едва заметно улыбнулся.

— Вы, по всей вероятности, имеете в виду этих? — сказал он все тем же негромким, как будто намеренно приглушенным голосом.

Он стоял спиной к окну, но Никанор каким-то образом понял, что этот человек имеет в виду происходящее позади него — как будто он мог видеть сквозь собственный затылок. Никанор перевел взгляд к окну и в ужасе задохнулся от увиденного, чувствуя как по ногам пробежала крупная дрожь.

Кучка людей сгрудилась в центре пустыря, а вокруг них смыкались плотным кольцом темные фигуры в длинных балахонах с широкими капюшонами, скрывающими их лица. Их было много: в два раза больше, чем тех, других, в центре.

— Думаю, не ошибусь, если предположу, что ваши друзья не смогут прийти вам на помощь, — сказал Владыка уже без улыбки, и Никанору на мгновение показалось, что в ярких зеленых глазах промелькнуло что-то вроде сожаления, как будто ему было неприятно то, что происходит. Правда, Никанор тут же эту мысль отбросил, потому что со страхом подумал о другом: что же его ждет, если помочь ему некому? Никанор, не удержавшись, скользнул вдоль стены по направлению к выходу.

— Стой, где стоишь, или я сейчас превращу тебя в новый стул, вместо того, которым ты запустил в меня, — на одном дыхании произнесла Акулина. — Хотя, боюсь, скверная из тебя получится мебель.

Никанор даже не подумал удивиться сказанному, хотя и прекрасно помнил, что запустил табуретом в кошку, а не в эту девицу. Он просто замер у стены, как и было приказано, несмотря на то, что ему ужасно неприятно было делать что-либо по указке какой-то соплячки.

В этот момент в глубине коридора послышались быстрые шаги. Это был карлик.

— Мы открыли все комнаты и освободили… — Он хрипло кашлянул и с виноватым видом добавил: — Кого смогли. Однако там есть одна комната, от которой на этой связке ключа не имеется…

— Прозор?! — Владыка перевел взгляд на своего второго спутника. Тот почти нес одного из узников, перебросив через плечо его руку и обхватив его за пояс.

— Этот жив, — сказал он. — Но одна из клеток как будто разорвана изнутри. Думаю, кому-то удалось бежать.

— Бежать? — удивленно повторила Акулина.

— Я не знаю, как он это сделал, но могу поклясться, что так оно и есть.

— Это сейчас неважно, — спокойно сказал Владыка. — Он помог себе сам, а мы должны спасти других. Именно за этим мы здесь.

— Владыка, у той двери, которая нам нужна, особый замок, — сказал Прозор, — и ключ нужен совершенно особенный.

Владыка повернулся к Никанору, и под его пристальным взглядом тот вжался в стену.

— Других ключей у меня нет, — прохрипел Никанор, — и не было. Ищите где хотите.

— Прозор… — Владыка взглядом подал своему спутнику какой-то знак и еле заметно кивнул головой, после чего тот повернулся к Никанору, двумя пальцами спустил с глаз очки и пристально на него посмотрел.

Тут Никанор почувствовал легкое головокружение, как будто кто-то сдавил ему виски. Он не выдержал и громко ойкнул.

— Врет, — коротко сообщил Прозор Владыке, возвращая очки на место.

Двое других спутников Владыки угрожающе повернулись к Никанору.

— Прозор знает, что говорит. Он всегда все знает. Таких гнусных типов, как ты, насквозь видит, — сказала Акулина, неспешными шагами направляясь к ключнику.

— И если говорит, что ты врешь, значит, как пить дать, врешь! — хрипло прорычал карлик, приближаясь с другой стороны. — Ну что, фурия тебя возьми… Сам отдашь? Или заставить?

— Он хочет побыть мебелью, — прищурив левый глаз, сказала Акулина.

Никанор судорожно втянул ноздрями воздух, справляясь с нахлынувшей волной страха. На какую-то долю секунды он представил себя старым скрипучим стулом с шатающимися ножками. Сомневаться в том, что эта дерзкая девица выполнит свое обещание и превратит его в табурет, не приходилось.

Дрожащей рукой, с трудом превозмогая страх, какой прежде Никанор еще не испытывал в своей жизни, и сильнейшее нежелание нарушить свой священный долг хранителя ключей, он поднял старый телефонный аппарат, оторвал приклеенный клейкой лентой к основанию маленький серебряный ключ… Но в последний момент отчаянно зажал его в кулаке.

— Будет лучше, если вы просто положите его на стол, — сказал Владыка. — Так будет лучше прежде всего для вас.

Никанор по очереди оглядел стоящих вокруг него людей. Карлик шумно втянул большими ноздрями воздух и угрожающе прохрипел. Акулина сложила руки на груди, но выглядела так, как будто в любой момент готова была проверить, насколько скверная получится из него мебель. На Прозора Никанор старался не смотреть: неприятное ощущение, которое осталось после головокружения, все еще не проходило. Что касается Владыки, то он стоял дальше всех и как бы в стороне, но именно его сверкающий в темноте взгляд и интонация, прозвучавшая в его голосе, заставили Никанора подчиниться.

Он разжал ладонь, на которой отпечатались очертания ключа, и, крепко стиснув зубы, положил ключ на стол.

— Пойдешь вперед, — прорычал карлик, толкая Никанора в глубь коридора.

Какое-то время они шли по запутанным, как в лабиринте, ходам: впереди Никанор, за ним карлик, Акулина и Владыка. Замыкал это шествие Прозор, тянущий на себе освобожденного узника.

Наконец Никанор остановился у нужной двери. Мутная грязная лампочка без плафона, свисающая с крюка на потолке, беспрерывно мигала, освещая коридор тусклым неровным светом.

Никанор знал, что находится за этой дверью, хотя еще ни разу не видел ее открытой. Но по звукам, которые доносились из комнаты, он догадался: несколько раз он собственными ушами слышал, как за дверью раздается детский плач.

Владыка вышел вперед. Холодное серебро короткой вспышкой мелькнуло в его руке — маленький ключ, на стержне которого не было бородки. Владыка вставил ключ в замочную скважину, но даже не стал проворачивать в замке. И тут же внутри скважины вспыхнуло яркое синее свечение, которое мгновенно перекинулось волной на ключ и руку Владыки.

Никанор попятился, бормоча про себя что-то невнятное и дрожа от страха, и в тот же миг дверь отворилась сама, словно кто-то толкнул ее изнутри.

Владыка вошел в комнату, за ним остальные. Никанора грубо подтолкнул вперед рыкнувший что-то карлик. И тогда Никанор впервые увидел то, что скрывалось за дверью.

В проеме отгороженного изнутри решеткой подвального окна сияла яркая звезда, одиноко царящая на небе, которое совсем недавно казалось сумрачным и беззвездным. Хотя, может быть, Никанору это только показалось, и другие звезды тоже были там, на темном куполе ночи, просто светили не так ярко. Звездный свет струился из окна, стелясь вдоль стены и падая на пол. А под самым окном, освещенные этим светом, в небольших картонных коробках безмятежно спали пятеро младенцев.

Возможно, в этот момент Никанор как никогда был близок к тому, чтобы пожалеть беззащитных детей, которым вместо мягких и теплых постелей достались холодные и жесткие картонные коробки. Но этого так и не произошло, потому что в это самое мгновение где-то недалеко прозвучали один за другим несколько коротких и громких хлопков, похожих на выстрелы. Карлик и Прозор вздрогнули, а Акулина громко охнула.

— Я боялся, что это может произойти, — сказал Владыка, и впервые на его лице промелькнула тревожная тень. — Пришли другие. Нужна помощь.

Он повернулся к своим спутникам.

— Вы должны забрать детей. Поспешите. И уходите немедленно.

После этого Владыка обернулся к Никанору, который, пытаясь унять свой страх, громко сглотнул.

— А вы… больше не нужны, — вежливо сказал Владыка и, приподняв руку, направил в сторону Никанора раскрытую ладонь. В ярких зеленых глазах сверкнула ослепительная вспышка…

Следующие слова, которые произнес старый маг, Никанор не разобрал. Его веки сомкнулись, и он тяжело рухнул на пол.

Никанор не видел, как незваные посетители подвалов заброшенной фабрики подняли с пола коробки со спящими младенцами. Он также не видел того, как все, кроме Владыки, вмиг исчезли, словно растворились в воздухе, не оставив даже следов своего пребывания в этом недобром месте. И, конечно же, он решительно не мог видеть, как тяжелый темный плащ человека со странными зелеными глазами мелькнул в проеме двери и скрылся в полумраке коридора.

Никанор спал крепким, беспробудным сном.

* * *

Этой ночью на полуострове, окруженном штормящим августовским морем, пятеро младенцев, пятеро необычных детей были возвращены в свои семьи и принесли с собой счастье и радость своим родителям.

И только одному ребенку совсем не были рады.

Глава 2

Тринадцать лет спустя

Для жителей Симферополя это было самое обычное лето. И самый обычный вечер. Солнце застыло на горизонте большим оранжевым кругом, от которого расходились в обе стороны желто-красные разводы. Закат был на редкость красивым, и особенно хорошо было наблюдать за ним с крыши какого-нибудь дома. Как раз и любовалась заходом солнца тринадцатилетняя девочка, которую звали Мила.

Она сидела на черепичной крыше старого бабушкиного дома, и солнце окрашивало ее и без того яркие рыжие волосы в огненно-красный цвет. Позади нее от легкого сквозняка поскрипывала створка небольшого чердачного окна, но Мила не обращала на это никакого внимания. Она наслаждалась драгоценными минутами тихого и теплого вечера, которые неумолимо истекали, приближая время ужина.

Причин для того чтобы ценить минуты, проводимые на чердаке в одиночестве, у Милы было предостаточно.

Ее бабушка была человеком холодным и обладала поистине крутым нравом, но это было еще полбеды. Гораздо важнее было то, что больше всего на свете она не любила свою единственную внучку. Она всегда старалась держаться от нее как можно дальше и по возможности даже не смотреть в ее сторону.

Но и это было бы вполне сносно, если бы не Степаныч.

Из того, что ей говорила бабушка, Мила знала, что Степаныч приходится им родственником. Бабушке он был двоюродным братом, а значит Миле — троюродным дедушкой. И, к несчастью Милы, этот «дедушка» жил в доме своей сестры и, судя по всему, никогда не собирался переезжать в какое-нибудь другое место.

Степаныч просто на дух не переносил Милу. Она это видела, хотя и не понимала, чем она ему так не угодила. Рукоприкладством он не занимался — бабушка не позволяла, но было заметно, что руки у него очень даже чешутся продемонстрировать Миле всю пользу «правильного воспитания». Она, в свою очередь, тоже не любила его и считала уродливым и злым стариком. Вообще-то, внешность у него и правда была очень неприятная: с дряблыми щеками и сливающимся с шеей подбородком, который, можно сказать, вообще отсутствовал, он напоминал старого сурка.

Мила предполагала, что от порки ее спасало по большей части и то, что обитала она достаточно далеко от Степаныча. А именно — на чердаке. Это давало ей возможность как можно реже попадаться на глаза своему ненавистному родственнику.

Этот чердак был как бы разделен на два помещения: в одном хранился всякий хлам, а в другом была комната Милы. Самым счастливым обстоятельством было то, что Мила обитала в той половине чердака, в которой находилось единственное чердачное окно, выходящее в заросший высокими деревьями сад.

Миле очень нравилось жить на чердаке. Здесь она была сама себе хозяйка, потому что ни бабушка, ни Степаныч сюда почти не наведывались.

Дом ее бабушки для самой Милы был загадкой. Сколько она себя помнила, единственными помещениями, где она могла свободно перемещаться, были гостиная, кухня, прихожая и чердак, который заменял ей спальню. И бабушка, и Степаныч всегда запирали свои комнаты на ключ. То же самое проделывалось еще с одной необитаемой комнатой, которую бабушка называла «комнатой для гостей». Правда, гостей за последние тринадцать лет в этом доме ни разу не было, но комната была отведена именно для них, поэтому Миле заходить туда не разрешалось.

Но вот что интересно: Мила точно знала, что прежде чем стать «комнатой для гостей», эта комната, еще до рождения Милы, принадлежала ее маме. Однажды Мила спросила у бабушки, почему она не может жить в комнате, где раньше жила ее мама.

— Что это тебе пришло в голову?! — с устрашающей резкостью рявкнула бабушка и бросила на внучку буравящий взгляд, что само по себе было удивительно, поскольку обычно бабушка делала вид, что Милы не существует. — Ты забыла, что эта комната предназначена для гостей? Где это видано, чтобы гостей селили на чердаке!

Больше Мила этой темы не касалась. Она решила, что бабушка просто-напросто предпочитает, чтобы Мила была от нее как можно дальше, ведь бывшая комната ее мамы была рядом с комнатой бабушки. И если бы она поселилась в ней, бабушке было бы намного труднее делать вид, что Мила совершенно невидима.

Своих родителей Мила не знала. Все, что ей было известно о маме — это то, что ее бабушке она приходилась родной дочерью, а от отца Миле досталась только фамилия — Рудик.

— Твоя мама умерла, когда ты родилась на свет, — говорила обычно бабушка, — а отец после этого куда-то исчез вместе с тобой. Тебя мне потом вернули, а твой папаша наверняка плохо кончил, потому что он был из тех молодых людей, которые шляются непонятно где и занимаются непонятно чем.

После таких слов Мила часто думала, что, кроме фамилии, ей от отца досталась также исключительная нелюбовь бабушки. По крайней мере, именно так Мила могла объяснить причину, из-за которой родная бабушка ее на дух не выносила.

Правда, бабушка по этому поводу говорила, что Мила — это «ходячее бедствие», и если существует человек, которому ни с того ни с сего на голову может вдруг свалиться кирпич, то это будет именно Мила.

— И будет лучше, если ты будешь держаться от меня подальше, — говорила бабушка, — еще не хватало, чтоб я пострадала по твоей вине.

Нужно сказать, что бабушка не преувеличивала, потому что с Милой постоянно что-то происходило.

К примеру, однажды ее чуть не сбила машина. Ей тогда было шесть лет. В тот день, в декабре, как раз перед Новым годом, Милу выписали из больницы, где она пролежала с каким-то непонятным отравлением. Из больницы ее забирал Степаныч: бабушка всегда говорила, что она слишком занята, чтобы заниматься подобной чепухой. На дорогах был сильный гололед, и все прохожие то и дело скользили и падали на ровном месте. А им по пути домой нужно было перейти через пешеходный переход. Степаныч остановился возле светофора, где стоял газетный ларек с ярко-красной надписью на стекле: «С Новым годом!», и велел Миле переходить дорогу самой.

— Самой? — Милу до шести лет вообще не выпускали из дома, и она понятия не имела, как нужно переходить дорогу.

— Ты что, совсем тупица!? — разозлился Степаныч; он всегда старался называть Милу какими-нибудь неприятными словами, когда этого не слышала бабушка. — Все дети в твоем возрасте сами переходят через дорогу. Иди сейчас же! И не стой тут как истукан!

Мила решила послушаться, хотя ее, конечно, очень удивило то, что, кроме нее, в тот момент дорогу больше никто не переходил. Мила очень испугалась, когда раздался громкий сигнал, и она увидела движущийся прямо на нее грузовик.

Она с таким ужасом уставилась на этот грузовик, что даже не сразу поняла, что увидела нечто совсем невероятное: грузовик стал на задние колеса, как лошадь на дыбы, и, крутанувшись, врезался в тот самый киоск, у которого стоял Степаныч. Больше всего Миле почему-то запомнился громкий звон и лежащий на обочине кусок стекла с красным восклицательным знаком, отколовшийся от надписи: «С Новым годом!»

Миле тогда невероятно повезло, а Степаныч весь вечер был не в себе до такой степени, что вместо валерьянки пил бабушкины глазные капли и даже не замечал этого.

А в другой раз, когда Мила перешла в среднюю школу, с ней произошел еще один невероятный случай.

На уроке физкультуры ей нужно было подняться по канату. Она была единственной, кто не выполнил это упражнение на прошлом уроке, потому что пришла без спортивной формы. Мила была уверена, что брала форму, но на заднем сиденье «Запорожца» — старой машины Степаныча, ее почему-то не оказалось.

— Протри глаза, разиня! Видишь? Нет тут ничего, — ругался он. — Ты ее, верно, дома забыла! Лучше б ты голову свою где-то забыла!

Степаныч тогда подрабатывал в их школе — мыл туалеты во время уроков — поэтому каждый день подвозил Милу на машине.

Пока другие ребята играли с мячом, Мила под надзором учителя взбиралась по канату. Преодолевая все большее и большее расстояние, она добралась почти до самого потолка, когда канат вдруг треснул и оборвался. В ужасе ухватившись за падающий канат руками и ногами, Мила летела вниз, зажмурившись от страха, как вдруг почувствовала, что повисла в воздухе. Она открыла один глаз и увидела, что не долетела до пола каких-нибудь пару сантиметров. Все ребята в спортзале смотрели на нее с разинутыми ртами, и Мила поспешила поставить ноги на покрашенный зеленой краской пол. Тут же она поняла, что подвешенность куда-то исчезла.



Учитель физкультуры был так поражен случившимся, что сначала раз сто повторил: «Впервые в жизни такое, впервые в жизни», а потом на каждом уроке сажал ее на скамью и не подпускал ни к одному спортивному снаряду. Он, как и одноклассники Милы, наверное, решил, что ему просто показалось, как Мила несколько секунд висела над полом, вцепившись в канат. Правда, потом Мила и сама подумала, что это ей тоже показалось, а на самом деле она всего лишь удачно приземлилась на ноги.

Но тем не менее Мила заметила, что после этого случая от нее все стали шарахаться. Хотя и без этого ее почему-то считали странной, и Мила часто замечала, что на нее показывают пальцем и шепчутся за спиной. Именно по этой причине в школе ей совсем не нравилось. Учителя это понимали и часто писали в ее дневнике неодобрительные замечания по поводу неприлежного отношения к учебе. Но Мила подозревала, что и самим учителям тоже не очень-то нравится ходить в школу. Однажды она простодушно спросила у учительницы истории, почему та о великих вождях и первооткрывателях новых земель рассказывает с таким кислым лицом, будто ей это смертельно скучно, за что тут же получила двойку в дневнике и очередное гневное замечание жирными красными чернилами. В итоге Мила все выходные просидела взаперти на своем чердаке, наказанная бабушкой.

Так что не любили ее не только одноклассники, но и учителя. Ну и, конечно, то, что она была рыжей с целым выводком ненавистных веснушек на лице, не улучшало ее положения, поскольку было очень удобным поводом для насмешек. Одним словом, друзей у нее не было, и Мила часто с грустью замечала, что она не такая, как все. Хотя иногда ей казалось, что, может быть, она так не считала бы, если бы окружающие люди ее не сторонились.

Но однажды у Милы все-таки появилась подруга. Правда, ненадолго. Все закончилось в тот день, когда Мила пригласила ее к себе в гости. Прямо с порога бабушка окинула гостью недобрым взглядом и громким голосом пожаловалась Степанычу:

— Ну вот! Теперь она водит сюда кого попало. Не успеешь глазом моргнуть, как из дома начнут пропадать ценные вещи.

Девочка очень обиделась и на следующий день даже не стала с Милой разговаривать — просто отвела взгляд и прошла мимо.

Накануне тринадцатилетия Милы с ней произошел последний запомнившийся несчастный случай.

Это приключилось в марте, на весенних каникулах. Хотя уже пришла весна, но было еще холодно и лежал снег. В тот день бабушка и Степаныч о чем-то долго шептались все утро. Потом открылась дверь чердачной комнаты Милы, и на пороге появился Степаныч. Он хмурился, но глаза у него блестели, и смотрел он на Милу как-то странно. Она ожидала, что он сейчас как обычно скажет ей какую-нибудь гадость, но он не сказал, а буквально рявкнул следующее:

— Мы идем кататься на аттракционах. Собирайся и побыстрее. Постарайся, чтоб я тебя долго не ждал!

Когда он вышел, Мила не могла отвести глаз от закрытой двери.

Аттракционы?!

Мила, честно говоря, думала, что аттракционы в детском парке на ремонте. Она сама видела, когда перед каникулами возвращалась из школы через парк, что многие из них обвешаны табличками «НЕ РАБОТАЕТ!» И к тому же кататься на открытых аттракционах в такой холод — удовольствие более чем сомнительное. Но удивило Милу не это. Она даже в самых смелых мечтах не могла себе представить, что такое может случиться — чтобы Степаныч отвел ее в парк развлечений.

Конечно, ей очень хотелось покататься на аттракционах, но все это было так неожиданно и странно, что она подумала: а может лучше никуда не пойти? Но Мила прекрасно знала, что сказать она такое не осмелится, поэтому поспешила одеться и спуститься вниз по чердачной лестнице.

По дороге в парк Степаныч не вымолвил ни слова. Выглянуло солнце, и тусклый серый снег местами окрасился в ярко-белый цвет с радужными разводами на следах чьих-то ног. По пути им встретились родители с малышами-близняшками. Одного из них мама катала на санках, а другой сидел на плечах у своего отца. Они все улыбались и выглядели очень счастливыми. Глядя на них, Мила тоже повеселела и подумала, что этот день может пройти совсем неплохо.

Но когда они пришли в парк, Мила остолбенела от удивления — аттракционы не работали!

— Чего стала?! — прикрикнул Степаныч. — Ты сюда не стоять пришла, а кататься на аттракционах.

Мила только открыла рот, чтобы сказать, что они не работают, как вдруг заметила, что возле колеса обозрения, к которому вел ее Степаныч, стоит билетер — худой длинный человек в сером пальто. В кабинках людей не было и внизу, у билетной кассы, тоже, но колесо все же работало.

Степаныч даже сам выбрал для Милы кабинку и заботливо закрыл за ней дверцу. Зажужжало, и колесо начало подниматься по кругу. Над кабинкой Милы что-то скрипело, но она не обращала на это внимания, потому что подниматься вверх над землей на «чертовом колесе» оказалось довольно захватывающим развлечением. Она заметила, что Степаныч и билетер в сером пальто о чем-то говорят, наклонив друг к другу головы, но и это ее мало интересовало.

Она немного размечталась о том, как было бы здорово, если бы эта кабинка умела, летать по воздуху, а не свисала скучно с колеса, как огромная виноградина. Тогда Мила могла бы куда-нибудь улететь прямо сейчас, на какой-нибудь остров, где нет зимы, где можно целыми днями греться в лучах солнца и лопать бананы, которые, кстати, и покупать не нужно, потому что они растут повсюду, а не продаются на прилавках. В тот момент, когда Мила очень красочно представила себе банановые заросли и финиковые деревья, кабинка слегка подпрыгнула и остановилась.

Пальмы тут же вылетели из ее головы, и Мила удивленно повертела ею, пытаясь понять, что произошло. Не пришлось долго ломать голову, чтобы сообразить, что колесо обозрения больше не вращается.

Мила глянула вниз. Оказалось, что она поднялась над землей не слишком высоко. Правда, достаточно для того, чтобы хорошо разглядеть происходящее внизу.

Рядом со Степанычем и билетером в сером пальто стоял отец тех самых близняшек, которых они встретили по дороге в парк. Сами близняшки и их мама находились невдалеке, в то время как глава семейства — добродушный улыбчивый толстяк — в чем-то пытался убедить своих собеседников. Билетер стоял к Миле спиной, и она не могла видеть его лица, но зато она прекрасно видела, что Степаныч чем-то крайне недоволен и даже раздражен: его вялый подбородок перекосило вбок вместе с нижней челюстью. Мила хотела крикнуть, что колесо не поднимается, но подумала, что, когда у Степаныча такое лицо, его лучше не трогать. Мила решила, что отец близняшек, наверное, тоже захотел покатать своих детей и пытается убедить билетера пустить их на колесо обозрения. Однако билетер, скорее всего, не соглашался, потому что он сильно жестикулировал и все время махал рукой куда-то в сторону.

Мила подумала, что будет лучше тихо посидеть здесь и подождать, когда внизу все разрешится, но внезапно послышался какой-то скрип, и сердце у нее ушло в пятки. А то что произошло потом, было и вовсе невероятно. Кабинка, в которой сидела Мила, вдруг сорвалась и полетела вниз. Мила от страха ухватилась за поручни, но кабинка быстро приземлилась, сильно ударившись о землю, так что Мила даже подпрыгнула.

Какое-то время она сидела в кабинке и не могла разжать руки, сжимающие поручни. Первым к ней подбежал отец близняшек и помог выбраться из кабинки.

— Девочка, ты цела? — встревоженно спросил он, и, когда Мила кивнула, обернулся к Степанычу: — Что же это вы, уважаемый, не смотрите за своей внучкой?

— Не ваше дело! — грубо гаркнул Степаныч и, схватив Милу за руку, потащил к выходу.

Он был так зол, что от негодования весь покрылся красными пятнами. На ходу Мила обернулась и заметила, как вытянулось от недоумения лицо толстяка, и у нее промелькнула мысль, что она была бы не против, если бы и у нее был такой внимательный и добрый отец.

Потом, на ходу, едва поспевая за Степанычем и то и дело спотыкаясь, она подумала еще и вот о чем: а если бы в тот момент, когда кабинка сорвалась, она находилась значительно выше? Что было бы, если бы «чертово колесо» не остановилось по какой-то загадочной причине? И почему оно остановилось?

Мила так и не разгадала эту тайну, но зато ей нечего было возразить бабушке, и чаще всего она молча соглашалась с тем, что она то самое «ходячее бедствие», потому что с ней слишком часто приключалось такое, что ни с кем другим не случилось бы ни при каких обстоятельствах.

Сейчас Мила смотрела, как солнце садится за горизонт, размышляя, отчего в ее жизни происходит так много странных вещей и почему ей так не повезло с семьей. А еще она вдруг вспомнила о том, что до конца летних каникул остались считанные дни и скоро в школу. Думая о таких важных вещах, она сидела очень тихо и даже не шевелилась. Мила привыкла так замирать надолго, чтоб никто из домашних как можно дольше о ней даже не вспоминал.

Потом она оглянулась назад и в проеме чердачного окошка увидела, что старый будильник на столе показывает восемь часов вечера. Это означало, что вечерние новости, которые бабушка всегда смотрела, как любимый сериал, уже закончились и пора спускаться вниз — пришло время ужина. Мила бросила последний взгляд на красивый золотисто-алый закат и поспешила покинуть крышу.

Когда Мила вошла на кухню, бабушка уже сидела за столом и при ее появлении даже не повернула голову. Степаныч, который сидел на другом конце стола, бросил в сторону приближающейся Милы косой недобрый взгляд и прохрипел что-то нелестное в ее адрес.

Подойдя к столу, Мила уже собиралась сесть, как ледяной бабушкин голос грозно прозвенел на всю кухню:

— Стоять!

Мила от неожиданности и испуга ударилась коленкой о стул, страдальчески поежилась и удивленно уставилась на бабушку.

— Волосы! — громогласно воскликнула та, по-прежнему не поворачивая головы в сторону Милы. — Сколько раз тебе повторять: не смей при мне появляться в таком виде! Убери сейчас же это безобразие!

«Этим безобразием» бабушка называла рыжие и сильно вьющиеся волосы Милы. Самой Миле они тоже совсем не нравились, но, к сожалению, не в ее власти было уменьшить их природную и до жути надоевшую курчавость или хотя бы как минимум изменить цвет на какой-нибудь более приятный: каштановый, русый, белокурый, только бы не этот отвратительный рыжий цвет. Если бы ее волосы были хотя бы нежного светло-рыжего цвета или благородного темно-рыжего… Так нет же! Они были самыми что ни на есть натурально-рыжими. Мила даже была уверена, что самый некрасивый оттенок рыжих волос из всех рыжих людей на земле достался именно ей.

Поэтому она не стала возражать бабушке, а очень быстро опустила руку в карман за заколкой и поспешно собрала волосы в хвост. Она села за стол и взяла из хлебницы ломтик хлеба. Только она собиралась отправить его в рот, как к своему удивлению осознала, что этот ужин совсем не такой, как обычно.

Во-первых, дверь кухни была открыта, и в образовавшемся проеме хорошо было видно стоявший в гостиной телевизор. В этом, конечно, не было бы ничего удивительного, если бы телевизор был выключен. Но он работал! А ведь бабушка всегда категорически запрещала есть и смотреть телевизор одновременно!

На экране симпатичная ведущая рассказывала о погоде, то и дело указывая тонкой палочкой на воображаемые просторы страны. Бабушка с мрачным видом следила, как ведущая очертила круг там, где экран показывал Крымский полуостров.

Во-вторых, в тарелке Милы нелюбимой ею гречневой каши было в два раза больше обычного. А второй запрет, который Мила давно усвоила, гласил, что на тарелке ничего не должно оставаться, потому что переводить продукты — это непозволительная роскошь.

— Я хочу кое-что тебе сообщить, — вдруг сказала бабушка и это было «в-третьих».

Милу охватило нехорошее предчувствие: она не помнила случая, чтобы бабушка позволяла кому-нибудь говорить во время еды, и тем более она не позволяла этого себе.

— Тебе уже тринадцать лет, — продолжала бабушка. — Ты уже достаточно взрослая, чтобы начинать привыкать к самостоятельности. Я и так слишком долго тебя опекала. Тебя кормили, обували, одевали. Можно сказать, ты жила на всем готовом.

У Милы было не очень приятное ощущение от того, что бабушка разговаривает не с ней, а с сарделькой на тарелке. Или со стеной. Или с ведущей прогноза погоды в экране телевизора. Ну, в крайнем случае, с собственной вилкой, потому что на вилку она время от времени смотрела, а на Милу по-прежнему ни разу не взглянула.

— Так вот: для меня все это стало слишком хлопотно.

Мила услышала хриплый хрюкающий звук и, повернув голову, заметила отвратительно-приторную ухмылку на лице Степаныча. У него был такой вид, как будто бабушка удачно пошутила.

— Ты и так должна быть благодарна мне за все, что я для тебя сделала.

Мила рассеянно откусила кусочек сардельки, удивляясь про себя: как могло такое случиться, что бабушка, обращаясь к ней, произнесла явно больше трех слов, что было абсолютным рекордом. В растерянности она посмотрела сначала на ухмыляющуюся физиономию Степаныча, а потом на холодное и надменно вытянувшееся лицо бабушки, которая в этот момент сообщила:

— Так вот, я приняла решение — отправить тебя в детский дом. Степаныч отвезет тебя завтра рано утром, поэтому будь добра собрать в течение вечера свои вещи.

Кусок сардельки, который Мила только что проглотила, показался ей деревянной стружкой.

— В детский дом? — переспросила она, недоверчиво глядя на бабушку.

— И, пожалуйста, не спорь! Я так решила, — резко ответила бабушка и педантично вытерев рот салфеткой, встала из-за стола.

Торопливо стуча подошвами тяжелых старых туфель, в которых бабушка ходила дома, она вышла в гостиную и демонстративно закрыла дверь.

Мила посмотрела на тарелку, полную гречки, не зная, что с ней теперь делать.

Степаныч, набив полный рот каши и отставив в сторону пустую посуду, вытер рот тыльной стороной ладони и, со скрипом отодвигая стул, прохрипел:

— Завтра к девяти утра чтобы была готова. У меня и без тебя дел по горло, ясно?!

Когда он вышел из комнаты, Мила несколько минут сидела молча и даже боялась пошевелиться.

За тринадцать лет своей жизни в доме бабушки она не могла бы вспомнить и пяти счастливых минут. Не проходило ни дня без того, чтобы Степаныч не бросался на нее со злобными выпадами, а бабушка не демонстрировала по отношению к Миле наивысшее чувство брезгливости и неприязни. Но тем не менее слова «детский дом» прозвучали как гром среди ясного неба.

Что теперь с ней будет?

Мила глубоко вздохнула и, отодвинув от себя тарелку с гречневой кашей, пошла наверх собирать вещи.

Как это ни странно, но когда она закрыла за собой дверь, то просто-напросто застыла на месте. Ее комната на чердаке вдруг показалась ей очень одинокой и унылой, как будто каждая вещь прощалась с ней. Мила даже не знала, с чего начать, но, решив, что все-таки начать лучше с одежды, еще долго не могла сдвинуться с места.

Никогда в жизни ей не было так страшно.

* * *

Утром Мила проснулась оттого что солнечный луч упал ей на лицо и залил светом закрытые веки. Протерев глаза, Мила с опаской глянула в сторону стоящего у кровати маленького чемодана, в который она вчера вечером собрала вещи.

Оказывается, это не было плохим сном — ее на самом деле отправляют в детский дом. Мила всегда знала, что бабушка ее не любит, но никогда не могла подумать, что она попросту вышвырнет ее вон из своего дома.

Но это случилось, и она не может ничего изменить. Ведь ее не спрашивают.

Взглянув на будильник, Мила вдруг поняла, что проспала или почти проспала, потому что на часах было без десяти девять. Наспех одевшись и в последний раз бросив взгляд через окно на черепичную крышу, на которой она провела так много одиноких часов, Мила взяла чемодан и вышла из комнаты.

Она гадала, выйдет ли бабушка ее проводить, но пока Мила спускалась по лестнице и проходила через кухню и коридор в прихожую, бабушка так и не появилась.

Степаныч уже ждал ее на улице и, что удивительно, даже не разозлился из-за того, что она на несколько минут опоздала.

Мила села в «Запорожец» и положила чемоданчик себе на колени. Она даже не оглядывалась на дом, поскольку уже поняла, что бабушка не желает ее видеть. Скорее всего, она уже о ней забыла. Миле даже не жаль было расставаться с домом, в котором она прожила тринадцать лет. Раз уж ее выгоняют — она не покажет, что это хоть сколько-нибудь ее расстроило. Хотя будущее ее пугало.

Степаныч забрался в машину, завел двигатель, и «Запорожец», кряхтя и ворча, выехал за ворота.

Какое-то время в машине стояла тишина. Желтый «Запорожец» проехал старую дорогу, засыпанную мелким гравием и с обеих сторон окруженную маленькими домиками, и выехал на широкую улицу с магазинами и торговыми центрами. Степаныч включил радио, и Мила услышала звонкий женский голос, который произносил слова так быстро, как будто их выплевывал:

«И снова в нашем городе очередное дорожное происшествие. В самом центре города столпотворение машин. Виной всему пожилой водитель: его так называемое средство передвижения — старый мотоцикл с коляской — в разобранном виде лежит посреди дороги и преграждает движение транспорту. Самым неприятным является тот факт, что престарелый гражданин, по всей видимости, глухой и немой, что очень усложняет положение. Все попытки с ним объясниться, дабы освободить дорогу, пока безуспешны…

Что ж, надо заметить, пробки стали неотъемлемой частью нашей жизни…»

— Каких только олухов не сажают за руль, — проворчал Степаныч.

— Он же старый и к тому же глухой. Ему просто нужно помочь, — поспешно произнесла Мила и тут же об этом пожалела.

Степаныч грозно хмыкнул.

— А что это ты со мной споришь? В моей машине со мной никто не спорит. Тут я хозяин.

Мила от обиды хотела добавить, что быть хозяином такой рухляди в его, прямо сказать, немолодом возрасте — это, конечно же, великое достижение, но, приложив все усилия, заставила себя держать рот на замке.

Но Степанычу, наоборот, вдруг захотелось поговорить.

— Я бы на твоем месте о себе думал, а не о всяких старикашках увечных.

На его лице мелькнуло какое-то хитрое выражение. Миле это не понравилось.

— А то больно часто с тобой всякие несчастья приключаются, — продолжал он, и глаза у него не по-доброму заблестели.

Мила и сама все это знала и не понимала, зачем он ей об этом говорит.

— Правда, везет тебе почему-то, и все как-то удачно заканчивается, — сощурился он, глядя на дорогу. Но Миле показалось, что дело было не в дороге, а в том, что собственные слова ему не понравились. Он даже как-то с досадой это сказал.

— Если на кого другого грузовик бы ехал, так уж непременно бы задавил. А коли канат перерезать, то кто с него упадет, как пить дать — расшибется, — в этот момент лицо у него стало озадаченное, и Степаныч нахмурился, словно не мог чего-то понять. Он хмыкнул и пожал плечами: — А что «чертово колесо» остановилось — так тут вообще странная штука. Не должно было оно остановиться — это было не по плану.

Мила, до этого слушая с непониманием, вдруг подскочила на месте. Во-первых, ей не понравилось слово «перерезать»: она ведь считала, что канат оборвался. А во-вторых…

— А… — неуверенно она открыла рот, — какой план?

— Да план-то был простой. — Степаныч ухмыльнулся, и вялый подбородок почти исчез, сливаясь с шеей.

В этот момент его лицо показалось Миле таким уродливым как никогда.

— Простой был план… — повторил он медленно, и Мила вдруг начала догадываться. — Мы его вместе придумали: я и один мой давний товарищ.

Внезапно машина остановилась в большом заторе, а как раз впереди, по-видимому, и находился тот самый перегородивший дорогу мотоцикл с коляской, о чем передавали недавно по радио. Мельком глянув на снующих мимо пешеходов, Мила захотела к ним присоединиться: в машине стало как-то слишком неуютно, и Мила поняла, что ей страшно. Неужели все, что с ней происходило, было вовсе не случайно? И это все Степаныч подстроил? Но зачем?!

— Этот мой товарищ теперь как раз работает в том детдоме, куда я тебя везу. Он такой длинный, худой и при любой погоде в сером пальто ходит. Ни летом, ни зимой не снимает. Да ты его видала! Он этой весной билетером на аттракционах работал, — Степаныч с явной угрозой многозначительно глянул на Милу и добавил: — На колесе обозрения. А теперь вот в детский дом устроился — дворником. А в детдомах дети без призору шатаются, и случается с ними разное намного чаще.

Пока Степаныч говорил, Мила все поглядывала на арку в старом здании, ведущую в переулок, и странная, отчаянная мысль вертелась у нее в голове. А следующие слова нагнали на Милу такой страх, что внутри у нее все похолодело.

— Ну ничего, мой приятель — тот, что в сером пальто ходит, — хорошенько за тобой присмотрит. Хотя, конечно, всякое может случиться: детдомовские беспризорники часто без вести пропадают. Ищут их, ищут… Да кто ж их найдет?

И в этот момент Мила решилась. Сжав в руке свой маленький чемоданчик, она, не раздумывая, повернула ручку и, открыв дверцу, выскочила наружу. Гудки автомобилей оглушили ее, но Мила не обращала на них внимания. Не оглядываясь, она бросилась к подворотне и побежала во внутренние дворы. Миновав старое полуразрушенное здание, она услышала топот. Кто-то кричал ей вслед. Обернувшись, Мила увидела Степаныча. Криво переставляя ноги, он нагонял ее и громко ругался.

— Стой! Стой, проклятая девчонка! Ну я тебе покажу!

Мила не послушалась, а вместо этого побежала дальше.

Она ни за что не поедет в детдом! НИ ЗА ЧТО НА СВЕТЕ!

Впереди была стройка, тоже судя по всему заброшенная, а с другой стороны — старое двухэтажное здание с запасной лестницей, спускающейся со второго этажа и ведущей во внутренний двор.

Мила добежала до стройки и уже хотела нырнуть в проем забора, где отсутствовала одна доска, как кто-то крепко схватил ее за руку, причиняя боль.

— Попалась! Мерзкая девчонка! — задыхаясь после пробежки, воскликнул Степаныч. — Сбежать хотела? Да от меня не убежишь!

— Отпустите! — кричала Мила, пытаясь вырваться. — Отпустите меня! Не поеду я ни в какой детдом!

— Поедешь-поедешь… — приговаривал Степаныч, волоча за собой упирающуюся Милу. — Как миленькая поедешь.

Мила отчаянно повисла у него на руке, сопротивляясь изо всех сил. Степаныч тащил ее мимо железной лестницы назад к машине, а Мила озиралась по сторонам в поисках помощи. Наверху лестницы она заметила большой мусорный бак на широкой решетке и очень пожалела, что некому ей помочь, например, столкнуть этот бак прямо на голову Степанычу.

В конце концов она сделала единственное, что ей пришло на ум: наклонилась и изо всех сил укусила своего мучителя за руку.

Степаныч завыл от боли и даже подпрыгнул, одновременно выпустив Милу.

Мила отбежала подальше. Степаныч быстро пришел в себя и теперь просто лопался от ярости, буравя Милу злобным взглядом.

— Ну все! Хватит! Сейчас ты у меня получишь, негодная девчонка!

Мила смотрела, как Степаныч угрожающе закатывает рукава, видимо, для того чтобы хорошенько ее вздуть. При бабушке он никогда не осмеливался лупить Милу и вот теперь наверняка решил наверстать упущенное.

И в этот миг Мила услышала какой-то странный поскрипывающий звук где-то вверху. Она подняла голову и ахнула от удивления: мусорный бак на вершине лестницы угрожающе раскачивался. Миле даже показалось, что он осознанно это делал, сам по себе, с очевидным намерением свалиться вниз.

Мила опустила глаза на Степаныча, не в состоянии решить: стоит ли его предупреждать о том, что происходит у него прямо над головой.

В этот момент Степаныч сделал шаг в ее сторону, грозя ей кулаком.

— Ну ты допрыгалась! — процедил он с яростью.

И тут же раздался ужасный скрип, потом свист, и Степаныч в один миг исчез под большим металлическим баком для мусора.

Сначала Мила боялась пошевелиться. Из бака не было слышно ни единого звука. Мила даже испугалась. Она шагнула в сторону бака, чтобы проверить, но вдруг осознала — ОНА СВОБОДНА!

Мила посмотрела по сторонам в поисках того, кто сбросил вниз мусорный бак, и в ту же секунду даже думать забыла и о Степаныче, и о своем побеге.

В воздухе прямо над нею кружила… СТУПА!

Глава 3

Акулина и К°

Это была самая настоящая ступа, а внутри нее находилась женщина. Ее волнистые каштановые волосы были собраны в конский хвост на самой макушке и весело развевались в воздухе, словно с помощью этого хвоста его хозяйка управляла полетом.

Пока Мила стояла с раскрытым ртом, ступа с женщиной аккуратно приземлилась в нескольких шагах от нее. Распахнулась маленькая дверца, прямо как в автомобиле, и женщина вышла из ступы. Она была в светло-синих джинсах, потертых во многих местах, и в черной рубашке с закатанными на мужской манер рукавами.

— Что за люди! — возмутилась она, словно разговаривая с самой собой. — Ну чего, скажите на милость, нормальным работающим гражданам средь бела дня пялиться на небо? По-моему, один такой ротозей меня заметил. Это все-таки неприятность, придется к нему подослать Прозорыча.

Она подняла глаза и увидела Милу. Наклонив голову, женщина глянула на девочку с пристальным вниманием и часто закивала, как будто отнеслась одобрительно к увиденному.

— Ну, здравствуй, Мила, — с улыбкой сказала она.

— Здравствуйте, — выдохнула Мила, а ее глаза почему-то начали округляться еще сильнее.

— А я — Акулина, — представилась женщина. — Акулина Варивода.

Мусорный бак зашевелился, и оттуда послышалось неразборчивое мычание. Это было хорошо, потому что означало, что Степаныч вовсе не умер от удара по голове. Иначе он был бы не в состоянии мычать.

Акулина задумчиво посмотрела на перевернутый бак и рассыпанные вокруг него отходы, включая пустые стаканчики из-под йогурта, банановую кожуру и блестящие пакеты от чипсов, а потом махнула на него рукой и снова повернулась к Миле.

— Пусть посидит еще. Ему это не повредит. Ты как считаешь?

Мила растерялась, когда поняла, что Акулина интересуется ее мнением. Но вместо того чтобы ответить — так как в голове у нее все перепуталось, — спросила о другом:

— А кто такой Прозорыч?

Акулина опять махнула рукой, но в этот раз в направлении проспекта.

— Про глухого и немого старика на мотоцикле с коляской слышала?

Мила кивнула.

— Угу.

— Вот это он и есть — Прозор Прозорыч. Это ведь он порубку устроил, чтобы вас где-нибудь здесь задержать.

Мила подумала, что ей послышалось.

— Что устроил?

— До-рож-ну-ю по-руб-ку, — по слогам повторила Акулина.

Мила какое-то время пыталась представить себе «дорожную порубку», но отчего-то в голове всплывали картинки одна хуже другой — настоящий фильм ужасов. Она уже было решила, что произошло что-то жуткое, когда ее наконец осенило, что «дорожная порубка» — это не что иное, как «дорожная пробка».

— Пробку? — воскликнула она. — Дорожную пробку!

— Ну да, да — пробку, — закивала нетерпеливо Акулина. — Хотя я и не понимаю, как обычной пробкой, которой затыкают склянки и пузырьки, можно остановить это полоумное шествие железа.

Склянки? Пузырьки? Женщина, которая летает на ступе и не отличает пробку от порубки, казалась очень подозрительной. Мила не знала, стоит ли ей бояться этой женщины, но на всякий случай спросила:

— А вы что, меня знаете?

— Одну секунду, — Акулина опустила руку в нагрудный карман и извлекла оттуда сложенный лист бумаги. Развернув его, Акулина прочла:

«Госпожа Мила Рудик!

С радостью спешим сообщить Вам, что Вы приглашаетесь для проживания в г. Троллинбург в качестве почетного жителя. Вашим попечителем назначается госпожа Акулина Варивода. Доверяйте ей всецело. С нетерпением ждем вашего прибытия.

Владыка Велемир Мудрый, Первое лицо Триумвирата, Глава Научной палаты, Директор школы Думгрот».

Акулина протянула Миле листок, и Мила еще раз перечитала его. Уж не снится ли ей это?

— А я о таком городе и не слышала, — Мила во все глаза смотрела на письмо, все еще не в состоянии поверить, что это именно ее назвали «госпожой». — Я ничего не понимаю…

— Я тебе все расскажу, — заверила ее Акулина, забирая письмо обратно. — Потерпи немного.

— А?..

— Подожди!

Мила хотела спросить что-то еще, но Акулина отвернулась от нее и махнула рукой в сторону ступы — так обычно машут собаке, чтоб она ушла. Но ступа не ушла. Она просто исчезла.

— Вот что, — повернувшись к Миле, сказала Акулина, — доберемся другим способом. Не стоит лишний раз привлекать к себе внимание.

Она сделала знак Миле, чтобы та шла за ней. Мила не стала спрашивать, куда они пойдут, но все равно осталась на месте: из глубины мусорного бака по-прежнему доносилось глухое мычание.

— Ах, да! — воскликнула Акулина, заметив, по какой причине Мила отстала.

Она подошла на несколько шагов и, пристально глядя на бак, звонко хлопнула в ладоши. Бак плавно оторвался от земли, и Мила увидела Степаныча. Пока бак переворачивался и приземлялся чуть в стороне, она со странным чувством рассматривала то, во что превратился ненавистный ей человек.

Его туловище полностью погрузилось в мусор и, судя по всему, он просто не мог выбраться оттуда. На голове красовался головной убор из яблочных огрызков, апельсиновой кожуры и вялой зелени. А с его носа стекал то ли майонез, то ли сметана.

— Хулиганье! — воскликнул Степаныч, и струйка майонеза затекла ему в рот. Яростно отплевываясь, он продолжал угрожать: — Я милицию вызову! Тьфу! Я на вас управу найду! Тьфу! Да я вас палками изобью! Тьфу! Тьфу! Тьфу! Да чтоб тебя…

Акулина, скрестив руки на груди, неодобрительно покачала головой.

— Вы бы, уважаемый, сначала душ приняли, а потом угрожали, — посоветовала она. — А то вид у вас крайне неприличный, — она брезгливо поморщилась. — А запах и того хуже.

Степаныч оторопело уставился на Акулину. Он продолжал мычать, но почему-то не мог больше произнести ни слова, как будто у него язык к нёбу прилип.

— Некогда нам с вами болтать, — с важным видом сообщила Акулина. — Откопаетесь как-нибудь сами.

И с этими словами, увлекая за собой растерянную Милу, Акулина развернулась и они пошли прочь.

Выйдя из подворотни, Акулина остановилась и, повернувшись к Миле, спросила:

— Я так думаю, что в детдом тебе не очень хочется?

Мила отрицательно покачала головой, не забыв про себя удивиться тому, что Акулине об этом известно.

— Ясно, — лаконично ответила Акулина. — Значит, главное выяснили, а подробности потом. А вот и Прозорыч…

Мила оглянулась в поисках мотоцикла с коляской, но вместо этого у тротуара, прямо перед желтым «Запорожцем», увидела черный автомобиль: не новый, но и не такая развалюха, как машина у Степаныча. Правда, у автомобиля была немного необычная, старинная форма, и Мила даже засомневалась, стоит ли ей садиться внутрь. Но, когда Акулина открыла перед ней дверцу, в голове пронеслась мысль — а ведь выбора-то у нее никакого нет! Идти ей было некуда. Мила, вдохнув в себя побольше воздуха, забралась в машину.

Прозорыч был седым старичком с короткими волосами, гладко выбритый и в очках. Он был похож на старого заученного профессора, немножко строгого, но в принципе доброжелательного. И к тому же оказалось, что он вовсе не глухой и не немой.

— Представь, Прозор, этот старик… Ты бы видел… — эмоционально начала Акулина.

— Я знаю, — отмахнулся Прозор Прозорыч. — Все знаю, что у вас тут произошло. Закрывай дверцу. Поедем уже.

— Он всегда все знает, — поделилась с Милой Акулина, выполняя указание, и Мила невольно прониклась к Прозору уважением, хотя и удивилась про себя: как можно все знать?

Когда заработал двигатель машины, Мила подумала, что в голове у нее гудит точно так же, только от самых невероятных мыслей и предположений. Во-первых, что это за город — Троллинбург? Может быть, это такое специальное место для таких, как она, которым негде жить? И почему ей адресовал письмо некто с необычным именем «Владыка Велемир»? Никого с таким именем она не знала. И еще он написал, чтоб она всецело доверяла Акулине. Все это было невероятно, но Мила почему-то подумала, что человек, которого зовут Велемир, не может быть плохим.

Мила понимала, что с ее стороны было бы, наверное, разумно бояться незнакомых людей, да к тому же — таких людей, но она почему-то не могла себя заставить хоть немного испугаться или хотя бы удивиться по-настоящему. Но, по правде сказать, на это даже времени не было, потому что все происходило очень быстро. Вот и сейчас не успела она подумать о том, куда ее везут, как автомобиль остановился.

Миле казалось, что машина только-только тронулась с места, а значит, они никуда еще не могли приехать. Но когда она глянула в окно, у нее отвисла челюсть. Машина стояла на узкой асфальтированной дороге. В этом районе Мила была всего пару раз. Это был центр города, но не тот, где всюду были магазины и оживленные широкие проспекты, а район с самыми древними улочками и самыми старинными домами в городе.

— Приехали, — сказала Акулина. — Нужно выйти из машины.

Мила поняла, что это замечание касалось ее, и поспешно открыла дверцу. Машина стояла возле старого темно-серого дома с угловатыми стенами и небольшими странной формы, окнами. Фасад и столбы террасы были украшены головами декоративных львов и еще какими-то непонятными существами, похожими то ли на собак с закрученными рогами, то ли на баранов с собачьими мордами. К двери вела округлая лестница с низкими щербатыми ступенями.

— Добро пожаловать в мой дом, — улыбаясь, сказала Акулина.

Мила удивилась. Снаружи дом казался пыльным и обветшалым, как будто в нем давно никто не жил. На клумбах не росли цветы — только сухая потрескавшаяся земля. На стене дома Мила заметила две таблички. На одной значилось: «№ 13», а другая: длинная и узкая — была абсолютно чистой.

— Пойдем, — сказала Акулина, подталкивая Милу к лестнице.

Но только Мила поставила ногу на первую ступеньку, как что-то произошло. Со стен дома, как будто смытый невидимой волной, сошел слой пыли, и стены засияли чистотой. Заблестели окна. На двери появились венки из зеленых веток грецкого ореха и каких-то мелких розовых цветков. Точно такими же цветами были засажены клумбы, которые мгновенье назад казались пустыми. К коньку крыши был прибит флюгер в виде черной кошки с угрожающе поднятым хвостом и выгнутой спиной. А на узкой табличке появилась надпись: «Акулина и К°».

Мила так и застыла на лестнице с открытым от удивления ртом. Она обернулась по сторонам, рассчитывая, что несколько прохожих, находящихся сейчас на этой улице, как и она, просто придут в изумление от произошедшего. Но ничего подобного. Худощавый паренек с собакой на поводке был больше увлечен ковырянием в носу и ленивой походкой как ни в чем не бывало плелся по улице дальше. Полная дама со сползшим набок шиньоном, изнемогая от жары, на ходу утирала выступающий на лице пот платком и, тяжело дыша, шла по своим делам, не обращая на дом никакого внимания. То же самое касалось и старика с помятой сигаретой в руках, и мужчины с портфелем, и еще нескольких человек, невозмутимо шагающих мимо. Как будто преображающиеся в одно мгновение дома были для них не в диковинку, или же…

— Они не видят этого, Мила, — улыбнулась Акулина, проследив за ее взглядом. — Это можем видеть только мы.

Миле показалось странным то, как Акулина произнесла это «мы». Словно хотела сказать, что их троих что-то объединяет. Мила не стала спрашивать, что Акулина имеет в виду, хотя сердцебиение у нее участилось от неясного предчувствия.

Акулина тем временем поднялась по лестнице и открыла настежь дверь, пропуская Милу вперед. Мила вошла и огляделась. Дом был обставлен очень просто: старинные комоды на коротких резных ножках, посередине большой обеденный стол, возле стены плита с четырьмя котелками на конфорках, над плитой развешаны вязки с чесночными головками и красными стручками горького перца. Мила сначала решила, что ей показалось, но, присмотревшись внимательнее, поняла, что длинные деревянные ложки в котелках мерно помешивают содержимое без всякой посторонней помощи.

Она застыла посреди комнаты с открытым ртом, не в силах отвести взгляд от котелков, пока Акулина не подтолкнула ее к стулу и не усадила за стол.

— Присаживайся, — гостеприимно сказала она. — Сначала обед. Потом все остальное.

Мила, честно говоря, чувствовала, что ей совсем не хочется обедать: у нее было слишком много вопросов. Но она решила, что с ее стороны будет невежливо отказаться, поэтому не стала спорить.

Напротив, на стене, она увидела картину — лист пожелтевшей и обтрепавшейся по краям старинной бумаги в рамке под стеклом. На ней была изображена черная кошка с хвостом, раскрашенным цветными полосами, и кольцами в ушах и в носу.

«Странное место», — подумала Мила и спросила:

— А что означает «Акулина и К°»?

— Это агентство. Но не совсем обычное агентство. Мы выручаем тех, кто попал в беду. Вот сегодня, к примеру, нужно было тебя выручить. Твоя бабушка отослала тебя в детдом, а тебе там делать нечего. Ты уж поверь мне.

— А вы всем помогаете?

— Ну… Вообще-то, нет, — уклончиво ответила Акулина.

Мила вдруг вспомнила о мусорном баке и поспешила поблагодарить:

— Спасибо, что вы спасли меня от Степаныча.

— Я? — удивилась Акулина.

— Ну да, — кивнула Мила, — это же вы сбросили мусорный бак.

Акулина отрицательно покачала головой.

— Ничего подобного. Ничего я не сбрасывала. И, честно говоря, даже не додумалась бы до такого. Вышло забавно: злой уродливый старик в яблочных огрызках и в вялой петрушке… Жуткое зрелище.

Мила растерялась.

— Подождите… — она озадаченно посмотрела на Акулину. — Но кто тогда сбросил этот бак?

— Там, кроме тебя и меня, никого не было, — рассудительно заметила Акулина, — верно?

— Верно, — согласила Мила.

— В таком случае, если это сделала не я, значит, ты. Очень просто. Как дважды два.

Акулина отвернулась к своим котлам, следя за тем, чтоб их содержимое не выбегало, а большие деревянные ложки продолжали его помешивать.

— Но я ведь ничего не делала… — неуверенно запротестовала Мила и вспомнила, как ей очень захотелось, чтоб мусорный бак упал Степанычу на голову. Неужели это возможно? И как это понимать?

Мила уже открыла рот, чтобы решительно заявить, что она такого совершить никак не могла, но в этот момент в дверь уверенно постучали.

— Открыто! — крикнула Акулина.

Дверь со скрипом отворилась, и на пороге появился очень странный человек с густой короткой бородой и нелепым головным убором зеленого цвета, сильно смахивающим на носок, натянутый на голову. Выходя на середину комнаты, он кряхтел и пыхтел, как будто ему было тяжело идти. И только тогда Мила обратила внимание, что одна нога у него была длинной непропорционально туловищу, а вместо второй болталось только полноги с подвязанной внизу штаниной.

Ковыляя на костыле, человек первым делом подошел к котелкам и с любопытством заглянул в один из них.

— Ну, чем будешь кормить, Акулина? — спросил он густым хрипловатым басом. — Устал я чёй-то сегодня. Бегемота бы съел, ей-богу!

— Что это с тобой!? — воскликнула Акулина, неодобрительно оглядывая костыль. — Ты что это опять натворил, Коротышка Барбарис?

Мила подумала, что Акулина явно погорячилась, назвав Барбариса коротышкой. Он был ростом выше ее, а судя по целой ноге, его можно было бы даже назвать долговязым.

— Эх! — устало вздохнул Барбарис, усаживаясь на ближайший стул. — Не поверишь, что за оказия со мной приключилась. Купил я по дороге палку колбасы. К обеду. Дай, думаю, спрячу в штанину. Там и места много, и надежно, опять-таки. А тут, откуда ни возьмись, свора собак. До чего ж наглые животины! Кинулись на меня — колбасу учуяли, ясное дело. Не успел я оглянуться, как от колбасы осталось только воспоминание. А вместе с колбасой эти живодеры и ногу мою левую утащили.

Рассказывая, Коротышка Барбарис подвернул штанину на правой ноге и, размотав тряпки и бинты, вытащил нечто, напоминающее деревянную ногу от ступни до колена. Потом развязал узел под второй ногой и спрыгнул со ступа на пол, на свои короткие, но вполне целые и настоящие ноги. Теперь он был Акулине чуть выше пояса, и Мила поняла, почему его звали Коротышкой.

— И зачем им моя нога понадобилась, понять не могу! — посетовал Барбарис и вдруг заметил Милу. — Ух ты! А это еще что за существо жуткой окраски?

Он окинул Милу тяжелым, хмурым взглядом. Обидеться на «жуткое существо» ей даже в голову не пришло.

— Это наша Мила, — ласково сказала Акулина, поворачиваясь к Барбарису.

Тот, не переставая хмуриться, удивленно поднял бровь и сказал, косясь на Милу:

— Ущипни меня химера! С таким буйным цветом, скажу я вам — добра не жди, — он критически покачал головой и повернулся к Акулине. — И как прошло?

Акулина во всех подробностях поведала Барбарису происшествие с мусорным баком и Степанычем. Барбарис угрожающе сдвинул брови, и Мила подумала, что, несмотря на его рост, вид у него в этот момент был довольно пугающий.

— Ну и тип! — хрипло пророкотал Барбарис. — Сроду о таком не слыхивал… Гарпию ему в печень!

— Барбарис! — одернула его Акулина.

Тот слегка смутился и снова глянул на Милу.

— Ну, ты это… — басовито пробормотал он, — отдыхай. Нелегкий, поди, денек выдался? А я пойду с Прозором парой слов перекинусь. Пусть мне новую ногу наворожит, а то мне самому делать — морока одна.

Он спрыгнул со стула и, тяжело ступая своими короткими ногами, пошел по лестнице на второй этаж, куда еще до его появления ушел Прозор Прозорыч.

— А он кто? — спросила ошарашенная Мила.

— Он гном, если ты об этом, — ответила Акулина. — А фальшивые ноги ему нужны, чтобы больше быть похожим на человека. С ногами он просто обычный старик и меньше привлекает к себе внимание.

Гном?! Мила, широко распахнув глаза, повернулась обратно к лестнице. Это же надо! Она только что видела настоящего гнома!

— Ты на Коротышку не обижайся, — произнесла Акулина, поднося ко рту ложку, чтобы попробовать содержимое одного из котелков; потом отложила ложку и добавила: — И не думай, что он всегда такой неприветливый и хмурый. Барбарис — на самом деле добряк, вы еще подружитесь. Ну а сейчас самое время обедать.

Как оказалось, в каждом из котелков варилось первое блюдо: суп из фасоли, суп из фрикаделек, борщ и щи из щавеля. Все это Акулина выставила на стол, а когда все уселись, каждый наливал себе то, что ему больше по душе. Барбарис оказался большим любителем фрикаделек, а Миле Акулина налила полную тарелку борща. Мила прежде никогда не бывала в гостях и думала, что ей будет неловко есть в чужом доме. Но, как ни странно, сейчас она чувствовала себя так, как будто она дома.

Во время обеда Мила сидела рядом с Коротышкой Барбарисом и даже не думала, что ест, находясь под сильным впечатлением от одного только факта, что сидит рядом с настоящим гномом.

— Вам, наверное, неудобно с поддельными ногами? — вежливо поинтересовалась Мила, стараясь завоевать расположение Барбариса. Ей очень хотелось увидеть, какой он на самом деле добряк, как сказала Акулина.

И судя по всему, Мила попала в точку. Смущенно заулыбавшись в бороду, Барбарис доброжелательно ответил:

— На деревянных ходить, конечно, трудновато. Но я уж пообвык.

Было совершенно очевидно, что Барбарис только делает вид, что он такой грозный. Он почти все время хмурился, но когда улыбался, глаза его были похожи на две маленькие лодочки, брови приподнимались домиком, и Барбарис становился очень добродушным гномом.

Обед был замечательным, но все это время Мила ни на минуту не переставала спрашивать себя: что она здесь делает и что должна рассказать ей Акулина…

* * *

Три керосиновые лампы тускло освещали комнату, создавая круглые островки света. В одном из них, за столом, друг против друга, сидели Мила и Акулина. На столе стоял графин, наполненный квасом. Тихо постукивали ходики старинных часов.

— Скажи, Мила, ты когда-нибудь спрашивала себя, почему твоя бабушка всегда держалась от тебя на расстоянии, как будто она тебе чужая? — спросила Акулина.

Мила мигом припомнила свою бабушку, с брезгливой миной отстраняющуюся от нее каждый раз, когда внучка была поблизости.

— Я думала об этом, — сказала Мила, пожав плечами. — Наверное, она меня просто не любит.

— А старый родственник твоей бабушки никогда не давал тебе покоя, преследовал тебя и при каждой возможности старался обидеть — это никогда не казалось тебе странным?

Мила покачала головой.

— Нет, никогда, — и тут же засомневалась: — Но, наверное, это странно.

Акулина понимающе посмотрела на Милу.

— Знаю. Тебе не повезло. Он просто ужасный — этот ваш родственник.

Помолчав немного, Акулина продолжила:

— На самом деле они так к тебе относились, потому что боялись тебя, Мила.

Миле показалось, что она ослышалась.

— Боялись? Меня?

Это было невероятно.

— Как они могут меня бояться? Я ведь ничего не могу… ну, то есть я хочу сказать: с чего бы им вдруг меня бояться?

— Ну, вообще-то, все совсем не так, как тебе кажется. Правильнее было бы сказать, что это раньше ты ничего не могла. Но с тех пор как тебе исполнилось тринадцать лет, очень многое изменилось, поверь мне.

— Что… — голос Милы осип, она прокашлялась и спросила: — Что изменилось?

— Все, — энергично качнула головой Акулина. — Все, все, все. И твоя бабушка знала об этом. Именно поэтому она отослала тебя в детский дом.

Мила, чувствуя, что мысли начинают кувыркаться в голове, потрясла ею, и поспешно спросила:

— Почему «поэтому»? И что знала бабушка?

— Она знала, что ты, как и ее мать, обладаешь волшебными способностями и будешь колдуньей.

— Колдуньей? — повторила Мила; слово звучало очень непривычно и даже чуточку нелепо, хотя все, что она сегодня видела, Мила про себя так и называла — волшебство.

— Да, — подтвердила Акулина. — Твоя бабушка знала, что ты уже стала самой собой и скоро это может как-то проявиться. А ее страх перед магией был слишком велик. Тебя она боялась и ненавидела так же сильно, как когда-то ненавидела свою мать. Конечно, мы знали об этом, но разлучать тебя с бабушкой было нельзя.

— Почему?

— Видишь ли, после смерти твоей мамы твоя волшебная сила могла перейти к тебе только от бабушки. Она как будто бы носила ее в себе. Правда, воспользоваться ею никак не могла.

— А почему она не могла, а я могу?

— Потому что ты колдунья, а она нет. Ты такая же, как твоя прабабушка. Она была знатной колдуньей. Ее имя известно всем волшебникам, потому что… Но, наверное, нужно рассказать все по порядку.

Акулина взяла графин и наполнила стаканы квасом. Один подвинула ближе к Миле, а от другого отпила пару глотков.

— Итак… В этом году, Мила, тебе исполнилось тринадцать лет. Именно в тринадцать лет твоя сила должна была проснуться… Ты, как и твоя прабабушка, — колдунья. Теперь в этом нет никаких сомнений. Но этого могло и не случиться, такое бывает: иссякает сила и прерывается род чародеев. Вот еще одна причина, по которой я и не могла прийти за тобой раньше. Видишь ли, мы должны скрываться от обычных людей, нельзя, чтобы о нас знали.

— Но почему? — спросила Мила.

— Потому что от этого одни неприятности. Волшебники веками скрываются от посторонних глаз, тут уж ничего не поделаешь. Вот и нам приходилось держать от тебя в тайне твое происхождение. Но все эти тринадцать лет мы были поблизости и, как могли, старались отгонять от тебя всякие беды и напасти.

Мила вдруг сделала ошеломляющее открытие.

— Так это вы спасли меня от наезда грузовика, когда мне было шесть лет? — воскликнула она. — А потом он врезался в газетный киоск. И еще, когда я упала на уроке физкультуры, и… — Мила невольно задержала дыхание, вспомнив, что произошло перед ее днем рождения. — И «чертово колесо» вы остановили!?

— Да уж, — улыбнулась Акулина. — Устроила ты нам работенку. Никогда прежде не видела, чтоб одному человеку доставалось столько почти смертельных случаев. Честное слово, ты просто притягиваешь неприятности.

Акулина поднялась из-за стола и, не сказав ни слова, вышла из комнаты. Мила слышала, как она поднимается по лестнице вверх, и думала, что теперь она понимает, почему Степаныч хотел от нее избавиться. Но она решила: не стоит, наверное, говорить Акулине о том, что это были вовсе не случайности, как она и сама прежде полагала. Акулина может не поверить ей — а в это и правда было трудно поверить — и решит, что Мила ее нарочно обманывает, вроде как жалуется на то, что ее не забрали раньше. Себя же Мила в этот момент пыталась убедить в том, что ее бабушка ничего не знала о намерениях Степаныча.

Вскоре Акулина вернулась, и в ее руках Мила заметила шкатулку темно-коричневого цвета с золотистыми металлическими уголками.

— Вот, — сказала она и, усаживаясь, поставила шкатулку рядом с собой.

— Что это? — заинтересовалась Мила; шкатулка была очень красивая и, судя по всему, древняя.

— Это история, которую ты должна знать. История, которую я тебе расскажу, — Акулина взволнованно провела ладонью вдоль крышки шкатулки, как будто сметала с нее пыль, и, вздохнув поглубже, заговорила: — Пятьдесят пять лет назад была создана Гильдия. Тайное общество. Люди, состоявшие в нем, расправлялись с волшебниками. Это была охота. Охота на ведьм. Бороться с Гильдией было трудно: они слишком хорошо изучили волшебный мир. Они знали о нас все. Подстерегали, устраивали ловушки и убивали по одному.

Акулина поставила шкатулку на середину стола.

— Первой, — сказала она, не отнимая от шкатулки Рук, — погибла твоя прабабушка. Именно поэтому ее имя помнят все.

Она осторожно приподняла крышку и все, что увидела внутри Мила, — был перехваченный сине-красной лентой свиток и какой-то круглый черный предмет под ним. Акулина отложила свиток в сторону и достала этот предмет. Она протянула его ближе к Миле и положила на стол. Теперь Мила смогла разглядеть получше…

Это была неправильной круглой формы сургучная печать: на редкость толстая и большая. К тому же в нее была словно впаяна тонкая веревочка, которую, похоже, заливали еще жидким сургучом. Мила знала, что такими печатями раньше скрепляли письма. Но эта показалась ей очень странной и даже страшной — она была черного цвета, и что-то было выдавлено на ней, какой-то рисунок. Мила наклонилась, чтобы рассмотреть…

— Сова, — объяснила Акулина. — Сова, в грудь которой вбит кол, — вот что изображено на этом старом куске черного сургуча.

Несчастная птица на печати как будто падала вниз, раскинув крылья, а из ее груди торчала толстая заостренная палка. Эта вещь вызвала у Милы очень неприятное чувство, и ей захотелось отодвинуть ее подальше. Но, постеснявшись, она этого не сделала.

— Такую метку они оставляли на груди очередной жертвы. Таким образом, мы точно знали, что Гильдия продолжает действовать. Эту печать мы назвали Черной Меткой Гильдии.

Акулина взяла со стола печать и вернула ее в шкатулку, аккуратно и тщательно закрыв крышку.

— Тринадцать лет назад Гильдия похитила детей из семей волшебников — только тех, кто родился в тот год. Их родители и их друзья… Мы все… Мы сплотились, как никогда до того и, к сожалению, как никогда после… Детей мы спасли. Среди них была и ты. А с Гильдией было покончено.

Акулина грустно вздохнула и ненадолго отвернулась от Милы.

— Это было сложное задание и для многих оно стало последним. Но в тот день, когда вас спасли, мир По-Ту-Сторону наконец-то смог вздохнуть свободно. Мы помним этот день, как день «Пяти спасенных».

Пяти спасенных, повторила про себя Мила. Ей казалось таким невероятным, что ее когда-то похитили, а потом спасли. И, оказывается, она одна из пяти спасенных. Странно что-то пережить и совсем этого не помнить.

— А мои родители? Что случилось с ними? — спросила Мила. — Они тоже были волшебниками?

— Твоя мать не была волшебницей, — отрицательно покачала головой Акулина. — Думаю, и отец тоже не был, хотя мы о нем почти ничего не знаем. Но на войне так часто бывает, что погибают даже те, кто в ней не участвует.

Мила опустила голову. Значит, ее родители умерли, и бабушка ее не обманывала на этот счет. А она, по правде говоря, все-таки надеялась, что хотя бы ее отец жив. Правда, надежда была слабой, поэтому сейчас она не очень расстроилась.

— А что это за мир — По-Ту-Сторону?

— Этого я тебе не стану говорить, — Акулина загадочно улыбнулась, и ее глаза тоже улыбались. — Ты это увидишь сама.

После чего Акулина вынула свиток. Она потянула двумя пальцами за ленту, и раскрытый лист упал на стол перед Милой.

— Это тоже принадлежало твоей прабабушке.

— Что это? — Мила осторожно заглянула в свиток, ожидая и там увидеть что-нибудь неприятное.

— Прочитай.

И Мила прочла:

Диплом МАГА

«Выдан Асидоре Ветерок, с превосходными успехами закончившей высшее отделение школы „Думгрот“, о чем и свидетельствует сей документ.

Имя Асидора Ветерок внесено в особый реестр школы, именуемый „Лучшие из Лучших“.

Перечень достижений и степеней прилагается.

Факультет „Львиный зев“. Выпуск 1948 года».

Асидора — вот, значит, как звали ее прабабушку. А Мила и не знала. Асидора Ветерок — лучшая из лучших. И это ее прабабушка.

Некоторое время Мила сидела молча, чувствуя, как ее переполняет незнакомое ей чувство, а затем спросила:

— А почему мир, о котором ты говоришь, называется По-Ту-Сторону?

— Да потому что он находится по ту сторону этого мира, — ответила Акулина. — Ведь мир он, вообще-то, один. Просто есть такие места, куда не каждый может попасть. А чтобы было понятнее, говорят: тот мир, этот мир. В мире По-Ту-Сторону тебе точно понравится, обещаю. А вход туда существует только в одном месте. Завтра рано утром мы и направимся туда.

— Но как же я поеду? — вдруг заволновалась Мила. — Ведь мне совсем скоро в школу!

— Не беспокойся, — ответила Акулина. — В Троллинбурге, как и во всяком большом городе, имеется своя школа. Именно в ней и училась твоя прабабушка.

* * *

Уже совсем стемнело, когда Акулина проводила Милу на второй этаж, в комнату, где ей предстояло провести эту ночь. После того как дверь комнаты закрылась, Мила попыталась найти в темноте выключатель, обследуя стену, но безрезультатно. Разглядев контуры кровати, она в темноте дошла до нее и, сняв обувь, забралась на постель. Комната была такая же странная, как и весь дом. Темные очертания комнатных цветов шевелились, и Миле казалось, что цветы живые. Дверца большого платяного шкафа поскрипывала, отворяясь, и сама собой прикрывалась обратно, словно кто-то подглядывал за гостьей. Лежа без сна и глядя на яркую звезду, заглядывающую в окно и загадочно подмигивающую, Мила размышляла.

Она никак не могла решить: нравится ей то, что она узнала о себе, или нет. Ведь если подумать… Из-за того, что она необычная, не такая, как другие, ее никто никогда не любил. Даже тогда, когда она и знать не знала, чем именно отличается от остальных людей. Родная бабушка чуралась ее, а Степаныч вообще хотел от нее избавиться. Наверное, если бы она была обычной, они бы относились к ней по-другому, она бы нравилась им больше. Хотя… С другой стороны, сейчас она не была уверена, что хотела бы нравиться такому человеку, как Степаныч. А бабушка? Разве это правильно, что бабушка относилась к ней плохо только потому, что Мила не такая, как ей бы хотелось? Ведь и Акулина, и Прозор, и Барбарис отнеслись к ней хорошо. Они были с ней очень дружелюбны, хотя она им совсем чужая.

Но потом Мила вдруг подумала:

«А все-таки это так удивительно! Неужели она сможет совершить какое-нибудь волшебство? Вот было бы здорово сделать так, чтобы домашнее задание само выполнялось, как, например обед Акулины».

И тут она подумала, что быть волшебницей, наверное, скорее хорошо, чем плохо. Она так расфантазировалась, что, и сама не заметила, как уснула.

Рано утром ее разбудила Акулина, постучав в дверь.

— Подъем, — шепотом сказала она.

Мила протерла глаза и встала. Дверца шкафа не скрипела — наверное, ее обитатели еще спали. Она поправила покрывало, на котором спала, и вышла из комнаты.

Внизу их уже ожидали Барбарис и Прозор. Сонно зевая, они сидели за столом: Барбарис наливал из котелка холодный суп, а Прозор Прозорыч попивал кофе из маленькой кофейной чашки. Ночь за окном уже рассеивалась и отступала. Очертания домов и деревьев вырисовывались на фоне светлеющего неба.

— Мы отправляемся, — сказала Акулина.

— Поедем на машине? — поинтересовалась Мила.

— Нет, — отрицательно покачала головой Акулина. — Полетим. Моя ступа двоих выдержит. Тесновато будет, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Не бойся, — добавила она, заметив удивление на лице Милы. — Это совершенно безопасно.

— Я не боюсь, — ответила Мила, которая и в самом деле почувствовала, что ей не терпится попробовать.

Прозор опустил очки, окинув Милу недоверчивым, внимательным взглядом, и, возвращая их обратно, поднял глаза на Акулину.

— Не врет, — сообщил он.

Барбарис на это громко хмыкнул и ухмыльнулся.

— Еще бы! Ясное дело, не врет! С таким-то цветом! — теперь он посмотрел на Милу. — Я не прощаюсь. Думаю, скоро свидимся.

И он тут же набросился на холодные фрикадельки.

— Погода летная, — сказал Прозор, — ни дождя, ни ветра.

— Я думаю, долетим без проблем, — согласилась Акулина и, обращаясь к Миле, спросила: — Ну что, пойдем?

Мила кивнула и, попрощавшись с Прозором и Барбарисом, стала подниматься вслед за Акулиной наверх. Они поднялись на чердак. Здесь был очень широкий дымоход, а прямо под ним стояла та самая ступа, которую вчера видела Мила. Акулина открыла дверцу и Мила вошла внутрь. Ступа была высокой — Миле выше пояса.

— Держись, — предупредила Акулина, становясь позади нее и закрывая дверцу.

Было и впрямь немного тесновато, но не теснее, чем в городском троллейбусе в час пик.

— Трогай! — раздался громкий голос Акулины, и в тот же миг ступа оторвалась от пола.

Мила видела, как неокрашенные доски пола словно начали падать куда-то вниз. Потом резко потемнело. Ступа пронеслась сквозь дымоход, как через темный туннель, и вынырнула над крышей. Черная кошка на крыше была как живая, но ступа поднималась выше, и Мила убедилась, что это только лишь плоский металлический флюгер. Подул ветер, и «кошка» с тихим скрипом завертелась вокруг своей оси.

Сначала Мила даже дышать забыла, настолько это было странно и вместе с тем захватывающе — лететь над домами в предрассветных сумерках. Ступа летела, немного наклонившись вперед, и было страшновато смотреть вниз, тем более что с каждой минутой они набирали высоту и скоро дома, дороги и деревья стали походить на игрушечный город. Мир показался Миле большим, а голубеющее небо — бесконечным. Свет становился все ярче, и Мила впервые по-настоящему ощутила: она летит в сказочную страну, а позади остается ее прежняя жизнь.

Вскоре местность внизу изменилась. Исчезли крыши домов, городские площади, улицы и переулки. Дорога теперь была только одна: извилистая широкая трасса по правую сторону от них.

Мила с восторгом смотрела вниз на маленькие деревушки, разбросанные вдоль всей трассы, и зеленые островки деревьев, которые разрастались все больше и гуще, чем дальше они летели.

За городом Мила была лишь однажды. Ей тогда было семь лет, и она готовилась пойти в первый класс. Вместе с бабушкой и Степанычем на желтом «Запорожце», который тогда выглядел ничуть не новее, чем теперь, они выехали за грибами.

Откровенно говоря, Мила подозревала, что в лес ее вывезли только затем, чтобы нечаянно потерять. Теперь, после признаний Степаныча, она была в этом уверена. Но случилось так, что заблудились, наоборот, бабушка и Степаныч. Благодаря какому-то необъяснимому чутью Мила с легкостью вышла из леса и забралась в «Запорожец», который оставили на перевале. И стала терпеливо ждать.

Когда к вечеру бабушка и Степаныч, наконец, выбрались из леса, то выглядели они так, словно их жевал медведь. Но поскольку они все же вернулись живые, то медведю они, вероятно, пришлись не по вкусу, и он их выплюнул.

Увидев Милу, бабушка, не говоря ни слова, но кипя от ярости, села в машину, да так хлопнула дверцей, что та взяла и отвалилась. А Степаныч сначала буравил Милу взглядом сумасшедшего и выпускал дым из ушей, но, когда отвалилась дверца, заплакал, как ребенок, кривя физиономию то ли от горя, то ли от злости.

В общем, затея с походом за грибами имела довольно сомнительные последствия. Но благодаря ей Мила теперь знала, что ступа Акулины летит в направлении Ангарского перевала, который пролегал меж двух гор — Демерджи и Чатыр-Даг.

Вероятно, решила Мила, где-то там и находится вход в мир По-Ту-Сторону.

Глава 4

Транспространственное посольство

Ступа стала опускаться в густые заросли деревьев. Она приземлилась прямо в дупло трухлявого дерева. Правда, от дерева мало что осталось: наверное, когда-то в него ударила молния. Но теперь вершина этого дерева представляла собой что-то вроде короны с просторным гнездом. Акулина открыла дверцу, и они по очереди вышли из ступы. Потом сквозь расщелину в дереве выбрались наружу и спрыгнули вниз. Мила подняла глаза и убедилась, что ступа надежно скрыта в древесной кроне от посторонних глаз.

— Теперь нам нужно идти пешком, — сказала Акулина, и Мила пошла вслед за ней сквозь заросли деревьев.

Они прошли совсем немного, когда под ногами у них показалась возникшая неизвестно откуда тропа. Потом шли долго: полчаса или больше. Шли молча, и Миле казалось, что так надо.

Лесная тропа закончилась так же внезапно, как и появилась, и Мила с Акулиной вышли на большую, освещенную утренним солнцем поляну. Первое, что бросилось в глаза Миле, был высокий холм, заросший травой. А из земли торчали корни и коряги, обвивая холм со всех сторон и очень смахивая на лежащих на земле без движения змей.

Сама поляна больше напоминала оживленную центральную улицу большого города, нежели чащу леса. Всюду были люди. Много людей. Одни были одеты совершенно обычно, другие выглядели очень странно; были здесь и взрослые, и дети, в основном сверстники Милы, но были и постарше. Некоторые из них держали в руках метлы, а рядом с другими стояли большие и маленькие ступы. Ступы были разные. Одни — простые, деревянные, окрашенные обычной краской или не окрашенные вовсе. Но были и такие, от которых Миле было трудно отвести глаза: отливающие на солнце разноцветными лаками, украшенные серебристыми металлическими деталями с красивыми надписями — они очень напоминали новенькие иномарки.

Мила сразу же сделала вывод, что многие здесь на поляне хорошо друг с другом знакомы. Со всех сторон раздавались радостные возгласы и приветствия:

— Эй, крошка Соня, как провела лето?

— Да ничего, спасибо. Обставила всю свою родню в игре «Поймай зеленого человечка»…

— Пентюх, ты опять прибыл на этой старой кляче? Твоя ступа навевает грустные мысли. Смотри, чтоб не развалилась на пороге посольства!

— Не волнуйся, Гарик! Пока ты рисовался перед первокурсницами, я снял кольца с твоей новенькой метлы и прикрыл пластинами щели в своей старушке. Так что еще полетаю с ветерком. Премного тебе благодарен…

Многие приветствовали Акулину, кивали ей головой или даже пожимали руку. Но Акулина не подошла ни к одной из многочисленных маленьких компаний, образовавшихся на поляне.

— Сюда, — сказала она, и, остановившись в стороне, они вместе с Милой устроились на небольшом пригорке.

Наблюдая за людьми, которые охотно общались друг с другом и делились самыми разными историями и впечатлениями, Мила сделала вывод, что все чего-то ждут.

— А чего они… и мы… ждем? — спросила она у Акулины.

— Когда откроется посольство, конечно. Чего же еще? — ответила та и посмотрела на часы. — Сейчас без пяти восемь, а они работают с восьми, так что ждать осталось недолго.

Мила не могла понять, о каком посольстве идет речь, потому что кроме деревьев вокруг поляны и холма ничего не было. Она только хотела спросить, где находится это посольство и что оно собой представляет, как рядом раздался голос:

— Доброе утро, госпожа Варивода! Я и не знал, что у вас есть дочь.

К ним подошел неопрятный человек маленького роста в больших солнцезащитных очках, абсолютно прозрачных, и в потертом дорожном костюме, брюки которого были ему явно велики и волочились по траве. Одну руку у него оттягивал громадный чемодан, в другой была клетка, прикрытая черной накидкой, а сзади, на тележке, своим ходом подкатился большой чугунный котел.

— Здравствуйте, Ардальон, — ответила Акулина. — Это Мила. К сожалению, она не моя дочь. Я… а-а-а… за ней присматриваю.

Акулина ласково улыбнулась Миле.

— Мила, познакомься — это профессор Корешок, — представила Акулина и, наклонив голову, заинтересованно спросила: — Кстати, Ардальон, а что это у вас в клетке?

Профессор оживился и воскликнул:

— О! Это нечто! Поверьте мне — это нечто! — он снял с клетки накидку, и Мила увидела спящего внутри ящера. Он еле помещался в клетке и лежал, свернувшись калачиком. Когда профессор снял накидку, ящер открыл глаза и зашевелился.

— Это тропическая игуана, — представил профессор с явным удовольствием. — Я ее приобрел во время путешествия на остров Мадагаскар. Правда, их запрещено вывозить без разрешения, так что пришлось наслать обманные заклинания минимум на десяток служащих таможен, чтоб все принимали ее за хомячка. И вот — полюбуйтесь!

— Э-э-э… — озадаченно промычала Акулина. — Простите, профессор, а зачем она вам понадобилась?

Профессор выпучил глаза.

— Как! Вы не знаете? — Он немного растерялся и задумчиво поправил очки. — А впрочем, да, конечно, откуда вам знать.

Мила краем уха слушала разговор и с большим интересом разглядывала тропическую игуану, которая испуганно сжалась в клетке и беспокойно смотрела по сторонам.

— Я очень давно пытаюсь создать такое зелье, с помощью которого можно было бы вырастить крылья у любого животного и даже у человека. И вот наконец я что-то такое создал. Это не просто ящер, дорогая госпожа Варивода, это, видите ли, экспериментальный ящер.

— А что представляет собой ваше зелье? — спросила Акулина.

Профессор Корешок замялся, беспрерывно кивая головой, прощелкал языком что-то вроде «та-та-та» и только потом ответил:

— Не поймите меня неправильно. Не то чтобы я не хотел раскрыть профессиональный секрет. Просто эксперимент еще не совсем готов и не хотелось бы опережать события, — витиевато объяснил он, но Миле показалось, что он удачно отвертелся.

— Могу только сказать, — продолжал профессор, — что в зелье использована слюна страуса-нанду, поскольку обязательно нужен был какой-нибудь птичий компонент. Все-таки суть эксперимента — способность к полетам.

Мила хотела спросить, почему именно страуса, ведь он не умеет летать, но профессор уже увлеченно демонстрировал пробивающиеся на спине ящера маленькие, хрупкие крылышки с тонкими, прозрачными перепонками.

— И когда же он сможет летать? — спросила Акулина с явным интересом.

Профессор Корешок уже открыл рот, чтобы ответить, как на поляне вдруг началось заметное оживление. Они повернулись, и тут Мила заметила странную вещь на вершине холма: корни и коряги стали расползаться по траве в разные стороны. Теперь они напоминали уже не обездвиженных, а извивающихся змей. Скользя из стороны в сторону, они исчезали в земле, а следом за ними зашевелилась трава. Травинки, как скользкие спагетти сквозь дуршлаг, затягивало в землю, и скоро вместо травы у подножия холма показалась квадратная деревянная дверь с большим стеклянным глазком и металлической ручкой в виде головы какого-то странного существа.

В следующее мгновение дверь открылась и люди, толпившиеся на поляне, один за другим начали исчезать в квадратном дверном проеме. Туда же вместе с ящером и котлом поспешил профессор Корешок.

— Ну вот, — сказала Акулина, придирчиво оглядывая Милу и поправляя ей волосы. — Тебе пора.

— Мне? — Мила растерянно заморгала. — А разве ты… Ты со мной не пойдешь?

— А-а-а… нет, — взволнованно вздохнула и улыбнулась Акулина. — Нет, ты пойдешь одна. Мне жаль, но я не могу составить тебе компанию, мне нужно вернуться назад. Но ты не переживай — все будет в порядке.

— Угу, — промычала Мила. Она все-таки немного волновалась, но знала, что без колебаний зайдет в эту квадратную дверь. Что бы там ни было, а назад она не вернется. А если нет выбора, то нет и сомнений. — Тогда я пошла.

— Постой, — остановила ее Акулина и сконфуженно улыбнулась, доставая что-то из кармана, — совсем забыла: когда попросят предъявить документы, покажешь приглашение. Этого будет достаточно. И вот еще…

С этими словами она протянула Миле сложенное вчетверо письмо и несколько золотых монет с большим «Т» на лицевой стороне.

— А зачем деньги? — спросила Мила, опуская письмо в карман.

— Тебе нужно будет приобрести билет, — пояснила Акулина.

Мила кивнула в знак того, что поняла.

— Ну, Мила, всего тебе хорошего, — Акулина крепко обняла ее напоследок. — Я уверена: тебе там понравится.

Мила не стала спрашивать, где «там» — все равно скоро сама узнает. Она сказала Акулине «до свидания» и повернулась к открытой двери. Пока Мила прощалась с Акулиной, толпа в дверях рассосалась и Мила входила в посольство последней. Согнувшись, она нырнула в квадратный проем. Внутри было темно, и Мила остановилась, ступив лишь пару шагов и не решаясь идти дальше. Но оказалось, что темно было лишь по сравнению с дневным светом. Очень быстро Мила привыкла к тусклому освещению и поняла, что стоит на вершине лестницы, круто уходящей куда-то вниз. На каменных стенах висели многочисленные факелы, освещая ступени, и Мила начала спускаться.

Поначалу она только и делала, что смотрела под ноги: спуск был очень крутой, Мила боялась оступиться и скатиться с лестницы. А так как она понятия не имела, где заканчивается лестница, то боялась еще больше оттого что лететь, возможно, придется долго. Очень скоро она поняла, что лестница и впрямь нескончаемая. Она пожалела, что не поторопилась и не пошла вместе со всеми: идти и слушать на ходу чьи-то разговоры было бы интереснее. А так все, что она слышала, — это далекий топот внизу и иногда тихое шипение просмоленной пакли на факелах, а еще эхо собственных шагов, улетающее туда, откуда Мила пришла.

Мила пыталась считать ступени, но скоро сбилась со счета. Ей казалось, что она идет целую вечность и это никогда не закончится, как вдруг увидела внизу яркое пятно света. От радости, что наконец куда-то пришла, Мила ускорила шаг. Десять ступеней, двадцать, тридцать… теперь она уже точно видела что-то похожее на проход… пятьдесят… яркий свет бросился ей под ноги… Мила шагнула с последней ступеньки, вошла в проем и… остолбенела от увиденного.

Это был огромный зал. Вдоль стен из черного гранита рядами тянулись тысячи свечей, ярко освещающих помещение. Мила насчитала пятнадцать рядов, а выше все погружалось в темноту и казалось, что потолка просто не существует и эта кромешная тьма бесконечна. Мила опустила глаза и посмотрела по сторонам: вдоль одной стены тянулись многочисленные окошки, возле которых выстроились очереди; другая стена была изрезана высокими и низкими арками, заполненными каким-то жидким зеркальным веществом, однако этот зал в зеркальном веществе почему-то не отражался.

Мила прошла по серебристо-серому гранитному полу вдоль залы. Она понятия не имела, куда идти дальше и даже растерялась, но, увидев впереди большой стол с табличкой «СПРАВКА», за которым сидел кто-то очень невысокий, решила: это именно то, что ей нужно.

Подойдя поближе, Мила удивилась еще больше, хотя и думала, что удивляться уже неспособна. За столом сидел странный человечек: ростом немного выше Коротышки Барбариса, с шишковатой блестящей лысиной, полукругом обхваченной редкими пучками сухих серых волос. Уши у него росли слишком низко, где-то на уровне подбородка: большие и загнутые назад. Человечек поднял на Милу студенистые глаза, в которых терялись размытые радужки и зрачки, и сказал большим, перекошенным от скуки ртом:

— Справочная служба Транспространственного посольства к вашим услугам.

Голос у него был гнусавый и тягучий. Мила не знала, что за существо перед ней, но была уверена, что это не гном и тем более не человек.

Он выжидающе на нее смотрел, и Мила, ойкнув, догадалась достать из кармана письмо. Она протянула его служащему посольства. Длинные костлявые пальцы с сильно отросшими желтыми ногтями развернули бумагу. Другой рукой служащий надел маленькие круглые очки и низко склонился над письмом. Мила слышала, как он монотонно бубнит себе под нос. Читал он долго, подозрительно останавливаясь на каждом слове, и наконец поднял глаза на Милу.

— Крайнее окошко слева, — прогундосил он, указывая костлявым пальцем в нужном ей направлении.

Последним в очереди к крайнему окошку слева стоял человек в длинном до пят плаще: волосы на голове нечесаные, глаза красные от недосыпания и сам весь какой-то помятый. Мила решила, что это путешественник. Судя по виду, приехал он издалека и давно не спал.

В двух шагах Мила заметила скамейки с высокими спинками. С краю была пара свободных мест и Мила села, поставив рядом чемодан.

— Здесь можно присесть? — спросил внезапно возникший перед Милой черноволосый парень с бойкими синими глазами, которые многозначительно поглядывали на чемодан Милы, стоящий на свободном месте.

— Да, конечно! — спохватилась Мила, убирая чемодан на пол.

Мальчик уселся рядом, поставил два больших чемодана прямо перед собой и с довольным видом водрузил на них ноги. После этого повернулся к Миле.

— Меня зовут Ромка Лапшин, а тебя?

— Мила Рудик.

— Ты тут в первый раз?

Мила кивнула.

— Я тоже, — поделился мальчишка. — Но я об этом месте все знаю. У меня прадед был магом. Когда он был еще жив, он мне много рассказывал. Только мне исполнилось тринадцать, я тут же попробовал поколдовать, и у меня все получилось. А ты умеешь колдовать?

Мила, почувствовав себя неловко, отрицательно покачала головой.

— Ничего — научишься, — заверил ее Ромка.

Путешественник со всклокоченными волосами и красными глазами, который стоял рядом с Милой, громко и с недовольством хмыкнул и покачал головой:

— Безобразие! Почему они допускают здесь такие длинные очереди? Вопиющее безобразие!

Мила и Ромка разом посмотрели туда, где началась очередь: человечек со скучающим лицом в окошке кассы, такой же, как и за справочным столом, явно не торопился, поднося к глазу золотую монету, словно проверял, настоящая ли она.

— А кто они? — спросила Мила, обращаясь к своему новому знакомому.

— Это щуры, — охотно ответил мальчишка. — Они охраняют границы миров и без очередной дотошной проверки даже к буфету в посольстве не подпустят — я только что оттуда. Надоедливые до ужаса. Но связываться с ними опасно. Лучше не лезть на рожон, иначе здесь можно навсегда застрять. Если они захотят — ты отсюда никогда не выйдешь.

Мила представила себе, что всю жизнь просидит в этой огромной зале, глубоко под землей, и решила, что со щурами лучше и впрямь не задираться.

В этот момент возмущенный длинными очередями путешественник, чертыхнувшись, подхватил свой чемодан и нервной походкой пошел в сторону противоположной стены. Мила наблюдала, как он широкими шагами пересек залу и уверенно подошел к одной из арок с зеркальным веществом. Посмотрел влево, потом вправо и решительно шагнул прямо в арку. Мила с открытым ртом смотрела, как его голова исчезла в серебристо-матовом, неоднородном желе, но буквально через мгновение что-то с той стороны вытолкнуло его обратно. Он отлетел назад и упал прямо на уже знакомого Миле профессора Корешка, как раз проходящего мимо, вдоль стены с арками. Профессор неуклюже растянулся ничком, чемодан его взлетел в воздух и упал на пол, замки при падении раскрылись с громким щелчком, и кое-какие вещи, вылетев из чемодана, оказались на полу.

— Во дает! — восхитился Ромка. — Он что, не знает — без билета пройти нереально?

Внезапно рядом с нарушителем возникли двое щуров в длинном темно-сером тряпье, сквозь которое проступали острые коленки, как будто хранители границ ходили на полусогнутых ногах. Один крепко вцепился в его рукав, а другой ухватился за бортик плаща. Нарушитель только успел растерянно разинуть рот, как щуры поспешно куда-то его повели.

— Вы пойдете с нами, господин хороший, — строго сказал один, хмуря брови.

— Придется заплатить штраф за попытку незаконного пересечения границы, хороший господин, — мягко добавил другой.

— Документы-то у вас какие-нибудь имеются, господин хороший? — недоброжелательно прогундосил первый.

— …И штраф за то, что билетик не купили, хороший господин, — слащавым тоном протянул второй, глядя на измученного путешественника ласковым взглядом.

Они как раз проходили мимо того места, где сидела Мила, и ей показалось, что этот господин вовсе не ожидал, что его попытка избежать длинной очереди обернется для него какими-то штрафами.

— Мы вашу особу как следует проверим, господин хороший, — пригрозил угрюмый хранитель границ, продолжая тянуть за собой вконец расстроенного и безропотно повинующегося господина.

— …И еще один крохотный штрафик за дурные намерения, хороший господин, — почти с любовью в голосе и нежным взором студенистых глаз пропел тот, что был настроен более доброжелательно. Но, несмотря на свою благосклонность, он помогал тащить чуть не плачущего господина с неменьшим усердием, цепко сжимая его плащ длинными когтистыми пальцами.

Миле даже стало жаль этого несостоявшегося нарушителя.

— Сейчас они его как липку обдерут, — сказал Ромка. — Я же говорил: с ними лучше не связываться.

Когда щуры вместе с путешественником скрылись в толпе, Мила посмотрела на профессора Корешка, склонившегося над раскрытым чемоданом. Он собирал разбросанные вокруг вещи, которые, как и он сам, имели очень неопрятный вид: фартук, весь усеянный жирными и цветными пятнами; мятый зеленый платок; кафтан с оборванной и свисающей как попало тесьмой; какая-то дырявая черная тряпка и тому подобное. Мила хотела было ему помочь, но он и сам уже управился.

— Ну и тип! — присвистнул Ромка, с неодобрением глядя туда же, куда и Мила. — Еще окажется, что он какой-нибудь профессор.

Мила посмотрела на Ромку и кивнула головой.

— Что, правда — профессор? — удивленно уставился на нее Ромка. — А ты откуда знаешь?

Мила была рада, что знает хоть что-то такое, чего не знает ее новый знакомый. Она рассказала Ромке о том, как познакомилась с профессором, и о ящере с крылышками, и даже о слюне страуса-нанду. Ромка оказался совсем не таким всезнайкой, как показалось Миле вначале. Он слушал Милу, открыв рот, и моментально согласился с ней в том, что слюна — это просто ни в какие ворота не лезет.

Пока они ожидали своей очереди, рассказывали друг другу о себе. Мила рассказала, что только вчера узнала о своей прабабушке, которая была колдуньей, и о том, что она тоже колдунья.

Ромка сказал, что хоть и знал всю жизнь о своих способностях, но мог и не оказаться сейчас здесь, потому что его мама ни в какую не хотела его отпускать: она считает, что он должен быть нормальным, как все.

— И если бы не папа, который сказал, что так хотел мой прадед, то никуда бы я не поехал, — поделился Ромка. — Мама считает, что учиться нужно чему-нибудь полезному, чтоб потом хорошо устроиться в жизни, а не всякой ерунде, которой, как она говорит, забивал мне голову мой прадед. Но мне нравились рассказы прадеда. Я просил его отвезти меня в Троллинбург, хоть одним глазком взглянуть, но он сказал, что пока тринадцать не исполнится — нельзя. А потом он умер.

— Мне очень жаль, — искренне сказала Мила, потому что по лицу Ромки было видно, что он очень любил своего прадеда и скучает по нему.

— Мне тоже, — согласился Ромка. — Но вообще-то, он был очень старый. Папа говорит, что он так долго прожил, потому что был не совсем обычным человеком. Отец всегда так говорит при маме: «не совсем обычный человек». Ей не нравятся слова «волшебник» или «маг». Она считает, что маги — это те, которые в объявлениях пишут «сниму сглаз» и всякое такое. Но прадед был, конечно, настоящим колдуном.

Очень скоро выяснилось, что имя Ромкиного прадеда, как и имя прабабушки Милы, записано в реестре «Лучшие из Лучших», и это их как-то даже сблизило — всегда приятно, когда с кем-то познакомишься и вдруг узнаёшь, что у вас есть что-то общее.

Пока они говорили, незаметно подошла очередь Милы, и, махнув Ромке рукой, она направилась к кассе. Покупая билет, Мила очень старалась выглядеть благоразумной, чтобы строгого вида щур в окошке кассы не подумал, что она собирается что-нибудь нарушать.

— Первая партия дилижансов уже ушла, поедете вторым рейсом, — констатировал неприветливый кассир.

Мила и не подумала возражать. За одну золотую монету щур вручил ей плотную с золотым тиснением карточку и гнусаво сообщил:

— Ваша арка под номером один. Следующий…

Зажав крепко в руке свой билет, чтобы не выронить и не потерять в толпе, Мила двинулась вдоль залы в поисках арки «№ 1».

Возле арок с зеркальным веществом тоже были очереди. Один за другим люди исчезали в них — у них это получалось лучше, чем у путешественника, уведенного щурами. Шагая вдоль стены, Мила подняла голову и увидела, что над каждой аркой есть надписи, светящиеся мигающим светом. Нумеровались они почему-то не по порядку, а как попало. Над аркой под номером семь было написано: «Рим», над восьмой значилось: «Афины», над четвертой — «Агра», над сорок первой — «Прага», над двадцать четвертой — «Бремен», над одиннадцатой — «Вена», над тридцать седьмой — «Пекин». Были такие названия, которых Мила никогда прежде не слышала и, честно говоря, очень сомневалась, что они вообще упоминаются в географических картах.

Наконец она увидела то, что искала.

— Кажется, сюда, — произнесла вслух Мила, останавливаясь у одной из арок.

Это была обычная арка, которая вела в темный проход. В тусклом свете Мила различила ступени, уходящие вверх. Над аркой прямо в камне была вырезана надпись, которая, в отличие от остальных, не светилась: «Арка N 1 — Троллинбург».

Мила в глубине души испытала облегчение, что ей не придется нырять головой в зеркальное желе. Но когда она прошла под аркой, у нее было странное ощущение, будто она только что миновала невидимую преграду.

Подъем по крутой лестнице был еще более долгим и трудным, чем спуск, хотя и не таким одиноким. Время от времени ее кто-нибудь обгонял, а иногда и она догоняла идущих впереди.

Вокзальная площадь Транспространственного посольства до отказа была заполнена людьми. Ничего удивительного, что первая партия дилижансов уже уехала. На взгляд Милы, пассажиров на площади собралось достаточно уже и для второй. Она прошлась вдоль площади и увидела в стороне целую шеренгу дилижансов. Это были очень большие длинные кареты густого красно-бордового цвета с ослепительными золотыми колесами невероятных размеров. Эти колеса так блестели на солнце, что на них нельзя было долго смотреть, потому что начинали болеть глаза. Сбоку на каждом дилижансе сияли золотые буквы: «Транспространственное посольство — Троллинбург». А глянцевые бока запряженных в дилижансы гнедых коней отливали серебром точно так же, как и их серебряная упряжь.

Как зачарованная, Мила двинулась дальше, рассматривая все вокруг.

Ее взгляд остановился на высокой женщине с худым лицом и острым орлиным носом, которая обмахивалась красным платком, по всей видимости, изнемогая от жары. Ее серовато-белые волосы были гладко причесаны и собраны на затылке в тугой узел. Цвет был такой неживой, как зубной порошок, что делало ее голову и лицо похожими на голый череп. Из-за темных, глубоко посаженных глаз сходство казалось безупречным.

Рядом с ней стояли две девочки: одна постарше, а другая — ровесница Милы. Мила решила, что эти девочки — дочки остроносой дамы, хотя младшая была совсем на нее не похожа: она была толстой, с круглым, как огромный пончик, лицом и большими навыкате глазами водянистого цвета. Только волосы были такие же: блеклые и жидкие. Мила заметила в ее руке поводок и, опустив взгляд ниже, не поверила своим глазам: на поводке сидело странное существо, с треугольной мордочкой и глазками-пуговками, которое Мила про себя обозвала жабой, хотя и сомневалась в своем определении. От углов рта у жабы свисали кожные лоскутки, а спина выглядела как нечто морщинистое и пупырчатое, что делало ее похожей на грязную половую тряпку. Может быть, такое ощущение возникало еще и потому, что жаба эта выглядела ужасно несчастной и жалкой.

Когда Мила проходила прямо рядом с ними, женщина говорила своей младшей дочери холодным металлическим голосом:

— Я, конечно, разговаривала с Владыкой по поводу твоего распределения, но он мне ответил, что в этом деле от него ничего не зависит. Поэтому не могу сказать, куда тебя определят.

— Но как же так! — воскликнула в ответ девочка с жабой.

— Не ной раньше времени! — одернула ее остроносая женщина. — Еще никогда не было такого, чтоб в нашей семье кто-то нарушал традицию. Я уверена: все будет, как положено.

Ее дочь продолжала что-то спрашивать капризным, ноющим тоном, когда внимание Милы привлекла другая группа: маленькая худенькая женщина, рядом с которой стояли двое высоких парней и девочка с двумя забавными пепельно-русыми хвостиками на голове. Эта женщина была одета совсем просто. Если бы Мила увидела ее на своей улице, ни за что бы не подумала, что она имеет какое-то отношение к волшебному миру: синяя юбка до колен и сиреневая вязаная кофточка с короткими рукавами — совершенно обычная одежда. Юноши, стоящие рядом с ней, были очень похожи, так что не оставалось никаких сомнений в том, что они братья. Они были одного роста, но один из них казался гораздо старше, наверное, потому, что у него был очень собранный и благонравный вид. Брат же его стоял, вальяжно облокотившись на ствол находившегося рядом дерева, а в зубах у него была большая курительная трубка. Мила заметила, что, когда он втягивал в себя дым, одновременно из трубки вылетали различные дымовые фигуры.

— Ты должна учиться прилежно, — наставляла женщина девочку с хвостиками, — чтобы потом всю жизнь не пришлось заниматься чисткой помещений после всякой нечистоплотной нечисти, как это делает твоя мать. Запомни три правила: не дерзи учителям, не устраивай бардак в доме и самое главное — никаких приключений. Примерное поведение и еще раз примерное поведение!

— Да, мама, — учтиво и послушно ответила девочка.

Мила решила остановиться в тени небольшого дерева, которое по счастливой случайности еще никем не было занято. Женщина в сиреневой кофточке и ее дети стояли всего в нескольких шагах от этого дерева, и Мила невольно продолжала слушать их разговор. Правда, ей было очень интересно узнать, как разговаривают между собой дети и родители в нормальных семьях.

— Ты должна брать пример с твоего брата Альфреда. Он самый старший мужчина в семье и единственный, у кого голова крепко сидит на плечах. Вот на кого тебе следует равняться.

Девочка в этот момент как-то странно посмотрела на того из своих братьев, который облокачивался на дерево. Почему-то Мила решила, что это, скорее всего, не Альфред.

— И не вздумай повторять за Альбертом его возмутительные выходки! — продолжала женщина, и в ее голосе прозвучало возмущение.

— Это ты о том случае, когда Берти превратил портфель преподавателя в блюющую свинью? — спросила девочка с явным неодобрением в голосе.

Ее мать тихо ахнула, потом одной рукой закрыла рот себе, а другой дочери.

— Ты что говоришь!? — процедила она, не отнимая ладонь от лица.

Она оглянулась по сторонам, видимо, проверить, не слышат ли их посторонние, и тут же ахнула еще громче, заметив трубку во рту одного из своих сыновей и отлетающие от нее дымные облака в виде свиного пятачка и скрученного кукиша.

— Альберт! — воскликнула женщина, вырывая трубку у него изо рта. — Не смей курить!

— Но, мам, — гнусавя, возмутился Альберт, пытаясь удержать трубку зубами, — у меня еще каникулы!

— Ничего знать не хочу! — не оставляя своих попыток отобрать трубку, сказала его мать. — Твой отец никогда не курил! Твой дед никогда не курил…

— А мой прапрапра… — заявил Берти, вынимая трубку изо рта и ловко пряча за спину. — Этот мой далекий пращур, по вашей, между прочим, матушка, линии, смолил, как паровоз, хотя тогда не было еще паровозов. И курил он не что-нибудь, а сушеную белену, от которой мерещатся летающие свиньи и плавающие на спине лапами кверху тарантулы!

Женщина растерянно уставилась на сына, хотя ее глаза все еще метали молнии. Не зная, что ему ответить, она повернулась к дочери и тоном, не терпящим возражений, заявила:

— Вот! Вот этого чтоб не было!

— Да, мама, — согласилась девочка, буравя возмущенным взглядом брата. Она явно была на стороне своей матери.

Женщина принялась что-то тихо выговаривать своему непослушному сыну, но Мила ее уже не слушала, потому что в этот момент заметила направляющегося к ней Ромку. Он помахал ей своим билетом и, поравнявшись с ней, спросил:

— У тебя билет на какой дилижанс?

Мила опустила глаза на красивую блестящую карточку и ответила:

— Номер четыре.

— Здорово! — обрадовался Ромка. — У меня тоже.

В этот момент мимо них прошла остроносая женщина со своими дочерьми. Младшая буквально тащила за собой на поводке жабу. Несчастное существо волочилось по земле, даже не перебирая лапами.

— По-моему, — сказал Ромка, глядя им вслед, — это — не знаю, как оно называется — вот-вот скончается без воды.

Поблизости раздался пронзительный звон и, обернувшись, Мила увидела толстого человека в униформе. На груди у него была нашивка: «Вокзальный», а в поднятой руке он держал небольшой позолоченный колокольчик, который бодро и призывно звонил.

— Дилижансы отправляются! Дилижансы отправляются! — голосил Вокзальный. — Путешествующим, желающим доехать до места назначения живыми и невредимыми, настоятельно рекомендуется не высовывать головы из окна во время поездки! Внимание, внимание! Дилижансы отправляются…

Ромка и Мила с недоумением переглянулись, удивившись такому странному предупреждению, и отправились на поиски своего дилижанса. Когда они увидели цифру четыре на выпуклом красно-бордовом боку одной из больших карет, тут же, у двери, уже стояли девочка с жабой и ее мать.

— Платина, следи за сестрой, — сказала остроносая дама старшей дочери. — Я поеду в другом дилижансе.

— Угу, — отозвалась Платина, у которой был скучающий и очень надменный вид; ее младшая сестра в этот момент забралась в дилижанс.

Следом за ними внутрь вошли и Мила с Ромкой, устроившись на сиденьях возле окна, друг против друга. Меньше чем через минуту все места были заняты, и карета двинулась в путь.

Очень скоро шеренга дилижансов выехала из лесополосы, которая окружала Вокзальную площадь, и за окнами замелькали поля, усеянные красными маками так обильно, как будто недавно выпал маковый дождь. Мила никогда не видела столько маков. Но поля скоро остались позади, как и ровная дорога. Теперь резкие спуски чередовались с подъемами, а повороты влево — с поворотами вправо. Дилижансы неслись по удивительной местности, где подножия гор были укрыты зелеными лесами, а голые каменные вершины купались в солнечных лучах.

Оторвавшись от созерцания необыкновенных видов природы, Мила решила присмотреться к пассажирам дилижанса, останавливая взгляд на уже знакомых лицах.

Дочку остроносой дамы, похожую на пончик, звали Алюмина. Мила слышала, как она представилась своим соседкам. Громким голосом она хвасталась:

— Моя мама ужасно умная — у нее высшая степень алхимика. Она преподает в Думгроте, и все ее очень уважают. Она училась алхимии за границей. И знаете что? Она может любой металл превратить в золото.

Ее соседки восхищенно заахали, а Ромка с сомнением посмотрел на Алюмину и спросил:

— А где же твоя золотая карета? Или ты ее перепутала с этой своей гадкой жабой?

— Ты это о чем? — растерянно заморгала Алюмина.

— Если твоя мамочка может из чего угодно наделать золота, то почему же ты едешь со всеми в дилижансе, а не в золотой карете? Или бессовестные золотые кареты каждый раз превращаются в тыквы?

Алюмина напрягла свой толстый подбородок, так что он сморщился, покраснел и стал похож на раздавленный помидор. Она чванливо хмыкнула и, всем своим видом показывая пренебрежение к Ромкиному невежеству, демонстративно отвернулась, продолжив разговор со своими соседками, но уже не так громко.

— Терпеть не могу учительских детишек, — поделился Ромка с Милой. — Думает, раз ее мать ведет уроки алхимии, то она теперь будет местной звездой и все станут ей поклоняться. Как бы не так!

— А мне жаль ее жабу, — сказала девочка с хвостиками, которая сидела рядом с Милой.

— Она называется Пипа Суринамская, — отозвался с сиденья позади Милы брат этой девочки, которого Мила запомнила как Альфреда. — Обитает в Суринаме, Бразилии и Гвиане. Ведет водный и околоводный образ жизни…

— И то, что она до сих пор не откинула лапы, позагорав на солнышке, — вставил другой брат девочки — Альберт, обернувшись вслед за Альфредом, — это просто досадное недоразумение. Вид у нее — страшнее атомной войны.

— Берти, как ты можешь! — воскликнула его сестра. — Она такая несчастная. Мне ее ужасно жалко!

— Сестрица Белка, тебе нужно что-то делать со своим характером, — посоветовал Берти. — Если тебе в ложку случайно заберется таракан, а ты его потом по чистой случайности отправишь в рот и раскусишь напополам — тебе и его будет жаль. А у другого человека в такой ситуации случился бы приступ рвоты…

— Берти! — в этот раз его одернул брат, по мнению Милы, все-таки старший.

— Молчу-молчу… — Берти, сдаваясь, поднял обе руки вверх. — Молчу…

Когда оба брата отвернулись, Ромка спросил у девочки с пепельными хвостиками:

— А что за имя у тебя такое странное — Белка?

— Это не совсем имя, — пояснила девочка. — Вообще-то, меня зовут Беляна Векша, но Берти называет Белка. Он у нас большой оригинал.

Белка сконфуженно искривила губы, как будто ей было неловко за своего брата, но Ромка усмехнулся и одобрительно вскинул подбородок:

— Мы заметили!

Сидящий рядом с Ромкой маленький плотный паренек со светлым ершистым чубом и большими светло-голубыми глазами вдруг невесело вздохнул и посмотрел на Белку понимающим взглядом:

— У меня тоже есть брат, который всегда ставит меня в ужасное положение. Правда, он младше меня на год. Его Фимка зовут. Он иногда что-нибудь эдакое как выдаст… Вот, например, недавно в салоне красоты, где мы ожидали маму, он заявил хозяйке салона, что его брат — то есть я — едет в волшебный город и привезет оттуда молодильных яблок. Так Фима пообещал, что уступит ей эти яблоки по дешевке из жалости, потому что никакой крем от морщин ей уже не поможет.

Ромка прыснул в кулак.

— И что? — взволнованно поинтересовалась Белка.

Яшка сокрушенно вздохнул:

— Боюсь, маме придется теперь ходить в другой салон красоты…

Пока Белка сочувствовала хозяйке салона красоты и Фимкиной маме, Мила и Ромка, отсмеявшись, познакомились с их соседом, которого звали Яшка Берман. Оказалось, что он кое-что знал о Троллинбурге и даже однажды бывал там вместе с отцом. Он начал было рассказывать о городе по просьбе Милы с Ромкой, которые ехали туда впервые, но разговор очень быстро перешел в другое русло благодаря стараниям Белки. Они с Яшкой буквально нашли друг друга, обсуждая своих братьев и их хулиганские замашки, так что Миле с Ромкой пришлось оставить их в покое.

Нарушая запрет Вокзального, они высунули головы из окна, чтобы получше осмотреть пролетающие мимо окрестности. Как раз в этот момент они ехали по узкой дороге, лежащей между высокими горными массивами. У подножия горы журчала небольшая речушка, а прямо у самой дороги лежали громадные каменные валуны. Мила как раз хотела показать Ромке один, самый огромный, похожий на голову дракона, когда у того глаза вдруг увеличились в размерах и он, потянув Милу за руку, вытащил ее голову из окна. В этот момент в дилижансе резко потемнело и раздался Ромкин голос:

— По-моему, этот дяденька говорил вполне серьезно, советуя беречь голову.

Когда в дилижансе появился свет, Мила увидела, что они выехали из очень-очень узкого тоннеля, проложенного прямо в горе. Со странным чувством она потрогала себя за голову и благодарно посмотрела на Ромку.

— Спасибо, что спас мою голову.

— Не за что… — весело улыбнулся Ромка.

А тем временем шеренга дилижансов с каждой секундой приближалась к конечному пункту своего маршрута — городу волшебников.

Глава 5

«Перевернутая ступа»

Каменные арочные ворота города были распахнуты настежь. Надпись, выложенная полукругом в камне, гласила: «ТРОЛЛИНБУРГ».

Дилижансы друг за другом проезжали под аркой. Пока они ехали по улицам, многие высунули свои головы в окошки и с интересом рассматривали все вокруг. Мила сделала то же самое: высунулась в окно. Она сразу же поняла, что это самый неправильный город на свете.

Здесь были дома, двери которых находились на уровне второго этажа, а то и на самой крыше. Одна из улиц, по которой они ехали, была такой узкой, что казалось очень странным, как дилижансы могли протискиваться между тесно прижатыми друг к другу домами. Когда Мила попыталась оглянуться назад, ей померещилось, что дома словно распрямляются, как будто перед этим они выгибались дугой. На табличке одного из них Миле удалось прочесть надпись: «Улица Угрюмых Непостояльцев».

Еще здесь были очень нелепые мосты. Вернее, всего лишь половины мостов. Как будто все остальное кто-то отпилил и стащил под покровом ночи. Мила видела, как один человек поднимался по сильно накрененному набок мосту, обрывающемуся в воздухе на высоте около трех метров. Но, когда он был уже наверху, дилижанс подбросило на ухабе, и Мила откинулась на спинку сиденья. Всего мгновение спустя она снова выглянула в окно, но этого человека на мосту уже не было. Мила с удивлением таращилась на мост, пытаясь понять, куда он мог деться.

Размышляя над этим, Мила почувствовала, что дилижанс замедлил ход.

— Мы что, уже приехали? — раздался рядом с ней голос Ромки.

Дилижансы остановились в уютном, заросшем каштанами переулке, напротив очень неуклюжего с виду здания с вывеской «Перевернутая ступа». Под названием вместо положенных в таких случаях звездочек сияли золотом три «Т», как на монетах, которые дала Миле Акулина.

— Прибывшие в Троллинбург впервые — выходят из дилижансов! — раздался чей-то зычный голос, и Мила увидела сбегающую по лестнице полную даму, приветливо махающую рукой.

— Это, наверное, нам, — заметил Ромка, дергая Милу за рукав.

— Наверное, — согласилась Мила и, прихватив маленький чемодан, вслед за Ромкой вышла из дилижанса.

Возле лестницы уже столпилась небольшая кучка ребят — сверстников Милы. Они дружно гудели и с интересом рассматривали все вокруг. Мила тоже посмотрела по сторонам и заметила, что «Перевернутая ступа» стоит почти на углу переулка. В каких-нибудь десяти метрах от них шумела оживленная улица. По тротуарам сновали люди и гномы. Были видны витрины двух магазинов. В одной Мила заметила разноцветные лакированные ступы, а вывеска другой гласила: «Лучшие доски и аксессуары для игры „Поймай зеленого человечка“».

— Собираемся, собираемся! — еще громче прокричала женщина, а в это время к Миле с Ромкой подошла Белка и ее старшие братья, видимо, стерегущие младшую сестру.

— О! Мальчики Векши! — радостно заголосила женщина, оглядывая с ног до головы старших братьев Белки.

— Здравствуйте, госпожа Мамми, — с вежливой улыбкой сказал Альфред.

— Фреди, Берти, как я рада вас видеть, — всплеснула руками госпожа Мамми и тут же по-хозяйски распорядилась: — А ну-ка помогите мне с младшими, гляньте по дилижансам — все ли вышли, кому положено?

«Мальчики Векши» в мгновение ока проверили все дилижансы и послушно отчитались почему-то хором:

— Все!

Берти при этом скривил мину, а Фреди опять вежливо улыбнулся.

— Спасибо, дорогие! — поблагодарила госпожа Мамми. — Ребята, послушайте внимательно, что я вам скажу! Сегодня вас поселят в этой гостинице. До Распределения Наследников у вас здесь пока еще нет дома. «Перевернутая ступа» всегда принимает новеньких в своих комнатах, так что это уже традиция. Переночевать здесь вам придется только одну ночь, потому что распределение будет завтра, о чем вам дополнительно еще сообщат.

Она обвела ребят беспокойным взглядом вечно взволнованной наседки, но ребятам, судя по их виду, было совершенно все равно, где ночевать. Им все было интересно.

— А теперь постойте, пожалуйста, здесь, — заявила госпожа Мамми, — а я сбегаю за носильщиками. — И грозно нахмурившись, добавила: — Куда они подевались, хотела бы я знать! Фреди, Берти, присмотрите-ка!

— Конечно, мы постоим здесь, — послушно заверил ее Фреди, не переставая учтиво улыбаться.

— А я и не знал, что надо будет жить в гостинице, — сказал какой-то мальчик, стоящий впереди Милы. — Я еще никогда не бывал в гостинице.

— А что это там такое? — спросил тонкий девчоночий голос за спиной у Милы. — Такое высокое здание, похожее на улей.

Мила посмотрела по сторонам и действительно увидела возвышающееся над деревьями и над другими домами здание, напоминающее закрученную спираль, сужающуюся кверху. Верхушка была спрятана в плотном белом облаке, одиноко царящем в небе. От облака в разные стороны расходились по небу тонкие волокнистые нити. Здание было все сплошь усеяно арочными проемами на многочисленных этажах, и там всюду сновали люди. Мила еще увидела четыре точки, оторвавшиеся от здания почти на самой верхушке, и старательно стала напрягать зрение, чтобы разглядеть, что это такое.

— Это Верховные палаты Таврики — Менгир, — важным тоном сообщил Фреди. — Там находятся все правительственные, судебные и научные палаты.

— А это что такое? — вслух спросила Мила, потому что точки, которые она видела, очень явственно превращались во что-то крупное и движущееся в воздухе.

— Я же говорю, — терпеливо начал Фреди, поворачиваясь к Миле, — что это…

— Эй, Фреди! — воскликнул Берти, который, приложив руку ко лбу козырьком, приподнял голову и смотрел в ту же сторону, что и Мила. — Похоже, это погоня!

Послышались звуки сирены, и не только Фреди, но и все ребята, стоявшие рядом с ними, повернули головы по направлению к приближающимся объектам. В их сторону мчался какой-то человек на метле, в темной накидке и с черным, как уголь, лицом. На его голове Мила разглядела зеленый головной убор, очень напоминающий то ли колпак, то ли носок Коротышки Барбариса. Следом за человеком на метле стремительно неслись три черные лакированные ступы с какими-то неоново-синими знаками по бокам.

Люди на улицах тоже поднимали головы. Человек на метле пролетел прямо над ними, и Мила, во-первых, разглядела, что он маленького роста, вроде гнома; а во-вторых, поняла, что лицо, показавшееся ей издалека черным, было просто прикрыто маской, обтягивающей голову от бровей до подбородка. Хотя это, скорее, было похоже на тонкую ткань с прорезями для глаз, чем на настоящую маску.

— Какой ужас!..

— Что случилось?..

— Что-то украли?..

Люди на улице возмущенно и испуганно переговаривались: кто, провожая взглядом беглеца; кто, следя за приближающимися ступами. В этот момент к стоящим у лестницы ребятам подошел какой-то незнакомый человек.

— Что происходит? — спросил он громко, а Мила краем глаза заметила рыжеватый чемоданчик и подняла голову. Рядом с Фреди стоял рыжеволосый мужчина в сером дорожном костюме, идеально чистом и без единой складочки. Мила на несколько секунд остановила взгляд на его волосах. Рыжие, как и волосы Милы, они, тем не менее, были прямыми и красивыми, не такими, как у нее.

— Кажется, кого-то ловят, — охотно пояснил Берти, а ступы тем временем сделали крен в воздухе и пролетели чуть дальше по улице, но Мила все-таки успела разглядеть на блестящей черной поверхности яркие светящиеся буквы «МТ».

— Берти, ты когда-нибудь видел в Троллинбурге милицию? — с явной обеспокоенностью спросил Фреди, не отрываясь от удаляющихся в небо ступ.

— Да я и не знал, что она здесь вообще есть, — не менее удивленно ответил Берти, и его козырек из ладони перегнулся пополам, все еще прижатый ко лбу, хотя солнце теперь светило ему в затылок.

— Конечно, есть, — спокойно заметил рыжеволосый. — Это логично, не так ли?

Как и все вокруг, он с пристальным вниманием следил за стремительно уменьшающимися в размерах точками.

— Это что, настоящая погоня? — спросил уже знакомый тонкий голос какой-то девочки, но уже впереди, и Мила поняла, что это произнесла обладательница белобрысой головы, стоящая перед ней.

Мила быстро подняла глаза на братьев Белки и заметила, как они тревожно и многозначительно переглянулись. Из дилижансов, все еще стоящих напротив гостиницы, вышло несколько старших ребят, а другие выглядывали из окон. И переговаривались они между собой с той же тревогой, с какой посмотрели друг на друга Берти и Фреди.

— А что такое «МТ»? — спросила Мила, обращаясь прямо к Фреди, справедливо решив, что он знает больше всех.

— Это очень просто, — с вежливой интонацией, очень удивительной в данных обстоятельствах, сказал Фреди. — «МТ» — это аббревиатура, которая расшифровывается как «милиция Троллинбурга», — и тут же задумчиво добавил, обращаясь явно к самому себе: — Исключительное событие.

— Так! — возбужденно воскликнул Берти, оглядываясь беспокойно по сторонам. — Когда мы отсюда поедем? Мне нужно срочно рассказать о том, что я только что видел.

В этот момент на пороге «Перевернутой ступы», к радости Берти, появилась госпожа Мамми, взволнованно махая руками.

— Ребята, ребята! — громко кричала она и поглядывала на небо. — Что здесь происходит? Никто не ушел? Со всеми все в порядке?

Она сыпала вопросами, а ее взгляд нервно пробегал по головам новоприбывших, пытаясь определить, не уменьшилось ли их на одну-две, пока она отсутствовала. Убедившись, что все на месте, она повернулась к братьям и сказала:

— Спасибо, милые, за помощь.

— Не за что, — ответил Фреди.

— А теперь поспешите, а то дилижансы уедут без вас.

Возле госпожи Мамми уже суетились носильщики — несколько человек в форменной одежде. Они без лишних вопросов подхватили чемоданы ребят и понесли их в гостиницу. Под руководством госпожи Мамми и ребята один за другим стали подниматься по лестнице.

— Я приду вечером, — сказал Фреди, обращаясь к Белке, — проверить, все ли у тебя хорошо.

Белка махнула братьям рукой, и они отправились обратно к дилижансам.

— Классно летели! — восхищенно сказал Ромка, с улыбкой глядя на Милу. — Первый раз видел, как летают на ступах и на метле! Потрясающе!

Мила улыбнулась. Она уже видела такой полет и вспомнила, как долго не могла закрыть рот, увидев Акулину, летящую по небу в ступе. Но она, кроме того, уже и сама успела полетать. Вот это, действительно, было потрясающе.

Когда они ввалились в холл, госпожа Мамми выстроила их всей гурьбой у стойки портье. У портье были огромные выпученные глаза и круглая лысина, тянущаяся ото лба.

— Сколько нас человек? — спросил он, открывая большую книгу для постояльцев.

— Двадцать два, — быстро ответила госпожа Мамми, у которой уже не раз все головы были подсчитаны.

— Что-то маловато…

— Остальные приедут послеобеденными дилижансами. Сейчас давайте определим этих.

Пока лысый портье и госпожа Мамми обсуждали, как распределить ребят по комнатам, несколько человек отошли к ближайшему диванчику и расположились на отдых. Таких диванчиков в холле «Перевернутой ступы» было, как в мебельном магазине. Хотя холл нельзя было назвать просторным. Это было не очень большое помещение с маленькими, но до блеска вымытыми окнами. Тут все было не слишком новым, зато чистым и аккуратным.

Вскоре их отвели в комнаты, где ни на миг не прекращались веселые разговоры и суета. Когда они немного отдохнули, к ним постучался лысый портье, одновременно являющийся хозяином гостиницы, и сообщил, что, если они хотят пообедать, им нужно спуститься в обеденный зал.

Обеденный зал был забит длинными деревянными столами и табуретами. Ни одного стула со спинкой Мила не заметила. Да и столы были такие старые, что оставалось только удивляться, как они не разваливаются под тяжестью мисок, тарелок, салатниц и супниц.

В обеденном зале Мила встретила Ромку и Белку. Так как они уже были знакомы, то, не сговариваясь, сели за стол все вместе.

То и дело в зал влетали котелки и супницы, и вылетала в небольшой проем в стене — наверное, в кухню — опустошенная посуда.

Ни разу в жизни у Милы не было такого чудесного и шумного обеда. Ее бабушка никогда не разрешала разговаривать за столом. Ели всегда с постными минами и в гробовой тишине. Настолько гробовой, что у Милы порой пропадало желание есть. Тут же все разговаривали и смеялись, делились впечатлениями, подшучивали друг над другом и интересовались, вкусный ли обед у соседа.

Закончив с обедом, они втроем вышли в холл гостиницы. Народу здесь было, как на вокзале. В основном собрались ребята-ровесники Милы. Но их было заметно больше, чем при расселении в номера.

— Наверное, еще дилижансы прибыли из посольства, — сказал Ромка, непроизвольно ответив на мысленный вопрос Милы.

Мимо них прошел худой длинноносый волшебник в выцветшем лиловом балахоне и в сером кудрявом парике на голове. Он держал в руке изрядно потрепанную книгу, из которой сыпалась труха, оставляя на деревянном полу извилистую дорожку. Сбоку, над головой человека в парике, плыл замызганный мутный колпак от уличного фонаря и мерцал тусклым светом, освещая страницы книги. Мила чуть посторонилась, давая длинноносому пройти.

— Эй, сестрица! — воскликнул кто-то, пробираясь к ним сквозь толпу, и через пару секунд Мила узнала Берти.

— Берти? — удивленно округлила глаза Белка. — А где Фреди?

— Я вместо него, ребенок, — деловито заявил Берти и, кивая, предупредительно добавил: — С глазами поаккуратнее, не округляй так старательно — повылазят.

— А что ты здесь делаешь? — не успокаивалась Белка. — Ведь должен был прийти Фреди.

Берти раздраженно фыркнул.

— Вот дался тебе твой Фреди! — с видом обиженного заботливого братца насупился он. — Я тут проявляю чудеса братской опеки, так что рассказывай быстренько: какую кашку кушала на обед и не мучает ли тебя икота? Я знаю, у тебя это бывает.

— С чего это ты вдруг такой заботливый? — продолжала расспрашивать его Белка, но в этот момент Берти заинтересованно глянул в сторону. Там, в другом конце холла, к потолку взлетал какой-то странный аппарат. Мила заметила, что те, кто к нему подходили, с помощью тяжелой цепи опускали его вниз, а уходя, дергали цепь, и аппарат устремлялся вверх.

— Наконец-то освободилось, — озабоченно пробормотал Берти и, повернувшись к Белке, выпалил: — Слушай, сестрица, ты тут подожди меня немного, я сейчас. Одна нога здесь, другая там — дело есть.

И с этими словами Берти юркнул в толпу ребят. Они были гораздо ниже и мельче него, и тем не менее было видно, что убирать их с дороги ему удается с большим трудом.

— Смотрите, там кресло свободное, — кивнул Ромка на ближайший к ним угол. — Если уж ждать, то не стоя на проходе.

Белка с недоверием посмотрела на небольшой диванчик рядом с креслом, и Мила вполне поняла ее смущение. На диванчике сидел очень странный субъект с летучей мышью на голове. Животное лежало брюхом вниз на макушке хозяина, свесив ему на лицо перепончатое крыло, полностью при этом закрывая его правый глаз. В руках человек держал счеты, но вместо деревянных колесиков из стороны в сторону сами собой перескакивали маленькие белые косточки, ранее, по всей видимости, принадлежавшие какому-то животному. К тому же, этот тип был очень неопрятно одет: грязный жакет и засаленные рукава когда-то белой рубашки вызывали желание срочно вымыть руки.

— Что-то мне туда совсем не хочется, — сказала Белка.

— Ты что, боишься летучих мышей? — с иронией спросил Ромка. — Так ведь когда они спят — они не кусаются.

В этот момент волшебник в лиловом балахоне снова прошел мимо них, не отрывая глаз от книги, и чуть не стукнулся лбом о дверной косяк, но вовремя притормозил и, развернувшись, пошел в обратную сторону. Грязный фонарь, тем не менее, наткнулся в полете на стену, но не разбился, хотя Мила и заметила, как по стеклу поползла тоненькая трещина. Она вдруг поняла, что они были виновниками этого столкновения, потому что стояли на самом проходе. Поэтому-то фонарь и не вписался в нужную траекторию полета.

— Давайте хотя бы отойдем, — предложила Мила, которой стало очень неловко.

Они прошли мимо небольшого скопления ребят, среди которых заметили Алюмину и ее сестру Платину с двумя взрослыми девочками, больше годящимися в подруги старшей сестре.

— А она что здесь делает? — спросил Ромка, имея в виду Платину. — Она же из старших.

— Наверное, пришла присмотреть за сестрой, как Берти за мной, — предположила Белка, рыская глазами по холлу в поисках брата.

Когда они проходили мимо странного, в виде размножающихся вверх клумб, нароста, усаженного вдоль и поперек фигурными кактусами, заметили Яшку Бермана, с которым ехали в одном дилижансе. Он сидел на низком табурете совершенно один и с большим интересом рассматривал кактусовую экспозицию. По сравнению с тем столпотворением в тесном холле «Перевернутой ступы» возле колючих клумб было вполне просторно. Наверное, кактусы внушали не больше доверия, чем летучие мыши.

— Можем здесь подождать, — сказал Ромка, и они подошли к одиноко сидящему на табурете Яшке.

Он сразу им заулыбался и встал с табурета.

— Если кто-то хочет — можете садиться, — вежливо предложил Яшка.

Мила и Белка также вежливо покачали головами, отказываясь от предложения, а Ромка без лишних слов плюхнулся на табурет, вытянув ноги.

— Что-то я устал, — пояснил он и с не меньшим интересом, чем Яшка, стал изучать кактусовую скульптуру.

Мила оглянулась. Вокруг них действительно было много народу: человек сорок только младших, но были и постарше, как Берти или Платина. Были заняты все диванчики, скамейки и стулья. Никому почему-то не сиделось в комнатах. Все разговаривали, смеялись, показывали друг другу какие-то интересные вещицы.

Один парень — темноволосый и с виду очень самоуверенный — сидел на спинке кресла, водрузив ноги в пыльных ботинках на мягкое сиденье, и хвастался перед своими приятелями какой-то игрушкой. Мила пригляделась — это была тоненькая трубочка с колесиком, которое при вращении громко клацало. Как раз когда Мила присмотрелась, хозяин трубочки прокрутил колесико большим пальцем, послышалось несколько последовательных щелчков, и из верхнего отверстия трубочки выпрыгнул переливающийся радугой мыльный пузырь в форме головы с большими оттопыренными ушами, хлопающими, как у слона. Непроизвольно глянув по сторонам, Мила заметила невдалеке, в кресле, крупного мальчишку отчаянно лопоухого и с широким лицом. Увидев мыльную пародию на себя, он покраснел до самых кончиков своих выдающихся ушей.

— Зачем так издеваться? — услышала Мила голос Белки.

Она тоже видела всю эту пародию от начала и до конца и теперь тяжело дышала от негодования.

Наверное, голос Белки прозвучал слишком громко, потому что хозяин мыльных пузырей повернулся и теперь смотрел прямо на них. После рожицы с ушами он и его компания громко хохотали. Теперь, кинув взгляд в их сторону, мальчик повернулся и что-то тихо сказал своим приятелям, после чего они снова засмеялись, но так, словно что-то затеяли.

— Ну сейчас начнется, — тихо сказал Яшка, а металлическая трубочка как будто только этого и ждала. Снова защелкало колесико, и в этот раз из верхнего отверстия вырвалась другая физиономия. Малиново-розово-фиолетовыми цветами переливалось круглое лицо со слоновым хоботом. Бросив мимолетный взгляд на Яшку, Мила сразу поняла, что этот мыльный пузырь касался непосредственно его. Яшка был маленького роста и круглый, как колобок, и сам по себе слона никак не напоминал. Но его нос был очень курносым и действительно наводил на мысль о хоботе. А у владельца волшебной трубочки слон наверняка был любимым животным.

Ребята из компании напротив рассмеялись громче прежнего, и сквозь смех темноволосый мальчик похвастался:

— Эту вещицу мне родители привезли из-за границы. Они там работают в Таврическом магическом посольстве. И это еще не все. У меня таких целый чемодан…

Ловко лавируя между ребятами, мимо прошмыгнул портье. Мила заметала, как он бросил недовольный, хмурый взгляд на грязные ботинки мальчика с металлической трубкой, лежащие на сиденье очень чистого кресла «Перевернутой ступы».

— Кто этот заносчивый щелкунчик? — хмуро спросил Ромка. Он уже встал с табурета и стоял между Милой и Белкой.

— Это племянник профессора Мендель, той, которая алхимию преподает, — пояснил стоящий рядом Яшка. — Его родители все время живут за границей, а его воспитывает тетка.

— Да это же двоюродный брат Алюмины, — добавила Белка, — Нил Лютов.

— А ты откуда знаешь? — спросил Ромка.

— Я слышала, как она обсуждала его с девочками, — сказала Белка. — Они считают его красавчиком.

Ромка возмущенно фыркнул.

— Тоже мне красавчик! — громко воскликнул он. — Надутый индюк — вот он кто! Близко к нему лучше не подходить. Если лопнет от собственной значимости — забрызгает внутренностями.

Белка издала короткий смешок, но вдруг почему-то ойкнула.

— И сделаю вашей компании большое одолжение, — раздался холодный, немного нервный голос.

Нил Лютов ростом был выше их всех. Он стоял в нескольких шагах и смотрел на них сверху вниз. И выглядел он так, как будто шутка его не обидела, а насмешила. Он снисходительно ухмылялся, и только суженные, как будто прицеленные, темные глаза выдавали, что Ромкины слова его задели.

— А компания подобралась — просто сливки общества! — чересчур громко сказал он, и кто-то в холле хихикнул. У него за спиной начинала собираться толпа любопытных.

Узкие глаза Лютова остановились на Белке, которая потупилась и даже шагнула назад.

— Что это у тебя на голове? Не прутья от старого веника, а? Ведь твоя мать уборщица, да? Говорят, она недавно получила грамоту за добросовестный труд, — упиваясь самим собой, сказал он.

Белка не отвечала. Она даже побелела вся от растерянности.

— Только не знаю, за что именно, — усмехнулся он. — За то, что выгребла больше всех пегасьего помета, или за то, что вылизывала грязь после полтергейстов?

Многие, среди них Мила увидела и Алюмину, громко рассмеялись. Белка тихо шмыгнула носом, но ничего не отвечала.

— О! Какие люди! — воскликнул Лютов, глядя на Яшку, и некоторые ребята за спиной Лютова, подзадоривая его, начали переговариваться между собой явно не в пользу Яшки. — Берман! Тебе еще не дали кличку? Могу позаимствовать парочку. Как тебе: «ходячий комод», а?

Поддерживающие Нила Лютова захохотали еще громче.

— Или так — «слон, которого будут учить держать волшебную палочку хоботом»? — тут он сам засмеялся, очень довольный шуткой. — Длинновато, конечно, ха-ха… зато вылитый ты…

Общий смех начал переходить в ржание, а Лютов уже оценивающе рассматривал Ромку.

— Тебе лучше взять свои слова обратно, — сердито сказал Ромка.

Лютов посмотрел на него как-то странно, как будто не понимал языка, на котором Ромка с ним говорит. Мила заметила, как Алюмина и Платина с подругами подошли ближе и стали прямо за спиной у Лютова.

— А ты вообще помалкивай! — скривив кислую мину, бросил Лютов. — Ты же третьего поколения, так? Черная кость. Всего лишь какой-то выскочка!

Пипа Суринамская на руках Алюмины неестественно громко квакнула, и это вызвало всеобщий хохот, еще более громкий, чем прежде, а Лютов продолжал:

— Твои родители, небось, от слова «ведьма» шарахаются, а при встрече с черной кошкой как очумелые хватаются за все пуговицы!

Компания за спиной Лютова держалась за животы от смеха, Платина громко хохотала от души, а визгливый смех Алюмины пугал огромную жабу в ее руках, так что она беспрерывно квакала, и это вызывало еще больший смех. И получалось так, что они вчетвером стояли посреди хохочущей толпы. Яшка справа от Милы горько вздохнул, а Ромка с другой стороны уже сделал шаг вперед, что-то собираясь сказать, но не успел.

— Зато родители на теток и других родственников их, как собачек, не бросают! — громко выпалила Мила, неожиданно для самой себя.

Глаза Нила Лютова удивленно застыли и уставились на Милу. Он выглядел так, как будто соображал, кто она вообще такая. Стоял, лишившись дара речи, и уже не думал смеяться. Толпа позади него тоже притихла.

— Ты уже надоел всем со своими дурацкими шутками, — продолжила Мила, чувствуя обиду за своих новых друзей и впервые в жизни разговаривая с такой смелостью. — Даже твои родители от тебя избавились, сплавив тетке!

Тишина в холле стала просто звенящей. Лицо Алюмины вытянулось так, что челюсть угрожала отвалиться на пол. Все, столпившиеся за спиной Лютова, теперь с интересом пялились на Милу. Даже Яшка с Белкой недоверчиво на нее косились. А Мила и сама не поняла, почему вдруг все это сказала. Само как-то вырвалось.

Лютов, в точности как минуту назад Ромка, шагнул вперед. Какую-то долю секунды растерянность на его лице сменялась удивлением, но потом глаза опять сузились, и он удостоил Милу таким злым взглядом, что у нее перехватило дыхание. Ничего не сказав и даже не глянув больше ни на кого, Лютов развернулся и быстрым шагом пошел к лестнице. Все в холле, кроме Милы и Ромки, следили, как он поднялся по ступеням и исчез в проеме второго этажа, ведущем к комнатам.

Первой в себя пришла Алюмина. Она, сильно сжав ни в чем не повинную жабу, взвизгнула и, повторив взгляд двоюродного брата, выдала:

— Ну… ты… просто… — потом опять взвизгнула и, громко топоча, помчалась по лестнице вслед за своим кузеном.

Мила посмотрела на Платину, ожидая, что старшая сестра тоже что-нибудь скажет в ее адрес, но Платина одарила Милу холодным, равнодушным взглядом и, кивнув подругам, отошла в другой конец холла.

Многие все еще поглядывали на Милу и тихо перешептывались.

— Ну ты даешь! — повернулась к Миле Белка с таким выражением на лице, как будто она увидела инопланетянина.

Под всеобщими взглядами Мила чувствовала, что не очень-то собой гордится.

— Я не хотела, — сказала она, глядя на своих друзей по очереди. — И не знаю, как так получилось. Просто… — Мила запнулась от неожиданной мысли. — Просто он мне кое-кого напомнил.

Она вдруг поняла, что Нил Лютов напомнил ей ее родственника — Степаныча, который имел на редкость злобный характер.

— Этот человек, наверное, не очень хороший, — сочувственно сказал Яшка.

Мила подняла на него глаза и согласно кивнула, хотя и не сразу.

— Да, не очень…

Вспоминать о нем, по крайней мере, было ужасно неприятно.

— Да ты просто молодчина! — раздался над Милой бодрый голос, и кто-то так сильно хлопнул ее по плечу, что у Милы подкосились ноги.

Альберт Векша потрепал волосы младшей сестры, а та в ответ недовольно скривилась и простонала:

— Бе-е-ерти!

— Этот подлец себе слишком много позволяет! — обращаясь ко всем, кто мог его слышать, заявил Берти. Он недовольно нахмурился. — Если бы не запрет матери махать кулаками… да еще на последнем курсе Младшего Дума — я бы ему морду так разукрасил!

Он хитро усмехнулся.

— Ну, если честно, я так и собирался сделать, — он посмотрел на Милу. — Но, пока я добирался с другого конца холла, пока всех растолкал, ты мастерски уложила его на лопатки, так что он струхнул и позорно ретировался.

Берти решительно хмыкнул.

— Ну, ничего. Я до него еще доберусь.

— Берти! — взмолилась Белка. — Мама тебя просила ни во что не вмешиваться. У тебя четвертый курс. Экзамены.

— Ага! — воскликнул Берти. — Она для этого ко мне Фреди нянькой приставила! Еще чего не хватало!

Белка насупилась.

— Ты без Фреди в Старший Дум не пройдешь. Если он тебе с подготовкой не поможет — ты обязательно провалишься.

— Свет клином не сошелся… — прыснул от возмущения Берти. — Есть и другие возможности…

— Какие такие возможности? — подозрительно покосилась Белка.

— Ой! Отстань! — отмахнулся Берти, отодвигаясь от сестры подальше. Он повернулся к Миле и, подняв вверх большой палец, энергично заявил: — Это было классно, Рудик! Запомни: ты заслужила мое пожизненное уважение.

— Спасибо, — прокряхтела Мила, все еще потирая ушибленное плечо, пострадавшее от руки Берти. После того как он громко произнес ее фамилию, Миле показалось, что невысокий худой мальчик, стоявший в нескольких шагах от них, обернулся и с интересом посмотрел на нее.

— И еще… — подал голос Яшка. — У тебя появился пожизненный враг.

Мила и все остальные вслед за ней обернулись к Яшке и вопросительно уставились на него.

— Ты о чем? — спросила Мила, моментально забыв о ноющем плече.

— Нил Лютов никогда не забывает обид, — страдальческим тоном вытянул из себя Яшка. — Мы же… я имею в виду — первородные… мы же все друг друга знаем. Ну… слышим разное… А у Нила родители — это больная мозоль. — Яшке было так трудно говорить, как будто он чем-то подавился и стеснялся откашляться. — В начальной школе… я имею в виду — в обычной школе… один мальчишка что-то сказал о родителях Нила, что они плевать на него хотели…

Яшка замолчал и тяжело вздохнул. Мила заметила, как Белка наклонилась к нему поближе, словно готовая постучать ему по спине, чтобы прочистить дыхательные пути.

— Ну вот, — продолжил Яшка очень тихим голосом. — У того мальчишки прямо посреди урока кровь носом пошла… Долго не могли остановить, всю парту залило. Лужа крови! — Яшка многозначительно посмотрел на всех по очереди, остановив взгляд на Миле. — В обычной школе ведь никто ничего не знает… я имею в виду — им и невдомек, что кровотечение можно вызвать при помощи заклинания, даже не дотрагиваясь до человека. На Нила никто и не подумал…

Яшка вжал голову в плечи.

— А это он сделал… я имею в виду — кто же еще, кроме него?

Все переглянулись. У Белки вид был ошарашенный, у Берти физиономия озадаченно перекосилась. Ромка зачем-то поднял голову и хмуро посмотрел наверх, куда несколько минут назад ушел Лютов.

— Но что он может? — недоверчиво спросил Ромка. — Он такой же, как и мы!

Яшка покачал головой, не соглашаясь с Ромкой.

— Его тетка многому научила. Он знает то, чего первокурсникам знать не положено.

Ромка прищурился, глядя на Яшку, как будто решая, стоит ли относиться к сказанному серьезно, потом перевел взгляд на Милу.

— Я не думаю, что он посмеет. Ведь это Троллинбург. А мы будем учиться не в обычной школе. Здесь же за всем следят… — И неуверенно добавил: — Наверное…

— А если вдруг что — то мы посмеем! — заявил Берти. И предупредив восклицание Белки, уже почти у нее вырвавшееся, добавил: — И он свое получит!

Берти со всего размаху хлопнул Милу уже по другому плечу, и ноги у нее опять подкосились.

В следующий момент Берти очень сильно заинтересовало что-то у выхода, и он поспешно добавил:

— Ладно, ребята, не унывайте. Если что — обращайтесь, — его лицо становилось все беспокойнее. — А сейчас мне нужно идти. Дела, други мои! — он повернулся к Белке. — Сестрица, будь паинькой, веди себя хорошо.

В этот раз ему не пришлось пробираться сквозь толпу, потому что людей в холле заметно поубавилось. Меньше чем через минуту он скрылся из виду.

— Как же! — недоверчиво скривилась Белка, испепеляя взглядом главный вход, где только что исчез Берти. — Пришел за мной присмотреть, так я и поверила. Назначил здесь кому-то встречу, а Фреди лапши на уши навешал по поводу того, какой он заботливый братец! Он наверняка собирается ввязаться в какие-нибудь неприятности.

Она фыркнула и, резко развернувшись, чуть не наткнулась носом на колючки кактуса. Ромка, заметив это, задорно рассмеялся.

Белка снова фыркнула и сообщила:

— Я иду наверх.

Все согласились, что идея неплохая и отправились вслед за Белкой.

На ходу Мила думала обо всем, что было сказано, и вдруг вспомнила кое-что ей непонятное. Уже возле лестницы она дернула Ромку за рукав. Белка и Яшка даже не заметили, что они остановились, продолжая подниматься вверх по лестнице.

— Что? — оборачиваясь, спросил Ромка.

— Ром, а что означает «черная кость»? — спросила Мила.

Ромка посмотрел на нее и неопределенно махнул рукой.

— Ах, это… — он пожал плечами. — Белая кость, черная кость… обычная ерунда.

— Белая кость? — переспросила Мила. — Но что это значит?

— Белая кость, или, по-другому, первородные — это когда в роду каждый рождается волшебником. А черная кость, или третье поколение, — когда волшебную силу при рождении получает только каждый третий в роду. И кроме того, нужно, чтобы обязательно все поколения между волшебниками были одного пола. Вот у меня, например, волшебником был прадед, а дед и отец были обычными людьми. А я третий мужчина в семье — значит, волшебник. Таких семей, где все рождаются с волшебной силой, очень мало. И у них вроде как перед нами есть преимущество. У волшебников третьего поколения волшебная сила проявляется не раньше, чем исполнится тринадцать, а у первородных еще с пеленок домашние животные по квартире летают, свет сам включается, ну и… всякое такое. Они вроде как элита. Высшее сословие магов. Но это все ерунда. Архаизм.

— Арха… что? — не поняла Мила. — Что это значит?

Ромка пожал плечами.

— Не знаю, что это значит. Так прадед всегда говорил.

— Архаизм — это значит, что представления о магической силе, передающейся по наследству, бесповоротно устарели, — сказал кто-то за спиной Милы.

Обернувшись, они с Ромкой увидели знакомого рыжеволосого человека. Он сидел на том самом диване, где раньше занимался подсчетами неприятный господин с летучей мышью. В руках у него была раскрытая газета. Мила заметила, что он переоделся. Теперь вместо аккуратного серого костюма на нем были длинные широкие штаны и камзол до колен с узкими рукавами и высоким стоячим воротником, закрывающим горло. Зеленый цвет его одежды странно подрагивал и переливался, как будто ткань была живой, чем-то вроде шкурки хамелеона.

— Бытует мнение, что сила, минуя два поколения и переходя лишь к третьему, — ослабевает, — он улыбнулся, глядя на молчащих Милу и Ромку, и добавил: — Но многие известные и очень могущественные маги именно третьего поколения своим существованием доказывали обратное. Первородные, в отличие от остальных, действительно овладевают своей силой еще с младенчества. Но со временем силы уравниваются. А поэтому совсем не важно, к какой категории магов вы принадлежите — важно, на что вы сами окажетесь способны.

С этими словами рыжеволосый многозначительно посмотрел на них и спрятал лицо за газетой…

Вечером, после того как к ним в комнату, постучав, заглянула госпожа Мамми, и напомнила, что завтра утром общий сбор перед Распределением Наследников, все стали укладываться спать. Когда в комнате погасили свет, Мила вдруг заволновалась: а если вдруг окажется, что она ни на что не способна? Ведь ее прабабушка была лучшей из лучших. А это значит, что теперь и ей во что бы то ни стало нужно очень постараться стать лучшей.

* * *

Утром все высыпали из комнат и столпились в коридоре второго этажа. Многие уже успели познакомиться и разбиться на группки из двух-трех человек. Тут же была и Алюмина с двумя девочками, с которыми, видимо, уже подружилась. Мила и Ромка вышли из комнат почти одновременно и стали рядом у стены. Мила сказала Ромке, что ждет Белку, а он в свою очередь ждал Яшку Бермана. У уже знакомой Миле белобрысой девочки, стоящей в двух шагах от них, в руках была красивая просторная клетка, внутри которой, важно поглядывая по сторонам, сидел большой белый ворон.

— Это Карл, — представила девочка, заметив, что Мила с Ромкой рассматривают ее питомца. — Он очень умный. Вороны вообще очень умные птицы. А этот еще и волшебный.

— Ворон как ворон, — недоверчиво скривился Ромка. — Только белый. И ничего умного в воронах нет.

Карл угрожающе захлопал крыльями и громко каркнул.

— Я как раз хотела сказать, — с обиженной миной заявила девочка, задрав кверху курносый нос, — что он понимает, о чем мы говорим, — и, обращаясь уже к птице, многозначительно сообщила: — Не обращай внимания, Карл. Среди людей попадаются и не очень смышленые.

Она с достоинством вскинула остренький подбородок и отошла от них подальше.

— Это я несмышленый? — возмущенно прошипел Ромка и передразнил: — Тоже мне «понимает, что мы говорим». Интересно, а понимает он только по-русски или для него и китайский не проблема?

Через десять минут Ромка начал нервничать и решил поторопить Яшку. Только он ушел, как появилась Белка, и теперь они уже вдвоем ждали Ромку.

В этот момент к ним подошел невысокий паренек, тот самый, который вчера как-то странно посмотрел на Милу, когда Берти произнес ее фамилию.

— Твоя фамилия Рудик? — спросил парень, осторожно рассматривая Милу.

Мила кивнула.

— А ты, наверное, Векша, — он посмотрел на Белку.

— Да, это я, — с готовностью подтвердила Белка.

— Я Иларий, — представился паренек. — Иларий Кроха. Вообще-то, мы уже знакомы…

— Этого не может быть, — поспешно возразила Белка. — Я тебя раньше никогда не видела.

Иларий неодобрительно покосился на Белку, видимо, недовольный тем, что она его перебила, и посмотрел на Милу, решив обращаться к ней, очевидно потому, что она слушала его молча.

— Просто мы друг друга не помним. Но в этом же нет ничего удивительного. Я хочу сказать — ведь это же было тринадцать лет назад.

— Какая глупость! — воскликнула Белка. — Тринадцать лет назад мне было чуть больше месяца отроду.

— Вот именно, — фыркнул в сторону Белки Иларий. — Это, конечно, не значит, что мы должны стать друзьями. Тем более дружить с девчонками — это просто бред.

При этих словах Белка от возмущения набрала полную грудь воздуха и так посмотрела на Илария, как будто без слов попросила его отойти подальше и никогда больше к ней не приближаться на пушечный выстрел. А Мила тем временем пыталась понять, о чем это он говорит.

— Я просто подумал, — продолжил Иларий, — что нам не помешает знать друг друга в лицо. Мало ли что? Все-таки мы трое из «спасенных».

С этими словами он развернулся и присоединился к высокому, крупному парню, который ждал его в конце коридора.

Мила и Белка с минуту стояли, глядя ему вслед с открытыми ртами, а потом повернулись друг к другу и в один голос воскликнули:

— Ты из «спасенных»?

Это был странный момент. Вроде бы познакомились только вчера, а оказывается, они знают друг друга всю жизнь. Только не помнят этого.

— Ну, и чего вы друг на друга уставились? — спросил Ромка, только что подошедший к ним вместе с Яшкой.

Если в какой-то момент Миле и показалось, что их с Белкой связывает что-то особенное, то это ощущение очень быстро улетучилось. Все-таки она совсем ничего не помнила. Как правильно заметила Белка — они были еще младенцами. Наверное, именно поэтому ни одной из них не пришло в голову что-то объяснять Ромке. Тем более что в коридоре людей прибывало: все с радостью покидали свой однодневный приют, чтобы отправиться на Распределение Наследников.

Глава 6

Полку меченосцев прибыло

Спустившись в холл, они сразу заметили Фреди и Платину, стоящих у окна. Рядом с ними, на подоконнике, подобрав одну ногу к груди и обхватив ее руками, сидел юноша со светло-русыми, золотистыми волосами. Он сразу показался Миле каким-то необычным, может быть, потому что у него была очень светлая кожа. Солнечные лучи, бьющие в окна, еще больше усиливали это впечатление. А в изумрудных глазах была легкая отстраненность: как будто он не здесь, не с ними и даже не один из них.

— Ой! — таинственно зашептала Алюмина за спиной Милы, когда они спустились по лестнице. — А вы знаете, кто это?

Подружки Алюмины с интересом начали переспрашивать, кто же он.

— Он эльф! — тихо запищала Алюмина, чуть ли не подпрыгивая. — Самый настоящий. В Троллинбурге он один такой, вы знаете?!

Юноша спрыгнул с подоконника, и солнечное пятно сошло с его лица, отчего он сразу сделался вполне обычным. По его лицу было видно — он слышал, как о нем шепчутся, но при этом ничуть не расстроился, а только снисходительно улыбнулся и тут же сделал вид, что не слышал ровным счетом ничего.

Фреди вышел вперед и важно поприветствовал:

— Добро пожаловать в Троллинбург всем новоприбывшим. Меня зовут Альфред, это Платина и Горангель. — Он кивнул в сторону старшей сестры Алюмины и юноши, которого Алюмина назвала эльфом. — Мы ваши кураторы. Сейчас мы с вами отправимся на Пир Грядущих Свершений, который каждый год начинается с распределения новичков по Домам Наследников. Мы пройдем по главной улице города, и вы сможете познакомиться с его основными достопримечательностями. Вы увидите много необычного, но советую ничему не удивляться. Со временем вы привыкнете. Отправляемся прямо сейчас.

— Если кто-то отстанет, — холодным и немного раздраженным голосом добавила Платина, — искать не будем. Так что рты сильно не разевайте.

Фреди пошел вперед, а Платина следом за ним. Горангель беззаботно усмехнулся им вслед и, обернувшись к новичкам, негромко сказал:

— Но если кому-то очень захочется, можете разевать на здоровье: будет на что посмотреть. А заблудиться в Троллинбурге сложно. Здесь любой с радостью подскажет, в какую сторону идти, если случайно свернете не туда.

Дополнение Горангеля немного разрядило обстановку. После слишком официальной речи Фреди и строгого предупреждения Платины ребята слегка заволновались. Они понимали, что им предстоит сегодня пройти через что-то важное и интересное, а с таким куратором, как Горангель, можно было немного расслабиться.

Они шли вслед за Фреди, Платиной и Горангелем по городу. Застряли у витрины магазина, торгующего ступами, пока Фреди их не поторопил. Когда проходили длинную вереницу больших и маленьких ангаров с большими амбарными замками или вообще без замков, Алюмина указала рукой в их направлении и сказала:

— Это Большие Ангары. Здесь держат свои летающие средства передвижения волшебники Троллинбурга. — И хвастливо добавила: — А у моей мамы здесь летающий челн — «Навигатор». Это намного престижнее, чем иметь ступу или метлу.

Многие накинулись на нее с расспросами, и даже Ромка тихо переспросил, правда, не у Алюмины, а почему-то у Милы:

— Летающий челн? Не знал, что существуют летающие челны…

От названий улиц, которые Мила на ходу читала на дорожных указателях, веяло чем-то таинственным и интригующим: улица Блуждающих теней, улица Безликих прохожих, улица Молчаливых обитателей, улица «В никуда».

Они проходили мимо домов: каменных, кирпичных, с заборами и без, и все время по левую сторону от них, над всем, мимо чего они шли, возвышалась большая каменная глыба, похожая на кремовую верхушку пломбира, — Менгир.

Мощеная мостовая вдруг начала разрастаться вширь, и как по команде все ребята во главе с кураторами остановились.

Они вышли на громадную площадь. Здесь прогуливались люди, которые, заметив процессию будущих студентов, стали с интересом на них поглядывать. Но их интерес не шел ни в какое сравнение с тем восторгом, с которым ребята взирали на главную достопримечательность площади: на три громадных мраморных памятника и один, по-видимому, каменный — самый огромный.

— Главная площадь Троллинбурга, — сказал Фреди.

Больше всего, конечно, привлек внимание каменный памятник, высотой превышающий рост десяти взрослых людей, если их поставить друг другу на плечи. Это было странное гориллоподобное существо с большим сундуком за плечами. На его шею был наброшен поводок, конец которого держал в руке другой человек-памятник, но ростом ниже где-то наполовину и к тому же мраморный. Этот мраморный имел величественный вид и совсем не был похож на гориллу.

— Человек с троллем — это Древиш, один из трех Великих Чародеев, — сказал Горангель. — Обычно всех в первую очередь интересует тролль.

— Кстати, город называется Троллинбург именно в честь этого тролля, — добавил Фреди. — Других в этой местности не было. То есть название Троллинбург нужно понимать не как город троллей, а как город тролля — одного-единственного.

— Это скучные подробности, — с улыбкой, но все же беззлобно и не язвительно бросил Горангель.

Судя по лицу Фреди — он не обиделся.

Другой мраморный памятник изображал высокого старца в балахоне и с посохом. А третий — воина, восседающего на коне, с мечом в руке и непокрытой головой, открывающей высокий лоб и взлетающие, словно под порывом ветра, волосы.

— Старика с посохом зовут Тавр, а всадника — Славянин, — сказал Горангель и добавил с плутоватой улыбкой. — Последний знаменит тем, что под ним студенты и студентки назначают друг другу свидания. Это — нескучные подробности.

Две девочки рядом с Алюминой тихо захихикали.

Кураторы, а вслед за ними и все остальные, пошли вперед, пересекая площадь. Проходя мимо каменного тролля, Мила подумала, что вид у него усталый. Наверное, совсем не легко в течение многих веков держать на своих плечах громадный сундук.

Когда они уже почти пересекли площадь под взглядами отдыхающих троллинбургцев, какой-то голос и странная тень под ногами привлекли внимание Милы. Она подняла голову туда, где должен был находиться объект, создающий тень, и увидела в воздухе… газетный лоток.

Внутри восседала толстая женщина со шпильками, торчащими из криво посаженной на макушке гульки. Ее плечи были укрыты теплым шерстяным платком, несмотря на очень жаркую погоду. Лоток приближался к процессии будущих студентов, а женщина голосила:

— Газеты и журналы! Пасквили и анекдоты! Свежий номер «Троллинбургской чернильницы»! Сенсационная статья о проникновении в Менгир! Община гномов устраивает провокационные беспорядки в городе! Горные жители бесчинствуют в приличном обществе!

Газетный лоток остановился в полуметре над землей. Некоторые ребята, оправившись от удивления, вызванного необычным летающим объектом, ринулись покупать рекламируемую «Троллинбургскую чернильницу». После вчерашней погони, которую многие из них наблюдали лично, им хотелось узнать об этом подробнее.

— Я, пожалуй, тоже куплю, — сказал Ромка, рванувшись к «газетной» даме.

Когда Ромка получил в руки свежий номер, по-видимому, самой популярной в городе газеты, к лотку подошел и Фреди.

— «Клубок Чародея», пожалуйста, — сказал он, протягивая женщине монету.

— Это что за газета? — спросил у него Ромка.

— Научно-познавательное издание. Крайне полезно почитать, — ответил Фреди.

— Газета для тех, кто любит скучные подробности, — добавил Горангель, продолжая по-доброму посмеиваться над Фреди.

Мила услышала смешок и, подняв голову, заметила, что Платина тоже усмехается, но, в отличие от Горангеля, в ее усмешке присутствовало заметное ехидство и высокомерие.

Пройдя еще несколько улочек, кураторы остановились у большого холма, чтобы дать новичкам возможность осмотреться вокруг. А те и впрямь не могли оторвать глаз.

— Добро пожаловать в Замок Наследников, — торжественно и с гордостью в голосе произнес Фреди.

Замок, о котором он сказал, стоял на вершине холма. На его высоких башнях реяли стяги. Они возвышались даже над хребтами горной цепи, раскинувшимися далеко позади холма. Зубцы крепостных стен горели на солнце ярким пожаром, как и окна, отражающие солнечный свет. Ворота были открыты настежь, а над ними красовался огромный цвета молодой травы транспарант с красными буквами: «С ДНЕМ ГРЯДУЩИХ СВЕРШЕНИЙ!»

Фреди сделал им знак следовать за ним, и ребята прошли под транспарантом через ворота. По широкой дорожке они поднялись на холм и остановились на большой поляне перед замком. Всюду стояли группы студентов: в темно-зеленых, черных, синих одеждах. Они громко смеялись и болтали друг с другом. То и дело кто-нибудь из них что-то выкрикивал.

— Эй, как там поживает ваш скачущий козлик!? — крикнул парень в черной одежде и с оранжевым галстуком на шее, которого Мила уже видела возле Транспространственного посольства. Кажется, его звали Гарик.

В группе ребят в зеленых костюмах заулыбались.

— Вот дурак! — прошипела недовольная Белка. — Моя мама из белорогих. Очень хороший факультет.

Но в компании белорогих никто и не думал обижаться.

— Не хуже, чем ваш общипанный цыпленок! — не остался в долгу парень с желтыми, как сено, курчавыми волосами, поднимая вверх большой палец.

Девочки вокруг него рассмеялись, а Гарик свел вместе указательный и большой палец, в виде буквы «о», не переставая улыбаться широкой белозубой улыбкой. Кажется, подобные приветствия здесь были обычным делом, и никто не относился к этим перепалкам так серьезно, как Белка. Правда, Мила не совсем поняла, при чем тут «козлик» и «цыпленок», но она решила, что потом в этом разберется.

— А мой прадед учился в Львином зеве, — сказал Ромка, поглядывая на компанию старшеклассников в синих костюмах и красных галстуках, среди которых Мила заметила парня со странным именем Пентюх. Его Мила тоже видела возле посольства. Там же стоял Берти, что-то увлеченно рассказывая и оживленно жестикулируя.

— Фреди и Берти тоже учатся в Львином зеве, — сказала Белка. — Пошли по стопам отца, как говорит мама. Еще она говорит, что Львиный зев — это что-то вроде волшебников-стражей.

— А самым престижным считается Золотой глаз, — с надменным видом произнесла у них за спиной Алюмина. — Там учатся те, у кого есть склонность к изобретению богатства и способность повелевать разными силами. И я обязательно туда попаду.

Мила с интересом продолжала смотреть по сторонам. Ее взгляд притягивало к замку, к дверям которого вела широкая лестница. На ее вершине, с левой стороны, стояли высокие кресла, в которых сидело несколько человек. Двоих Мила узнала сразу: профессора Корешка, с которым ее познакомила Акулина, и рыжеволосого человека рядом с Корешком. Его хамелеоновый костюм по цвету сливался с креслом из красного дерева, а ведь еще вчера вечером он был зеленым. Наверное, рыжеволосый, как и Корешок, был профессором. В таком случае понятно, почему он вчера так охотно прочитал Миле и Ромке свою небольшую лекцию. С правой стороны стояло пианино, за которым сидел молодой человек очень утонченной наружности, с завитыми локонами до плеч. Одет он был празднично — в белые с золотом одежды.

У подножия лестницы в землю были вбиты три шеста с полотнищами, на которых были изображены удивительные животные. Мила разобрала только, что на одном изображен красный лев с мечом в лапе.

Все столпились у замка, а новичков кураторы вывели вперед. Мила увидела, что по лестнице поднялась женщина в длинном синем платье. У нее было поразительное матово-белое лицо, а пряди длинных черных волос обвивались вокруг шеи наподобие шарфа, сплетаясь сзади в тугой узел.

— Это Альбина, — прозвучал рядом голос Берти. — Наш босс. В Львином зеве. Характер у нее — как айсберг в океане, но это нестрашно. Она вполне ничего, если ее не огорчать.

— Попрошу тишины, — сказала она, и Мила тут же отметила, что Берти был прав: голос ее звучал, как лед, а по сравнению с праздничными лицами всех остальных людей на ее лице не отражалось никаких эмоций. Когда все затихли, она добавила: — Все в сборе, и нам пора начинать. Владыка Велемир…

Она повернулась в сторону кресел и кивнула.

Мила помнила, что имя «Владыка Велемир» было в том письме, которое читала ей Акулина. Но она тогда почему-то представила себе какого-то официального господина, из тех, что часто мелькали в новостях, без которых просто жить не могла ее бабушка. Владыка Велемир оказался совсем не таким…

С самого высокого кресла, похожего на царский трон, поднялся высокий человек. На нем был красивый, расписанный золотыми узорами кафтан цвета красного вина с широкими откидными рукавами. Было непонятно, сколько ему лет, но, судя по глубоким морщинам вокруг улыбающихся глаз, он был уже немолод. А густые бесцветные брови над глазами ничуть не добавляли его добродушному лицу строгости. Головного убора на нем не было, но шапка седых волос полностью восполняла его отсутствие. С короткой густой бородой и такими же густыми усами он очень напоминал старого князя Киевской Руси. Мила видела их портреты в учебниках по истории. Правда, у князей с картинок не было таких ярких, сияющих глаз.

— Ну что ж, приветствую всех, всех, всех, — сказал он жизнерадостным и звучным голосом. — В такой день, как этот, обычно говорят много напутствующих и торжественных слов, от которых всем становится ужасно скучно. А по сему лучше послушать вместо этого чудесную песню, которую нам исполнит наш укротитель муз — господин Лирохвост.

После этих слов молодой человек у пианино встал и поклонился.

— Давайте послушаем, — предложил Велемир и вернулся к своему трону.

Господин Лирохвост откинул крышку пианино, его пальцы побежали по клавишам, и под красивую мелодию он запел:

На солнечной поляне перед замком

Сегодня много светлых, ясных лиц.

И в этот день, веселый, шумный, жаркий,

Зачем мы все здесь с вами собрались?

О славном прошлом прежних поколений

И о наследии, оставленном для нас,

О целях важных будущих учений

Вам предстоит послушать мой рассказ.

Наш Думгрот — мудрости и волшебства обитель,

Когда-то был воздвигнут на холме.

Его построили: воитель, повелитель

И старый маг, что верен был земле.

Седого старца звали Тавром люди.

Он дружен был с драконом и с ужом.

Целителем он был и тел, и судеб,

С загадками природы был знаком.

Второго имя назовем с почтеньем —

Великий Древиш, повелитель звезд.

Он злато из песка рождал уменьем,

Рубинов гроздья он лепил из роз.

Настал черед и третьего героя:

С мечом булатным витязь-исполин,

Страж на воротах мира и покоя,

Всех защищал отважный Славянин.

И не было прекраснее земли.

И не было сильней правителей на свете.

В согласии так годы провели —

Тройною мудростью храня угодья эти.

Но шли года, и старились в веках

Три мага. И решили: на поруки

Обязан каждый взять ученика,

Чтоб передать бразды своей науки.

Их было трое — каждый был под стать

Учителю и избран был за это.

А замок Думгрот также стали звать

Великой Крепостью Шести Адептов.

Прославились и их ученики,

Традиции трех магов сохраняя.

И шли они сквозь времени пески,

С веками мудрость лишь преумножая…

За Тавром по следам идут одни:

Озарена любовью их дорога,

Целителя зерно несут они

Под знаком белого единорога.

Плетя, как Древиш, золотую вязь,

Другие чары изучают слова.

И к тайнам мироздания стремясь,

Живут под знаком грифа золотого.

Путь Славянина: дружба крепче скал,

С врагом сражаться храбро и отважно.

Героев труд никто не отменял —

Их красный лев с мечом всегда на страже.

Когда песня закончилась, Альбина вынесла в центр площадки над лестницей какой-то предмет, накрытый перламутровым покрывалом, и сказала:

— Самое главное, что вы должны знать, это то, что Думгрот наследует Трех Чародеев, памятники которым вы видели на Главной площади. Эта традиция существует не один век, но узнать ее историю у вас еще будет время. А теперь мы должны выбрать для каждого из вас Дом.

Альбина протянула руку и сдернула перламутровое покрывало, под которым, как оказалось, пряталось большое овальное зеркало в узорной золотой раме, сияющей на солнце.

— Определять вас по Домам будет Зеркальный Мудрец, — Альбина указала рукой на зеркало. — Профессор Лирохвост назовет вашу фамилию. Вы подниметесь по лестнице и станете напротив зеркала. Если вашим Домом станет Белый рог, вы подходите к Ориону.

Альбина указала на высокого сухопарого старика в белой одежде, подпоясанного зеленым поясом. Его длинные, ниже плеч, волосы отливали серебристой сединой, а голову обхватывала зеленая лента. Милу удивило, что его не назвали ни профессором, ни господином — просто Орионом, невзирая на почтенный возраст.

— Если Золотой глаз — ваш ждет профессор Амальгама Мендель, — Альбина указала на мать Алюмины и Платины, которую Мила уже видела перед отправлением из посольства. — Если Львиный зев — прошу ко мне. Меня зовут — профессор Ледович. Все. Приступаем.

Она спустилась с лестницы к Ориону и Амальгаме Мендель, и вся толпа замерла в ожидании.

— Беляна Векша! — произнес профессор Лирохвост и легко ударил по черно-белым клавишам, исполнив торжественный мотив, пока Белка поднималась по ступеням к зеркалу. Она заметно волновалась и нервно перебирала подол юбки.

Все увидели, как в зеркале появилось отражение девочки с короткими пепельными хвостиками на голове. Отражение было глазастым и, открыв рот, выглядывало из зазеркалья. А потом все увидели, как дрогнула зеркальная гладь, а вслед за этим обычное зеркало стало зеркальным лицом: с бровями, глазами, носом и улыбающимся ртом.

Стоящие впереди новички разом ахнули, а старшеклассники позади них только снисходительно усмехались.

— Это добрая девочка, — сказало Зеркало человеческим голосом с легким позвякивающим хрустом, напоминая сыплющееся стекло. — На сердце много беспокойства о других. Надо полагать — это большое сердце.

— Ну точно — отправят в Белый рог, — прошептал позади Милы Берти.

И тут зеркальное лицо исчезло, а в зазеркалье появился большой красный лев, издавший грозный рык. Белка громко ахнула и, попятившись, упала на ступени. Она бы, наверное, скатилась, если бы ее ловко не подхватил господин Лирохвост. Он с лучезарной улыбкой поставил ее на ноги и пожал руку.

— Поздравляю! Твой Дом — Львиный зев! Пусть же послужит на славу твой львиный меч!

Белка со сконфуженным и одновременно счастливым видом спускалась по ступеням, а господин Лирохвост, вернувшись к пианино, проиграл новую, еще более торжественную мелодию. Белка подошла к профессору Ледович.

— Это же надо было так отличиться, — посмеиваясь над сестрой, заявил Берти.

— Она испугалась только потому, что была первой и не знала, что ее ждет, — возразил примирительным голосом Фреди. — Ты должен быть рад, что она будет жить вместе с нами.

По лицу Берти было видно, что рад он разве что в кавычках.

— Анфиса Лютик! — огласил профессор Лирохвост.

Мила увидела знакомую белобрысую девочку с белым вороном. Только ворона сейчас у нее в руках не было. Она торопливо поднималась по лестнице, а наверху ее уже ожидало зеркальное лицо.

— Среди талантов вижу один особенно примечательный, — сообщило Зеркало, разглядывая светловолосую девочку. — Ты понимаешь язык птиц. Чудесный талант!

Лицо вновь исчезло, а внутри зеркала появилось прекрасное животное. Казалось, что свет, исходящий от него, просочился за пределы зазеркалья и осветил все вокруг. Оно подняло вверх голову, и единственный рог, растущий прямо изо лба, застыл у края золотой рамы как указатель волшебного пути.

— Белый рог! — объявил профессор Лирохвост. — Да прибудет с тобой веселый единорог!

Анфиса Лютик подошла к Ориону, и он в знак приветствия положил темную морщинистую руку ей на плечо, как будто хотел сказать, что с радостью принимает ее под свое крыло.

— Вот врунишка! — возмутился рядом с Милой Ромка. — Так это она понимает язык птиц! А наврала, что ворон, видите ли, волшебный.

— Алюмина Мендель!

Алюмина с напыщенным и самодовольным видом поднялась по лестнице. В зеркале появилось ее искаженное отражение — оно нарушалось зеркальным лицом. Брови Зеркального Мудреца озадаченно приподнялись. Было заметно, что он тягостно размышляет. В конце концов неулыбающийся рот загадочно изрек:

— Нельзя сказать уверенно, но, пожалуй, стоит рискнуть.

И снова красный лев заполнил зеркальное пространство, огласив свое появление соответствующим звуком.

— Львиный зев! — поздравил господин Лирохвост, играя свое «пам-пара-рам-пам-пам-пам-пам». — Да послужит на славу твой львиный меч!

Когда Алюмина спускалась, лицо у нее было удивленное и страшно недовольное. Мила вспомнила, что Алюмина хотела попасть на факультет к своей мамаше. Мила посмотрела на декана Золотого глаза: кинув взгляд на дочь, уходящую к профессору Ледович, она сдержанно нахмурила брови.

— Вот так сюрприз, — тихо поделился впечатлением Ромка.

Он хотел сказать что-то еще, но в это время профессор Лирохвост выкрикнул:

— Роман Лапшин!

— Удачи, — шепнула Мила, а Ромка в ответ беззаботно дунул на челку.

Зеркальный мудрец при виде Ромки улыбнулся крайне доброжелательно.

— Ого! Вот это дарование! — прозвенел и прохрустел зеркальными осколками Мудрец. — Не будь я Зеркальным Мудрецом — гордился бы таким знакомством. Тебе мне сложно отказать. Пусть будет по-твоему. Уважу похвальное желание следовать по стопам весьма почтенного предка.

Красный лев вспыхнул в зеркале огнем и зарычал так громко и внушительно, что многие прикрыли уши.

— Давно лев так никого не приветствовал, — сказал профессор Лирохвост. — Тем лучше. Львиный зев! Да послужит на славу твой львиный меч!

Когда Ромка спускался с лестницы, раздались аплодисменты, которых до этого не было. Аплодировали, конечно, старшие студенты в синих костюмах.

А профессор Лирохвост тем временем произнес следующее имя.

— Нил Лютов!

В отличие от двоюродной сестры Лютов не выглядел ни самоуверенным, ни напыщенным — просто уверенным.

— А вот не меньшее дарование, — сказал Зеркальный Мудрец, но голос его Миле показался не таким доброжелательным, как при встрече с Ромкой. — Ум сильный, воля как железо и много знаний в голове. И, кроме этого… Но, впрочем, отвлекаюсь. Простой мне нужно сделать выбор — один из трех. Но если бы возможно было — я выбрал бы четвертую дорогу. Что правда, этот выбор ты сам однажды сделаешь. Потом. Ну а теперь…

Лицо пропало и на Лютова теперь смотрело странное существо — острые желтые глаза орла словно разрезали зеркало. Мелькнуло оранжево-золотое крыло, и когтистая лапа заскрежетала по стеклу с обратной стороны. Многие поежились от этого звука. Существо с телом орла и льва одновременно, было устрашающим и вместе с тем завораживающим.

— Золотой глаз! — возвестил профессор Лирохвост. — Да хранит тебя могучий грифон!

Амальгама Мендель смотрела на своего племянника с нескрываемой гордостью, протягивая в его сторону руку, а Алюмина кусала губы от зависти. Когда он подошел к студентам в черных костюмах, Платина похлопала своего кузена по плечу, приветствуя его.

Наблюдая за этим семейством, Мила чуть не пропустила самого главного: профессор Лирохвост только что назвал ее имя.

— Мила Рудик!

Ступая в сторону лестницы, Мила бросила короткий взгляд на Ромку с Белкой. Ромка прошептал беззвучно: «удачи». Мила глубоко вздохнула. Поднимаясь по ступеням, она сначала позавидовала Ромке, Белке и другим — у кого все уже было позади. На середине лестницы она спросила себя: куда ей, собственно, хочется. А в двух шагах от зеркала вдруг поняла, что больше всего боится не того, куда ее отправят, а того, что скажет о ней всезнающее Зеркало.

Зеркальный Мудрец встретил ее улыбкой. Его переливающиеся серебром глаза чуть расширились, как будто он вдруг увидел что-то знакомое.

— Случается, что прошлое нам посылает хорошие дары, — туманно произнес Мудрец. — Наверное, чтоб прошлое исправить. И в будущем порядок навести: кого-то храбростью спасти, кого-то с поля боя унести. Внутри волшебника я вижу сердце человека… Да, это дар…

Зеркальный Мудрец с довольным видом подмигнул Миле.

— Ну что ж, конечно, дар мы этот примем.

Растаяли брови, глаза, и улыбающийся рот, а Мила, окончательно запутанная речью Мудреца, ждала приговора. Какое же животное сейчас появится?

Сначала она увидела в зеркальном окне горизонт, разделяющий зеленое поле и голубое небо. А животного не было. Вместо этого появился всадник на коне — высокий, с гордым храбрым взглядом. Он держал в руке меч… И был очень похож на один из памятников, стоящий на Главной площади. Она не могла вспомнить его имя.

— Славянин… — Это был голос профессора Лирохвоста.

Мила оглянулась назад. Все притихли внизу и смотрели на нее и на зеркало, как зачарованные. Судя по всему, происходило что-то не совсем обычное, даже из ряда вон выходящее. И тут Мила испугалась. Что это значит? Ну что же это такое? Почему у нее всегда все так по-дурацки, не как у всех?

— Конечно, указание Зеркального Мудреца очень необычно, — раздался голос Велемира. Он заметно выпрямился в своем кресле. — Но, по-моему, сомнений нет. Славянина наследует Львиный зев. А значит… — он посмотрел на профессора Лирохвоста и кивнул ему.

Профессор Лирохвост, придя в себя, ударил по клавишам и объявил:

— Львиный зев! Да послужит на славу… меч храброго воина!

Когда Мила, довольная такой развязкой, спускалась по лестнице навстречу Ромке с Белкой, раздались аплодисменты, но не такие решительные, как при Ромкином спуске. Хлопали неуверенно и поглядывали на нее с опаской. Мила почувствовала себя на миг неловко. Но все уже было позади, и, в конце концов, решила она, оказаться с Ромкой и Белкой в одном Доме — лучшего не пожелаешь. К ним она уже успела привыкнуть, да и Альбина ей понравилась все-таки больше, чем высокомерная Амальгама Мендель.

Ромка очень обрадовался.

— Я так и знал, что ты попадешь в Львиный зев, — сказал он, когда Мила подошла.

К окончанию Распределения среди знакомых Миле лиц в Львином зеве оказались также: Яшка Берман, Иларий Кроха и его друг Костя Мамонт — тот самый крупный лопоухий паренек, над которым издевалась волшебная трубочка Лютова, и еще две хихикающие девочки, подружившиеся с Алюминой, которых звали Анжела Несмеян и Кристина Зудина.

Когда распределение закончилось, Велемир поднялся из своего царского кресла и объявил:

— А теперь я скажу вам самые важные слова, которые каждому из вас нужно будет запомнить. Это заповедь, высеченная на камне Тремя Чародеями для своих наследников.

Ромка ткнул Милу локтем в бок и махнул рукой в сторону каменной плиты, справа от лестницы. Туда же смотрели сейчас и все остальные. На плите древним славянским шрифтом были выгравированы слова…

— Сила чародея призвана охранять мир, но не должна править миром, — прочел Велемир. — Эта заповедь помогает жить в согласии уже много веков. И я смею надеяться, что никто из вас не станет нарушать сложившийся порядок вещей. А теперь, что касается первокурсников: поздравляю всех, ставших сегодня Наследниками Великих Чародеев! Теперь — отдыхайте и развлекайтесь. Если захотите что-нибудь съесть — угощайтесь. Конечно, если сможете поймать. Пир Грядущих Свершений объявляется открытым!

Владыка Велемир помахал рукой и… исчез. Просто растворился в воздухе.

— Куда это он? — спросил Ромка.

В этот момент к ним подошли Фреди и Берти. Фреди обнял сестру за плечи, радуясь от всего сердца. А Берти кинулся с рукопожатиями к Миле, к Ромке, а заодно и ко всем новичкам Львиного зева, кто попадался ему под руку.

— Полку меченосцев прибыло! — энергично воскликнул он.

— Кого? — не поняла Мила.

— Ах да! — опомнился Берти. — Между собой факультеты называют друг друга по-простому: меченосцы, златоделы и белорогие. Привыкайте называться меченосцами. Это теперь для вас родное имя.

— А что имел в виду Владыка Велемир, когда сказал: «угощайтесь, если поймаете»? — спросила озадаченная Мила.

Берти удивленно на нее уставился.

— А вот это и имел в виду, — сказал он, кивая куда-то вверх.

Мила, Ромка и другие подняли головы, и в ту же секунду Миле пришлось увернуться от пролетающей мимо на большой скорости тарелки с куском торта. В полете с него упала вишня. И это была не единственная тарелка. Они кружили в воздухе повсюду. Некоторые летали высоко, другие низко, одни на большой скорости, другие еле ползли по воздуху. Последние почему-то все быстро расхватывали.

— Кстати, я проголодался, — сказал Берти и ловко поймал тарелку, пролетающую в этот момент у него над головой. На ней оказался бисквитный торт с огромной горой сливочного крема и шариком-леденцом на палочке в центре.

Оприходовав торт в считанные секунды, Берти решил позаботиться и о других. Засунув леденец на палочке в рот, он прицелился, а потом резко вскинул вверх обе руки. Через секунду он протягивал Миле тарелку с шоколадно-ореховой картофелиной.

— Ешь, Рудик. Добро пропадает.

Ромке тоже удалось поймать себе что-то очень аппетитное на вид. А Фреди обеспечил десертом Белку, Яшку Бермана и себя.

Все вокруг по-настоящему веселились. Фреди почти не отходил от сестры, а Берти то исчезал, то появлялся. Один раз Мила увидела, как он крикнул парню, в затылок которого летела тарелка со взбитыми сливками:

— Пентюх, в тебя сейчас врежется НЛО!

Пентюх повернулся на оклик, и тарелка угодила ему в лицо. Когда она упала в траву, взбитые сливки почему-то остались на носу, лбу и подбородке. Берти смеялся до слез, а Пентюх невозмутимо поедал сливки, снимая их со своего носа.

Когда от сладостей у всех уже слипались зубы, деканы факультетов собрали своих первокурсников, чтобы отвести по Домам.

* * *

На воротах, перед которыми остановились ребята, следуя за профессором Ледович, был прикреплен щит со львом, держащим в лапе меч. А на шпиле Львиного зева раздувался на ветру флаг, разделенный на две полосы: внизу — красная, вверху — синяя.

Альбина открыла калитку, и следом за ней новоиспеченные меченосцы пошли по узкой брусчатой дорожке к зданию с тремя высокими круглыми башнями, которые словно лесенкой, одна выше другой, застыли на фоне ярко-синего неба. Миновали небольшой мост надо рвом и остановились.

На крыше каменного тамбура, над главным входом, лежал, свесив хвост, огромный каменный лев с мохнатой гривой. Его пасть была широко открыта, но было непонятно — рычит он или зевает. Тем не менее, выглядел он так внушительно, что все сразу почувствовали себя преисполненными гордости за то, что у них теперь такой дом.

— Хранитель Львиного зева открывает дверь только для своих, — сказала профессор. — Для того чтобы войти, достаточно опустить вниз вот этот металлический ключ.

Что она и сделала, опустив вниз рычаг в стене. Дверь беззвучно отворилась, и ребята устремились внутрь.

Через тесную, узкую переднюю декан провела их в гостиную-комнату: просторную, с большими окнами. Здесь было очень уютно: много кресел, диванов, синих и красных подушек, а также белых, рыжих и бурых шкур на стенах и на полу. И еще камин, в котором важно трудился огонь.

— Несколько слов о правилах проживания в Львином зеве, — подняв руку вверх, произнесла Альбина. — Правило первое: после восьми часов вечера запрещается выходить. Если кто-нибудь попытается хотя бы на миллиметр приоткрыть дверь — каменный лев, Хранитель Львиного зева, оповестит об этом тотчас. Правило второе: не стоит прибегать к хитрости и уходить чуть раньше восьми с намерением вернуться позже установленного времени. Возвращение после восьми часов вечера гарантирует вам такой прием Хранителя, который запомнится вам надолго. И наконец третье правило: примерное или по крайней мере удовлетворительное поведение гарантирует вам мою поддержку. А она, будьте уверены, вам понадобится, поскольку, пока длится учебное время, я для вас друг, мать и надзиратель в одном лице. Попрошу это запомнить.

Профессор также сообщила, что всем, не достигшим совершеннолетия, запрещается выходить за пределы города без сопровождения взрослых. После этого она сказала, что их ждет ужин, и все первокурсники потянулись за ней в столовую. Мила была не против немного перекусить, потому что на Пиру, кроме сладкого, больше ничего не было.

В столовой стоял длинный, заставленный разными блюдами стол, вдоль которого тянулись скамейки. А во главе стола было большое кресло, как сразу поняла Мила, предназначающееся для Альбины. Мила собиралась сесть за стол, но, не пройдя и трех шагов, замерла, заметив кое-что у стены.

В большой терракотовой урне, похожей на садовый фонтанчик, сидела голова. Она торчала из урны, как цветок из цветочного горшка, и была поистине огромной, величиной с человека. Один рот чего стоил: большой, растянутый от уха до уха — в него свободно можно было засунуть человеческую голову. Только глаза со всем остальным не вязались. Они были нежно-голубого цвета, совершенно как незабудки.

— О! — воскликнула голова мягким, как будто подпрыгивающим голоском. — Ну вот и мои новые соседи! Добро пожаловать в Львиный зев! С новосельицем вас!

— Спасибо, спасибо… — ответило несколько неуверенных голосов, к которым онемевшая Мила не смогла присоединиться.

— Что, — голова устремила свой незабудковый взгляд на Альбину, — будет праздничный ужин?

— Вы опять хотите есть, уважаемый Полиглот? — вежливо спросила у головы профессор, скрещивая руки на груди, когда изумленные первокурсники усаживались за стол.

— А что вас так удивляет, сударыня моя? Ведь у меня пятьдесят голодных ртов. На всех не напасешься.

— Сколько ртов? Каких ртов!? — вслух спрашивал Ромка непонятно у кого, не отрывая взгляда от головы в терракотовой урне.

— Это же гекатонхейр пятидесятиголовый, — ответил Фреди. — А точнее: сторукий, пятидесятиголовый великан греческого происхождения. Он у греческих олимпийцев сторожем работал.

Фреди заботливо положил в тарелку Белки побольше мясных котлет и жареных кабачков.

— Их, вообще-то, было трое, но остался только один. Вернее, от него осталось только его пятьдесят голов. Но у нас в Львином зеве всего две. Полиглот один из них. Вот — сторожит понемногу.

— А почему его зовут Полиглот, — спросила Мила, — он что, знает много языков?

— Да нет, — встрял в разговор только что упавший на скамью рядом с ними Берти, с усмешкой пояснив: — Он просто много ест.

С этими словами он закинул себе в рот увесистый кусок мясной кулебяки.

* * *

Милу и Белку поселили в комнате на втором этаже в средней башне Львиного зева. Их соседками по комнате стали Алюмина, Анжела и Кристина. После всего, что произошло за этот день, все были приятно взбудоражены и еще около часа не могли успокоиться, обсуждая все пережитые волнения. Казалось, что сегодня вообще никто не сможет уснуть, но к волнению прибавилась усталость, и Мила даже не заметила, как ее сморил крепкий безоблачный сон.

На следующий день — последний летний день — Мила успела познакомиться со всеми своими сокурсниками. Ромку поселили в одной комнате с Яшкой, Иларием, Костей и страшно растрепанным мальчишкой по имени Мишка Мокронос.

— Мой отец — писатель-фантаст, — рассказывал за завтраком Мишка, сотрясая разросшейся шевелюрой, которая незамедлительно требовала стрижки. — А мама пишет детективные романы. Ну а колдуном у меня был прадед. Но мне волшебства и с родителями хватает. Они у меня совершенно чокнутые.

Он с таким выражением сказал «чокнутые», как будто невероятно этим гордился. Что, наверное, так и было.

Яшка Берман и Костя Мамонт тоже рассказывали о своих родителях — они были волшебниками. А соседки Милы по комнате Анжела с Кристиной были третьего поколения. Они без умолку рассказывали, что всегда жили в одном дворе и дружили с пеленок, а теперь еще обе оказались волшебницами и могут не расставаться. Всем приходилось триста тридцать три раза в минуту соглашаться с тем, что это чудо из чудес.

В первый же день не обошлось без ссоры. Белка не смогла промолчать, когда Алюмина заперла в своей тумбочке горемычную Пипу Суринамскую.

— Она же там задохнется! — воскликнула Белка.

— Ну и пусть! — самодовольно заявила Алюмина. — Можешь купить ее у меня за десять золотых троллей и вытащить из ящика! Но так как у тебя нет денег, то пусть она задыхается, потому что это моя жаба, и я хочу, чтоб она задыхалась!

Белка чуть не плакала, но больше ничего не говорила Алюмине. Только сопела и со страданием поглядывала на тумбочку. Троллей у нее не было.

Троллями в Троллинбурге называли деньги, потому что на обратной стороне монет был изображен тролль с сундуком золота за плечами. Монеты были медными и золотыми, потому что в волшебном мире все стоило или очень дешево, или очень дорого.

Полдня все носились с «Троллинбургской чернильницей», обсуждая «наглую террористическую акцию гномов», как было написано в этой газете.

— Гномы давно выступают за предоставление им особых привилегий, — читал после обеда вслух Ромка. — И, несмотря на то, что община гномов отрицает свою причастность, даже рядовому обывателю понятно, что эта злостная провокация была устроена с очевидным намерением: обратить на себя внимание магического сообщества. Дескать: предоставьте нам лучшие рабочие места, потому что мы — меньшинство. Позволим себе заметить — это еще не причина, чтобы носиться с гномами как с писаной торбой. И не дает права вышеуказанным гномам на такие хулиганские террористические выходки, как проникновение в Менгир.

Вечером профессор Ледович и несколько старшекурсников внесли в Львиный зев большое количество свертков. Первокурсников собрали в гостиной и каждому раздали по свертку. Мила раскрыла свой и обнаружила там одежду и деревянную шкатулку. Развернув аккуратно сложенную одежду, она поняла, что это школьная форма в сине-красных тонах, символизирующих цвета их Дома.

Когда дошла очередь до деревянной шкатулки, Мила подняла голову и увидела, что остальные все еще разглядывают свою новую форму. Она опустила взгляд на шкатулку и не спеша подняла крышку.

На полосатой, красно-синей бархотке она увидела палочку — волшебную палочку. Мила взяла ее в руки, восхищенно рассматривая.

Палочка была красновато-медного цвета, напоминающего волосы Милы. На деревянной ручке был вырезан узор: ее обвивали тонкие, закрученные канатики, причудливо переплетаясь там, где начинался ровный и гладкий ствол палочки.

Хотя не такой уж и гладкий…

Развернув палочку в руках, она заметила на стволе тонко вырезанную по дереву надпись. Вдоль палочки красивыми буквами было выведено:

«Мила Рудик».

Мила посмотрела на Ромку. Он тоже открыл свою шкатулку и вертел волшебную палочку в руках. Она была коричневатого цвета с простой, похожей на катушку без ниток, ручкой. А надпись на его палочке гласила, что она принадлежит Роману Лапшину.

— Смотри, тут что-то написано, — сказал Ромка, показывая на свою шкатулку, и доложил: — У меня палочка длиной шесть вершков и сделана из дуба.

Теперь и Мила обратила внимание, что к внутренней стороне крышки была прикреплена позолоченная бирка с выдавленной надписью:

«Мастер — Острихий Филигранус, ручная работа.

Длина — 1 фут, древесина — секвойя.

Именная, владелец — Мила Рудик».

Ниже стояла дата — 31 августа. Значит, эта палочка была готова сегодня.

— А у меня один фут, — сказала Мила.

— Ого! — завистливо заглядываясь на ее бирку, чтобы проверить, воскликнул Ромка. — Целый фут! Вот это да!

— А у меня десять дюймов, — сказала Белка, протягивая в доказательство открытую шкатулку.

Она заглянула в Ромкину шкатулку.

— А почему у тебя написано «Для пользования левой рукой»? Ты что, левша?

— Ну да, — кивнул Ромка. — Правда, мама поначалу пыталась меня переучивать. Но тогда еще был жив мой прадед, и он велел, чтоб она выбросила из головы свои дурацкие затеи и оставила меня в покое. А мне он по секрету сказал, что в левой руке моя сила. А если надумаю стать как все, то многое потеряю. Но я и не собираюсь становиться как все. Тем более, что мой прадед никогда зря ничего не говорил. И еще я где-то вычитал, что большинство гениев были левшами.

Белка любовно посмотрела на свою палочку.

— По цвету похожа на миндальный орех. Я люблю миндаль, а вы?

— Нет ничего лучше жареного на вертеле цыпленка с хрустящей корочкой, — с видом знатока заявил Ромка, захлопывая свою шкатулку.

— Соберите, пожалуйста, свои новые вещи, — раздался звонкий голос в гостиной и, обернувшись, Мила увидела Альбину. Профессор Ледович окинула взглядом своих студентов. — Если меня не обманывает мой слух, то самое время ужинать. Прошу всех в столовую…

В эту ночь Мила очень старалась уснуть. В последние несколько дней она уже в третий раз ночевала на новом месте, но, как это ни странно, и в доме Акулины, и в «Перевернутой ступе», и в Львином зеве ей было намного уютнее, чем в доме ее родной бабушки. Правда, сейчас она думала не о прошлых днях. Ей очень хотелось, чтобы как можно скорее наступило завтра. В какой-то момент ей показалось, что этого всего не происходит, и, если она крепко зажмурит глаза, то, открыв их, поймет, что она, как и прежде, на своем чердаке, и не существует никаких соседок по комнате, Ромки в соседней башне Львиного зева, ни самого Львиного зева, ни даже Троллинбурга. Она так и сделала: крепко-крепко сжала веки, а потом осторожно приоткрыла глаза…

На соседней кровати сопела Белка и при лунном свете Мила видела, что из-под подушки у нее выглядывает подаренный Фреди футляр для волшебной палочки. А оконные витражи у изголовья ее кровати изображали вооруженных мечами красно-синих львов.

Мила блаженно вздохнула, улыбнулась и снова закрыла глаза, уверенная, что, когда она их откроет, все это никуда не исчезнет.

Глава 7

Когда проявляются способности

Утром Мила проснулась первой. Наверное, потому, решила она, что никто в эти дни не волновался так сильно и так чутко не переживал нечто совершенно новое в своей жизни, как она — Мила Рудик — девочка, которая привыкла смотреть со стороны на то, как интересно и весело живут другие, и не принимать участия в этой жизни.

Мила тихонько встала с кровати, стараясь никого не разбудить. Ей очень хотелось несколько минут побыть одной в этой утренней тишине первого осеннего дня, и она была рада, что четверо ее соседок по комнате тихо спят под своими одеялами. Она подошла к окну с широким низким подоконником и забралась на него с ногами. Стоя на коленях, она приникла к витражному стеклу и посмотрела на улицу. Ей хорошо было видно вытянувшуюся выше облаков гору Менгира и голову каменного тролля, как будто выныривающую из волн городских тополей. Думгротский холм, который по ее расчетам должен был находиться чуть правее, скрывала самая высокая, крайняя башня Львиного зева. Мила даже видела два вертикальных ряда окон. Какое-то из них принадлежало комнате, в которой поселился Ромка.

Мила гадала, проснулся ли уже кто-нибудь в комнате мальчишек, как вдруг уловила краем глаза движение в воздухе: что-то вынырнуло со стороны черепичной крыши крайней башни. Но вот это «что-то» пролетело прямо перед ней, чуть выше. Это была колдунья в ступе. Ее волосы были перехвачены серым платком, завязанным сзади под густой копной волос. А следом за ступой летели в воздухе три тележки. Первая была прикреплена большим металлическим крюком к ступе, а другие — по цепочке друг к другу. Каждая тележка везла по одному огромному, никак не меньше пуда, зеленому арбузу с узорными полосами на боках и толстыми, закрученными в колечки, усиками.

В этот момент кто-то из соседок пошевелился, и Мила поспешила слезть с подоконника. А вереница арбузов тем временем пронеслась дальше.

Оказалось, что далеко не одна она так нервничает и волнуется в первый учебный день. Например, Белка за завтраком не смогла ничего съесть, как ни пытались ее накормить Берти и Фреди, сидящие по обе стороны от нее. Фреди делал это с заботой, а Берти, вне всякого сомнения, форменным образом издевался. Говорливый Мишка Мокронос тоже мало что донес до рта, потому что все время спрашивал о чем-нибудь или выдвигал предположения по поводу того, каким окажется Думгрот изнутри. После завтрака пришел Горангель — куратор первокурсников-меченосцев, который должен был отвести их в замок.

И вот наконец-то, затаив дыхание, они подошли к Думгротскому холму.

Задрав головы, с открытыми ртами они входили в замок. Впервые они оказались внутри, и едва ли кто-нибудь из них удосуживался в такую минуту смотреть себе под ноги. Следуя за своим куратором, они миновали вестибюль, потом прошли по длинному коридору с высоким потолком и красивыми, яркими фонарями вдоль стен и остановились в холле, где повсюду на стенах висели доски с объявлениями и большие, в натуральную величину, портреты преподавателей, изображенных в совершенно невероятных костюмах даже для Троллинбурга. Мила тут же узнала профессора Корешка, который на картине дирижировал палочкой, управляя не меньше, чем десятью котлами, в которых что-то булькало и лопалось. На голове у него почему-то восседал красный петух.

— Здесь, в Главном холле, всегда вывешивают расписание уроков, указы по школе и по городу, а также объявления о пропажах и находках. Первое случается чаще. Читайте регулярно все, что вывешивают на досках, и вы всегда будете в курсе происходящих событий, — громко объявил Горангель.

Он провел их чуть дальше вдоль стены к большому плакату с картинками в таблице. В самом верху таблицы сидел большой трехголовый дракон, а внизу — какое-то существо, настолько маленькое, что его нельзя было рассмотреть.

— Это, — сказал Горангель, указывая рукой на изображенные лесенкой картинки, — таблица оценок. Именно по этой системе будут оцениваться ваши знания. Высшая оценка — Дракон. Она означает «выше всяких похвал».

Драконьи головы на плакате дыхнули огнем.

— Худшая оценка, — продолжал Горангель. — Тля, то есть — «ничтожно».

Крошечная точка в самом низу подпрыгнула.

— Подробнее вы изучите систему оценивания сами. Время у вас на это будет, а таблица составлена очень доступно. — Заглянув в расписание, Горангель объявил: — Сегодня у вас первый урок — антропософия. Это на втором этаже.

Когда они уходили, подошла еще одна группа первокурсников в формах Золотого глаза. Сопровождающий их Фреди с терпеливой улыбкой повторял все сказанное Горангелем, но уже для своих подопечных.

Они поднимались по лестнице на второй этаж, мимо портрета профессора Ледович — декана Львиного зева. Вид у нее на портрете был еще более бесстрастный, чем в жизни. Она держала палочку так, что та смотрела в небо, а все небо было испещрено страшными молниями и черными тучами. Вот только вокруг фигуры профессора, которая стояла в полный рост, было светло, как в солнечный день.

В кабине антропософии тоже было много картин. На одной сыпал снег и было слышно завывание пурги, на другой в саду шелестели листвой деревья, на третьей плескалось море, на четвертой сверкали молнии над замком, который заметно напоминал Думгрот. Эта картина была чуть позади Милы и Ромки, которые сели за одну парту, и как раз сбоку от парты за ними, где сидели Яшка с Белкой.

Но больше всего Мила была ошеломлена старинным миниатюрным судном, подвешенным к потолку прямо над их с Ромкой головами. На борту полустертыми буквами было написано, что эта лодка носит имя «Чокнутый Пью». Череп и скрещенные человеческие кости на флаге говорили о том, что это пиратское судно. А нос судна украшала очень похожая на человеческую голова пирата с повязкой на правом глазу, в дырявой, простреленной шляпе и с золотыми зубами, выпирающими из ухмыляющегося рта. На долю секунды Миле показалось, что полоумная ухмылка пирата стала еще шире, когда он заметил, что его рассматривают. Судя по всему — это и был Чокнутый Пью.

— Ну что ж, новобранцы, — произнесла профессор Ледович, оглядывая парты, — начнем первый урок. Скажите мне честно, применял ли уже кто-то из вас когда-либо волшебство?

Все переглядывались, но руки не поднимали.

— Не стоит скромничать! У некоторых из вас родители волшебники. Не думайте, что я поверю, будто вы не пробовали поднять злую соседскую собаку в воздух или напустить родителям в завтрак насекомых, когда они отказывались покупать вам то, чего вам очень хотелось.

Костя Мамонт за партой в соседнем ряду неуверенно поднял руку.

— Да, господин Мамонт, — заметив его руку, произнесла профессор. — Чем можете похвастаться?

— Я… — нерешительно начал лопоухий Костя. — Я… я пытался превратить старую папину метлу, которая давно стоит в чулане, потому что ею никто не пользуется, в новую ступу, как в витрине «Пороховой стрелы», которая за пять минут облетает вокруг Троллинбурга.

— И что же у вас вышло, господин Мамонт? — с нескрываемым интересом спросила профессор.

Костя поежился, почесал за ухом и с явной неохотой ответил:

— Она почему-то не стала превращаться в ступу, а вместо этого вымела меня и мою младшую сестру из дома.

— И что же сказал ваш отец, когда пришел с работы? — продолжала интересоваться Альбина.

— Он сначала ничего не успел сказать, потому что метла и его вымела из дома, а когда пришла бабушка — вымела и ее. Она уже начала выметать из дома мебель, когда подоспела бригада «Скорого развоплощения» и сняла с метлы заклятие.

Весь класс покатывался со смеху, когда красный от стыда Мамонт сел за парту.

Альбина подняла руку, успокаивая ребят:

— Я надеюсь, плачевный опыт господина Мамонта послужит для вас уроком. Вы здесь как раз для того чтобы старая метла, вместо того чтобы превратиться в ступу, не стала вас лупить, прошу прощения, по мягкому месту.

В ответ раздалось несколько смешков. Но лицо профессора вновь стало серьезным, и в классе мгновенно воцарилась тишина. Высокий белый лоб профессора антропософии как будто был высечен из мрамора, а стройная величественная фигура внушала какой-то странный трепет и уважение.

— Здесь я научу вас, как посадить на цепь бурю и усмирить пламя, как выпустить из подземелья ночь и вдохнуть в темноту свет, как спрятать в рукав молнию и рассердить гром…

Вдруг в классе раздался такой оглушительный раскат грома, что многие вскрикнули и подпрыгнули за партами, но больше всех Яшка с Белкой, потому что грохот раздался из картины на стене рядом с ними. А следом за жуткими звуками там мелькнула над башнями черного замка ослепительная молния, и Мила, уже успев повернуть голову назад, зажмурилась.

— Я расскажу, как сплести из слов колдовской омут, — продолжала профессор, — и намотать на палец нить мысли…

Потом, вдруг очень неожиданно изменив интонацию, Альбина добавила:

— И, кстати, господин Мамонт… — Мила была уверена, что профессор улыбается, хотя выражение ее лица по-прежнему казалось бесстрастным. — Никогда не верьте тому, что пишут в инструкциях к ступам, если они продаются в «Пороховой стреле». Та ступа, о которой вы говорили, за пять минут даже в воздух и то не поднимется. А уж чтоб облететь вокруг Троллинбурга…

Она прокашлялась.

— Могу гарантировать, что школу вы окончите раньше.

Она подняла палочку вверх, сделала круговое движение рукой, как будто создавала воронку, и резко запрокинула кисть руки назад. Тут же все увидели над ее головой, написанные искристым синим цветом, слова:

«Гидро Эгидос».

Протянув руку в другую сторону, она проделала то же самое: палочка снова вздрогнула, и появились другие слова, такие же синие, поигрывающие оттенками от голубого до фиолетового:

«Гидро Акрос».

— Сегодня мы будем изучать заклинания воды, — сказала профессор. — Вода — это опасный враг и добрый помощник. Она бурлит и затягивает в пучину, поднимается над землей и поглощает все живое. Испаряясь, она превращается в туманные лабиринты, и обрекает на муки, когда иссякает.

Притихший класс следил за прохаживающейся перед партами Альбиной, завороженный ее голосом. А голос у нее действительно был колдовской.

— Мы же с вами не хотим, чтобы все это случилось с нами, — сказала она уже более обыденной интонацией, — поэтому возьмите свои ручки, тетради и запишите те слова, что видите перед собой.

Когда ручки перестали шуршать по бумаге, позади профессора распахнулась дверь подсобного помещения, и оттуда по воздуху выплыл большой котел, который остановился в паре шагов от учительницы. Покачиваясь и выплескивая при этом водные брызги, он медленно опустился на пол.

— Давайте-ка, подойдем поближе, — сказала профессор, подозвав учеников к себе.

Класс не нужно было просить дважды. Вскакивая из-за парт, они очень быстро сгрудились у огромного котла с водой. Ромка с Милой стояли прямо у его края. С другой стороны, напротив них, стояла Альбина.

— Внимательно следим за рукой.

Рука профессора повторила круговые движения, но палочка при этом смотрела на воду, и профессор произнесла очень четко и достаточно громко:

— Гидро Эгидос!

И почти в тот же час вода начала бурлить.

— Ух ты! — воскликнул восхищенно Ромка и тут же получил каплей по носу.

— Это заклинание Бури, — пояснила Альбина.

Вода клокотала очень сильно, и даже начала выплескиваться из котла, забрызгивая одежду.

Профессор легким движением провела палочкой поверх воды, и бурление прекратилось.

— Кто хочет попробовать?

— Я! — выкрикнул Ромка, и профессор кивнула в знак согласия.

Он с важным видом направил свою палочку на воду, несколько раз сосредоточенно очертил в воздухе круг и, ткнув палочкой в воздух, как рапирой, произнес:

— Гидро Эгидос!

У Ромки получилось отлично. Вода бурлила даже сильнее, чем у Альбины, так что накидка Милы была полностью забрызгана. Ромка остался доволен.

— Господин Лапшин, вы чудесно справились. Молодец! Кто следующий? Может быть, вы?

Мила подняла глаза и поняла, что обращаются к ней. Профессор вопросительно смотрела на нее, и, хотя Миле не очень-то хотелось пробовать одной из первой, она направила на воду свою палочку в фут длиной и надпись на палочке торжественно блеснула. Ей было немного не по себе и в то же время очень интересно — все-таки она впервые пользовалась волшебной палочкой, и ей все еще не верилось, что она способна на настоящее волшебство.

— Гидро Эгидос!

Миле показалось, что ее голос прозвучал слишком тихо, но ей было некогда по этому поводу переживать, потому что в котле поднялся настоящий шторм. Мила счастливо улыбнулась, глядя на воду, и даже голову наклонила пониже, чтобы присмотреться к своей работе… И тут вода внезапно разгладилась, исчезли пенистые волны, и на гладкой поверхности ярким пламенем полыхнули языки огня. У Милы перехватило дыхание, когда в огне мелькнула пасть какого-то зверя, и желтые глаза с узкими черными зрачками посмотрели на нее. Внутри у Милы все похолодело. Потом зверь метнулся по кругу и, обернувшись в воде, стремительно ринулся прямо на нее…

Мила резко отпрянула от котла, толкнув стоящую сзади Белку и кого-то еще, тоже стоящего позади нее.

— Эй, ты чего! — раздался чей-то возмущенный голос.

Мила, тяжело дыша, смотрела в котел, но поверхность воды была гладкой и чистой: не было ни волн, ни огня, ни чудовища. Но она почему-то чувствовала, как волосы шевелятся у нее на голове, и совсем не хотела опять подходить к котлу.

— Что с вами? — раздался голос профессора и, подняв глаза, Мила увидела, что учительница очень внимательно на нее смотрит.

Она хотела спросить, что это было за чудовище, но внезапно поняла, что, кроме нее, этого монстра в воде никто не видел. Мила осмотрелась вокруг и увидела только лица, обращенные в ее сторону. Некоторые смотрели с интересом, а другие с раздражением. Им, наверное, хотелось самим попробовать заклинание. Мила снова посмотрела на профессора Ледович и не в силах произнести ни звука, покачала головой, желая только одного, чтоб это судорожное махание все восприняли как знак того, что ничего особенного не случилось.

До конца урока она пыталась заставить себя наблюдать за тем, как ребята один за другим произносят «Гидро Эгидос», и не думать о том, что она увидела в воде. Время от времени она ловила на себе пристальный взгляд Альбины, и тогда у нее в голове мучительно постукивала мысль, как бы ее не сочли ненормальной и не отправили обратно, подальше от Троллинбурга и Думгрота.

Когда прозвенел звонок, профессор объявила:

— Домашнее задание: прочитать первую главу учебника «Основы Антропософии». Эту книгу вы найдете в читальном зале Львиного зева. Все свободны.

Ромка прихватил с парты свой рюкзак и закинул на одно плечо.

— Мой прадед всегда говорил, что я стану классным волшебником, — гордо задрав нос, произнес он, отправляя палочку в чехол на бедре.

— А у меня ничего не получилось, — вздохнула Белка, осторожно вкладывая свою ореховую в футляр, и вид у нее был совершенно несчастный. — Я так и знала, что не получится.

— Ты просто не уверена в себе, — тоном доктора поставил диагноз Ромка. — Так ты ничего не добьешься. А вот у Милы получилось просто супер. У тебя волны были больше, чем у меня, и вода сама перестала бурлить.

Он повернулся к ней и с интересом спросил:

— Как ты это сделала?

Мила поправила рюкзак на спине и пробурчала:

— Ничего я не делала.

Ромка пожал плечами, но ничего не сказал.

Когда они выходили из класса, Милу окликнула Альбина:

— Госпожа Рудик, задержитесь, пожалуйста, на минуту. У меня для вас небольшое задание.

— Догонишь, — сказал Ромка. — Следующий — история магии.

Мила кивнула и направилась к учительскому столу.

Альбина подошла к ней ближе и указала рукой в сторону котла.

— Никогда не нужно бояться признаваться в том, что вы видите, госпожа Рудик, — сказала она, и Мила нахмурила лоб, пытаясь понять, что она имеет в виду. — Я хочу вас предупредить, что способности, которые проявляются у учеников в Думгроте, бывают очень разными и зачастую непредсказуемыми. Свои таланты, какими бы они ни были, нужно пытаться развивать и учиться контролировать. Только при таком условии они не будут вас пугать.

Мила пыталась переварить в голове услышанное, поэтому просто смотрела на профессора и молчала.

Альбина кивнула и добавила:

— Если вам нечего больше мне сказать, то идите на следующий урок. Не стоит в первый же день опаздывать.

Мила кивнула и направилась к двери. В ее мыслях была такая сумятица, что она не могла собрать их в кучу, но, когда она уже подошла к двери, почему-то остановилась и нерешительно замялась. Мила не очень понимала, что произошло и как ей к этому относиться. Но, если уж быть до конца честной, она испугалась. Она подумала, что профессор может ей все объяснить, поэтому повернулась и сказала:

— Я… видела кое-что в воде.

Профессор кивнула.

— Я знаю, что видели.

Она подняла руку в воздух и сделала несколько вращательных движений в обратную сторону, после чего голубоватые, уже почти совсем прозрачные и похожие на легкую дымку надписи исчезли. Альбина повернулась к Миле.

— Видения — это редкий дар. Он дается далеко не каждому. И чаще всего передается по наследству. Поначалу это пугает. Потому что видения приходят не тогда, когда произнесешь заклинание и взмахнешь волшебной палочкой, а неожиданно, независимо от твоего желания, иногда в самый неподходящий момент, и несут с собой не то, что ты хочешь увидеть, а то, что ты должен увидеть. Одним словом — это один из тех редких талантов мага, которыми он не управляет. А то, что мы не можем полностью контролировать, вызывает естественный страх.

Она сделала паузу и добавила:

— Но в определенной мере этим все-таки можно управлять. Поэтому вы здесь.

Миле стало легче, она почти совсем успокоилась после слов Альбины, но вдруг у нее в голове мелькнула очень важная мысль. Она все-таки не сдержалась и спросила:

— Значит, у моей прабабушки тоже были видения?

Альбина выглядела немного обескураженной. Она развела руками.

— Честно говоря, я этого не знаю.

Мила пыталась не показать виду, что расстроилась, но, наверное, по ее лицу это было заметно, потому что профессор сказала:

— Что ж, так и быть, я попытаюсь это разузнать.

Мила вскинула голову и радостно заулыбалась, забыв даже о чудовище в воде. Ей ужасно хотелось узнать что-нибудь о своей прабабушке, и она была очень благодарна профессору, за то, что та решила ей помочь.

— Спасибо, профессор!

Альбина подняла руку в знак протеста:

— Не стоит. Лучше поспеши на урок. У тебя осталась одна минута, чтобы пройти в южное крыло замка и подняться в башню Геродота.

Мила никогда еще так быстро не бегала. Она чуть было не заблудилась, но, увидев в окне крытый мост между южным и северным крыльями замка, побежала в нужном направлении. Она промчалась по мосту и буквально взлетела по лестнице башни Геродота. Когда она забегала в кабинет истории магии, ученики как раз рассаживались по местам.

— Ты чего так долго? — спросил Ромка, когда она опустилась на стул рядом с ним. — Что за задание?

— Ничего особенного, — ответила она и кивнула головой в сторону большого окна, выложенного разноцветной мозаикой, возле которого стояла учительница.

— Добрый день, юные волшебники! — произнесла пожилая женщина в длинном платье, с белой, украшенной бахромой, шалью на плечах.

Она была маленького роста, наверное, даже ниже своих учеников и говорила высоким детским голоском. У нее были короткие и темные пушистые волосы и приподнятые брови, которые делали ее взгляд наивным и слегка удивленным.

— Меня зовут профессор Мнемозина, — представилась она. — Я буду преподавать у вас историю магии. Конечно, я знаю: многие считают, что история — предмет неинтересный.

По классу прошелся легкий говор. Наверное, некоторые выразили свое мнение, но ни слова, тем не менее, не было сказано так, чтоб можно было разобрать.

— Что ж, — в радостном предчувствии сказала профессор Мнемозина тонким звенящим голоском. — Это совсем не так. Действительно, на моих уроках вы не узнаете, как превратить жабу в птицу или перо сокола в стрелу. Но вы узнаете, что это можно сделать, потому что это делали другие. Богатый опыт тех чародеев, которые жили до вас — вот чем я поделюсь с вами в этой башне. Возможности того, о чем вы даже не подозреваете, тайны и загадки истории, которые, — она подняла вверх указательный палец и наклонила к нему голову, — попомните мои слова — однажды помогут вам разгадать ваши собственные загадки.

Класс, уже было зашуршавший между собой, примолк, услышав слово «загадки». Профессор блаженно прикрыла глаза и, раскрыв их, хитро улыбнулась.

— А загадки обязательно будут в вашей жизни.

Присев в деревянное кресло-качалку в нескольких шагах от окна, профессор произнесла:

— Обычно я начинаю свой рассказ не с самого начала той истории, где живет магия, волшебство и необыкновенные чудеса, а с начала истории нашего города, а если быть точной — с начала истории замка Думгрот, ибо все началось именно с него.

Витраж в окне за спиной профессора Мнемозины, на котором был изображен рыцарь, убивающий дракона, переливался синими, красными и зелеными бликами.

— Итак, — начала профессор, — замок Думгрот был построен тремя чародеями: Тавром, Древишем Румынским и Колодезем Славянином. Тавр — единственный, кто родился на этой земле. Он охранял леса, горы и всю живность, что здесь обитала. Говорят, что ему подчинялось всякое животное, даже драконы, которые в былые времена встречались на каждом шагу.

Древиш Румынский пришел с запада. Он был потомком знатного рода и принес с собой богатство и знание о власти. Сохранились картины, где он изображен в роскошных одеждах, расшитых золотом; в атласе, шелке, бархате. Древиш привел с собой прирученного им тролля, который нес на спине сундуки с золотом. Доподлинно известно, что благодаря этому золоту и был построен замок Думгрот. Кстати, название замка сохранилось за ним со времен его основания по сей день.

Солнце немного передвинулось, и уже другое окно заиграло красками: то, на котором дракон летел в небе, а на спине у него сидела дама в средневековом платье.

— Колодезь Славянин, — продолжала профессор Мнемозина, — пришел с севера. С ним были могучие воины и простые люди. Для этих людей были построены деревни за пределами того места, которое теперь называется Транспространственным посольством. Славянин и сам был воин — благородный и отважный. Он поклялся, что будет защищать каждого, будь то волшебник или простой человек, если он попросит его о помощи в любом добром деле.

Все трое волшебников жили в этом замке. Очень скоро всего в восьми верстах от замка построили деревню и назвали ее Плутиха. Раньше там жили ученики Трех Чародеев. Что касается города Троллинбурга, то он был основан…

Сзади кто-то подергал Милу за волосы, и она отвлеклась от рассказа профессора Мнемозины, чтобы обернуться. За ней сидела Белка и, дождавшись внимания Милы, кивнула в сторону соседнего ряда. Повернув голову, Мила поняла, что так возмутило Белку. В соседнем ряду, на две парты впереди, сидела Алюмина, а сбоку к крючку парты была привязана за лапу Пипа Суринамская, которая висела в воздухе, беспомощно шевелила передними лапами и дергала свободной задней.

— Садистка, — тихо прошипела сзади Белка, и Мила не могла не согласиться с ней. Честно говоря, она считала эту жабу просто отвратительной. Но, в конце концов, животное не было виновато в том, что выглядит мерзко. И уж тем более не заслужило, чтоб над ним так издевались.

— С тех пор, — голос профессора Мнемозины вернул Милу к истории Троллинбурга, — с тех пор ученики стали последователями своих учителей и разделились на три факультета. Замок Думгрот стал принимать в свои пенаты юных волшебников и давать им столь необходимые знания. А названия факультетов вы, конечно, знаете. Это: Золотой глаз — в честь грифона на гербе; Белый рог — в честь единорога, соответственно, и Львиный зев — подразумевает пасть рычащего льва, бросающегося в бой. Хочу только добавить, что герб Золотого глаза называют «Стерегущий грифон»…

Мила про себя отметила, что иначе его еще именуют «общипанным цыпленком».

— Поскольку его основная задача стеречь богатство и власть, — продолжала профессор. — Герб Белого рога — «Играющий единорог»…

Или «скачущий козлик», опять подумала Мила.

— А герб Львиного зева — «Вооруженный лев», помня о мече в его лапе…

— Нет, вы видели, что она вытворяет! — возмущалась Белка, когда они с Милой, Ромкой, Яшкой и Мишкой Мокроносом пришли в обеденный зал, который назывался Дубовым, и сели за небольшой круглый столик, поместившись как раз впятером. — Я бы ей за это руки оторвала! Нет, ну должен же был быть какой-то запрет на то, чтоб так издеваться над животными! Как вы думаете?

Мила ничего не думала по поводу таких запретов. Она не могла оторвать глаз от огромного дерева, растущего прямо в центре обеденного зала. Это был могучий старый дуб, благодаря которому обеденный зал и имел такое название. Его корни уходили куда-то в пол, а широкий ствол врастал в потолок, который наполовину закрывало несколько громадных веток, заросших листвой. С веток почти до пола свисали мощные золотые цепи. Мила была уверена, что они золотые, так ослепительно они сияли.

— Никогда не видела, чтобы деревья росли прямо из пола, — сказала Мила, когда на их столе стали чудесным образом появляться тарелки — и сразу с содержимым. Причем на каждой тарелке еда была разная. У Милы был омлет.

— Конечно, не видела, — согласился Ромка, отправляя в рот кусок куриного окорока. — Без колдовства не обошлось, можете мне поверить. Кстати, кормят здесь прилично. Уж я-то в этом разбираюсь.

В этот момент на столе начали появляться высокие кубки и, заглянув в свой, Мила увидела там томатный сок — ее любимый. Ужасно было интересно: кто заботится об их обеде и знает о гастрономических пристрастиях каждого?

— У тебя что? — спросила Мила, вытянув голову к кубку Белки.

— Миндальный коктейль, — ответила Белка.

Она первая покончила с обедом, не потому что быстро ела, а потому что у нее был самый скромный обед. Но по этому поводу Мила не переживала. Наверное, те, кто все знают, делают то, что нужно. Когда у Белки уже были пустые тарелки, у Милы еще оставался кусок желейного торта на блюдечке.

Пустая посуда перед Белкой исчезла, и Мила увидела, что ее подруга выложила перед собой какой-то мешочек, развязала его и стала перебирать пальцами содержимое, наверное, чтоб убить время, пока все доводят свой обед до финального свистка.

— Что это у тебя там? — с любопытством спросил Ромка.

— Это волшебные шишки, — гордо ответила Белка, вынимая одну из мешочка.

Мила кинула беглый взгляд: на вид самая обыкновенная сосновая шишка.

— И что же в ней волшебного? — недоверчиво усмехнулся Ромка.

— То, что ее можно превратить во что угодно.

— Глупости! — фыркнул Ромка. — Ничто нельзя превратить во что угодно. Нет такого заклинания.

— Нет, можно! — настаивала Белка.

— Очень хотелось бы посмотреть, — язвительно скривился Ромка.

Белка задумчиво посмотрела на шишку.

— Та-а-ак… — протянула она. — Во что бы ее превратить?

Она наклонила голову сначала вправо, потом влево, потом шмыгнула носом и достала из футляра палочку. Педантично закрыв футляр, она отложила его в сторону и, направив палочку на шишку, произнесла:

— Транспелия роза!

Но ничего не произошло. Шишка даже не шевельнулась.

— Почему-то не получилось, — пожала плечами Белка.

— Дай я попробую, — загорелся Ромка, подвигая шишку поближе к себе.

Он задержал дыхание и с таинственным видом прищурил глаза. Потом направил палочку на шишку и очень-очень быстро, как будто хотел, чтоб никто не разобрал слов, произнес:

— Мутациус ступа новый «Гарцующий шершень».

Но и в этот раз шишка ни во что не превратилась. Она как будто издевалась и, если бы могла издевательски хихикать, наверное, захихикала бы.

— Ерунда какая-то! — раздраженно бросил Ромка, зацепив шишку волшебной палочкой, так что она покатилась по столу, остановившись возле Яшкиного кубка с молочным коктейлем. — Верни свои шишки в лес! Там от них и то больше проку!

— Ты бы еще длиннее заклинание придумал, — разозлилась Белка. — Наговорил какой-то абракадабры!

Яшка, сидящий справа от Милы, грустно вздохнул. Он, наверное, разобрал слова Ромкиного заклинания, и ему очень хотелось, чтоб шишка превратилась в ступу, а тем более в новенького «Гарцующего шершня». Уж по поводу этой ступы профессор Ледович не стала бы говорить, что за пять минут она даже не взлетит. «Гарцующий шершень» был великолепен. Мила сама видела его в витрине магазина, когда они шли на Распределение Наследников. Яшка пошевелил палочкой шишку, как будто ожидал, что она проснется и вспомнит, что волшебная. Ромка с Белкой продолжали спорить, и Мила решила пока доесть свой кусок желейного торта. Она отломила кусочек ложкой и услышала, как Яшка опять вздохнул. Продолжая тыкать палочкой в шишку, он удрученно пробормотал:

— Абракадабра…

Мила не успела донести ложку до рта, как шишка затрещала. Белка с Ромкой перестали спорить, а Яшка испуганно одернул руку с волшебной палочкой.

И тут раздался взрыв, шишка заискрилась, и во все стороны полетели чешуйки.

— Ой, мама! — воскликнула Белка, когда чешуйки посыпались ей на голову. Белка отчаянно замахала руками.

В полсекунды засыпало весь стол, содержимое тарелок, кубков и желейный торт Милы. Чешуек было больше, чем самой шишки, и к тому же искры, разлетаясь, создавали настоящий фейерверк.

Но наконец все прекратилось. Белка перестала махать руками.

— Уф-ф-ф, — шумно и с явным облегчением выдохнул Мишка Мокронос.

Вытаскивая из волос чешуйки, Мила отодвинула от себя блюдце с тортом и сказала:

— Кажется, они все-таки волшебные.

— Н-н-да, — промычала Белка, — скажите спасибо, что нас не вымели отсюда метлой, как бедного Мамонта.

Все подняли друг на друга глаза и, вынимая чешуйки шишки кто из ушей, кто из-за пазухи, засмеялись.

После обеда они втроем, Белка, Ромка и Мила, пошли в парк Думгрота. Яшка и Мишка Мокронос решили отправиться в Львиный зев, а Ромке не терпелось побывать в парке. Все время, что они шли к воротам, ведущим во владения, примыкающие к замку, он вспоминал, что рассказывал об этом парке его прадед.

— Здесь стоят статуи всех тридцати трех богатырей и даже самого Черномора, — сказал он в тот момент, когда они вышли на узкую асфальтированную дорожку парка.

Мила оглянулась по сторонам. Она пока еще не видела ничего волшебного, кроме статуй симпатичных кучерявых купидончиков, застывших с нацеленными в воздух стрелами. Но зато видела, что все здесь очень красиво: высокие деревья, с толстыми, темными стволами — они казались очень старыми; диковинные цветы всевозможных причудливых форм, некоторые из них дотягивались им до пояса.

Первая, действительно волшебная статуя, которую они увидели, была статуя старой ведьмы, с единственным торчащим изо рта зубом и повязанным платком на голове. Она сидела в ступе и держала под мышкой помело.

— Это же Баба-Яга! — воскликнула Белка, а Баба-Яга в ответ на это причмокнула беззубым ртом.

— А этот фонтан называется «Борисфенская утопленница», — сказала Мила, читая надпись на арке, под которой и находился небольшой, круглый фонтан. В центре фонтана, полулежа, пристроилась статуя русалки с кувшином.

Когда они подошли ближе, русалка вдруг подмигнула Ромке и заулыбалась. Ромка в ужасе выпучил на нее глаза и поспешно отвернулся.

— Кажется, ты ей понравился, — сказала Белка.

— Ничего подобного, — ответил Ромка, и лицо у него при этом было хмурое. Пожалуй, к его удивлению примешивалось и другое чувство — что-то вроде неловкости.

— Где-то там дальше должна быть Летающая беседка, — сказала Белка. — Мне про нее Берти рассказывал. Пошли?

Мила с Ромкой кивнули и вслед за Белкой отправились искать Летающую беседку. По пути они встретили Горангеля. Мила сначала обрадовалась, но вдруг заметила, что он не один. Рядом с ним была высокая девушка, наверное, его сверстница, с длинными и блестящими белыми волосами. По цвету они были очень похожи на волосы Горангеля, и Мила в который раз с неприязнью подумала о своей рыжей копне и почувствовала, что завидует этой девушке.

Они оба — Горангель и его спутница — были в одеждах малахитового цвета с вышитыми на груди резвящимися единорогами.

— Привет, подшефные! — поздоровался Горангель, поравнявшись с ними. — Как первый учебный день?

— Хорошо, — ответила Белка.

Горангель повернулся к своей подруге и сказал:

— Познакомьтесь — это Лидия. Она тоже из белорогих. А это мои подшефные из Львиного зева.

— Привет! — хором сказали Белка с Ромкой, а Мила почему-то промолчала.

Горангель заулыбался и его подруга тоже. Мила и сама бы улыбнулась — настолько забавно прозвучали голоса ее друзей в унисон, — если бы у нее, непонятно по какой причине, не упало настроение.

— Вы, наверное, идете к Летающей беседке? — спросил Горангель.

— Да.

— Тогда поторопитесь. Я видел, как двое ребят ждали, когда мы ее освободим. Мне кажется, они и сейчас неподалеку.

— Тогда мы пойдем, — забеспокоилась Белка.

— И не забудьте о «Часе точного попадания», — сказал Горангель.

В этот раз они переспросили уже в три голоса:

— О чем?!

Горангель и его подруга опять обменялись улыбками. А Мила почему-то подумала, что Лидия ей совсем не понравилась.

— Вы наверняка видели в парке статуи кудрявых купидонов со стрелами? — спросил он.

Друзья закивали головами.

— Да, видели.

— С двух до трех часов, сразу после обеда, купидонам официально разрешено пользоваться стрелами, — начал объяснять Горангель. — В обычное время им это запрещено, но тем не менее этим стрелкам необходимо практиковаться, поэтому им выделили специальное время, чтобы не потеряли сноровку.

Ромка почему-то посмотрел на статую «Борисфенской утопленницы», и лицо у него испуганно перекосилось. А Белка поинтересовалась:

— А что будет, если попадут?

— А-а-а, — задумчиво протянул Горангель и, улыбнувшись, ответил: — Вполне возможна легкая эйфория в течение нескольких часов. Они стреляют почти вхолостую — настоящих стрел Амура им не выдают. Но и те, что есть, могут заставить на время влюбиться в первого, кто попадется на глаза.

Ромка опять покосился на русалку, а потом взволнованно спросил:

— А сколько сейчас времени?

Горангель протянул руку и указал на большие часы на стене башни Геродота. Они показывали половину второго.

— Ну, мы пошли, — сказал Ромка.

— Удачного полета! — пожелал Горангель и, помахав им рукой, ушел вместе со своей подругой.

Когда они, наконец, увидели Летающую беседку — мраморную, с резными колоннами, то сразу поняли, о каких парнях говорил Горангель. Возле беседки Мила увидела Берти, а с ним еще одного парня.

— Эй! — крикнул Берти, который уже стоял внутри и держался за мраморную колонну. — Сестрица, Рудик и Лапшин — вот это встреча! Скажите спасибо, детки, что мы не улетели без вас. Милости прошу к нашему шалашу.

Пока Берти рассыпался в знании пословиц и поговорок, Мила рассматривала его друга. Это был высокий парень — немного уступающий по росту Берти, — смуглый, с темными, по-восточному раскосыми глазами и с длинными, до плеч, черными волосами, падающими на глаза.

Мила зашла в беседку последняя. Только она ступила обеими ногами на мраморный пол, как беседка плавно взмыла в воздух. Настолько плавно, что этого можно было бы даже не почувствовать. Мила подошла к перилам и посмотрела вниз. Беседка медленно поднималась в небо, открывая взгляду вид на парк и замок. Среди листвы Мила увидела приближающихся к воротам Думгрота Горангеля и Лидию. Борисфенская утопленница, следя за полетом беседки, махала им рукой и, повернув голову, в шаге от себя Мила увидела недовольное лицо Ромки. Она не смогла сдержать улыбки, глядя на него. Заметив это, Ромка сначала погрозил ей кулаком, а потом тоже улыбнулся.

— Даже не думай об этом, — еле слышно предупредил он, и Мила тихо засмеялась.

— Знакомься, Тимур, — сказал Берти, обращаясь к своему другу, — это Рудик. Я ее уважаю. Хоть и мала ростом, — заявил он, приглядываясь к Миле, как будто хотел на всякий случай разглядеть ее еще раз, и, удовлетворенно кивнув, подытожил: — Но человек что надо.

— Тимур, — без особой нужды представился парень, потому что благодаря Берти его имя уже все знали.

— Я, вообще-то, тоже из Львиного зева, просто еще не встречались, — пояснил он.

— А еще он мой лучший друг, — так гордо заявил Берти, что всем сразу захотелось в это поверить.

— Следующий субъект — Роман Лапшин, — отрекомендовал средний Векша. — Тоже вроде парень ничего, — и под конец, повернувшись к Белке, тяжко вздохнул и коротко сообщил: — Это сестрица. Подает надежды.

Мила посмотрела вниз и заметила, что они пролетают над городом, мимо Менгира. Верхние этажи по-прежнему были скрыты густым ватным потолком облака, сквозь который ничего нельзя было разглядеть.

— А как беседка знает, куда лететь? — спросила Мила.

— Да она всегда одинаково летает, — махнул рукой Берти. — Она же не сама по себе летит, а под влиянием заклинания. Когда накладывали на нее чары, задали ей определенный маршрут. Вот она его отработает и вернется на место, так что дольше, чем положено, не полетаешь, — Берти фыркнул и добавил: — Порядок…

Судя по интонации старшего брата Белки, было понятно, что он не очень высокого мнения о порядке.

— Вы бы лучше в «Слепую курицу» сходили, — посоветовал Тимур и усмехнулся: — Помнишь, Берти, как мы в прошлом году туристов развели?

— Это когда они ни за что не хотели верить, что мы выпьем на двоих ведро «Глазуньи» и рискнули поспорить с нами на пригоршню золотых? — оживился Берти.

— Ну да! — начиная покатываться со смеху, подтвердил Тимур.

— Вот умора была! — тоже захохотал Берти.

— И куча золотых троллей в кармане! — добавил Тимур, хватаясь за живот. — Этим чудакам и невдомек, что мы этой «Глазуньей» ведрами каждый день упиваемся. Они только от одного ее вида сознание теряют.

Мила, улыбнувшись заразительному смеху Берти и Тимура, посмотрела на Белку. Но у той лицо было не очень доброжелательным.

— О чем это они? — спросил Ромка.

— Даже знать не хочу! — недовольно проворчала Белка.

Оставив хохот одного Векши и ворчание другой, Мила наклонилась над мраморными перилами беседки. В этот момент они летели, наверное, на самой высокой точке по маршруту, и сердце Милы радостно забилось от увиденного. Замок Думгрот на холме, Троллинбург чуть ниже в долине, башенки Львиного зева, Главная площадь, до отказа заполненная людьми, — все это показалось ей настолько красивым и великолепным, что Мила подумала: это самое замечательное и неповторимое место на Земле. Она никогда не летала на самолетах, но была уверена, что лучше того, что можно увидеть из Летающей беседки, ничего на свете не существует.

Глава 8

«Конская голова» и «Слепая курица»

Шла первая неделя занятий. Чаще всего по расписанию у меченосцев были уроки антропософии, которую преподавала их декан — профессор Ледович (Мила заметила, что между собой меченосцы всегда называли ее только по имени — Альбина).

На уроках антропософии они узнали, что заклинания бывают трех видов: бытовые, служебные и заклинания стихий. Некоторые были простые, такие как «Свет» или «Погасни». Но были и сложные, по крайней мере никто из меченосцев таких слов прежде не слышал: «Апертус», «Тенебрас», «Аннексио», «Коллапсо» и другие.

Одни открывали все, что заперто. Другие нагоняли кромешную тьму. Третьи заставляли разные предметы по приказу лететь прямо в руки. А четвертые взрывали все, что угодно: от тюбиков с зубной пастой до громадных арбузов Ориона.

Оказалось, что куратор, которым у меченосцев был Горангель, нужен был не только для того чтоб в первый день привести их в школу. Задачей Горангеля было познакомить меченосцев с тем, как живут белорогие. И однажды, вместо того чтобы идти в класс на урок, меченосцы спустились с Думгротского холма вслед за Горангелем по старой каменной лестнице с шаткими деревянными перилами к усадьбе белорогих.

«Конская голова» была большой деревянной одноэтажной усадьбой. А так как людей в ней обитало много, то эта усадьба простиралась до самого подножия гор в одну сторону и до невысокого подлеска в другую. Возле деревянных ворот усадьбы, сбитых из необтесанных бревен, застыли два белых гарцующих единорога. Точно такой же был и на гербе, на воротах усадьбы. Только на гербе был один единорог, а в скульптуре их было двое. Они были повернуты друг к другу лицом, и со стороны казалось, что они переговариваются при помощи взглядов. Когда Мила подошла поближе, то увидела, что оба единорога деревянные, просто покрашены белой краской. Кто-то очень постарался, вырезая из дерева этих чудесных животных.

Подул ветер, и бело-зеленый флаг над парадным входом усадьбы затрепетал, напоминая хлопающую крыльями большую птицу, взмывающую в небо.

Следуя за Горангелем, они прошли мимо огородов: длинных грядок с великолепными громадинами-арбузами и оранжево-желтыми дынями. Потом потянулась длинная цепь амбаров, сараев и разных личных пристроек. Возле одной кем-то аккуратно была уложена поленница, а рядом валялись большие топоры и неубранная гора отрубленных сучьев.

Не доходя до псарен и конюшен, они встретили Ориона. Старик сегодня был одет в серые мешковатые штаны и серую рубаху, подпоясанную все тем же зеленым поясом. Услышав от Горангеля, что он ведет ребят к псарням, Орион загадочно произнес: «Ах, к псарням!» — и решил к ним присоединиться.

— Здесь мы все и живем, — сказал Орион, шагая впереди всех. — Мои белорогие и я.

— Профессор, — обратился к старику Мишка Мокронос, — а вы сами где учились?

— Сам-то? — повторил Орион и ответил, окая на каждом слове: — Само собой, в Белом роге. Я вообще здешний. И отец, и дед, и я, понятное дело, — все в Плутихе выросли. Я эти места как свои пять пальцев знаю. Лучше меня, если надо, проводника не найдешь. Но вам одним дальше Троллинбурга ходить не положено.

— Нам это уже говорили, — капризным тоном сказала Алюмина.

Орион искоса глянул в ее сторону, но промолчал.

* * *

— Когда имеешь дело с драконовыми псами, нужно зарубить себе на носу две вещи, — говорил Орион, когда они стояли у неуклюжего строения с маленькими окнами высоко под потолком и квадратным отверстием внизу двери. — Во-первых, драконовы псы ни под каким видом не выносят лягушек, жаб и других болотных тварей. У них на это дело аллергия. Ригель не исключение.

— А кто это — Ригель? — спросил Мишка, шаря взглядом по округе. — Вы нам покажете?

— Неймется, смотрю, — качнул головой Орион и подошел к псарне. — Ну что ж, знакомьтесь.

Он толкнул дверь, и все застыли в ожидании.

— Ригель! — позвал Орион громким басом.

Сначала ничего не происходило. Все неотрывно смотрели на темный прямоугольник, ведущий в псарню, боясь пропустить тот момент, когда появится Ригель. Когда что-то шевельнулось за дверью, все взволнованно зашептались.

— Хорошая девочка, — подбадривал Орион. — Выходи. Не бойся.

В этот момент в проеме двери показалась огромная лохматая морда. Сонные влажные глаза, вываленный наружу язык синего цвета и сильные, мощные лапы — Ригель была просто огромной для собаки и выглядела угрожающе.

— Собака… — разочарованно выдохнул Мишка и вдруг осекся, широко округлив глаза.

Псина сделала шаг, потом еще один и все увидели, что по земле вслед за ней волочится толстый, извилистый хвост с похожим на наконечник стрелы уплотнением на конце. Это был самый настоящий хвост дракона, как и задние лапы: громадные, длиннопалые и перепончатые, с устрашающими на вид когтями.

Ригель сделала еще несколько шагов, переваливаясь задней частью тела из стороны в сторону, так как драконьи лапы почему-то ступали очень криво. Когда она повернулась назад к стоящему позади нее Ориону и подняла на него глаза в ожидании, все увидели, что лохматой была только голова. Дальше шерсть равномерно редела и плавно переходила в чешуйчатую зеленовато-бурую драконью кожу.

— Не хватает только драконьих крыльев, — с восхищением пялясь на Ригель, сказал Ромка.

— О нет! — отозвался Орион. — Эта порода рождается без крыльев. Вот в Греции, да, там крылатых выращивают. Но нам они ни к чему. Бывают порой опасны. Характер слишком самостоятельный.

Он наклонился к Ригель и любовно почесал ее за ухом. Та от удовольствия вытянула морду.

— А эти твари добрые, — елейным голосом протянул Орион, распрямляя спину. — Самые дружелюбные из всех волшебных тварей. И до чего же привязчивы!

Мила заметила, что Ригель начала как-то странно дышать, щуря глаза и сопя носом.

— К людям всей душой, не то, что другие существа, — продолжал Орион. — Грифоны, к примеру, людей не любят и к себе так просто не подпускают. Могут при случае за волосы схватить и оставить плешь на голове. А эти всегда со щенячьей радостью к человеку, все-таки одна половина у них собачья.

Белка поежилась, видимо, живописно вообразив, как после встречи с грифоном остается без скальпа, а Ригель тем временем все хаотичнее вдыхала в себя воздух.

— Что это с ней? — спросил Ромка, заметив странное поведение драконовой собаки.

В этот момент замолчал и Орион, с удивлением глядя на Ригель.

— Странно… — сказал он, нахмурив брови, и, обернувшись к ребятам, спросил: — Никто тут ненароком не прихватил с собой какую-нибудь жабу?

Ригель в этот момент задышала так шумно и лихорадочно, что никто не успел ответить. Ромка осторожно шагнул назад, а Белка запрыгнула за спину Яшки Бермана, у которого коленки вдруг начали отбивать дробь кастаньет.

Глядя на страданья Ригель, Мила вдруг прозрела. Алюмина! Ведь она свою Пипу везде за собой таскает!

Только Мила хотела это сказать, как Ригель с клокочущим стоном втянула в себя большой глоток воздуха и, сморщившись, отчаянно чихнула. И в то же мгновение от собственного толчка оторвалась от земли, и, отлетев пулей метра на два назад, угодила прямо в усеянный колючками куст терновника.

Через секунду из колючих зарослей послышалось тихое, жалобное поскуливание.

Алюмина и стоящие рядом с ней Анжела с Кристиной засмеялись. Последние две сквозь смех неуверенно поглядывали на терновые заросли, а Алюмина хохотала что есть мочи.

— Ей же больно! — сочувственно воскликнула Белка, переведя взгляд с кустов, где стонала Ригель, на Алюмину, и из жалостливого он сразу сделался хмурым.

— А эти ржут! — сквозь зубы процедил Ромка.

— Лучше бы они этого не делали, — качая головой, заметил Горангель.

— Ригель! — ринулся на помощь Орион, на ходу сокрушаясь: — Вот чешуя садовая!

Вдруг повизгивание прекратилось, и терновник подозрительно зашуршал. В следующее мгновение из куста молнией выпрыгнула Ригель и, приняв боевую стойку, осклабилась, рыча в сторону своих насмешников. Ее драконий хвост яростно метался по земле из стороны в сторону, поднимая клубы пыли.

Алюмина громко завизжала, пятясь назад.

Ригель отреагировала мгновенно. Она прыгнула вперед и так оглушительно гавкнула, что в горах, у подножия которых находилась усадьба, отозвалось эхо.

Алюмина взвизгнула и, покачнувшись, упала на свой толстый зад, так что Пипа Суринамская выскочила из ее рук и отлетела в сторону, шмякнувшись на голову Яшке. Он ойкнул от неожиданности, но чудом поймал жабу, не дав ей упасть на землю.

Ригель продолжала наступать на Алюмину, рыча все воинственнее и обнажив острые клыки. Анжела с Кристиной с перекошенными от страха лицами кинулись от нее врассыпную, оставив Алюмину один на один с Ригель. У Милы в голове промелькнула странная мысль, что из троих насмешниц Ригель почему-то сосредоточилась на Алюмине.

— Ригель! — громко выкрикнул Орион, когда расстояние между драконовой собакой и Алюминой опасно сократилось, и скомандовал: — К ноге!

Псина издала короткий, как будто предупреждающий рык, вытягивая морду к Алюмине, а потом с видимой неохотой, пофыркивая и неуклюже перебирая задними лапами, затрусила к Ориону.

— Ты что это вытворяешь, чешуя твоя бедовая! — прикрикнул он на псину, а та безо всякого чувства вины улеглась у него в ногах, вывалив синий язык из пасти и тяжело дыша.

— Поднимите ее, — сказал Орион, кивая в сторону Алюмины. — Нечего здесь рассиживаться.

Анжела с Кристиной помогли подняться трясущейся от страха Алюмине. Клыки драконовой собаки, наверное, показались ей не слишком забавными.

— Возвращаемся к тому, что я говорил, — хмуро сказал Орион, и было заметно, что его благожелательное настроение испортилось. Окая с еще большим ударением, он продолжил: — Остановились мы на том, что есть две вещи, которые не терпят драконовы псы. Во-первых, как я уже сказал, — он покосился на Пипу Суринамскую, которую Яшка как раз в этот момент возвращал Алюмине, — никаких жаб чтобы я больше на моей территории не видел. Здесь животных, птичек и даже цветочки показываю я и такие, какие посчитаю нужным. А во-вторых, драконовы псы не переносят, когда над ними смеются. Ни на что другое они не обижаются. Но когда над ними потешаются, становятся сами не свои.

Орион обвел взглядом притихших ребят и кивком головы подытожил:

— Одним словом, если голова для вас непосильная ноша, можете смело хохотать над драконовой собакой. И тогда ваш котелок на плечах совершенно перестанет вас донимать.

Ригель глухо гавкнула, почти не раскрыв пасти, как будто соглашаясь со словами Ориона.

Разгневанный не на шутку Орион сказал, что ему пора идти и, прихватив с собой Алюмину с жабой, оставил ребят на Горангеля. Более доброжелательный Горангель разрешил всем желающим приблизиться к Ригель и почесать ее за мохнатыми ушами. Мила очень удивилась, когда узнала, что Ригель, как и все драконовые собаки, больше всего любит обычное овсяное печенье, которое каждый день за завтраком было на столе у меченосцев. К слову, почти все, кроме Яшки Бермана, это печенье есть отказывались и чаще всего его скармливали всеядному Полиглоту. Мила решила, что нужно будет обязательно принести печенье Ригель и угостить ее.

* * *

Кроме антропософии и походов в «Конскую голову», конечно же, были и другие занятия, например магические музыкальные инструменты. Ромка, увидев в расписании этот предмет в первый раз, заявил, что лучше скормит себя на завтрак Полиглоту вместо овсяного печенья, чем будет слушать музыку. А Белка, наоборот, проявила интерес, сказав, что просто обожает музыку.

Кабинет магических инструментов очень напоминал театр. Парты поднимались амфитеатром по кругу, а внизу было что-то вроде полукруглой сцены, с одной стороны которой колыхался занавес с расхаживающими на нем трубадурами и миннезингерами. Посредине этой сцены стоял разукрашенный яркими картинами клавесин. А на крышке клавесина сидела птица с удивительным хвостом, похожим на диковинный музыкальный инструмент. Сначала Мила решила, что это павлин, но, присмотревшись внимательнее, почему-то засомневалась.

Рассаживаясь кто куда, ребята показывали пальцами на птицу и спрашивали друг друга, что она здесь делает. И пока ученики по двое и по трое заходили в класс, птица с музыкальным хвостом что-то сосредоточенно пела. Хотя пение это было странное: она и шептала, и говорила, и посмеивалась, и издавала звуки, похожие на топот десяти пар ног шаркающих по лестнице учеников.

— Она что, передразнивает нас всех? — хмуро спросил Ромка, усаживаясь рядом с Милой справа.

— А по-моему, очень красивые звуки, — сказала Белка, устраиваясь с левой стороны. — Так необычно.

Когда все меченосцы собрались, птица спрыгнула с крышки клавесина на клавиши, потом с клавиш на стул, а оттуда на пол и, покачивая чудо-хвостом при ходьбе, скрылась за занавесом, ничуть не потревожив живущих на нем музыкантов. Через пять секунд, не больше, из-за занавеса вышел профессор Лирохвост. Сегодня он был одет не так празднично, как в день Пира, но все же очень элегантно: весь отутюженный и открахмаленный. А волосы его сейчас были приглажены и собраны сзади в короткий хвост.

— Разумеется, мы с вами уже знакомы, — сказал он, улыбаясь и опираясь одной рукой на клавесин. — Но, если кто забыл, представлюсь — профессор Антуан Лирохвост, преподаватель магических инструментов и нотной грамоты.

— Он что, француз? — восхищенно зашептала Миле в левое ухо Белка, одарив профессора Лирохвоста влюбленным взглядом.

— Мы что, будем ноты учить? — яростно зашипел в правое Ромка. — Мне этого и в обычной школе хватило по самое горло.

— Я думаю, все вы достаточно слышали о волшебных дудочках, обладающих гипнотической силой; об усыпляющих арфах; скрипках, заставляющих пускаться в пляс; барабанах, собирающих не один строй марширующих ног и так далее, и так далее…

Некоторые в классе согласно загудели.

— Все это и много других восхитительных музыкальных инструментов, обладающих чудесными колдовскими свойствами, является самым прекрасным, самым утонченным и изысканным из всего волшебного, что существует в мире. Музыка — сама по себе волшебство, но волшебная музыка — это чистейшее волшебство. Тот, кто сможет проникнуться миром музыки, одновременно научится тонкому восприятию окружающего нас мира.

Голос профессора подрагивал от торжественности, а вид у него был такой, словно он собирался воспарить к потолку: он почему-то смотрел не на ребят, а куда-то вверх.

— Чего не люблю, — ворчливо пробормотал Ромка, — так это музыки.

— Нам с вами, — с вдохновением продолжал профессор Лирохвост, — предстоит не только научиться владеть музыкальными инструментами, но и узнать, как противостоять их чарам. С чего мы, пожалуй, и начнем. И для этого нам нужно освоить заклинание «Отключение музыкального слуха».

Профессор Лирохвост вынул волшебную палочку из футляра, который очень напомнил Миле футляр Белки, и произнес:

— Сначала следим за тем, как это делаю я, потом повторяем. Итак… Подносим палочку к левому уху… Только, пожалуйста, к левому. Отправите заклинание в правое ухо — будет звенеть в ушах пожизненно. Очень трудно расколдовать.

Профессор неуверенно обвел взглядом амфитеатр, и его рука с палочкой безвольно упала; на лице отразилось глубокое потрясение.

— Прошу вас, поднимите все левую руку, будьте так любезны, развейте мои сомнения.

Мила на мгновение задумалась и подняла левую руку. Однако профессор почему-то выглядел очень удрученным. Обернувшись по сторонам, Мила поняла, что на это у него были серьезные причины: примерно полкласса подняли вместо левой правую руку.

Нервно перебирая в пальцах палочку, профессор огорченно выговорил:

— Так… Это очень осложняет дело…

Он лихорадочно переводил взгляд с правых поднятых рук на левые и наконец остановился.

— А! Вот вы! — воскликнул он и Мила с Белкой, переглянувшись, одновременно поняли, что профессор обращается к Белке. — Да-да — вы! Как ваше имя?

— Беляна Векша, — зардевшись, ответила Белка.

— Ах! Да-да, я вас помню! Как же, как же… На Распределении… — торопливо заговорил профессор Лирохвост. — Это ведь вас лев напугал так, что вы упали, бедняжка?

Кое-кто в классе, включая Ромку, припомнив этот инцидент, захихикали. Но Белка почему-то не обратила на это ровно никакого внимания. Она была безмерно счастлива оттого, что профессор Лирохвост ее запомнил. Наверное, он произвел на нее впечатление еще в тот день, когда галантно не дал ей упасть с лестницы.

— Обратите, пожалуйста, внимание на госпожу Векшу, — громко объявил профессор Лирохвост. — И делайте точно так же, как она. Заметьте, что рука, которая у нее поднята, — это левая.

Белка от гордости покраснела до кончиков ушей и вытянулась как струна, пытаясь оправдать оказанное ей доверие.

— Итак! — снова произнес профессор, направляя палочку в сторону своего левого уха. — Повторяем: Тимпанум Параакузия!..

После того как урок закончился, Белка еще долго не давала покоя ни Миле, ни Ромке, изливая на них свое восхищение профессором Лирохвостом. Она в буквальном смысле стала его самой верной почитательницей. В конце концов Ромка, не выдержав, пригрозил ей, что, если она не прекратит свои трели, он отправит Тимпанум Параакузия ей сразу в оба уха, и тогда она поймет смысл выражения «звенеть пожизненно». Белка была вынуждена замолчать.

* * *

В среду они втроем решили последовать совету Тимура и отправились в «Слепую курицу». Это было самое популярное в городе кафе, по крайней мере со слов Берти и Тимура, которые просиживали там часами каждый день, после занятий. Берти говорил, что там частенько можно поспорить с каким-нибудь волшебником, который в городе проездом. Чаще всего предметом спора становилась «Глазунья». А что это такое, Миле, Ромке и Белке предстояло узнать.

Кафе, как ни странно, они нашли без проблем, следуя маршруту, который им в двух словах описал Берти. Это было старенькое кирпичное здание, одноэтажное и кривое. Над аккуратно покрашенными горчичной краской дверями на вывеске красовалась надпись «Слепая курица», а по обеим сторонам двери, освещая вывеску, горели два больших желтых фонаря. Ромка открыл дверь, и они вошли в кафе. Не успели ребята переступить порог, как на них обрушилось целое полчище звуков. Кафе и его посетители жили очень насыщенной жизнью — говор стоял неимоверный, намного хуже, чем в первый день в «Перевернутой ступе» или в переполненном холле Думгрота.

Толстый мужчина с очками на лысеющей макушке и моноклем в правом глазу заливался громоподобным смехом. Два худых господина потягивали дым из кальяна, засунув в рот трубки. Прибор у них был один на двоих и наполнен он был чем-то ядовито-желтым, удивительно напоминающим лимонад, который яростно бурлил, как будто его кипятили.

— Куда это мы попали? — спросил Ромка, с интересом озираясь по сторонам.

Заметив за одним из столиков пепельно-русую голову Берти, Мила сказала:

— Кажется, все правильно.

— Это же Берти! — проследив за ее взглядом, воскликнула Белка. — А с ним Тимур.

В этот момент Берти тоже их заметил и, подзывая, помахал рукой.

Они сели за небольшой квадратный столик у стены.

— Ну что, други! Добро пожаловать в «Слепую курицу», — поприветствовал Берти и, подзывая официанта, добавил: — Сейчас будете проходить боевое крещение.

— Какое крещение? — занервничала Белка.

— Не дрейфь, сестрица, — доброжелательно усмехнулся Берти и сказал подошедшему официанту: — Три «Глазуньи», пожалуйста.

Официант, даже не удостоив их взглядом, поставил в блокноте три галочки и отошел.

— Что за «Глазунья»? Какой-нибудь гоголь-моголь? — спросил Ромка. — И почему он заказ не записал?

— Глазунья здесь — самый популярный напиток, — ответил Тимур, хлебая что-то из деревянного стакана. — Они его никогда не записывают.

В разношерстной гамме звуков Мила разобрала ритмичное, глухо шлепающее постукивание. Она повернулась к стене и посмотрела вверх. На длинном узком холсте, написанном маслом, стремительно мчалась белая курица, покачивая на бегу розовым гребешком.

Бумс! Раздался тупой удар, когда курица с разгона впечаталась гребешком в край полотна. Она медленно сползла по краю рамки, несколько мгновений полежала, потом опять поднялась и как угорелая бросилась в обратную сторону.

Мила проследила за ней взглядом.

Бумс! Еще один удар и клюв застрял во внутренней стороне рамки. Курица задергала розовым гребешком, пытаясь освободиться.

— Что это с ней? — вслух спросила Мила.

Берти повернулся, посмотрел на полотно с сумасшедшей курицей и ответил:

— Так она же слепая! Ничего не видит, вот и бьется головой о стены. Ты что, не читала, что на вывеске написано?

В этот момент курица, уже освободив свой клюв, шлепала на бешеной скорости по полотну навстречу краю картины.

Бумс!

— Ой, какой ужас! — воскликнула Белка, с непритворной жалостью глядя на курицу.

Подошел официант и поставил на стол заказ. Мила, Ромка и Белка разобрали деревянные кружки.

— Фу-у-у! — кисло протянула Белка, заглядывая в свою кружку.

Мила тоже посмотрела в свою и мгновенно согласилась с этим «фу-у-у»: на белой пенистой жидкости она увидела несколько моргающих глаз, глядящих на нее из деревянной емкости. Ей даже показалось, что они разглядывают ее с интересом.

— Я это пить не буду, — заявила Белка, отодвигая свой заказ в сторону и брезгливо морщась.

— Ну и зря, — сказал Берти, с невозмутимым видом отпивая глоток из своей кружки, и Мила поняла, что у него там то же самое.

— Это, наверное, не настоящие глаза, — хмыкнул Ромка, беззаботно усмехаясь, — просто иллюзия, колдовство, — он деловито закивал. — Значит, так: заколдовали пузыри… э-э-э… м-м-м… вот и кажется, что там глаза моргают.

Он смело отхлебнул из кружки, а Берти с Тимуром быстро переглянулись и в ожидании уставились на Ромку, не скрывая широких улыбок.

Мила держала свою порцию в руках, но пить не решалась. Она посмотрела на Ромку, когда тот опускал кружку. Лицо у него было сморщенное. Он клацнул зубами, и во рту у него что-то лопнуло.

— Глаза циклопов-головастиков с болот Черной Пади, — объявил Берти, усмехаясь. Он вскинул вверх кружку и кивнул Ромке: — Приятного аппетита!

Ромкины глаза поползли на лоб. Он весь пожелтел и одним махом глотнул содержимое рта. С перекошенной физиономией он поставил свою кружку на стол и с видом человека, еле сдерживающего рвотные потуги, приглушенным голосом сказал:

— С-спа-с-сибо.

Берти с Тимуром дружно рассмеялись, вливаясь хохотом в общий гомон, и, подняв руки, хлопнули друг друга по ладоням.

— Ну вот, — сквозь смех выговорил Берти, хватаясь за живот, — один боевое крещение прошел.

— А что это за Черная Падь? — спросила Мила, когда они перестали смеяться.

— О-о-о! Легендарное место… — протянул Берти.

— Да ладно! — скептически махнул рукой Тимур. — Сказки все это.

— Нет, друг, ты не прав, — назидательно покачал головой Берти.

Ромка, Мила и Белка переглянулись между собой.

— Вы о чем? — спросила Мила.

— Какие сказки? — ожил Ромка, к которому постепенно возвращался здоровый цвет лица.

— Говорят, — таинственно прошептал Берти, — на болотах Черной Пади живет монстр. По слухам, лет ему не меньше тысячи, а людей он слопал раза в два больше…

— Не заливай! — усмехнулся Тимур. — Все монстры давным-давно вымерли, как динозавры.

Берти в запале открыл рот, чтобы возразить.

— Боюсь, что не вымерли, — сказал кто-то возле них. Берти медленно закрыл рот.

Хрипловатый и сухой голос принадлежал одноногому человеку с костылем, стоящему возле их столика. У него была острая бородка и седоватая взлохмаченная шевелюра, а на груди беленькая табличка с надписью: «Одноногий Шинкарь — хозяин заведения». Цепкий взгляд из-под бровей оглядел ребят всех по очереди и остановился на Тимуре.

— Чер-Мерсское чудище существует. Твой друг верно говорит: Черная Падь — опасное место. На южных болотах — где вылавливают циклопов — спокойно, но на северных… Есть, правда, смельчаки, которые и там побывали, но, — Шинкарь выразительно качнул головой, — мало кто возвращался.

— А откуда он там взялся, этот монстр? — спросил недоверчивый Тимур.

— О-о-о! — протянул Шинкарь, поднимая поочередно их чашки и протирая стол мокрой тряпкой; когда он закончил, выпрямился и таинственно добавил: — Вы должны знать эту историю.

История, которую рассказал одноногий шинкарь

Во времена Трех Чародеев появился в этих землях черный колдун. Обманом и злыми чарами заманивал он в свой замок селян. Никто из тех, что ушли за ним, поддавшись на обманчивые речи и щедрые посулы, не возвращался. Страх одолевал людей и пошла молва, что собирает чернокнижник войско из живых мертвецов, которые подчинились его злой воле.

Чародеи, которые возложили на себя заботу об этом крае, ополчились на колдуна. Но был у чернокнижника защитник — дракон, рожденный в недрах пещер, где кипит и разливается огненная лава. Напал дракон на деревню Плутиху, как велел ему колдун, поскольку знал он, что живут там те, кто первыми встанут на борьбу с ним.

Чародеи, собрав все свои силы, двинулись на подмогу. Войско славных витязей вел Славянин. Древиш с самой высокой башни Замка Чародеев поражал дракона громом и молниями, а Тавр созвал на помощь зверей и птиц: быстрокрылых орлов и могучих медведей, чтоб преследовали они дракона и на земле и на небе. Общими усилиями загнали они порождение пены огненной в глубь леса к озеру Серебряной Зыби. Там бы ему и пропасть, но черная сила колдуна спасла дракона. Скрылся он под гладью озера, и услышали воины Славянина его жуткий рев из глубины. В тот же миг озеро превратилось в гиблое болото.

Теперь уж забыто озеро Серебряной Зыби, потому как с тех самых пор никто не называет это место иначе как Черная Падь. А дракон живет там и по сей день.

— Сколько лет этой истории? — пренебрежительно спросил Тимур, когда Шинкарь замолчал. — Давно уже пора придумать что-нибудь посвежее.

Хозяин озадаченно наклонил голову и почесал макушку.

— Посвежее-то оно, конечно, можно, — пожал плечами он. — Но дракон Черной Пади никуда от этого не денется. Что есть, то есть.

— Дракон! — кичливо фыркнул Тимур. — Какой дракон!? Это же сказка!

Хозяин, приподняв брови, окинул Тимура многозначительным взглядом и, словно обращаясь к самому себе, проговорил:

— Надо было ему об этом сказать, когда он мне ногу отхватил. Может, я бы его развеселил, так он бы меня и есть передумал. Гляди, расщедрился бы и ногу назад вернул.

Тут хозяина позвал кто-то из посетителей, и, коротко извинившись, он закостылял в другой конец зала. А пятеро ребят с открытыми ртами смотрели ему вслед.

Спустя две минуты между Берти и Тимуром разгорелся жаркий спор. Тимур ни за что не хотел поверить в правдивость слов Шинкаря, а у Берти, наоборот, никаких сомнений не было. Мила же, глядя на тяжко передвигающегося между столиков одноногого хозяина «Слепой курицы», подумала, что лучше где-то в безопасном месте спорить о Чер-Мерсском чудовище, чем встретить его наяву.

— А по-моему, он все-таки заливает, что ему ногу оторвало водяное чудовище, — недоверчиво упорствовал Тимур спустя полчаса, выпивая уже третью «Глазунью».

— А я тебе говорю, что он не врет, — возражал Берти. — Про этого зверюгу многие знают. Говорю тебе, он есть.

Когда Мила, Ромка и Белка уходили, оставив полные чашки с моргающими глазками на столе, Тимур с Берти все еще спорили.

С каждым днем Мила все больше и больше узнавала о волшебном мире Троллинбурга, и он все больше и больше ей нравился. Даже истории о монстрах и чудовищах казались ей ужасно увлекательными, ведь ничего подобного она раньше не знала. И еще больше ей предстояло узнать. Так что Мила надеялась, что впереди ее ждет немало интересного и волшебного.

Глава 9

Замок над прудом

— Есть ли вопросы по домашнему заданию? — Альбина обвела взглядом класс — вопросов не было.

В кабинете антропософии стояла необычная тишина. Сегодня ребятам предстояло продемонстрировать, как они освоили заклинания воды. Первая неделя занятий не оценивалась, поэтому можно было не бояться схлопотать какую-нибудь неудовлетворительную оценку, но некоторые все равно волновались. Из подсобного помещения выплыл наполненный водой котел, а профессор опустила глаза в журнал. Все притихли.

— Берман! — огласила Альбина. — Начнем с вас. Прошу к доске.

Яшка встал из-за стола, вышел вперед и нерешительно остановился возле зависшего в воздухе котла.

— Помните ли вы заклинания воды, господин Берман? — спросила Альбина, обратив внимание на неуверенность Яшки.

Тот молча кивнул и поднял палочку над водой, бормоча что-то несвязное: наверное, припоминал нужные слова.

В этот момент дверь кабинета открылась и в класс заглянула девушка из Старшего Дума. Она одними губами произнесла слово «Владыка». Это означало, что Альбину вызывает к себе Велемир.

— Что ж, господин Берман, у вас есть время, чтобы потренироваться, пока я буду отсутствовать, — сказала Альбина и окинула аудиторию холодным взглядом: — На всякий случай, чтобы не было неприятностей, двери будут заперты. Так что не пытайтесь выйти.

Когда дверь за ней закрылась, двое в классе вздохнули с облегчением: конечно же, Берман, который, приподняв озадаченно брови, занес палочку над водой, готовясь тренироваться, и Белка.

— Не понимаю, зачем так переживать? — неодобрительно покачал головой Ромка, оглядываясь на Белку. — Ведь не оценивают же.

— Тебе легко говорить, — отозвалась Белка, — а у меня вода еще ни разу не забурлила.

— Может, тебя не вызовут, — пытаясь успокоить Белку, сказала Мила, не поворачивая головы. — Если кому и надо волноваться, то Берману. Ему уже точно не отвертеться.

Яшка в этот момент осторожно заглянул в котел, как будто проверял, нет ли там кого, чтобы не потревожить ненароком. Мила видела, как он бормочет: «Гидро, гидро, гидро…».

— Не понимаю, — удивлялся Ромка, по-прежнему обращаясь к Белке. — Как это у тебя ничего не получается? Ты же из первородных, с пеленок владеешь магическими силами, двое старших братьев-магов, опять-таки.

Мила зевнула, слушая Ромку и не переставая просто так, от нечего делать, пялиться на Яшку, который покружил над водой палочкой и произнес заклинание.

— При чем тут братья? — возмутилась Белка. — Это всегда индивидуально.

Ромка фыркнул, а Мила продолжала наблюдать, как вода в котле принялась бурлить, но как-то странно, как будто расходясь волнами от центра к краям котла. Мила задумчиво нахмурилась.

— А у тебя в детстве несчастных случаев на почве магии не было? — предположил Ромка. — Ничего тяжелое на голову не падало?

Мила почти его не слышала, потому что в этот момент с удивлением заметила, что вода бурлила явно не так, как положено: она выплескивалась на пол и вокруг Яшкиных ног образовалась небольшая лужа.

— Ромка… — позвала Мила, с подозрением глядя на котел.

— Ведь у меня же все выходит, — продолжал наставлять Белку Ромка, — а я вообще третьего поколения.

— Ромка! — снова позвала Мила, уже громче.

— Что? — наконец отозвался тот.

— Посмотри.

Ромка повернул голову в сторону Яшки.

— Что-то не так, — сказал он изменившимся голосом.

— Конечно не так, — согласилась Мила. — Яшка произнес не то заклинание. Должен был сказать «Гидро Эгидос», а сказал «Гидро Акрос».

— Но ведь это же заклинание Наводнения!!! — воскликнул Ромка, и в этот момент кабинет наполнил шум льющейся воды, потому что из котла хлынул настоящий водопад…

Впоследствии никто не мог объяснить, как могло так случиться, что прибывающая вода так быстро затопила кабинет. Но буквально в мгновение ока ее уровень поднялся так высоко, что, визжа и крича, все залезли на парты. Мила видела, как Яшка сначала кинулся к двери и попытался ее открыть, но, как и предупреждала Альбина, дверь была заперта. По колена в воде, Яшка с трудом добрался до ближайшего к нему стола Альбины и вскарабкался на него. Котел с водой уже не висел в воздухе, а лег на воду и поплыл вдоль класса, безнаказанно устраивая настоящий потоп. Очень скоро вода поднялась над партами, так что пришлось громоздить на столы стулья и забираться на них.

— Никто не хочет сбегать за лодкой? — крикнул Мишка Мокронос, как раз забираясь на второй стул.

— Ты имел в виду слетать!? — пыша яростью, крикнул ему в ответ Иларий Кроха, пытаясь сделать то же самое.

— Левитацию мы еще не проходили! — с паникой в голосе сказал Костя Мамонт, приподнимая штанины и отбрыкиваясь от подступающей к его ботинкам воды.

— Успокойтесь вы! — стараясь сохранять самообладание, воскликнул Ромка. — Сейчас придет Альбина и уберет отсюда воду.

Анжела Несмеян, съежившись на своем стуле и чуть не плача, простонала:

— Или пусть хотя бы уберут отсюда всех нас!

Иларий, взобравшись наконец на второй стул и теперь с большим трудом сохраняя равновесие, возмущенно воскликнул:

— Я возражаю! Почему это всех? — Он ткнул пальцем в сторону Яшки, стоящего на высоком дубовом столе Альбины уже по колена в воде. — Бермана пусть оставят!

Яшка, выжимающий в этот момент края своей накидки, виновато скукожился. Мила поглядела по сторонам, поднимая повыше свою накидку. Ее ноги тоже уже были в воде, хотя она и стояла на стуле. А котел, плавающий между рядами стоящих на стульях ребят, не прекращал бить фонтаном.

Мила увидела, как Ромка достает свою волшебную палочку.

— Что ты хочешь сделать? — спросила она.

Он с решительным видом кивнул в сторону противоположной стены класса.

— Нужно открыть окно.

Вытянув палочку к окну, Ромка громко выкрикнул:

— Апертус!

Окно оставалось закрытым, и Ромка отчаянно топнул ногой, забыв, что стоит в воде — во все стороны полетели брызги.

— Эх! Слишком далеко! — сокрушаясь, простонал он. — Заклинание не достает. Если б хотя бы на один ряд ближе!

Ромка посмотрел на ребят, извивающихся на своих стульях в надежде удержать равновесие. Кто-нибудь из тех, что были поближе к окнам, вполне могли бы выкрикнуть нужное заклинание и выпустить воду. Но в классе творилось что-то неимоверное: ребята продолжали кричать друг на друга, а больше всего на Яшку; многие просто визжали от испуга, например Анжела с Кристиной, да и Белка от них не отставала. Но громче всех верещала Алюмина. Ее ноги были в воде, и она уже не первый раз хваталась за второй стул, но это предприятие для нее было слишком опасным. Пирамида из двух стульев с легкостью выдерживала худенького Илария или Мишку, который хоть и был выше ростом, но благодаря отличной координации без труда удерживал равновесие, но Алюмине было явно на ней не удержаться. К тому же, чтобы удержаться, нужно было как минимум ухитриться взобраться на второй стул. С весом Алюмины — первая же попытка кончилась бы для нее плачевно.

Одним словом, обменявшись взглядами, Мила и Ромка поняли, что нужно срочно что-то придумывать, потому что только им каким-то чудом удавалось сохранять относительное спокойствие.

Пока Ромка делал упрямые попытки открыть окно с помощью заклинания «Апертус», Мила оглядывалась по сторонам. В кабинете обязательно должно быть что-нибудь…

От такого подарка Мила даже легонько подпрыгнула на стуле, чуть не свалившись в воду, но удержалась и крикнула Ромке:

— Ромка, смотри вверх!

Миниатюрная пиратская лодка по имени «Чокнутый Пью» с одноглазой головой пирата на носу преспокойно и вполне сухо висела все в том же положении, в котором ее увидела Мила, впервые войдя в кабинет. Конечно, это было не настоящее судно, и всем в него было не забраться. Да в этом и не было необходимости: вода прибывала, и даже самое большое судно не могло спасти их от этого потока. Но эта крошка вполне могла удержать на плаву одного человека. Остается только спустить ее на воду, проплыть по воде поближе к окну и отпереть его.

Придумано было не так уж глупо, даже Ромка согласился в этом с Милой, когда она знаками объяснила ему, что собирается сделать. «Чокнутый Пью» был подвешен к потолку с помощью тяжелой металлической цепи, которая в несколько оборотов была намотана на массивный крюк в стене, как раз напротив Милы. Нужно было только дотянуться.

— Я попробую добраться до крюка, — сказала Мила.

Ромка кивнул.

— Ты размотаешь цепь, — сказал он, — а я подхвачу лодку!

Мила протянула руку к стене, но дотянуться оказалось не так уж легко. Краем глаза она заметила, что Чокнутый Пью заметно оживился: словно бы в припадке сумасшествия он страшно скалил зубы и конвульсивно подмигивал единственным глазом.

Стараясь не обращать внимания на эти манипуляции, Мила опасливо покосилась вниз: вода уже затопила стул, на котором она стояла. Решив, что дальше будет только хуже, Мила осторожно стала на самый краешек стула и, закусив губу, потянулась к крюку.

Рука была уже близко, совсем близко… Ну же… еще чуть-чуть…

— Есть! — воскликнула Мила, ухватившись рукой за цепь.

Почти без усилий ей удалось размотать цепь на пару оборотов. Стул под ней опасно шатался, но «Чокнутый Пью», оторвавшись от потолка, спустился чуть ниже, а это неплохо сказывалось на поднятии духа.

Мила была уверена, что будь она чуть-чуть посмелее, дело бы пошло куда быстрее. Но ее очень сильно беспокоило, что она стоит на самом краю стула, и от неправильного распределения веса он в любое мгновение может перевернуться. Тогда Мила непременно окажется в воде. Хуже всего в этой ситуации было то, что Мила совсем не умела плавать.

Следующие несколько оборотов давались намного сложнее. Может быть, потому что Мила стояла в очень неудобном положении, а может потому, что извергающийся котел как назло плавал вокруг нее кругами, как будто чуял, что против него что-то затевают.

Пиратская лодка спускалась все ниже, а Ромка прыгал на стуле, чтоб до нее дотянуться.

— Еще немного и я смогу за нее ухватиться! — воскликнул Ромка, с трудом перекрикивая визг Алюмины, слезные вопли Анжелы с Кристиной и ругательства Мишки Мокроноса, который клялся, что в случае своего потопления будет приходить к Яшке Берману в кошмарных снах до конца его жизни.

Сделав отчаянное усилие, Мила отмотала цепь еще на один оборот.

— Я ее держу! — отозвался Ромка. — Можешь отпускать крюк!

И в этот момент к своему ужасу Мила поняла, что крюк выпустить не может: как только она его выпустит, тут же бухнется носом в воду. Почему-то эта мысль ей раньше не приходила в голову: сгибаться и разгибаться, как ванька-встанька, она действительно не умеет. Все что ей оставалось делать — это и дальше пребывать в таком подвешенном положении.

Оглянувшись, Мила увидела, что Ромка ухватился за борт «Чокнутого Пью» и потянул его на себя. В тот же момент оставшаяся цепь сползла с крюка и «Чокнутый Пью» лег на воду.

И тут случилось нечто из ряда вон выходящее. Пиратское судно завертелось на месте как сумасшедшее. Все как один перестали орать друг на друга и уставились на лодку, вращающуюся по кругу. От поднимающейся волны во все стороны полетели брызги. Чокнутый Пью, бешено вращая целым глазом, клацнул челюстями так, что от золотых зубов полетели искры, и, не разбирая дороги, на полном ходу помчался к окну, заполненному ярко-голубым небом, смутно напоминающим бескрайний морской горизонт. Он слегка задел ошалевшего от ужаса Мишку Мокроноса, пронесся мимо визжащей Анжелы Несмеян и с криком «йо-хо-хо» разбил стекло в большом окне, резвым прыжком нырнув в Думгротский парк. Тяжелая, длинная цепь напоследок лязгнула о подоконник и исчезла.

— Мамочка! — воскликнула недалеко от Милы Белка. — Эта лодка сошла с ума! Она спятила!

Вслед за «Чокнутым Пью» из кабинета антропософии в Думгротский парк устремился целый водопад, за которым последовал такой отчаянный визг, что сразу стало понятно: его издает по меньшей мере десяток голосов. Судя по всему, под окнами были люди и сейчас им должно быть не очень сухо.

— Ух ты! Получилось! — воскликнул Ромка, когда из разбитого окна, как толстый фазан, выпорхнул фонтанирующий котел. — Все просто здорово!

— Нет, — поникшим голосом пробормотала Белка. — Не все здорово.

Мила и Ромка подняли головы и увидели стоящую в дверях Альбину. Подол ее платья был подмочен, а остатки воды вытекали через открытую дверь в коридоры замка. Счастливые улыбки сползли с их лиц.

По крайней мере одно обстоятельство, решила Мила, ее очень радует — наконец-то она могла слезть с этого дурацкого крюка…

Как они после узнали, «Чокнутый Пью» одно время был самой обычной лодкой и в качестве украшения плавал в Старом пруду Думгротского парка. Правда, потом он по непонятной причине свихнулся, начал мутить в пруду воду и выбрасываться, как рыба, на берег. Некоторые считали, что на борту «Чокнутого Пью» жили привидения и это именно они свели его с ума, а другие говорили, что в «Пью» случайно попала стрела одного из кудрявых купидончиков в «Час точного попадания», он влюбился в Борисфенскую утопленницу и хотел сбежать к ней из Старого пруда. После очередного выбрасывания на берег «Пью» для безопасности окружающих и своей собственной был подвешен к потолку в кабинете антропософии, где он и висел до сегодняшнего дня.

* * *

Все оставшиеся уроки в этот день отменили, а Альбина навела чары Испарения на парк, который был щедро залит водой из окна кабинета антропософии.

Мила, Ромка и Белка шли по парку, где над каждой лужей и над фонтанами стояли столбы пара. Так как воду в парк выпустили Мила с Ромкой, то именно им Альбина велела пройтись и посмотреть, правильно ли проходят испарения. Белка пошла вместе с ними, за компанию.

Совершенно не представляя себе, на что должны быть похожи «правильные испарения», они просто шагали по тропинкам и пялились по сторонам: мокрые, уставшие и злые.

— Берти страшно обрадовался из-за того, что уроки отменили, — сказала Белка.

— Хоть кому-то польза! — проворчал Ромка, выжимая края накидки. — Очень справедливо! Яшка натворил дел, а мы — расхлебывай. Ходи теперь тут, шлепай по лужам. Даже спасибо не сказали.

— Да ладно, чего ты? — взволнованно выдохнула Белка и сочувствующим тоном добавила: — Яшку повели к Владыке. Достанется, наверное…

— Слушайте, — устало перебила их Мила. — Мы тут так будем до вечера бродить, а у меня уже коленки от холода сводит. Давайте разделимся: пойдем в разные стороны и посмотрим, правильно ли… э-э-э… проходит испарение.

— И как его определять? — спросила Белка с расстроенным видом, очень обеспокоенная тем, что должна будет что-то определять.

— Ну-у-у… — Мила и сама не знала — как, но точно знала, что как-то это нужно сделать и быстрее. — Если пар стоит над лужами — значит, испаряется.

Мила не была уверена, что это самая блестящая идея, но, решив, что ничего лучше им все равно не придумать, они разделились. Белка пошла в сторону Летающей беседки, Ромка — по аллее Тридцати трех богатырей, а Мила — к Старому пруду.

Пока она шла по узким тропкам, каждый ее шаг сопровождало скрипучее чавканье в ботинках, полных воды. Лужи в некоторых местах исчезали прямо на глазах, как будто их кто-то слизывал, и поднимались в воздух густыми водянистыми облаками. Сойдя с тропы, окруженной густыми порослями деревьев, Мила вышла к пруду.

Туман здесь был гуще, чем в других местах парка. Он стоял плотной стеной над Старым прудом и рассеивался во все стороны. Мила подошла ближе и сквозь дымку увидела пруд.

Вода в пруду в некоторых местах поросла ряской, а листья белых кувшинок были покрыты крупными блестящими каплями росы. Оценив туманную гущу, которая в одно мгновение оплелась вокруг нее, Мила решила, что раз вода испаряется, то она испаряется правильно, и со спокойной совестью развернулась, чтоб идти обратно.

Но что-то ее остановило. И только через пару секунд она поняла, что это был порыв ветра, появившийся неизвестно откуда. Она обернулась, чтобы посмотреть на пруд, потому что ей показалось, что ветер подул с той стороны. На ее глазах туман над прудом колыхнулся, как будто кто-то невидимой рукой пошевелил туманный занавес.

И вдруг в сизом тумане стали проступать какие-то очертания. Сначала Мила увидела большие песочно-желтые камни, но туман расступался все дальше, и камни начали превращаться в стены, в башни, и наконец… в замок.

Перед Милой прямо в воздухе над прудом возник замок из желтого камня с четырьмя квадратными башнями по углам — замок-крепость. А в стенах замка как черные глазницы ночного призрака зияли окна. И Миле вдруг показалось, что там, за этими окнами, кто-то прячется. Кто-то, кого она не видит. Но этот кто-то видит ее…

— Мила! Ну где ты там!?

Мила испуганно вздрогнула и обернулась. На тропинке, по которой она пришла, маячили две нечеткие фигуры, в них Мила безошибочно узнала Ромку и Белку.

Мила уже хотела крикнуть друзьям, чтоб шли быстрее посмотреть на замок, но, обернувшись, увидела, что никакого замка нет. Плотная стена тумана зависла над прудом тяжелым облаком, и даже белые пятна кувшинок уже не так хорошо просматривались сквозь нее. Мила, скорее всего, решила бы, что ей показалось — настолько увиденное казалось невероятным, — но она помнила слова Альбины и то странное и жуткое существо в котле, наполненном водой. Значит, у нее опять было видение?

— Что это с тобой? — взволнованно спросила Белка, заглядывая в растерянное лицо Милы.

Мила продолжала пристально всматриваться в туман, надеясь, что замок появится вновь. Но замок не появлялся. Она повернулась к Ромке с Белкой и решительно сказала:

— Мне нужно кое-что вам рассказать…

Отчитавшись перед Альбиной, ребята пешком отправились в Львиный зев. По дороге Мила рассказала о том, что видела над прудом и о самом первом своем видении в котле, о котором до сих пор молчала. Ромка с Белкой отнеслись к ее истории серьезно и со вниманием. Может быть, еще и потому, что теперь они чувствовали себя гораздо лучше: перед тем, как они покинули Думгрот, Альбина одним движением руки высушила их одежду и обувь.

— Вот так штука! — сказал Ромка, открывая калитку в воротах Львиного зева. — Тут есть над чем пораскинуть мозгами.

— А что толку? — усомнилась Мила, проходя в ворота вслед за Ромкой.

— Ну, не скажи, — на ходу отозвался Ромка, когда Белка, шедшая последней, закрывала за собой калитку, тихо скрипнувшую, прежде чем захлопнуться. — Далеко не у всех бывают видения. Я слышал, что такие способности встречаются очень редко.

Они все вместе вошли в Львиный зев, но возле лестницы разошлись каждый в свою башню. Переодевшись, Мила с Белкой набрали полные охапки книг для выполнения своего домашнего задания и спустились по лестнице вниз. У дверей гостиной они встретили Ромку. У него в руках была только пара чистых свитков.

— Ты что, не собираешься домашнее задание делать? — скептически оценила его ношу Белка.

— Само сделается, — отмахнулся Ромка. — Волшебник я или нет?

В гостиной людей было просто битком. Наверное, за первую неделю занятий меченосцы как следует раскачались и вспомнили об ответственности. Ромка озадаченно хмыкнул, глядя на представший их глазам муравейник.

— Н-н-да…

— Слушайте! — вдруг бодро воскликнула Белка. — А давайте-ка пойдем в читальный зал, а? Может, там людей поменьше?

И так как выбора у них практически не было, они вышли из гостиной, пересекли квадратный коридор и открыли дверь читального зала.

В отличие от гостиной, набитой меченосцами, как килькой в консервной банке, в читальном зале было не просто «поменьше» людей, но вообще пусто.

— Смотрите, — бодро сказала Бедка, — а здесь никого нет. Места сколько хочешь. Давайте устраиваться.

В читальном зале было много книжных шкафов и столов: разных по высоте и форме. И стояли они не рядами, а как попало. Наверное, для того чтоб живущие здесь ребята чувствовали себя не как в школе, а по-домашнему. Все-таки это и был их дом.

Мила, Ромка и Белка сели за небольшой треугольный стол, заняв все три стороны.

— И чего они все там столпились, не пойму, — оглядываясь по сторонам, поинтересовался вслух Ромка. — Там же яблоку негде упасть.

Мила тоже огляделась и, увидев между двумя шкафами, как раз напротив окна, нечто большое и жутковатое, вздрогнула. Но тут же поняла, что испугало ее не что иное, как голова гекатонхейра, очень похожая на Полиглота из столовой.

— Смотрите, — сказала Белка, — еще одна голова.

В отличие от Полиглота, обладающего весьма добродушной внешностью, эта голова выглядела крайне недоброжелательно. Мохнатые черные брови нависали над лицом, как черные тучи при плохой погоде, а желто-карие глаза в темную крапинку были похожи на двух жуков, притаившихся в темных углах.

— Ишь ты, какие! — проворчал гекатонхейр тягучим голосом. — Приходят тут, рассматривают. Нет, чтоб своими делами заниматься!

Мила, Ромка и Белка удивленно переглянулись.

— И ничего мы не смотрим, — звонко запротестовал Ромка. — Можно и повежливее, между прочим.

— Ишь ты, какие! — уже громче протянул гекатонхейр, с большой готовностью вступая в разговор. — Повежливее с ними! Ты откуда такой умник выискался?!

Белка, уже успев разложить книги на столе, теперь, осторожно косясь на голову великана, начала незаметно сгребать их обратно к себе.

— Ты что, думаешь, ты умник? — продолжал ворчливо канителить гекатонхейр. — Да ты такой же умник, как я сторукий великан!

Мила от столь справедливого замечания невольно хмыкнула, издав тихий смешок: с руками у великана действительно был дефицит.

— Таких остолопов, как ты, нужно хлыстом стегать! И ремнем лупить как Сидорову козу!

Гекатонхейр грозно двигал бровями и, судя по всему, ему очень хотелось вступить с кем-нибудь в словесную перепалку.

— А-а-а… я вот думаю… — протянула Белка дрожащим голоском. — Я тут кое-что у Фреди хотела спросить…

Она шустро собрала свои учебники и встала со стула с явным намерением вернуться в гостиную. Ромка пожал плечами, посмотрев на Милу, и следом поднялся из-за стола. По нему было видно, что у него нет никакого желания препираться с головой, которая превышает его в росте.

— Здесь все равно не поговоришь, — сказал он, когда они шли к выходу.

— Ходят тут бездельники!.. — с нескрываемой угрозой крикнул им вслед гекатонхейр.

Вернувшись в гостиную, они устроились на тесном пяточке в углу, рядом с Фреди. Ромка хмуро выдохнул:

— Теперь понятно, почему все читальный зал обходят десятой дорогой.

Фреди поднял голову от книг и усмехнулся.

— Что, познакомились с Шипуном?

Ромка посмотрел на него непонимающим взглядом.

— Шипун — это гекатонхейр читального зала, — пояснил Фреди. — Вообще-то, если постараться его игнорировать, то он в конце концов отстает.

— Нет уж! — воскликнула Белка. — Я его лучше тут буду игнорировать.

Разложив перед собой учебники и тетради, они принялись разбираться с домашним заданием. Начать решили с таблицы оценок. Мила и Ромка дружно переписывали у Белки список и расшифровку, которую она вместе с рисунками тщательно срисовывала с плаката в Думгроте.

— Фреди, а почему Дракон — самая высокая оценка? — спросил Ромка. — Они что, умные?

— Просто этот дракон о трех головах, — ответил Фреди. — Гипотетически говорит о больших способностях.

— Что там дальше? — Ромка продолжал записывать и одновременно проговаривал вслух: — Удав — «хорошо», Мул — «удовлетворительно», Гиббон — «сомнительно», Рак — «скверно», Осел — «отвратительно», Тля — «ничтожно».

— Фреди, а почему именно эти животные?

— Ну, пожалуй… — Фреди задумался. — Удав силен, мул упорен, гиббон — ни то ни се, рак всегда отстает, что неизбежно, если пятиться назад, осел — известный эпитет, тля мала и ничтожна. Все просто.

— Ой! — воскликнула Белка. — А ведь выходит «Думгрот».

Ромка заглянул в ее таблицу, потом в свою и недовольно хмыкнул:

— Это ж надо! А я и не заметил.

— Да, действительно, — подтвердил Фреди, — первые буквы оценок, от высшей до низшей, составляют слово «Думгрот».

В этот момент к ним повернулся Мишка Мокронос и жизнерадостно поделился:

— Если я не превращусь за год в полного осла, то превращу в осла свою шляпу.

После чего заливисто закричал по-ослиному. В гостиной грянул дружный смех. Видимо, тема оценок являлась любимым предметом для шуток.

Насмеявшись вдоволь, ребята занялись наконец домашним заданием.

* * *

Поздно вечером, когда гостиная Львиного зева уже опустела, Мила, Ромка и Белка все еще не спешили подниматься в свои спальни. Белка, подобрав под себя ноги, сидела в позе йога на белой мохнатой шкуре какого-то животного. Напротив нее стоял котел, наполненный водой. То и дело, скручивая по направлению к воде воздушную спираль, Белка упрямо повторяла:

— Гидро Эгидос! Гидро Эгидос!

Но вода застыла в дремотном сне и не производила даже легкой ряби.

Мила с Ромкой сидели в удобных сине-красных креслах, где было много мягких подушек, которые были вышиты узорами в виде длинных, свернутых по кругу хвостов с кисточками.

Ромка листал какую-то неприглядную на вид книгу под названием «Тайны шаманов Севера», а Мила, сделав все уроки, бездельничала и наблюдала за безнадежными потугами Белки. А еще она думала, но не о том, что видела сегодня, а о том, что это должно означать. Ведь не просто так ей мерещится всякая всячина! И еще ей подумалось, что она, по правде сказать, предпочла бы какой-нибудь другой талант. Например, как у Анфисы Лютик, белобрысой девочки, которую Зеркальный Мудрец определил в Белый рог, — понимать язык птиц. Тут, по крайней мере, все понятно. А что ей делать с этими видениями?

— Послушай, — лениво перелистывая страницы, сказал Ромка, — а раньше у тебя были какие-нибудь видения?

— Нет, — качнула головой Мила, — до приезда в Троллинбург не было. А что?

Ромка мимоходом дунул на челку. Волосы в полете растопырились веером и снова упали на лоб. Он перевернул один лист назад.

— Здесь написано, что, цитирую: «Видения пробуждают сон разума в тот час, когда грядет череда неминуемых событий, сплетенных воедино с жизнью самого шамана, обладающего Северным оком». — Ромка посмотрел на Милу и добавил: — Может, у тебя это самое Северное око?

— А что это такое? — спросила Мила.

Ромка опять опустил глаза в книгу и перевернул еще несколько страниц назад.

— Под Северным оком они имеют в виду способность видеть будущее. Не прошлое или настоящее, а именно будущее.

— А почему Северное?

— Потому что, цитирую: «Будущее — это бесконечная снежная равнина, укрытая от глаз смертных покрывалом белых хлопьев».

— Ух ты! — восхитилась Белка, отрываясь от спящего котла. — Красиво!

Мила не была расположена восхищаться поэтичным слогом автора. Ее больше интересовало, какие неприятности подразумевались под всем этим словосплетением.

— И что это за череда? — спросила она, глядя на Ромку.

— А это надо поинтересоваться у северных шаманов, — с усмешкой ответил он, постучав по корешку книги.

Мила усмехнулась в ответ.

— Ну, это вряд ли получится, — вздыхая над котлом после очередной неудачи, сказала Белка. — До Севера путь не ближний. А у нас тут ничем таким северным даже и не пахнет.

Ромка покосился на Белку.

— Ну да, конечно, — с опасной интонацией притаившегося балагура согласился Ромка, — за исключением того йети, на котором ты сидишь.

— Гидро… Что! — подскочила на ноги Белка, чуть не опрокинув котел. — Это что, шкура снежного человека!?

Она поспешно сошла с мохнатой подстилки.

— Его что, убили и сняли шкуру? — на высокой ноте пропищала Белка, и глаза у нее сделались, как головы гекатонхейра.

— Ой! — Ромка поморщился. — Только не ори. Весь Львиный зев на ноги поднимешь. Нет, ну нельзя же быть такой наивной! Ну где ты видела, чтоб со снежного человека снимали шкуру? Это, скорее, какой-нибудь белый полярный медведь.

— Ничуть не лучше… — нахмурилась Белка, но все-таки вернулась на ковер, и снова, скрестив ноги, устроилась перед котлом.

Ромка проследил, как она сосредоточенно произнесла заклинание, гипнотизируя взглядом воду. Само собой разумеется, что и в этот раз у нее ничего не вышло.

— Послушай! Ты уже битый час сидишь над этим котлом, — обратился он к ней. — За это время можно было и океан вскипятить.

— У меня пока не получается, — с озабоченным выражением лица сказала Белка. — Но я уверена, что если упорно тренироваться… — она строго посмотрела на Ромку: — Тебе бы это тоже не помешало!

— У меня и так все прекрасно выходит, — с самодовольной улыбкой сказал Ромка и снова дунул на челку, но в этот раз задорно и с вызовом.

— Ну, значит, не мешай мне, — холодно произнесла Белка. — Спасибо Яшке. Благодаря его потопу нас сегодня не проверяли. Теперь целая неделя в запасе… — А потом как будто опомнилась и, уставившись в пространство над котлом, нервно пробормотала: — Ой! Что я говорю?!

Мила с Ромкой затряслись от беззвучного смеха.

— Гидро Эгидос! — в сто первый раз раздалось в гостиной.

Устав потешаться над Белкой, Ромка вернулся к изучению тайн северных шаманов. Не прошло и минуты, как он воскликнул:

— Смотри, Мила! Оказывается, у Славянина было Северное око!

— Правда? — оживившись, подскочила Мила. Она подбежала к Ромке и склонилась над книгой.

И действительно, там было написано, что Колодезь Славянин обладал Северным оком: «Пред силой его ума спадала снежная завеса будущего, открывая свои тайны, недоступные простым смертным».

Ромка многозначительно посмотрел на Милу:

— Вот почему в день распределения Зеркальный Мудрец показал тебе Славянина. У тебя, как и у него, Северное око.

Теперь уже Мила не могла бы сказать, что ей не нравится ее талант. Ведь Славянин был легендой. И нужно быть не в своем уме, чтоб не обрадоваться сходству с легендой.

Часть II

ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧЕРНОЙ МЕТКИ

Глава 1

Встречи у Часовой башни

В кабинете искусства метаморфоз было сумрачно. Весь класс в ожидании скучал за партами, перешептываясь друг с другом, а учитель до сих пор не появлялся. Белка достала тетрадь и принялась шуршать карандашом по бумаге. Ромка осторожно заглянул в ее конспект, потом, нагнувшись к Миле, прошептал:

— Сдается мне, скоро весь Троллинбург будет утопать в портретах профессора Лирохвоста, как по осени парки в желтых листочках. Если это случится — я не смогу себя заставить выйти на улицу. Пойду и утоплюсь в унитазе.

Мила улыбнулась: нелюбовь Ромки к музыке усиливалась с каждым днем.

С передней парты к ним повернулся Мишка Мокронос.

— Никто не в курсе, что собой представляет наш перевоплощенец? — спросил он у Ромки с Милой.

Ромка почесал краешком пера висок и задумчиво протянул:

— А-а-а… Значит, так: здоровый, как тролль, с дырой вместо одного глаза, на костылях и в парике а-ля Пизанская башня.

У Мишки от впечатления чуть глаза на лоб не повылазили. Он доверчиво воззрился на Ромку:

— Да ну!?

Мила не выдержала и засмеялась. А когда вслед за ней захохотал Ромка, Мишка сконфуженно улыбнулся и, укоризненно глянув на них, проворчал:

— Да ну вас…

— Ты же сам не знаешь, зачем обманывать? — не поднимая глаз от рисования, упрекнула Белка, краем уха слышавшая разговор. — Что за привычка — нести всякую чушь?

Последняя фраза Белки очень отчетливо прозвучала в резко наступившей тишине. Мила с Ромкой позабыли про смех и, повернув головы в сторону учительского стола, увидели, что наконец появился учитель.

Костылей у него не было и парика а-ля Пизанская башня тоже. С ростом и глазами у него тоже все было в полном порядке. Он смотрел на учеников, и по выражению его лица нельзя было понять, чего им следует от него ожидать: правильные черты, тонкий рот и взгляд, спокойный, как у удава, который знает, что запросто проглотит кролика, если, конечно, ему это придет на ум.

Но, кроме того, это был тот самый рыжеволосый человек в хамелеоновом костюме, который читал им лекцию в «Перевернутой ступе». Мила взглянула на Ромку, чтобы удостовериться, узнал ли он его. Ромка живо кивнул, давая понять, что узнал.

В этот момент учитель искусства метаморфоз неожиданно улыбнулся, и Мила услышала, как класс облегченно выдохнул. Напряжение, электрическим током зависшее в воздухе, мигом улетучилось.

— Я вижу, вы меня заждались, — сказал учитель. — Прошу прощения за опоздание.

Ребята притихли. То, что учитель просит прощения, повергло школьников в замешательство.

— Первым делом хочу представиться. Меня зовут профессор Лукой Многолик. Преподавать вам я буду искусство метаморфоз — науку древнюю и… — он улыбнулся подбадривающей улыбкой, — и, согласитесь, полезную. Чтобы не затягивать вступительную речь, скажу самое, на мой взгляд, важное: в моем классе скучать вам не придется. Перевоплощение — это такая штука, которая никогда не надоедает, знаю по собственному опыту.

Сидящие за партами ученики, переглядываясь, одобрительно зашушукались. После такой речи хотелось побыстрее увидеть какую-нибудь метаморфозу, но профессор не спешил:

— Я не рассчитываю, что каждый из вас в процессе обучения проявит гениальные способности, — сказал он и опять улыбнулся, но в этот раз улыбка была не только подбадривающей, но и многообещающей. — Но кое-чему я научу всех вас.

На этом стало ясно, что вступительная речь учителя закончена.

Профессор Многолик взмахнул рукой, и на доске появились слова:

«Имаго Модус!»

— Это заклинание Простейшего Перевоплощения. Его можно применять как по отношению к себе, так и по отношению к другим. А для того чтоб сейчас продемонстрировать его действие, мне нужен доброволец.

Он окинул класс вопрошающим взглядом.

— Нет желающих?

Несмотря на горячий интерес, желающих не было. Многие, наоборот, пригнулись пониже, чуть ли не ложась на парты, в том числе и Белка. Но именно ей это и не помогло.

— Как насчет вас? — волшебная палочка профессора смотрела прямо на Белку.

Белка обреченно покосилась в сторону палочки, затем медленно встала и скованной, неуверенной походкой пошла к доске.

— Ну что вы как на казнь, ей-богу? — подтрунивая, сказал профессор, когда она подошла. — Я обещаю не превращать вас в гибрид ежика и поросенка.

Меченосцы дружно отреагировали смехом. По всему было видно, что преподаватель искусства метаморфоз с первых же минут завоевал расположение своего нового курса.

— Если не ошибаюсь — госпожа Векша?

Белка сдавленно промычала в ответ в знак того, что, к сожалению, это действительно она. Мила заметила, что фамилию Белки знали почти все преподаватели. Наверное, благодаря ее старшим братьям.

Профессор Многолик отошел на несколько шагов в сторону и изучающим взглядом окинул ее с головы до ног.

— У меня есть для вас одно простенькое перевоплощение, — сказал он. — Надеюсь, вам понравится.

Он легко взмахнул волшебной палочкой, произнес: «Имаго Модус Эстрадо!», и Белку окутал густой туман, внутри которого по спирали заструились серебристые молнии. Раздался свист, как будто что-то пролетело мимо на бешеной скорости, туман, как занавес, стремительно рухнул на пол и исчез.

— Вот это да! — прозвучал в застывшем от тишины классе чей-то возглас.

— Ничего себе простенько! — поддержал другой.

— Зато со вкусом, — восторженно протянул Яшка Берман, тем самым подведя черту потоку восхищений. Глаза у него округлились до размеров чайной ложки, а челюсть отвисла чуть ли не до пола.

Школьное платье Белки куда-то исчезло вместе с беличьими хвостиками и коричневыми ботинками. А вместо этого на ней был до того невероятный костюм, что в пору было начинать одобрительно свистеть и аплодировать: высокие сапоги со шпорами, короткое черное платье с большой металлической пряжкой на поясе, на плечах — мерцающая серебряными звездами длинная черная мантия, на голове — остроконечная шляпа с широкими полями и сияющим полумесяцем на тулье. И самое главное — в руках она держала гитару, которая ослепительно блестела свежим лаком.

Сначала Белка удивленно осматривала свое одеяние, потом удивление сменилось восхищением. Может быть, впервые в жизни Белка была в восторге от самой себя.

— Метаморфозы с облачением, — объявил профессор Многолик, — это азы, с которых мы с вами и начнем…

Каждый в классе тут же захотел испробовать на себе чары профессора искусства метаморфоз. Теперь уж от добровольцев отбоя не было — выстроилась целая очередь. Кто-то примерил на себя костюм рыцаря в доспехах, кто-то — белую адмиральскую форму. Алюмина заказала костюм Золушки, но забыла добавить, что хочет тот, в котором Золушка была на балу — с хрустальными туфельками. В итоге предстала перед всем классом в старом, замызганном переднике, с растрепанными волосами и с пятнами сажи на лице. Яшке Берману в очередной раз не повезло. Рассматривая огромные клетчатые шаровары, в которые обрядил его профессор Многолик, и, ощупывая пальцами большой красный клоунский нос, он безропотно вздохнул и сказал, что у него еще никогда не было такого замечательного костюма.

Звуки проносящегося мимо аудитории барабана — музыкального чуда профессора Лирохвоста — возвестили о конце урока.

Профессор Многолик повернулся к классу.

— Домашнее задание — думаю, оно, скорее всего, будет для вас чем-то вроде развлечения: каждый выберите себе партнера и потренируйтесь над тем заклинанием, которое мы сегодня проходили. Пока советую ограничиться головными уборами. И запомните главное: вы должны четко представлять себе то, что собираетесь наколдовать. Впечатления расскажете на следующем уроке.

Мила убирала со стола не пригодившийся учебник «Теория метаморфоз», когда Ромка, закидывая на плечо рюкзак, вслух делился своими впечатлениями:

— Обалденный был костюмчик! С чего это профессор решил, что тебе именно такой подойдет?

Он был озадачен и со всех сторон пристально разглядывал Белку, как будто хотел понять, как можно было догадаться надеть такие невероятные вещи именно на нее.

Белка гордо задрала нос и с чувством собственного достоинства заявила:

— Не нужно недооценивать других. Не ты один такой исключительный.

И важной походкой направилась к выходу. Ромка фыркнул, театрально ахнул и, повернувшись к Миле, передразнил:

— Ах, ах, ах! Новая звезда родилась, — и, скривив физиономию, добавил: — Уже бегу рисовать афиши.

Когда они проходили мимо учительского стола, профессор Многолик мановением руки убирал с доски надпись. Заметив их, он улыбнулся и спросил:

— Ну, как вам первый урок?

Мила только открыла рот, чтоб ответить, но Ромка ее опередил:

— Скажите, профессор, а откуда вы знаете, кому какие костюмы подойдут? Вы ведь сегодня знали это, да?

Многолик кивнул, с одобрением посмотрев на Ромку:

— Ты верно догадался. Зеркальный Мудрец на твой счет не ошибся — у тебя недюжинные способности… Все просто. Чаще всего мы мыслим образно, а образ — это главный инструмент метаморфиста. Ни волшебная палочка, ни заклинания, а именно образ. Часто бывает, что, видя перед собой человека, я знаю, как он должен выглядеть именно сейчас, в данную минуту. Здесь могут сыграть свою роль многие обстоятельства: характер человека; то, какого он о себе мнения; мысли, которые в этот момент роятся у него в голове. Ну а у мастеров перевоплощения образ всегда основательно продуман, до мельчайших деталей. Не забудьте об этом, когда будете выполнять домашнее задание…

Но о чем меньше всего думали первокурсники в пятницу, после обеда, так это о домашнем задании. Закончилась первая неделя занятий, и многие с нетерпением ждали выходных.

* * *

В субботу утром меченосцы завтракали позже обычного — было около девяти. А некоторые даже не спустились к завтраку: всё еще спали после первой недели учебы, которая была столь же увлекательной, сколь и трудной.

Мила поглощала томатный сок из большой деревянной кружки, когда над головой у нее послышались какие-то звуки, а в следующее мгновение из дымохода вынырнула странная птица. И только спустя секунд пять, когда птица уселась на голову Полиглота, Мила поняла, что это вовсе и не птица. Это была потертая кожаная сумка с внешним карманом на пряжке и длинной лямкой, свисающей между… двумя черно-белыми, как у аиста, крыльями, растущими прямо из боков сумки.

— Почтовая торба, — сказал рядом с Милой Берти. — Местная почта. К кому это, интересно?

Почтовая торба спланировала с головы великана, старательно сдувающего ее со своей макушки, и на лету открыв внутреннее пространство, похожее на беззубый рот, выплюнула свернутый в трубочку свиток, перехваченный алой лентой. Свиток упал на пол, где-то позади Альбины, а Почтовая торба, сложив крылья, юркнула в дымоход.

— Кто сегодня дежурный? — спросила Альбина, ни на кого не глядя. — Поднимите почту.

Дежурным оказался Тимур. Он с неохотой оторвался от завтрака и направился поднимать письмо. Мила знала, что писать ей здесь, в Троллинбурге, некому, поэтому письмом не заинтересовалась.

— А почему ты решил, что почта местная? — спросила она у Берти.

— Потому что из Внешнего мира почта приходит в почтовые ящики по всемирной сети магических сообщений, — ответил Берти.

Мила кивнула в знак того, что поняла — хотя это было и не совсем так, — и хотела уже вернуться к томатному соку, как над головой раздался голос Тимура:

— Рудик, тебе письмо.

Мила еще ничего не успела сообразить, как сверток упал рядом с ее деревянной кружкой.

Мила с удивлением на него уставилась. От кого в Троллинбурге она могла получить письмо, если никого здесь не знает? С сомнением она взяла его в руки, развернула и начала читать:

«Только что вернулся в Троллинбург. Акулина наказала первым делом узнать, как у тебя дела, так что жду сегодня на обед ровно в полдень. Познакомишься с моим семейством. Приходи по адресу: ул. великого гнома Чага Карадагского, д. 7 (напротив Часовой багини).

Кр. Барбарис»

* * *

Когда Мила увидела башню, о которой писал Барбарис, она поняла, почему ее называют Часовой. Внизу стена была темной и голой, а вверху она исчезала под часами, которых было больше, чем пальцев на обеих руках. На каждую из четырех сторон приходилось по большому круглому циферблату, а вокруг расположились маленькие: квадратные с фигурами ангелов по бокам, треугольные с горящей лампадой в углублении, часы домиком с трубочистом на крыше. На одних вместо цифр были знаки Зодиака. На других то же самое, только в картинках: со стрельцами, овнами и скорпионами.

Через дорогу Мила увидела дом. Его крыша выглядывала поверх садовых деревьев. Мила с трудом оторвала взгляд от многообразия часов и направилась прямо к этому дому.

Пройдя пару шагов, краем глаза она заметила, как от аспидно-серой каменной стены Часовой башни отделилась фигура. Мила уже хотела перейти дорогу, но в этот момент кто-то стал у нее на пути. Она подняла голову и наткнулась на неприязненный взгляд темных, почти черных глаз.

— Куда-то идешь, Рудик? — спросил Лютов.

У него был такой вид, как будто он спрашивает от нечего делать и собирается пройти мимо.

— Иду, — коротко ответила Мила.

— Наверное, спешишь?

— Спешу.

Но проходить мимо в его планы явно не входило.

— Что-то ты сегодня не разговорчивая, Рудик, — сказал Лютов, оценивающе сузив глаза. — А я-то думал, у тебя язык лучше подвешен.

Мила ожидала, что он не собирается предлагать ей дружбу, и угадала. Нил Лютов был сильно обижен на нее за те слова в «Ступе».

— Извини. Я тогда не хотела тебя обидеть, — сказала Мила.

Она много размышляла и решила, что была не права, когда наговорила Лютову обидных слов в «Перевернутой ступе». Она тогда об этом не подумала — ведь нельзя же подумать обо всем сразу! — но потом решила, что, если бы она была на его месте, ей бы, наверное, ужасно было слушать от других, что собственные родители все время ее бросают. Правда, ей сложно было представить себе, как это, когда есть родители… Но все-таки она решила, что ей не нужно было вести себя так грубо. В конце концов, она поступила совсем, как этот ужасный человек — Степаныч. А она ни за что не хотела быть на него похожей.

— Очень мне нужны твои извинения! — с желчной неприязнью ответил Лютов. — Извинения приживалки и уродины? Уж как-нибудь обойдусь.

Мила нахмурилась.

— Может быть, я и уродина… мне все равно, что ты думаешь, — стараясь говорить ровным голосом, ответила Мила. — Но я не приживалка!

— Самая настоящая приживалка, — упорствовал Лютов, небрежно опустив руки в карманы и презрительно глядя на Милу. — Ты ведь в Думгроте даром учишься, потому что ты сирота. А родители других учеников платят деньги, чтоб их дети тут учились. Выходит, что мои родители за меня платят, и я имею полное право тут находится. А ты здесь только приживалка и живешь в Троллинбурге из жалости.

Мила хотела сказать, что это неправда. Ей вдруг стало очень обидно. Она хотела бы заявить ему, что он все врет, но по его лицу видела, что он ничего не выдумал.

— Нечего сказать? — довольно осклабившись, спросил Лютов. — Ну вот и молчи. Ведь ты же никто — без роду, без племени. Ты даже о своих предках ничего не знаешь. Может, у тебя их и не было, а? Может, ты подкидыш?

— Я не подкидыш. И я знаю о своих предках, — запротестовала Мила.

Лютов недобро заулыбался.

— Это ты о ком? — спросил он. — Случайно, не о своей бабке, которая выкинула тебя за дверь и хотела упрятать в детдом?

Мила очень, очень хотела бы что-нибудь сказать в ответ, но не смогла. Она и не думала, что ей будет так неприятно, если кто-то узнает об этом. И почему об этом должен был узнать именно он?

— Что, не очень приятные воспоминания? — мстительно прищурившись, поинтересовался Лютов.

Мила не отвечала. Она не чувствовала себя так же уверено, как Лютов. Она понимала, что это самая настоящая трусость, но у нее даже мелькнула мысль убежать прямо сейчас и неважно, в какую сторону, лишь бы этот самоуверенный и злобный… Лишь бы сейчас никто на нее вот так не смотрел.

Несколько часов на Часовой башне пробили полдень, и в тот же миг как спасительный сигнал раздался знакомый голос:

— Мила, это ты все-таки! А я в окно гляжу, думаю: ты или нет?

Мила повернула голову и увидела приближающегося к ним Коротышку Барбариса. На нем был поварской передник, о который он по-хозяйски на ходу вытирал руки.

— А мы тут всем семейством готовим для тебя праздничный обед, — Барбарис осторожно покосился на Лютова.

Нил окинул Милу прищуренным взглядом черных глаз, демонстративно развернулся спиной к подошедшему Барбарису и пошел прочь.

— До чего невоспитанный мальчонка, — хмуро заметил Барбарис, недоброжелательно глядя вслед Лютову. — Только не говори мне, что этот грубиян — твой приятель.

Мила отрицательно покачала головой.

— Нет, совсем не приятель, — угрюмо пробормотала она в ответ. — Даже наоборот.

Коротышка Барбарис изумленно хмыкнул, правда, при этом почему-то довольно ухмыльнулся.

— Ты уже, я смотрю, успела обзавестись недругом? Не зря я говорил, что с такой окраской добра не жди, а спокойной жизни так и подавно.

Мила непонимающе посмотрела на Барбариса, округлив глаза. Его слова прозвучали так, как будто он даже обрадовался, что она за такой короткий срок успела нажить себе врага.

Барбарис деловито качнул головой.

— Ну, пошли в дом. Там все и расскажешь.

Дом у Коротышки Барбариса был небольшой, но очень красивый и аккуратный: низкий каменный забор с калиткой кирпичного цвета, вокруг дома яблони, квадратные окна с деревянными ставнями, на доме небольшой щит с изображением цифры семь. Дверь открыта настежь.

— Замечательно быть дома, скажу я тебе, — с довольным видом вещал Барбарис, приглашая Милу в дом. — Своими ногами родные тропинки в саду топтать — это ж какое удовольствие для души! А то от этих деревянных у меня уже, сказать по правде, мозоли на пятках.

Коротышка Барбарис познакомил Милу со своей женой — госпожой Белладонной. Это была полная дама ростом ниже Милы. Знакомились они на ходу, когда та пробегала мимо Милы со словами: «Рагу посолить, рулет поперчить…». Еще было двое детей, которые играли на заднем дворе. Мила видела, как мелькали две кучерявые головы, когда они подпрыгивали за окном, чтобы ее рассмотреть, и при этом заливисто хихикали.

Барбарис усадил Милу в широкое низкое кресло и сказал:

— Ну, рассказывай.

Мила рассказала о своей первой неделе в Троллинбурге и, конечно, о Лютове. Наверное, Барбарис заметил, что после встречи возле Часовой башни Мила была как в воду опущенная, так что пришлось дословно пересказать весь этот разговор.

— Даже не вздумай забивать себе голову всякой чепухой! — решительно сказал он, когда она завершила свой рассказ. — Владыка Велемир не за красивые усы и внушительную бороду называется Мудрым, а за то, что любое дело разрешит по совести. И если он считает, что ты должна жить в Троллинбурге и учиться в Думгроте вместе с такими, как ты, молодыми чародеями, даже если у тебя нет денег, чтобы за это платить, — значит, так оно и должно быть. И не тебе в его решениях сомневаться. А если будешь позволять таким балованным мальчонкам портить тебе кровь, то… Ну, одним словом, даже не думай об этом. Пусть себе болтает, а ты на него внимания не обращай. Глядишь, он и отстанет. И еще я тебе скажу: может, так оно и должно быть.

Мила изумленно уставилась на Барбариса.

— Тут ведь вот какая штука, — не обращая внимания на ее удивление, продолжил Барбарис, — есть враг, значит, есть у тебя характер; у бесхребетных хлюпиков настоящих врагов не бывает. А характер в жизни — вещь не лишняя. Запомни это, Мила.

Пока Барбарис поливал из садовой лейки расставленные на всех окнах синие и светло-желтые примулы, Мила размышляла над его словами и одновременно рассматривала комнату. Ее взгляд наткнулся на номер «Троллинбургской чернильницы», лежащий на тумбочке, — тот самый, в котором была статья о проникновении в Менгир.

— Читала, небось? — спросил Барбарис, недобро покосившись на газету.

— Угу, — кивнула Мила. — Все читали.

— А ты брось! — гневно сверкнул глазами на Милу Барбарис. — Брехливая газетенка. Ни слова правды. Буквально. Лишь бы пошуметь и на кого напраслину возвести, вот и вся недолга! Досталось нашему брату. Последнюю неделю всех гномов проверками донимают: шагу нельзя ступить, чтоб на тебя косо не посмотрели. Всё воришка этот! И газетенка эта паршивая! А ведь ни один гном такого бы не учудил. Не верю я! Говорю тебе, все эти газетки только пустословие одно. Двенадцать голов гидры на дыбу! — хрипло выругался он и непререкаемым тоном добавил: — Больше не читай!

Барбарис выглядел таким грозным, что Миле даже в голову не пришло бы с ним спорить.

— Хорошо, — послушно согласилась она и миролюбиво улыбнулась. — Не буду.

Старый гном глубоко вздохнул и уже по-другому глянул на Милу: печально, но с улыбкой.

— Видишь, Мила, тебя только что учил не обращать внимания на всяких злыдней, а сам туда же! А ну их всех к лешему! Давай-ка лучше обедать, а? Хороший обед — вещь нужная, особенно когда настроение ни к черту! А обед у нас сегодня будет — пальчики оближешь.

Пока Барбарис и его жена носили из кухни столовые приборы, Барбарис в предвкушении вкусной трапезы во весь голос напевал хрипловатым басом:

Большой на стол поставим чан:

Зальем туда раствор известки,

Добавим крокодильи слезки

И всыпем пуговиц стакан.

Туда же режем наш палас,

Гвоздей немного покрошим

И веником поворошим —

И супчик выйдет высший класс!

Теперь начнем второе блюдо,

Скорей подушки потрошить!

Потом поджарить, потушить,

Соль не забыть — четыре пуда.

Рецепту следуем мы вроде.

Добавим к каше овощей,

Червей, букашек и хрущей —

Все, что найдем на огороде.

Эй! Кто готовит третье блюдо?

Компот, кисель, прокисший квас —

Мы всё сейчас сольем для вас,

И будет не страшна простуда…

Мы приготовили обед,

Глядим вокруг… Гостей уж нет.

Но, конечно же, ничего подобного никто предлагать не стал. Госпожа Белладонна выставила на стол столько всяких яств, что даже обеды в Львином зеве показались Миле скромными: рулет из говядины с картофелем, жареная баранина, овощное рагу и фаршированный перец; а на десерт — инжир, дыни, виноград. Мила одним только видом этого великолепия уже была сыта. Но Барбарис сунул ей в руку вилку и приказал наложить в открытый от удивления рот побольше еды.

— Держать рот открытым просто так, когда в него можно положить чего-нибудь съестного — это свинство, — отчеканил он.

И Мила принялась за еду. Когда она наелась под завязку, они еще немного поговорили об уроках, Барбарис передал наставления от Акулины, из которых следовало, что Мила обязана проводить время хорошо и с пользой, потом Барбарис проводил Милу до калитки и протянул небольшой мешочек, в котором оказались золотые и медные тролли.

— Акулина велела передать, — пояснил он. — Сказала, что тебе здесь хватит и на стаканчик «Глазуньи» в кафе и если вдруг что купить нужно будет.

Напоследок Барбарис похлопал Милу по плечу и добавил:

— Как снова приеду в город — сообщу. А ты держи хвост пистолетом и не обращай внимания на то, что говорят. В общем, удачи тебе. С твоей расцветкой удача не помешает.

* * *

Вечером, сидя вместе с Ромкой и Белкой в гостиной, Мила напевала себе под нос: «Гвоздей немного покрошим и веником поворошим…», когда в дверях появился Яшка. Он был чем-то обеспокоен. Он стремительно подошел прямо к их троице и взволнованно сообщил:

— Там Алюмина с Полиглотом воюет в столовой. Может, ему нужно прийти на подмогу, а? Как бы она ему чего-нибудь не сделала.

Мила с Ромкой подскочили и, не долго думая, побежали в столовую. Когда они пришли туда, то застали такую картину: Полиглот испуганно вжал свою великанскую голову в урну, как будто очень хотел бы в нее нырнуть, но не мог, а Алюмина стояла напротив него, скрестив руки на груди, с командирской манерой потопывала ногой и издевательски ухмылялась.

— Превращу, как и обещала, — заявила она Полиглоту.

— За что? — спросил тот, испуганно шмыгнув носом.

— Просто так! Из вредности! — с еще большей наглостью ухмыльнулась Алюмина.

Полиглот задрожал как осиновый лист.

— Ничего она тебе не сделает! — воскликнул Ромка.

Алюмина обернулась и, заметив вошедших ребят, недовольно нахмурилась.

— Не бойся, Полиглот, — сказала Мила. Она подошла ближе и стала между Полиглотом и Алюминой. — И вообще она уже уходит.

Алюмина колебалась несколько секунд, не зная, как ей поступить. Но в конце концов, не нашла ничего лучшего, чем вскинуть повыше подбородок и с самодовольным видом фыркнуть:

— Подумаешь!

Потом развернулась и гордо удалилась из столовой. Ей самой ее походка наверняка показалась королевской. Мила, Ромка и Яшка придирчиво смотрели ей вслед, и им так не казалось.

Когда Алюмина вышла, Полиглот громко и с облегчением выдохнул:

— Ох! Чудом избежал жуткой участи.

Если бы у Полиглота была такая возможность, то он непременно бы вытер лоб платком. Мила так решила, потому что заметала, как гекатонхейр с сожалением подкатил глаза.

— А что случилось-то? — спросил Яшка.

— Да, за что она на тебя накинулась?

— Эта девочка — просто какое-то чудовище, — пожаловался Полиглот слабым, дрожащим голоском. — Представляете, опустошает по вечерам запасы продуктов без всякого зазрения совести. А когда я ей ненавязчиво намекнул, что с ее стороны было бы вежливо со мной поделиться, она заявила, что все съест сама, а если я кому-нибудь расскажу, то она заколдует меня заклинанием тарабарского языка. Кошмар!.. Ой!

Полиглот вдруг обреченно всхлипнул и затравленно посмотрел на своих спасителей:

— Кажется, я уже рассказал…

Мила и Ромка с огромным трудом удержались, чтобы не засмеяться. Это наверняка обидело бы встревоженного Полиглота.

— Не трусь, Полиглот, — ободряюще улыбнулся Ромка. — Ничего она тебе не сделает. Ну, сам посуди, если она не может себя заставить замолчать, то как она может кого-то заставить говорить? А тем более по-тарабарски. Да она и заклинания-то такого не знает!

— Хорошо бы, если так, — неуверенно скривился Полиглот, сложив домиком свои пушистые, как меховые валики, брови. Вид у него сразу стал несчастный и даже обреченный, но при этом невероятно смешной.

Чтобы немного успокоить Полиглота, друзья принялись таскать ему со стола всякие вкусности, оставшиеся от ужина. Заодно наполнили и свои собственные животы, так что в конце концов не могли подняться со скамьи. Поэтому, развлекая Полиглота, у которого заметно поднялось настроение после дополнительной трапезы, допоздна сидели в столовой и вслух размышляли по поводу того, как здорово они насолили Алюмине, которая наверняка в этот вечер от злости и от голода кусала собственные локти.

Глава 2

Легенды Горангеля и секреты Берти

В воскресенье утром Мила проснулась рано. Солнце только взошло, и, пробиваясь сквозь разноцветное стекло, солнечные лучи разливались радугой в воздухе. Все еще спали, и комната была погружена в абсолютное безмолвие.

Первое, о чем подумала Мила, открыв глаза, это о вчерашней встрече с Лютовым у Часовой башни. После обеда у Барбариса и весело проведенного вечера в компании своих друзей Мила как-то забыла об этом. Но теперь ей вспомнилось все очень ясно. Мила никак не могла понять, почему из всех людей в этом городе именно он должен был узнать о том, что ее отослали в детдом. Ну почему он!? Наверняка все дело в его тетке. Ведь профессор Мендель была деканом и, наверное, о любом ученике могла узнать все, что угодно. Вполне вероятно, Лютов сам попросил ее об этом, потому что не мог простить Миле ее слова и хотел чем-нибудь ей ответить. Ну что ж, теперь он наверняка собой доволен.

Немного полежав без сна и терзая себя подобными мыслями, Мила решила, что будет лучше встать и заняться чем-нибудь более полезным, чем самоистязание.

Обеденный стол в столовой отличался полным отсутствием еды. Видимо, для завтрака еще было рановато. Под ажурной салфеткой в сухарнице Мила обнаружила овсяное печенье и, взяв одно, откусила. Внезапно ей пришла в голову идея: прогуляться к псарням и навестить Ригель. Она ведь собиралась это сделать, так почему не сегодня? Погода для прогулки просто отличная.

Дождавшись семи, Мила открыла дверь и вышла на улицу. Она спустилась от Львиного зева к реке и вдоль берега пошла в сторону усадьбы белорогих. В выходные дни ворота Думгрота были на замке, поэтому, чтобы попасть в усадьбу, нужно было обойти Думгротский холм и пересечь луг позади него. Что Мила и сделала, оказавшись сразу у псарни. Так было даже удобнее, поскольку не нужно было проходить через главные ворота «Конской головы».

Мила толкнула дверь и шагнула внутрь темного пыльного помещения. Сквозь маленькие квадратные окна вверху и слева и справа — бил солнечный свет, перекрещиваясь в центре сизой дымкой. На мгновение Мила застыла, наслаждаясь этим довольно необычным зрелищем, и, привыкая глазами к тусклому освещению, пыталась разглядеть Ригель. И тут что-то мокрое уткнулось ей в колено, и кто-то лизнул ногу.

Мила вздрогнула от неожиданности, но быстро сообразила, что это наверняка Ригель. Она опустила глаза: так и есть, Ригель вывалила из пасти синий язык, который в темноте вообще казался черным, и взглядом попрошайки смотрела на Милу, как будто точно знала: сейчас ей что-нибудь перепадет.

Мила при виде такой уморительной мины засмеялась:

— Привет, обжора!

* * *

Ригель с аппетитом уплетала овсяное печенье. Лохматая морда подпрыгивала то в одну сторону, то в другую, пока зубы дробили пищу с яростным усердием. Драконий хвост от удовольствия плясал по полу, подметая пыль и мелкие ошметки растительности и соломы, которые сюда случайно занесло.

— Ну, если ты так любишь овсяное печенье — я еще принесу, — сказала Мила. — Придется обделить Полиглота, но надеюсь, он будет не в обиде.

Ригель выглядела и устрашающе, и забавно. Если бы Мила вздумала сейчас забрать у псины печенье и еще вдобавок посмеяться, тогда конечно от забавности не осталось бы и следа. Алюмина уже успела убедиться в том, что с Ригель шутки плохи.

Хрясть!

Хрустнул очередной кусок в пасти драконовой собаки. Мила протянула руку и без страха погладила Ригель по мохнатой голове, почесав в придачу за ушами. Большие янтарно-карие глаза посмотрели на Милу с благодарностью. Высыпав на пол остальное печенье, Мила встала и пошла к выходу.

Возле дверей она остановилась и обернулась. Задние лапы, которые должны были бы принадлежать крупной рептилии, потоптались по полу, как будто в нетерпении перед очередной порцией.

Мила вышла из псарни. Яркое солнце, ослепляя, ударило ей в глаза. Осеннее солнце, палящее из последних сил перед наступлением холодных дней. На небе не было ни единого облачка: гладкая молочно-голубая равнина раскинулась над усадьбой «Конская голова». Внезапно что-то белоснежное мелькнуло над кромкой леса — какая-то белая птица и очень большая, судя по размерам.

Мила сильно зажмурилась, пытаясь спрятать глаза от солнца, а когда снова открыла их, к своему удивлению поняла, что видит рассекающего небесную равнину белого крылатого коня. Его снежная грива развевалась от встречного ветра, а ноги, подобранные к корпусу, застыли, как будто в прыжке. Конь взмахнул огромными оперенными крыльями, и Мила увидела всадника — светловолосого и очень красивого на фоне неба, окутанного солнечным сиянием. Это был Горангель.

Конь пролетел над усадьбой и, поравнявшись с конюшнями, стал опускаться. Белоснежные лошадиные ноги пропали в траве, потом замелькали сквозь стебли копыта, и конь, обогнув луг, легкой трусцой побежал в сторону Милы.

— Привет, Мила! — на ходу спрыгивая с лошади, воскликнул весь сияющий, сам точь-в-точь как солнце, Горангель. А Мила подумала: если все эльфы, когда их было много, были похожи на него, то мир, наверное, в те времена был совершенным.

— Привет, — ее голос прозвучал хрипло, и Мила поспешно откашлялась.

— Ты почему одна? Где твои друзья? — спросил Горангель, поглаживая чудесное животное по холке.

— Когда я уходила — они еще спали, — ответила Мила.

— Спали? — Горангель улыбнулся, и искристо-зеленые глаза, обычно похожие на драгоценные камни, засверкали звездочками, как миллионы галактик. — Вот сони! Спать в такое фантастическое утро — это злодейство. Они же его больше никогда не увидят!

Он бросил быстрый взгляд на своего крылатого коня и сказал:

— Познакомься, Мила, — это Беллатрикс. Она одна из пегасов Ориона, — Горангель нежно погладил морду лошади и тепло улыбнулся. — И самая прекрасная.

— А их что, много? — спросила Мила, восхищенно глядя в золотистые, обрамленные белым веером ресниц глаза Беллатрикс.

— Нет, не много, — ответил Горангель, — но небольшой табун есть.

Беллатрикс зафыркала, вскинув голову.

— Мне нужно отвести ее в конюшню, — сказал Горангель, успокаивая пегаса. — Если хочешь, подожди меня. Я провожу тебя к Львиному зеву, — он улыбнулся. — Я же куратор — мне полагается курировать.

Мила кивнула, и Горангель направился к конюшне Ориона. Она впервые видела летающих коней, но была уверена, что Горангель прав: Беллатрикс, должно быть, и впрямь самая прекрасная из них. Ее крылья были сложены, прижимаясь к туловищу, как крылья большой птицы: сильные, как у орла, и красивые, как у лебедя. А длинные стройные ноги грациозно ступали по траве.

Глядя им вслед, Мила почему-то подумала, что эта волшебная лошадь и не менее волшебный юноша-эльф со стороны похожи на двух лучших друзей, отлично понимающих друг друга.

Через несколько минут Горангель вернулся.

— Как успехи в чародейском мастерстве? — спросил он, когда они медленно пошли по траве вокруг Думгротского холма. — Получается?

Мила хотела просто сказать, что все хорошо, но тут вспомнила их с однокурсниками первый обед в Дубовом зале.

— Расскажи, — заглядывая ей в лицо и благодушно улыбаясь, попросил Горангель. — У тебя на лице написано, что ты вспомнила что-то забавное.

— Э-э-э, — нерешительно выдавила из себя Мила, неуверенная, стоит ли рассказывать ему такие глупости. Но в конце концов решила: будь что будет. — Ну-у-у, однажды мы с друзьями пытались превратить сосновую шишку в ступу. А она взяла и засыпала нас чешуйками — испортила обед. Получилось настоящее волшебство.

Горангель от всей души засмеялся. Если бы смеялся кто-то другой, подумала Мила, — выглядело бы как издевательство. А Горангеля ее рассказ просто развеселил, без всякой видимости взрослого превосходства.

— Наверное, — сказал он, улыбаясь, — нужно было попробовать какой-нибудь более легкий предмет.

— А, да! — согласилась Мила. — Мы тоже решили, что шишки — это очень опасно и нужно колдовать на чем-нибудь попроще.

Горангель рассмеялся еще громче.

— Вообще-то, я имел в виду ступу, — пояснил он сквозь смех. — Превратить шишку не в ступу, а во что-нибудь поменьше размером.

— А-а-а… — сконфуженно улыбнулась Мила и, почувствовав себя глупо, поспешила сменить тему: — А как высоко может взлететь Беллатрикс?

Горангель проницательно глянул на Милу, но разоблачать ее не стал.

— Очень высоко, — ответил он, — выше облаков.

— А там, наверху, страшно?

Горангель восторженно улыбнулся. Миле показалось, что он на миг вспомнил свои ощущения во время полета. Она тоже летала, но одно дело — в удобной ступе, а другое — верхом на крылатой лошади.

— Страшно только в первый раз, — ответил он, — а потом… Потом ты уже знаешь, что пегас никогда не скинет своего седока, потому что, когда ты с ним в воздухе, вы единое целое. Ты просто не можешь упасть — твой крылатый конь этого не допустит.

Мечтательный взгляд Горангеля, невероятно спокойный и мирный, заскользил по горам, и Мила невольно посмотрела туда же. Горные вершины купались в солнечном мареве, как будто вылитые из чистого золота. Трудно было себе в этот момент представить, что скоро наступит осень, и все вокруг окрасится в тоскливые серые тона.

— Пегас не просто служит человеку, для того чтобы носить его на себе, — продолжил Горангель. — Хотя, конечно, когда поднимаешься над облаками на спине крылатого коня — это уже кажется чудом. Но волшебство пегасов заключается не только в их крыльях. Каждый из них сам выбирает себе друга-хозяина и всегда сохраняет ему верность. Но самое волшебное качество — это то, что пегас всегда чувствует, когда он нужен своему хозяину и, где бы тот ни был, приходит к нему на помощь.

— И они все такие? — очарованная его голосом, спросила Мила.

— Все, — ответил Горангель, чуть склонив голову набок. — Даже Черный пегас.

— Черный пегас? — переспросила Мила с нескрываемым интересом.

— Ты никогда не слышала предание о Черном пегасе? — спросил Горангель.

— Нет.

Лицо Горангеля приняло загадочное выражение, а зеленые глаза опять стали похожи на драгоценные камни с их холодным светом.

— Черный пегас, — задумчиво повторил он еще раз, глядя прямо перед собой. — Фантом. Призрак. Возрождающийся из мрака с пробуждением зла. Согласно поверью, Черный пегас существовал со времен рождения света и тьмы. Много веков подряд он появлялся тогда, когда в волшебном мире возникал колдун, способный поколебать устоявшееся согласие. Кто-то сильный и темный. Кто-то, несущий большое зло.

Горангель сделал чуть заметное движение плечами.

— Никто не знает, как черный конь и его новый повелитель узнают друг друга. Может быть, это знание хранится в их темных душах?

Мила настолько прониклась рассказом о темных силах, что тень от холма, на котором стоял Думгрот, показалась ей страшным предвестником мрачных времен. Перед ее глазами мелькнули пустые, одинокие коридоры замка, наполненные гулким эхом. И это эхо уносит к сводам жуткие голоса злых духов. А кругом — ни одной живой души.

Потом Мила вспомнила, что сегодня воскресенье и коридоры замка действительно пусты. Разве что сторож время от времени прогуливается по этажам из одного крыла в другое. Подумав об этом, она сама себе показалась смешной.

— Похоже, я тебя напугал, — негромко сказал Горангель, и, повернувшись к нему, Мила увидела новую партию звездочек в его глазах. Он немного посмеивался над ней, но ей почему-то это не было обидно.

— Нет! — Мила чересчур поспешно качнула головой.

Горангель засмеялся, слегка откинув голову назад, и в попытке не поддаваться чарам его эльфийского смеха Мила заметила, как под прядями светлых волос мелькнуло заостренное ухо, кажущееся полупрозрачным. Тут она впервые подумала, что, всегда мысленно называя его эльфом, никогда не была уверена, что это на самом деле так. И сейчас ей представилась прекрасная возможность спросить об этом. Но, решив, что можно было бы и спросить, она тут же ощутила неловкость.

— Скажи… — голос Милы опять слегка охрип и она закхекала, почувствовав себя совершенно по-идиотски.

— Что? — на лице Горангеля было вежливое внимание.

«Ну вот, — подумала Мила, — теперь давай спрашивай. И пусть он думает, что любопытство — это не то качество, которым тебя обделили. В отличие от хороших манер».

— Скажи, а можно у тебя спросить…

— Правда ли, что я эльф?

Мила вскинула на него глаза, обескураженная тем, что он прочел ее мысли.

— Все об этом спрашивают, — пожал плечами Горангель. — Да, эльф, но только наполовину. Чистокровных осталось единицы. Никого, кроме своей матери, из эльфийского рода я не знаю. Но я чувствую свою причастность к тем, которые были до меня. Я всегда ощущаю родство с ними, их силу, их мудрость. Это внутри меня… Хотя они и были другими — более совершенными…

Мила помолчала. Она услышала в этих словах что-то такое, что ее взволновало. Правда, ей было не ясно — что именно.

— Эльфийский род уже почти исчез с лица земли, — Горангель сказал это совсем без грусти, как говорят о том, к чему давно привыкли. — В древних эльфийских манускриптах есть слова о Чаше Лунного Света, в которой хранится дух эльфийского рода. Там сказано, что, если эту Чашу найдет потомок древнего лесного народа — эльфы возродятся, — он чуть заметно вскинул плечи. — Не сразу. Может быть, для этого понадобятся многие сотни лет. Но они не уйдут навсегда.

Горангель устремил свой взгляд куда-то вдаль, сквозь пространство, и прочитал наизусть:

Будет новый рассвет —

В Чаше Лунного Света меркнет яркий луч.

Это время придет…

Но пока пусть хранит много лет

Силу древнего рода, который был прежде красив и могуч,

Прочный камень и скованный лед…

Потом он чуть приподнял брови, и взгляд его стал прежним.

— А если Чаша попадет в руки того, чьи помыслы охвачены тьмой, — продолжил он, — древняя эльфийская мудрость и сила сделают его всемогущим. Тогда великое добро принесет великое зло.

Горангель посмотрел на Милу и беспечно улыбнулся. Мрачное веяние его слов рассеялось.

— Так написано. В манускриптах. Но ведь это только предание. Как и то, что говорят о Черном пегасе.

— Значит, его на самом деле не существует и Чаши тоже? — спросила Мила.

Горангель вдруг остановился, глядя себе под ноги. Он наклонился, чтобы поднять что-то лежащее на траве, и, когда он выпрямился, в его руке Мила увидела шишку.

— Зачем гадать? Если мы даже о прошлом не все знаем наверняка, то пытаться разглядеть что-то в будущем — это пустая трата времени. Лучше внимательнее смотреть по сторонам. Можно найти кое-что полезное.

Он протянул вперед шишку и кивком показал на высокое дерево, в нескольких шагах от которого они стояли.

— Тысячелетняя секвойя, — сказал Горангель.

Мила посмотрела на дерево. Могучее, уходящее вершиной в небо, оно бросало длинную, почти неподвижную тень до самой реки. Густые ветви, обросшие длинными зелеными иголками, издавали душистый запах хвои. Мила вспомнила надпись на бирке своей шкатулки: «древесина — секвойя». Ствол этого дерева действительно был красновато-бурым, хотя и не таким ярким, как ее палочка.

— Смотри, — сказал Горангель, и Мила, бросив рассматривать дерево, повернулась к нему.

И чуть не ахнула, когда увидела, что шишка Тысячелетней секвойи парит в воздухе на расстоянии пяди от сложенной в виде лодочки ладони Горангеля. Она повисела так немного, потом, словно ведомая невидимым смерчем, закружилась юлой. Ее очертания будто бы смазались, превращаясь во что-то светящееся и искрящееся. Всего за нескольких коротких секунд ее размеры заметно увеличились, и вскоре Мила увидела в руке Горангеля настоящую шаровую молнию. Она не касалась его ладони, но выглядело так, как будто он ее держал, не отпускал от себя.

— Если не пытаться превратить шишку в ступу, — сказал Горангель, отводя руку с ослепляющим шаром в сторону, — то даже в ней можно обнаружить немного очень полезной магии.

Он вскинул руку, и шаровая молния оторвалась от его пальцев, устремившись в сторону громадного дерева, но, не достигнув цели, погасла, как перегоревшая лампочка. К ногам Милы упала обычная шишка.

— Эта молния — ненастоящая, человека она только временно парализует. А вот дереву может навредить, — пояснил Горангель. — Я бы показал тебе, как сделать то же самое волшебной палочкой, но у меня ее нет.

— Как нет? — Мила была ошеломлена.

Горангель улыбнулся и развел руками.

— А она мне не нужна. Все, для чего она может понадобиться, я могу сделать и без нее.

Мила смотрела на Горангеля со смешанным чувством непонимания и восхищения. Представить себе, что по своему желанию, без палочки и заклинаний, можно сотворить волшебство — было выше ее возможностей. Про мусорный бак, свалившийся на голову старого сторожа, она как-то забыла. Да и по правде говоря, она тогда и сама не поняла, как это получилось.

— Сила не в волшебных предметах — она в тебе, — сказал Горангель. — Как страх, ненависть или любовь. А мысль может быть более могущественной, чем слово. К сожалению, вы, люди, не всегда это понимаете.

После этих слов Мила поняла, чем эльфы отличаются от людей. Ей никто еще не говорил таких вещей. Мила восхищалась своими учителями, даже ее сверстники могли делать что-то такое, чего она не умела, — Ромка, например. Но это было не так уж и удивительно: просто они уже умели то, что ей только предстояло освоить. Но Горангель был не такой, как другие. Он был выше ее понимания.

* * *

Воскресный вечер Мила и ее друзья провели в компании Берти. Тимур, родители которого жили в Плутихе, рано утром отправился на сутки домой, и Берти остался один. Шипун в читальном зале, уже кем-то усмиренный, помалкивал, поэтому друзья без проблем обосновались на вечер там.

Ромка лежал на медвежьей шкуре и пытался волшебной палочкой оживить безжизненную голову медведя. Белка, обложившись книгами, зубрила домашнее задание. А Мила под чутким руководством Берти обучалась самой популярной настольной игре в Троллинбурге.

Доска «Поймай зеленого человечка» была похожа на большую бесформенную кляксу, сложенную из разноцветных квадратиков. На крайних квадратиках в странном порядке без всякой видимой логики стояли фигурки. Интереснее всего, что фигурки были живые. Зеленого человечка Мила узнала сразу. Ушастая зеленая фигурка с длинными лапами и без остановки бьющим о доску хвостом откликалась на имя Злюк. На стороне Злюка играло пять черных карликов и столько же черных вурдалаков. Поймать Злюка должен был стоящий напротив Белый Маг или же кто-нибудь из его приближенных — пяти красных гномов и пяти красных пегасов.

— Некоторые клетки, — объяснял Берти, — это трясина. Если попадешь на них, тебя засосет, и фигура вернется в самое начало.

— А как узнать, какие из клеток — трясина? — спросила Мила.

— Да кто их знает! — махнул рукой Берти. — Не забивай голову — давай играть.

Берти взялся играть на стороне Злюка, пояснив, что новичкам положено начинать на стороне Белого Мага. Как это ни странно, но первым засосало в клетку-трясину именно Берти, вернее, его черного вурдалака. Под неприличные звуки, словно смывали унитаз, вурдалака втянуло куда-то вниз. Но тут же он вынырнул на краю доски со стороны Берти.

К немалому удивлению Милы игра складывалась явно не в пользу Берти, но Берти не выглядел хоть чуточку озабоченным этим обстоятельством. Он бросал на доску ленивые взгляды и ловко жонглировал волшебной палочкой, перебрасывая ее через пальцы от мизинца до указательного, прихватывал большим и пускал палочку обратно.

— Берти, не играй волшебной палочкой, — беспокойно заерзала за соседним столом Белка, — а то станешь как гекатонхейры — безруким.

— Не ной, сестрица, — отмахнулся Берти, — ты отвлекаешь меня от мыслительного процесса.

При упоминании о гекатонхейрах Мила посмотрела на Шипуна. Тот, казалось, не обращал на ребят никакого внимания. Перед его носом в воздухе висела открытая книга, видимо, оставленная здесь кем-то из старших студентов, позаботившихся, чтоб Шипуну было чем заняться, кроме шипения. Вид у него был такой, как будто его очень интересует «Интеграция магических приемов», как значилось на обложке книги. Но судя по тому, что за все время их пребывания в читальном зале не прошуршал ни один листик — что обычно бывает, если их перелистывать, — Шипун с любопытством прислушивался к их разговорам, вместо того чтобы постигать интеграцию.

— Их что, сюда из Греции привезли? — спросила Мила, кивая в сторону гекатонхейра.

— Ага, — подтвердил Берти, переставляя Злюка через клетку. — Сюда из Греции вообще массу всякого хлама бесполезного подкинули.

Черные брови Шипуна, похожие на щетки для обуви, превратились в одну сплошную линию.

— Слышь, ты, шутник! — ворчливо прогнусавил он. — Ты у меня пошути еще и я пожалуюсь на тебя декану.

— Закройся! — бросил Берти, пододвигая черного карлика поближе к Белому Магу.

Мила переставила Белого Мага на несколько клеток вбок, подальше от карлика и нацелилась на Злюка. Пока Берти обдумывал следующий ход, она подняла глаза и посмотрела на гекатонхейра. Надзиратель читального зала не по-доброму смотрел в затылок Берти и вид у него был такой, как будто он обдумывал план мести.

— Та-а-ак… — задумчиво потер подбородок Берти. — Старую гвардию так просто не возьмешь…

Мила снова опустила глаза на доску. Одно из двух, решила она, — либо Берти проиграет через один ход, либо через два. А она и не ожидала, что в первый же раз выиграет. Впрочем, говорят, новичкам везет.

Ромка с Белкой оторвались от своих занятий, чтобы посмотреть, чем закончится партия.

— Н-н-да… — промямлил Берти, теребя пальцами волшебную палочку. — Эй, зелень! — крикнул он Злюку. — Ползи давай на F3.

Злюк обернулся к Берти, глядя на него так, точно тот не в своем уме.

— Ползи, ползи… — подгоняя, повторил Берти.

Злюк безнадежно махнул длинной лапой и послушно поплелся на указанную клетку.

Мила посмотрела на своего Белого Мага и сказала:

— D5.

Белый Маг погладил свой меч-посох и с довольным видом шагнул через клетку, поглядывая на дрожащего Злюка с явным нетерпением.

— Злюк, тебе каюк! — объявила Мила, с неприятным чувством ожидая, как ее Белый Маг будет рубить пополам зеленого человечка. Злюк вжал голову в плечи, а воинственная белая фигурка занесла меч над его головой.

— Фигушки вам, — вдруг сказал Берти и, направив на Злюка свою волшебную палочку, воскликнул: — Циркумфлексус хвост!

Длинный, как змея, хвост Злюка вздрогнул, подпрыгнул на доске и, взмывши в воздух, со свистом обвился вокруг длиннорукого Злюка. Растерянно выпучив глаза из орбит, зеленый человечек покачнулся и, потеряв равновесие, бревном упал на доску.

— Лежачих не бьют, — ухмыляясь, объявил Берти.

Белый Маг удивленно оглянулся на Милу, как бы спрашивая совета, что ему делать. Мила в ответ только пожала плечами, не зная, возмущаться ей или смеяться. Но, глядя на извивающегося червяком Злюка, пытающегося освободиться от пут собственного хвоста, она бы предпочла второе, потому что выглядело это очень комично.

— Берти! — заголосила Белка, пытаясь перекричать смех катающегося по полу Ромки. — Это же против всяких правил!

— Ой, не жми на совесть! — ответил Берти, очень довольный своей шуткой.

Мила тоже уже смеялась, а Белый Маг на доске пытался выглядеть очень серьезным.

— Так как рубить некого, то и каюк нельзя признать действительным, — сказал Берти, возобновив жонглирующие движения с палочкой. — А по сему ничья, други.

— Но это нечестно! — воскликнула Белка, переводя взгляд с Милы на Ромку, потом на Берти и обратно. — Это самое настоящее жульничество!

— А этот парень вообще отъявленный жулик! — громко сказал кто-то.

Сообразив, что это прозвучал тягучий, как волынка, голос гекатонхейра, Мила подняла на него глаза. То же самое сделали и все остальные, включая Берти.

— И врун! — в азарте еще громче сказал Шипун, заметив, что привлек к себе всеобщее внимание.

— Это ты кого обозвал вруном!? — возмутился Берти, угрожающе поигрывая волшебной палочкой и демонстративно приподняв повыше руку.

— И воришка, каких свет не видывал! — не унимался Шипун. — Знаю я все про твои делишки секретные.

Берти нахмурился и подошел к Шипуну.

— Это что же я такое украл, ты, гнусный поклепщик?! — сказал он, повышая голос.

— Ну не украл, так собираешься, — сказал гекатонхейр. — Не велика разница.

— Берти, о чем он? — спросила Белка, с сомнением косясь на брата.

Одно мгновение у Берти вид был растерянный, глаза странно округлились, как будто он что-то торопливо придумывал. Потом его брови угрожающе сошлись на переносице и зыркнув на Белку, он с оскорбленным видом воскликнул:

— Понятия не имею! — потом, повернувшись к Шипуну, добавил: — Сейчас превращу этого безрукого и безногого в безголового великана за вредность характера!

Он шагнул в сторону гекатонхейра.

— Эй-эй-эй! — завыл испуганный Шипун. — Только тронь меня, и я всем расскажу, как вы с твоим дружком патлатым половицы отдирали под бюстом Комарва Проклятого!

— Ах, ты… — задохнулся Берти.

— И еще обязательно скажу, что ты там искал! — поспешно закричал Шипун.

— Только попробуй! — прикрикнул Берти. — И я твою голову верну обратно в Грецию! Воздушным путем, понял!?

— Берти, — с нехорошим предчувствием глянула на брата Белка. — А что ты искал под бюстом Комарва Проклятого?

— Меньше его слушай, — посоветовал Берти. — Трещит как трещотка, что попало несет.

— Ничего не что попало! — возмутился гекатонхейр. — Вот возьму и прямо сейчас все расскажу. Тогда и посмотрим — попало или не попало!

Берти закипел, как чайник, сверля своего врага убийственным взглядом. Но Шипун почему-то от его взгляда умирать не собирался и тоже пыхтел, выпуская пар и нервно подергивая косматыми бровями.

— Эх! Не все лишние органы у него ликвидировали, — сокрушенно вздохнул Берти. — Один остался — язык. Ну, ничего, это я сейчас исправлю.

Он ринулся на гекатонхейра с такой скоростью, что Мила с Ромкой едва успели его сдержать.

— Не подпускайте его ко мне! — заголосил Шипун, поворачивая голову из стороны в сторону, словно ища спасения. — Уберите от меня подальше этого экзекутора! Убивают!!!

— Берти, не смей его трогать! — громко приказала Белка.

— А ну-ка дайте мне его сюда! — зарычал Берти. — Я превращу его нос в прищепку для рта!

Мила с Ромкой не отпускали Берти.

— Чего ты на него кидаешься? — спросила Белка. — Он может говорить, что ему вздумается, — она бросила предостерегающий взгляд на Шипуна. — Если это, конечно, приличные выражения. У него тоже есть права!

— Ага! — согласился Берти, перестав вырываться. — А самое главное, что у него есть право молчать. Потому что, как говорится, все сказанное им будет использовано против него.

Он высвободился из рук и снова двинулся в сторону Шипуна. Белка в испуге стала перед ним, не давая пройти.

— Спокойно! — дружелюбно сказал Берти, внезапно совершенно успокоившись, что почему-то очень странно повлияло на гекатонхейра — он растерянно заморгал.

Берти подошел к Шипуну и, вытянув шею к огромной физиономии, почти ласково прошептал:

— Ты же понимаешь, о чем я говорю, Гекусик?

Шипун громко сглотнул и послушно закивал. Берти выпрямился и, улыбаясь с чувством выполненного долга, засунул палочку в карман брюк.

— Вот и славно, — сказал он, поворачиваясь к ребятам. Он широко зевнул, похлопал себя ладонью по раскрытому рту и непринужденно сообщил: — Пойду-ка я спать, други мои.

И под пристальными ошарашенными взглядами Белки, Ромки и Милы ленивой походкой вышел из читального зала, не забыв напоследок помахать им рукой.

— Что это значит? — спросила Белка, глядя на друзей.

— Ну, — коварно улыбнулся Ромка, — если хочешь, можно узнать у этого, — он кивнул в сторону Шипуна. — Если на него хорошо нажать — расколется.

Шипун громко прокашлялся, но было непонятно, хотел ли он этим сказать, что вполне даже может расколоться или, наоборот, предпочтет помалкивать.

— Да, — согласилась Белка, растерянно переводя взгляд с двери на голову великана, — нужно его спросить.

— Лучше не надо, — с сомнением покачала головой Мила.

— Почему? — быстро спросила Белка.

— Берти узнает — и на одну голову из пятидесяти станет меньше, — пояснила Мила.

Белка испуганно икнула, а Шипун зашелся в очень нездоровом кашле.

— Точно! — живо согласилась Белка. — Я лучше Фреди расскажу. Он знает, как повлиять.

Белка с совершенно несчастным и усталым видом упала на ближайший стул и сползла пониже, горестно качая головой и вздыхая.

— До чего же все Векши разные, — сказала она. — Вот, например, Фреди и Берти совсем не похожи. Только внешне одинаковые. Благодаря этому и в родстве сомневаться не приходится, — она с сомнением покачала головой и, кисло скривившись, недоброжелательно посмотрела на дверь, за которой минуту назад скрылся Берти. — Вот уж не знаю, хорошо это или… Или не очень.

* * *

Этой ночью Мила долго не могла уснуть. Несколько раз она ловила себя на мысли том, что что-то пробуждает ее от дремотного состояния. Несколько раз она чувствовала, что уже почти заснула, но что-то беспокойно начинало копошиться в мозгу и перебирать все услышанное за прошедший день. И Миле это очень не нравилось.

Было уже за полночь, когда Мила, стараясь не шуметь, встала с кровати и вышла из спальни. Она решила отправиться в столовую за стаканом воды. Пить ей совсем не хотелось, но пройтись было просто необходимо. А вода была не самым плохим поводом.

Наверное, Мила все-таки на несколько минут задремала, потому что не слышала, чтобы кто-то выходил из их спальни. Однако в столовой горели свечи, и остатки расстегая с рыбной начинкой уплетал не кто-нибудь, а Алюмина собственной персоной.

— Ты что здесь делаешь? — спросила Мила.

Алюмина отпрянула от расстегая.

— Не твое дело! — огрызнулась она.

Алюмина была настолько неприятно удивлена, что ей даже не пришло в голову в свою очередь спросить у Милы, что здесь делает она.

Мила пожала плечами и подошла к столу, чтоб налить себе воды. Со звонким журчанием вода переливалась из графина в стакан, и все это время Мила чувствовала, что Алюмина сверлит ее взглядом. Мила уже начала жалеть, что спустилась. После той неприятной сцены в «Перевернутой ступе» дружба с Алюминой стала невозможной в принципе, а сейчас Алюмине наверняка хотелось сказать Миле что-то неприятное.

— Брат мне все о тебе рассказал, — начала Алюмина.

Ничего хорошего такое начало не предвещало. Мила поставила стакан на стол, не успев даже притронуться к воде, и пошла к выходу. Стычки с Нилом Лютовым ей вполне хватило.

— Это правда, что твоя бабушка спровадила тебя в детский дом? — спросила Алюмина. — Нил об этом никому не говорил, кроме меня. Сказал, что болтать и сплетничать — это для девчонок. А вот я обязательно расскажу. Представляю, как у Анжелы и Кристины вытянутся лица, когда они узнают.

Мила обернулась и посмотрела на Алюмину. На секунду она представила себе, как соседки по комнате будут смотреть в ее сторону, если узнают, что родная бабушка выгнала ее из дома. К тому же Анжела и Кристина были ужасно болтливыми, и наверняка вскоре после них об этом узнают все в Львином зеве. А ведь она даже Ромке не говорила об этом, несмотря на то, что он стал ее другом с первого дня их знакомства.

Представив себе всю эту картину, Мила почувствовала, что ей очень хочется превратить Алюмину в таракана, которого можно будет посадить в стеклянную банку на всю оставшуюся тараканью жизнь.

Наверное, что-то такое отразилось на ее лице, потому что Алюмина вдруг перестала улыбаться и испуганно покосилась на дверь. Без всякого умысла Мила шагнула в ее сторону. Она, честно говоря, даже не успела решить, что ответить Алюмине.

— Ты чего это? — тихо спросила Алюмина дрогнувшим голосом. — И ничего ты мне не сделаешь, потому что моя мама скажет только слово и тебя выгонят отсюда. Вот увидишь!

Мила вдруг поняла, что Алюмина почему-то испугалась ее, и решила: если уж Алюмина ей угрожает тем, что все расскажет, то почему бы ей, Миле, немного не попугать Алюмину.

— Не выгонят, — уверенно сказала она и сделала еще один шаг в сторону Алюмины. — Как ты докажешь, что я тебе что-то сделала?

Алюмина растерялась и стала нервно озираться вокруг себя. Тут ее взгляд наткнулся на голову гекатонхейра. Незабудковые глаза Полиглота были открыты. Было очевидно, что он все слышал, но не хотел обращать на себя внимания и поэтому ни единым звуком не дал понять, что не спит.

— Вот — он! — торжествующе воскликнула Алюмина, указывая пальцем в сторону Полиглота. — Если ты мне что-то сделаешь — он будет свидетелем.

Мила вопросительно посмотрела на Полиглота. Тот перевел взгляд с Милы на Алюмину и обратно, после чего демонстративно зажмурил оба глаза. У Алюмины от растерянности отвисла челюсть, а Полиглот в этот момент открыл один глаз и сонно пробормотал:

— Сплю я, сплю… Ничего не вижу, не слышу… Спать нужно по ночам. Вот я и сплю.

— Ах, вот как! — воскликнула Алюмина, и Мила на мгновение забыла о недавних угрозах — слишком уж уморительной была ее физиономия. — Ты об этом пожалеешь, голова бестелесная!

— Если ты с ним что-то сделаешь, Алюмина, я то же самое сделаю с тобой, — сказала Мила, хотя при этом была уверена, что ничего Алюмина ему не сделает, а только угрожает.

— Знаешь что… — процедила Алюмина сквозь зубы и сжала руками воздух. Наверное, по привычке хотела придушить Пипу Суринамскую, которая сейчас сидела в закрытой тумбочке. Не найдясь, что еще сказать, Алюмина со злостью выдула воздух из ноздрей и неожиданно для Милы рванулась к двери. Она пулей выбежала из столовой, так что Милу чуть не снесло с ног сквозняком. Наверное, Алюмина боялась, что Мила за ней погонится.

Глядя ей вслед, Мила с горечью подумала, что теперь Алюмина наверняка расскажет обо всем. Никакие угрозы не могли бы заставить ее молчать. Хотя Мила ничего так и не поняла: с чего это вдруг Алюмина затряслась от страха?

Мила повернулась к Полиглоту, который уже не притворялся, что спит, и спросила:

— А чего она так испугалась?

Полиглот одарил Милу нежной голубизной глаз и, пару раз моргнув, ответил:

— У тебя было такое лицо, как будто ты собиралась превратить ее в таракана.

Мила удивленно глянула на Полиглота, поражаясь его проницательности, и с невинным видом покачала головой.

— Ерунда! У меня и палочки-то с собой нет…

Вернувшись в спальню, Мила забралась в постель. Кровать Алюмины тихо скрипнула. Было слышно, как она ворочается и нервно пыхтит. Но Миле уже было не до нее. Теперь она точно знала, какая мысль не давала ей покоя. Перепалка с Алюминой все разъяснила.

«Никого, кроме своей матери, из эльфийского рода я не знаю, — сказал Горангель, — но я чувствую свою причастность к тем, которые были до меня. Я всегда ощущаю родство с ними, их силу, их мудрость. Это внутри меня… Хотя они и были другими — более совершенными…»

«До чего же Векши разные… — сказала Белка. — Только внешне похожи… Благодаря этому и в родстве сомневаться не приходится…»

Вот это и беспокоило ее. И началось все со вчерашнего дня, когда она встретила возле Часовой башни Лютова. А вдруг он сказал правду? И она — никто… Ведь Мила совершенно ничего не знает о тех, кто были ее родными. Кроме бабушки. Хотя вот именно об этом ей и не хотелось бы знать. Теперь ей больше всего на свете хотелось иметь какого-нибудь родственника, не пытавшегося отправить ее в детдом. Или хотя бы предка, о котором можно было бы рассказывать без стыда или даже с гордостью, как это делают другие: Белка, Горангель, Ромка, то и дело вспоминающий своего великого прадеда, или без конца толкующий о своих родителях-писателях Мишка Мокронос.

Вот если бы она могла узнать, как выглядела ее прабабка, та, от которой она унаследовала свои способности. Хотя бы только это. Было бы замечательно оказаться похожей на нее.

И именно в этот момент у Милы появилась навязчивая идея. Она решила во что бы то ни стало узнать о своей прабабушке все, что только можно.

Глава 3

Аримаспу

Несмотря на беспокойство Милы по поводу угроз Алюмины, та, судя по всему, никому ничего не рассказала. По крайней мере, в отношении к ней Анжелы и Кристины Мила никаких перемен не заметила. А уж они обязательно как-нибудь проявили бы себя, если бы знали о детдоме.

Причин, которые заставили Алюмину не распускать свой язык, Мила не могла себе даже представить. Может быть, Алюмина все еще боялась, что, проснувшись однажды утром, обнаружит себя в виде таракана на дне большой стеклянной банки? Но в этом Мила очень сомневалась. Как и в том, что Лютов соблаговолит оставить ее в покое.

На протяжении всей второй недели учебы, когда они встречались в Думгротских коридорах, он бросал на нее такие мстительные, со злобной усмешкой взгляды, что никаких сомнений в его ненависти к ней у Милы не оставалось. Несколько раз в толпе он как будто случайно задевал ее плечом или наступал на ногу, успевая быстро бросить язвительным шепотом ей на ухо что-то вроде: «рыжая уродина» или «нищая приживалка».

Мила старалась поменьше по этому поводу беспокоиться. В конце концов, если ему так хочется сойти на нет от собственной желчи — на здоровье. Она вполне может игнорировать его выходки. Тем более что у нее на уме было нечто куда более важное, чем чье-то ехидство.

Мила хотела разузнать что-нибудь о своей прабабушке. Правда, она пока не знала, как ей это сделать, но для начала решила обратиться к Альбине. Та обещала узнать для Милы, от кого она унаследовала свои способности к провидению.

В пятницу Мила решила, что после уроков она к ней подойдет и все узнает. Заглянув утром в расписание, она увидела, что первой парой сегодня у них был новый предмет — тайнопись.

К кабинету тайнописи, который находился на четвертом этаже южного крыла Думгрота, вел длинный Виляющий коридор. Миле, Ромке и Белке все время приходилось резко поворачивать то влево, то вправо. Казалось, этот коридор проложила огромная змея, и они теперь идут по ее следу. Одолев коридор, они нашли дверь с нужной табличкой.

В кабинете тайнописи не было привычных парт, но и поднимающегося уступами амфитеатра, как в кабинете Лирохвоста, тоже не было. Длинные ровные столы стояли в два ряда с одним-единственным проходом, который вел от входа к высокой учительской платформе. Учительский стол был таким же длинным, как и ученические. Он тянулся по всей ширине платформы и был завален свитками, чернильницами, перьями, какими-то баночками, очень напоминающими солонки, и целым скопищем других, самых разных предметов.

Преподавателем тайнописи оказался худенький старичок с короткой седой бородкой и гладкой лысой макушкой. По краям лысины торчали редкие пряди кудрявых белых волос. Маленькие очки висели у него на самом кончике напоминающего картофелину толстого носа, грозя вот-вот свалиться.

— Добгое утго! — поздоровался учитель, отчаянно картавя. — Меня зовут пгофессог Чёгк.

— Как его зовут!? — тихо прошептала Белка, склонившись к Миле.

— Кажется, Чёрк, — не очень уверенно ответила Мила.

— Мы с вами будем изучать очень-очень важный пгедмет, — профессор Чёрк поправил очки указательным пальцем. — Называется он тайнопись. И, если вы отнесетесь к этому пгедмету с должным вниманием, я буду исключительно гад.

Раздался едкий смешок, которому, как эхо, вторили сразу два голоса, и, поворачивая голову, Мила даже не сомневалась, что это Алюмина начинает веселиться над тем, что у профессора вместо «рад» получился какой-то «исключительный гад». И, конечно, Анжела и Кристина идут у нее на поводу. Сегодня они сели рядом, поскольку позволял стол. А вот Ромка, который, входя в класс, о чем-то увлеченно говорил с Мишкой Мокроносом, завернул в другой ряд и теперь его от Милы с Белкой отделял проход.

— Что я вам должен сказать… — продолжал профессор. — Тайнопись — это, понимаете ли, такое дело, без котогого в нашем волшебном миге никак не обойтись. Необходимость скгывать свою деятельность от пгостых людей вынуждает волшебников соблюдать мегы конспигации.

Подружки снова захихикали, на что профессор отреагировал в мгновение ока.

— И не думайте, что это абы что! Чагодеи уже многие поколения пользуются тайным письмом, и очень ского вы поймете, что это не какая-то там гедкая надобность.

Несколько солонок на столе профессора поднялись в воздух, протанцевав хороводом над длинным, до пола, листом пергамента, перевернулись вверх дном, и из отверстий в три ручья посыпались на лист какие-то порошки. Добрая порция порошков по непонятной причине сыпалась на стол, образуя зубчатые горки вдоль полотна.

— На каждом шагу! — громогласно выкрикнул профессор Чёрк, сотрясая в воздухе указательным пальцем. — Буквально на каждом шагу пгиходится пользоваться газличными способами скгывать начегтанное на бумаге.

Длинное полотно пергамента, все еще посыпаемое порошками, заскользило по столу и начало подниматься в воздух. Описав дугу и приняв горизонтальное положение, оно зависло над головой профессора Чёрка прямо в воздухе. Солонки опять перевернулись и, крутанувшись в хороводе, плавно приземлились на стол.

— С чего начинается любое тайное письмо? — спросил профессор и, не дожидаясь ответа, потому что его все равно никто не знал, сказал: — Пгавило гласит, что заклинания на пгеобгазование письма следуют только после того как на лист будут наложены чагы. То есть для начала нам нужно зачаговать сам лист, а только после этого габотать с текстом.

Профессор поднял волшебную палочку и провел в воздухе волнистую линию, параллельную зависшему над ним полотну, на котором тут же возникла надпись, сделанная очень красивыми узорными буквами.

— Кгиптос папигус! — сказал профессор и предупредительно добавил: — Читайте с полотна.

Ученики уставились на слова над головой профессора, и единодушное молчание говорило о том, что все мысленно сверяли увиденное с услышанным. По себе Мила судила, что концы с концами не сходятся.

— Э-э-э… — растерянно промычал профессор. — Давайте-ка все дгужненько пгоизнесем вслух. Читаем. Газ, два, тги…

— Криптос папирус! — проскандировал класс.

— Пгавильно! — от радости профессор даже подскочил.

Мила не совсем поняла, что его так обрадовало: то, что все в классе умеют читать, или то, что никому не пришло в голову произнести «г» вместо «р». Но, живо потерев руки, так что чуть не выпала волшебная палочка, профессор ринулся к полотну. Он взмахнул палочкой, и надпись по частям начала исчезать, как будто кто-то стирал ее невидимым ластиком. Профессор снова провел волнистую линию, и появились новые слова.

— Тепегь заклинание «Лгущего гецепта» — сказал профессор.

— Лгущего рецепта, — шепотом поправила Белка с очень сосредоточенным видом.

— Читаем вслух. Газ, два, тги…

— Альфабетос ребус! — снова хором прогудел класс.

— Пгавильно, пгавильно! — захлопал в ладоши профессор Чёрк. — Пгосто молодцы!

Он был так доволен, как будто ему впервые в жизни дали класс не совсем абсолютных идиотов.

— Ну, а газгадка — это самое пгостое, — весело сообщил профессор Чёрк, и в одно мгновение плакат снова стал чистым. Но уже в следующий миг появились новые слова. — Увегенным и непгинужденным движением гисуем над Лгущим письмом латинскую букву «Z», пегечегкиваем пгямой линией наискосок и, — он указал на плакат, — читаем! Вот вы, юноша.

Указательным пальцем опустив очки пониже глаз, профессор Чёрк протянул свою палочку в сторону Ромки. Ромка — на то он был и Ромка — ничуть не растерялся и, поднявшись из-за парты, профессионально нарисовал в воздухе вышеуказанную букву «Z», перечеркнул ее так, как будто всю жизнь только этим и занимался, и громко прочитал с полотна:

— Ижица и ять — ребус разгадать!

— Великолепно! — воскликнул профессор Чёрк и просиял, как будто еще больше обрадовался тому, что в слове «великолепно» нет буквы «р».

— Возьмем все бумагу, пегья и палочки. Запишем и начинаем тгениговаться.

Из всех учителей, на уроках которых Миле с друзьями уже пришлось побывать, профессор Чёрк больше остальных располагал к суматохе и недисциплинированному поведению в классе. Трудно было определить, отчего это происходило. Может, по той причине, что профессора Чёрка нелегко было воспринимать всерьез. Его картавость служила поводом для насмешек, и к тому же, каждый раз произнося «г» вместо «р», профессор смешно дергал бородкой, как-то очень по-козлиному.

На истории магии профессор Мнемозина, наверное, рассказывала что-то очень скучное, потому что Мила никак не могла сосредоточиться: что-то про необходимость хранить память о подвигах предыдущих поколений и об их заслугах. Но в какой-то момент Мила услышала слова, которые заставили ее обратить на них внимание. А именно:

— Все, кто учился в Думгроте прежде, — оставили здесь свой след, — говорила профессор Мнемозина. — И это не просто фигура речи — этот замок хранит каждого из них. Если мы с вами заглянем в Архив Думгрота, мы там увидим всех, кто здесь однажды побывал, такими, какими запомнили их друзья, одноклассники, учителя. Как будто мы проникнем в чью-то память. Часто это память тех людей, которых уже давно нет…

Вот чего бы Миле очень хотелось: увидеть Асидору такой, какой она была много лет назад в Думгроте, — молодой, веселой, тринадцатилетней, как Мила.

Эта мысль преследовала ее до конца урока, окончательно заглушив все, что после этого говорила на лекции профессор Мнемозина. Занятая этой мыслью, Мила даже не заметила, когда пришло время обеда, и она оказалась в Дубовом зале.

В этот раз на ее тарелке лежала картофельная запеканка, а в кубке, как обычно, любимый томатный сок. Никаких пирожных и прочих десертов — кто-то очень хорошо угадал ее настроение. Сладкого ей и правда не хотелось.

К концу обеда Мила почти совсем отвлеклась от своей навязчивой мысли. За разговорами — Яшкиными обсуждениями истории магии и Мишкиными сказками про инопланетян, которых выдумывал его отец, — как-то все это отошло на второй план. Особенно после появления Берти.

Белка увидела своего братца вместе с Тимуром. Они как раз покидали свой столик, покончив с обедом, когда Белка замахала руками так усиленно, как будто хотела получить медаль за лучшее выполнение упражнения «ветряная мельница». К счастью Белки, Берти ее заметил, и к несчастью Берти — Белка заметила, что Берти ее заметил, и ему ничего не оставалось делать, как подойти.

— Привет Рудик, привет Лапшин! — жизнерадостно поздоровался Берти и недовольно покосился на сестру: — Чего надо?

— Берти, Фреди просил передать, если я тебя увижу, что он тебя ждет после уроков в библиотеке, здесь, в Думгроте.

Берти, презрительно качая головой, одарил Белку недобрым взглядом.

— Что, нажаловалась?

— Я не нажаловалась, — нахмурилась Белка. — Я просто рассказала ему о твоем странном поведении, чтобы ты не наделал глупостей. Но он хочет тебя видеть не поэтому.

— Зачем же тогда? — вопросительно поднял брови Берти.

— Конечно же, потому, — не переставала хмуриться Белка, — что тебе нужно готовиться к экзаменам.

— О нет! — простонал Берти. — Скажи ему, что я умер.

Тимур сбоку от Берти тихо прыснул от смеха.

— Ничего подобного я ему говорить не буду, — твердо заявила Белка, — потому что ты живой, и все это видят.

Берти устало выдохнул, закатив глаза.

— Тогда скажи, что, когда ты меня видела, я еще был жив, а через час умер.

Белка упрямо посмотрела на брата.

— А как ты докажешь, что умер, если для этого по меньшей мере нужен труп?

Берти обернулся к Тимуру, как будто хотел сказать: «как она меня достала», но сказал совсем другое:

— Вот видишь, друг Тимур, в моей семье некоторые хотят моей смерти, — и вновь повернувшись к сестре, вызывающе заявил: — Не дождетесь! — и с хитроватым выражением лица, добавил: — Поэтому просто скажи, что я заболел.

Белка, теряя терпение, выдохнула и закатила глаза к потолку, чем очень напомнила Берти.

— Берти, ты же знаешь, что тебе нужно много готовиться. Подумай о маме — ты ей обещал. Между прочим, не у каждого есть такой брат, как Фреди, который может действительно помочь в поступлении. Ты должен заниматься.

— Я и занимался, — живо отозвался Берти. — И перезанимался. Свихнул мозги. Теперь у меня травма головы. Все. Пока! Рудик. Лапшин.

Белка только открыла рот, но Берти уже повернулся к ней спиной и, увлекая за собой Тимура, поспешил прочь от их столика.

— Травма головы у него… — насупилась Белка. — В этом я никогда не сомневалась.

Улучив момент, пока Белка смотрела вслед своему брату, Мила и Ромка переглянулись, не скрывая улыбок. Им, в отличие от Белки, Берти казался забавным.

* * *

Когда уроки закончились, Мила, как и задумала, поднялась на второй этаж, где находился кабинет антропософии.

Кроме Альбины, в кабинете никого не было. Декан Львиного зева при помощи волшебства возвращала на место отремонтированного после падения «Чокнутого Пью». Массивная цепь, сделав сальто в воздухе, зацепилась за крюк в стене, после чего начала оборачиваться вокруг него, а сам «Пью» рывками поднимался к потолку.

— Госпожа Рудик? Вы что-то хотели? — спросила Альбина, поворачивая к ней свое белое, как мрамор, лицо.

Мила поспешно кивнула.

— Да, я хотела спросить…

— О чем же?

— Помните, вы обещали мне узнать о моей прабабушке? О том, что у нее… что у меня… — несвязно пыталась объяснить Мила, на самом деле очень волнуясь. А вдруг сейчас ее надежды насчет Асидоры оправдаются?

— Нет, — категорично качнула головой Альбина. — Не у нее и у вас, а только у вас, госпожа Рудик.

Мила растерянно заморгала, не совсем понимая.

— Я хочу сказать, я узнала о том, что вы просили, — пояснила Альбина. — У Асидоры Ветерок не было таланта провидицы. Хотя, должна заметить, что она была крайне талантливой и неординарной особой — ваша прабабушка. Но свои способности предвидения вы, очевидно, унаследовали не от нее, а от кого-нибудь из более давних предков.

Мила не могла не почувствовать, как этот ответ ее огорчил. Она надеялась услышать совсем другое, а потом помчаться к своим друзьям и с гордостью сообщить обо всем, начиная со слов: «Представляете, что я узнала! Оказывается…».

Но оказывается, она опять ничего о себе не знает. Откуда она сама? От кого ей достались эти странные видения? Ничего не прояснилось, а самое ужасное то, что Лютов был прав насчет нее, и поводов поиздеваться над ней у него ничуть не уменьшилось.

— Не расстраивайтесь, Рудик, — посоветовала Альбина. — Главное, что у вас есть способности. А от кого они достались — не так важно. Не правда ли?

Мила не могла согласиться с тем, что это неважно, поэтому у нее в голове уже вертелся новый вопрос, и она, недолго думая, спросила напрямик:

— Профессор, вы узнали это в Архиве?

— Да, конечно, — с некоторым недоумением ответила Альбина. — Почему вы спросили об Архиве?

Миле показалось, что в голосе Альбины прозвучала нотка осторожности.

— Профессор Мнемозина о нем говорила. На уроке.

— Понятно, — настороженность Альбины не исчезла.

Мила глубоко вздохнула и, набравшись смелости, заговорила:

— Профессор, может быть…

— Нет, — категорично перебила ее Альбина. — Я знаю, о чем вы хотите меня попросить, госпожа Рудик, — дать вам разрешение на посещение Архива.

— Да, мне очень нужно узнать… — с надеждой воскликнула Мила.

— К сожалению, это невозможно, — снова перебила ее Альбина. — Такие разрешения выдает сам Владыка и только в последний год Младшего Дума, не раньше. Таковы правила. И исключений не бывает.

Мила разочарованно выдохнула — не повезло.

— Ладно, — тихо сказала она. — Спасибо за помощь.

Чувствуя себя немало обиженной, Мила развернулась и пошла к выходу, на ходу рассуждая о том, что она думает о правилах без исключений. Мысли были не слишком радужные.

— Мила! — окликнула ее Альбина.

Услышав свое имя, Мила в надежде обернулась.

— Ты интересовалась тем, что означает твой дар? — спросила Альбина, и ее голос при этом немного смягчился.

— Да, — сухо ответила Мила. — Я читала об этом у «Шаманов Севера». Это называется «Северное око». Означает, что я вижу будущее, которое связано со мной.

Профессор отреагировала коротким кивком, и пристально глядя на Милу, сказала:

— Люди, жившие на этих землях много веков назад, называли колдунов, умеющих видеть то, чего не видят другие, — Аримаспу. Они считали, что Аримаспу — это избранный, которому суждено хранить будущее. Такого человека нельзя было убивать. Боялись, что если хранитель будущего умрет, нарушится ход времени и людей постигнет кара. Верили, что Аримаспу — это тот, кого посылают на Землю, чтобы следить за порядком.

Она секунд десять молча смотрела на Милу, наверное, ожидая, что Мила ее будет о чем-то спрашивать. Но Мила тоже молчала.

— Я решила, что тебе это будет интересно, — сказала Альбина, чуть нахмурившись, и тут же отвела глаза к «Чокнутому Пью». Судя по всему, она поняла, что Мила на нее в обиде, и ей это пришлось не по душе.

Но Мила и вправду была в обиде, поэтому молча развернулась и вышла из кабинета.

Обида терзала ее весь вечер. Она не могла понять, почему нельзя было сделать исключение? Ведь она не так уж много просила — просто узнать побольше о своей прабабушке, а еще лучше было бы увидеть, какой она была. Ну почему взрослым обязательно нужно придумывать всякие дурацкие запреты?

— Я все равно все узнаю, — упрямо буркнула Мила, когда они сидели в уже почти опустевшей столовой, и Ромка что-то рассказывал Белке.

Ромка замолк и уставился на нее с интересом.

— Ты это о чем? — спросил он, и Мила поняла, что произнесла мысль вслух.

И тут ее понесло. Изливая душу, она рассказала Ромке и Белке все о бабушке, отославшей ее в детдом; о стычке с Лютовым; об угрозах Алюмины разболтать то, что ей поведал о Миле брат, и о том, что Альбина наотрез отказалась ей помочь узнать то, что ей необходимо знать.

У Белки к концу рассказа жалостливо вытянулось лицо.

— До чего же она мерзкая, эта Алюмина! — возмущенно выговорила Белка и помрачнела. — Мне очень жаль, что твоя бабушка так с тобой поступила.

Мила не знала, что на это ответить — она вообще плохо представляла, как нужно себя вести, когда тебя жалеют.

Ромка слушал Милу, не перебивая, и на удивление даже ни разу не выказал скуки. Однако и сочувствовать он ей не стал, а вместо этого заинтересованно хмыкнул и, о чем-то поразмышляв минуты две, сказал:

— Слушай, если то, что тебе нужно узнать, находится в Архиве, то, может, прямо туда и сунуться?

— Первокурсников туда не пускают, — напомнила Мила, — думаешь, есть какая-то возможность туда попасть?

Ромка одарил Милу взглядом «не будь такой наивной» и утвердительно кивнул:

— Возможность есть всегда. Нужно только хорошенько поискать.

* * *

Насчет «поискать» Ромка, как оказалось, не шутил, а говорил вполне серьезно. И на следующий день они принялись искать, пока еще не имея точного представления, что конкретно ищут. Весь обеденный перерыв Мила, Ромка и Белка крутились в районе Архива и библиотеки, которые находились рядом. Проще говоря — разведывали обстановку. Это было совсем не безопасно, поскольку кто-нибудь из учителей мог заподозрить неладное. Однако им повезло — из учителей они наткнулись только на профессора Корешка, который всего на пару минут зашел в Архив, а выходя, споткнулся о собственный передник, который в стенах школы почти не снимал. Передник был ему явно длинноват и волочился по полу.

Но профессора Корешка они в расчет не принимали. Что, в самом деле, может заметить человек, не видящий собственного передника? Да и, наверное, во всем Думгроте не нашлось бы никого, кто воспринимал бы его всерьез. Он был совершенным недотепой, помешанным на крылатых ящерицах, — это все знали.

На первом году обучения травы и варево меченосцам не преподавали, поэтому уроков профессора Корешка у Милы и ее друзей не было. Но тем не менее эта личность пользовалась у ребят популярностью. Хотя и не в очень лестном для профессора смысле. Ученики считали Корешка комическим персонажем. Поговаривали, что среди его предков имелись щуры. Может быть, так считали из-за его роста: для человека маловат, для гнома великоват, для щура же — в самый раз.

С видом отчаянных зубрил уставившись в книги, ребята подождали пока профессор Корешок покинет этаж и продолжили свои исследования.

Первым делом они поняли, что пробраться в Архив не так уж просто. Днем это сделать было невозможно. В Архиве постоянно находился архивариус и не пускал никого без специального разрешения, которое мог выдать только сам Велемир. По понятным причинам на это Мила рассчитывать не могла. Оставалась только ночь.

Нечего было и думать, что Думгротский сторож вдруг ни с того ни с сего впустит их ночью через главный вход. Потайных ходов они не знали. Единственной возможностью были окна. Мила с Ромкой обошли несколько раз вокруг замка и обнаружили, что окна библиотеки были там, где им положено — оттуда им махала Белка, — а на том месте, где должны были по идее находиться окна Архива, была глухая стена. Следовательно, снаружи Архив был замурован, и попасть туда можно было только изнутри.

Ромка, немного подумав, предложил пробраться в замок через окно библиотеки, потом выйти в коридор, а уже оттуда зайти в Архив. Миле эта мысль очень понравилась. Единственной проблемой было то обстоятельство, что и библиотека, и Архив находились на четвертом этаже, а ведь даже на первом этаже окна располагались непреодолимо высоко. Мила подумала, что сейчас бы ей очень пригодилась ступа Акулины.

Вернувшись с улицы в библиотеку, где они оставили Белку, друзья стали свидетелями крупной ссоры.

Анфиса Лютик, девочка из Белого рога, которая пришла в библиотеку сразу после обеда со своим белым вороном на плече, с возмущенными криками кидалась на Яшку Бермана, который стоял в куче сметенных с полок книг и испуганно молчал.

— Ты понимаешь, что ты наделал, увалень ты безмозглый! — пронзительно кричала Анфиса. — Где мне теперь его искать, по-твоему? Ты что, совсем идиот — не можешь даже книгу с полки взять нормально?

Яшка, вжав голову в плечи, даже не пытался выбраться из книжных завалов.

— Что случилось? — спросила Мила, приблизившись к Яшке, а Ромка тем временем с помощью заклинания возвращал книги обратно.

Анфиса повернула голову в сторону Милы, яростно взмахнув белобрысым хвостом.

— Этот… этот… — задыхаясь от возмущения, воскликнула она. — Он снимал книгу с полки и вон сколько на пол опрокинул! Такого наделал шума, что напугал Карла и Карл улетел! А теперь он где-то спрятался… В коридорах его нет… Попробуй, найди… И все из-за этого!

Анфиса бросила яростный взгляд на Яшку, а тот еле слышно прошептал что-то вроде:

— Извини…

— Что он там бормочет, эта бестолочь?! — еще сильнее распалялась Анфиса. — Скажите мне, откуда берут таких дурачков?

Мила даже не знала, что делать в такой ситуации. С одной стороны, ей было жаль Яшку, а с другой — она вполне понимала Анфису, которая переживала за своего питомца. Но для Ромки, похоже, вариантов не было. Он бесцеремонно отодвинул Яшку, задвинув его себе за спину, и решительным тоном заявил:

— Слушай, отстань от него со своим каркушей! Если твой ворон такой нервный, то в этом никто не виноват. И кто тебе не давал держать его в клетке, а?

Анфиса хмуро уставилась на Ромку и даже рот открыла, чтобы ему ответить, но Ромка ее опередил:

— Сама виновата, что упустила своего ворона! И вообще нечего закатывать истерику. Никуда он не денется, твой Карл. К тому же, ты у нас вроде бы с птицами разговаривать умеешь, вот и позови погромче. Может, услышит. Всё, пошли!

Он схватил Яшку за рукав и потащил к выходу. Ошарашенная Анфиса смотрела им вслед. По ее лицу было видно, что она много чего могла бы сказать Ромке о его беспардонной наглости, но, поспешно покинув библиотеку, он просто не дал ей такой возможности, да еще и Яшку от того же избавил. Анфиса в бессильной ярости топнула ногой и, в очередной раз резво взмахнув конским хвостом, бросилась собирать свои конспекты в сумку.

Мила только пожала плечами, а вот Белка успокоилась не сразу.

— Это все-таки ужасно, — жалостливо заметила она, когда они выходили из замка. — Бедный Карл! Потеряться в замке — он же может умереть здесь от голода!

Но уже через пару минут они нагнали Ромку с Яшкой, и Белка принялась заботливо жалеть незадачливого Бермана. А Мила шла следом за остальными и не могла думать ни о чем, кроме одного — как ей попасть в Архив.

Глава 4

Посетители архива

Эта мысль буквально не давала ей покоя. Вместе со всеми сидя в гостиной Львиного зева, Мила не могла сосредоточиться на домашнем задании и в конце концов просто бросила эти бесполезные попытки. Целый час они с Ромкой придумывали, как пробраться в замок. Варианты — один нелепее другого.

— Слушай, а если с помощью разрывающего заклинания пробить дыру в стене? — предложила Мила.

— Не получится, — отбросил Ромка. — Стены замка так заколдованы, что его и танком не пробьешь. Правда, здесь и танк-то взять неоткуда.

— Значит, нужно сделать подкоп, — сердито бросила Мила и, окунув перо в чернильницу, в отчаянии принялась рисовать на внутренней стороне ладони танк.

В этот момент в другом конце гостиной, обступив Алюмину, громко заахали Анжела с Кристиной. Алюмина же цвела от внимания, словно майская роза, и что-то показывала подружкам.

— Опять хвастается, — сказал Ромка, неодобрительно покосившись в сторону Алюмины. — Это у них семейное: «Завидуйте мне, завидуйте. Если вы не лопнете от зависти, я сделаю себе харакири».

Ромка с таким остервенением передразнил Алюмину, что Мила невольно прислушалась к ее голосу.

— Вы себе даже не представляете, какую скорость развивает «Навигатор», — вещала Алюмина. — А главное — в нем четыре места, как раз для нашей семьи. Прошлым летом мы летали на нем в бухту Барахта. Там самая экологически чистая вода на всем побережье. Место для избранных, ну вы понимаете…

Ромка оказался прав, подумала Мила, действительно хвастается.

— У меня даже ключ есть, видите на нем номер ангара? — продолжала тараторить Алюмина. — Да, мама мне доверяет. И я могу свободно им пользоваться, если захочу…

Тут Анжела с Кристиной бросились умолять Алюмину их покатать, и Мила, не выдерживая больше этих ахов и охов, закрыла уши руками. Да уж, ей бы сейчас такой «Навигатор», подумала Мила в наступившей тишине. Алюмина продолжала что-то говорить, но Мила только видела, как она шевелит губами и демонстрирует подружкам какую-то металлическую пластину. Со злорадным удовольствием Мила подумала, что было бы неплохо, отняв руки от ушей, убедиться в том, что Алюмина и в самом деле потеряла дар речи… И внезапно Мила поняла, что нашла выход.

Конечно, это было очень нехорошо — то, что она придумала. Но с другой стороны…

— Пошли, найдем место, где никого нет, — шепнула Мила Ромке. — Надо кое-что обсудить.

Ромка удивленно воззрился на Милу, но расспрашивать не стал, и они вместе вышли из гостиной. В надежде, что Шипун спит, они заглянули в читальный зал, но тут же выскочили оттуда, под крики: «А вам что здесь нужно? Книжечки, учебнички? Так я и поверил!» В столовой им повезло больше. До ужина было еще часа два, и из ребят никого не было, а Полиглот с закрытыми глазами тихо мурлыкал во сне.

Без всяких предисловий Мила быстро изложила суть своего замысла: дождаться, пока Алюмина заснет, взять у нее ключ, потом добраться до Больших Ангаров и воспользоваться «Навигатором».

— Мы ведь не крадем, ничего такого, — подытожила Мила. — Мы просто позаимствуем на пару часов.

Ромка потер кулаком подбородок.

— Согласен, это идея. Остается только одна проблема: как выйти отсюда? Помнишь предупреждение Альбины: «после восьми не выходить»? Я понятия не имею, как оповещает о вылазках Хранитель, но что-то мне подсказывает, что нам этого лучше не знать.

Мила задумалась.

— Альбина сказала, что Хранитель предупреждает, когда дверь открывается. А что если… что если попробовать выбраться из окна? Я хочу сказать, он ведь даже не увидит — он же на тамбуре.

— Наверное, ты права, — кивнул головой Ромка. — Тогда у нас выбор небольшой. На первом этаже окна только в трех местах: в гостиной, в читальном зале и в столовой. В гостиной прямо под окнами ров — значит, отпадает; в читальном зале сторожит Шипун — об этом даже думать не стоит; в столовой Полиглот.

Мила озадаченно обернулась в сторону великанской головы, и сердце ее ушло в пятки. Незабудковые глаза Полиглота смотрели на нее с интересом, как будто он ждал продолжения увлекательнейшей беседы. Мила чуть губу себе не откусила от злости: она же прекрасно знает, как Полиглот любит притворяться спящим. Они с Ромкой пропали. Если Полиглот расскажет Альбине все, что слышал…

— А-а-а… — промычала Мила, глядя на Полиглота. — И давно ты не спишь?

— Я? Не сплю? — живо отозвался Полиглот. — Кто вам сказал? Я сплю. Сегодня такая погода — все время клонит в сон, знаете.

Он сладко зевнул и зажмурил глаза. Мила с Ромкой переглянулись, и Ромка провел ребром ладони под подбородком, давая понять, что теперь их обоих как минимум обезглавят. Мила увидела, что Полиглот открыл один глаз.

— Честное слово, сплю, — сквозь зевоту пробормотал он. — Сейчас вот поужинаю и опять буду спать. Думаю, сегодня ночью будет крепкий сон.

Он закрыл глаз. Мила с Ромкой опять переглянулись, но в этот раз озадаченно. Крепкий сон? К чему это он клонит?

Полиглот снова приоткрыл один глаз и, хитро сощурив огромную физиономию, прошептал:

— Крепкий-крепкий… Хоть конец света пусть случится, а я вот, воля ваша, все равно не проснусь.

По лицу Милы расползлась улыбка. Она, правда, тут же подумала, что вид у нее с этой улыбкой, должно быть, слегка придурковатый, и взяла себя в руки. Понятно, на что намекает Полиглот. Он собирается притвориться спящим, и это им очень на руку. Полиглот слышал, что они затевают что-то против Алюмины, и решил посодействовать. У него с Алюминой были свои счеты. Правда, если бы ему были известны все их планы, он, может, и не стал бы им помогать. Но зачем ему, собственно, знать?

— Понятно. Желаем приятно выспаться, Полиглот, — вежливо сказала Мила и, схватив Ромку за рукав, выволокла из столовой.

— Идти нужно сегодня, — шепнула Мила, когда они уже были в коридоре. — Ты уверен, что хочешь со мной?

— А ты что, думаешь, ты будешь порхать над городом в «Навигаторе», а я в это время стану подсчитывать узоры на наволочке? — возмутился Ромка.

— Хорошо, — быстро согласилась Мила. — Осталось только спросить у Белки.

Белка явно не ожидала, что ей придется пройти через это так скоро. Мила еще раз предложила ей отказаться, но Белка, беспрерывно икая, дрожащим голоском объявила, что она пойдет с ними.

Как назло в этот вечер Алюмина, обложившись подушками, шушукалась с Анжелой и Кристиной дольше обычного. Часов в одиннадцать двое подруг заснули, а Алюмина потащилась в столовую. Мила слышала, как, вернувшись, она что-то жевала. Когда Алюмина, наконец, захрапела, у Милы сна не было ни в одном глазу.

Она приподняла голову, убедилась, что Алюмина действительно спит, и высунула ноги из-под одеяла. Осторожно ступая босыми ногами по ковру, Мила подошла к кровати Алюмины. Открыв верхний ящик прикроватной тумбочки, Мила прямо сверху заметила уже знакомую железную пластину в виде пентаграммы с цифрой пять по центру. Она вынула ее и так же тихо задвинула ящик обратно. Потом, пытаясь не издавать никаких звуков, подошла к кровати Белки и дернула ее за плечо.

— Что случилось? — с осоловелым видом отозвалась Белка.

Мила приложила к губам указательный палец и шикнула на нее, про себя не забыв возмутиться: это ж надо было умудриться так крепко уснуть!

Белка с виноватым видом поднялась с кровати. Мила знаками показала ей, чтоб та не обувалась, пока они не выйдут. Когда они были уже у двери, Алюмина что-то пробормотала во сне, и подруги поспешили побыстрее покинуть спальню, пока никто не проснулся.

Ромка уже ждал их в гостиной возле потухшего камина.

— Чего так долго? — яростно шептал он, пока Мила и Белка обувались. — Я тут уже целый час прохлаждаюсь!

— Алюмина не могла уснуть, пока не опустошила остатки продуктов в столовой, — пояснила Мила.

— Ясно, — понимающе присвистнул Ромка. — А я думал, кто там так чавкает?! Аж сюда было слышно.

Они пересекли коридор и открыли двери в столовую. Полиглот спал, как и обещал. Или талантливо притворялся спящим. Ребята подошли к окну. Открывая рамы, Мила и Ромка зажмурились. Все-таки они не были до конца уверены, что возможности Хранителя фиксировать нарушителей распространяются только на вход. Друзья облегченно выдохнули, когда ничего не произошло. Первым выбрался из окна Ромка. Приземлившись на траву, он шепотом крикнул снизу:

— Ну, что вы там застряли?

Второй неуклюже выбралась Белка, и Мила слышала, как внизу она ойкнула. Настала очередь Милы. Напоследок оглянувшись, Мила взобралась на подоконник. Краем глаза она уловила движение в столовой: ей показалось, что старательно посапывающий Полиглот пару секунд посапывал с одним открытым глазом. Надеясь, что Полиглот не выкинет напоследок какой-нибудь фортель, Мила прыгнула вниз.

До Больших Ангаров они добрались быстро: оказалось, что от Львиного зева они не так далеко, как думала Мила.

Ангар под номером пять был одним из самых больших и стоял немного в стороне — дугообразное каменное строение с тяжелыми на вид железными воротами. Замка, как сразу заметила Мила, на воротах не было.

Мила достала волшебную палочку, Ромка и Белка сделали то же самое.

— Свет! — произнесли они в три голоса.

Ключ в виде пентаграммы Мила держала в руке. Другой рукой она водила палочкой вдоль всего ангара в поисках чего-то, что напоминало бы замок.

— Нашел! — воскликнул Ромка, и девочки подбежали к нему.

На каменной стене ангара было углубление в виде пятиконечной звезды. Мила приложила ключ к углублению, и тут же с тихим скрипом ворота начали открываться, уходя куда-то под землю. Белка запрыгала на месте от радости. Когда ворота совсем исчезли и ребята ступили внутрь ангара самой Амальгамы, всем троим было немного не по себе. В самом центре ангара стоял «Навигатор».

Он действительно был похож на лодку, украшенную носовой фигурой в виде дракона: голова дракона, змеиное тело, с искусно вырезанной по деревянной поверхности чешуей, и когтистые передние лапы. Такие же лапы были и сзади, отчего челн Амальгамы сильно смахивал на настоящего дракона. В дополнение ко всему у лодки был очень необычный цвет — черный, с металлическим отливом. Сбоку большими золотыми буквами шла надпись: «НАВИГАТОР», хотя такому летательному аппарату больше подошло бы куда более экстравагантное название.

Внутри, как и рассказывала Алюмина, лодка была рассчитана на четверых. Руля не было, был только большой компас с единственной стрелкой.

— Так, стойте тихо, — скомандовал Ромка, явно любуясь «Навигатором», — сейчас разберемся.

Он смело забрался в «Навигатор» и бросился к компасу, больше похожему на круглый циферблат часов с равномерными делениями. Вместо цифр были буквы или сочетания букв, а вокруг циферблата по кругу шел желобок, в котором лежал небольшой круглый магнит. Ромка протянул магнит по этому желобку и довольно усмехнулся, когда стрелка последовала за магнитом. Потом, с явным удовольствием, Ромка пошевелил встроенными в борт короткими веслами, поднял лопасти вверх, потом опустил вниз и тут же «Навигатор» поднялся над полом на пару футов.

— Ух! — выдохнул Ромка и поднял весла вверх.

Навигатор опустился.

— Залезайте.

— Ты точно понял, как им управлять? — недоверчиво поинтересовалась Белка.

— Может, ты сама попробуешь? — язвительно спросил Ромка.

— Сейчас проверим, — сказала Мила и подтолкнула Белку в челн.

Они забрались внутрь и устроились поудобнее. Ромка поставил магнит напротив большой буквы «Д» — туда же устремилась стрелка, потом слегка опустил лопасти и выставил вперед руки, сжимающие весла. Навигатор поднялся в воздух и плавно вылетел из ангара. Когда они, затаив дыхание, поднялись достаточно высоко, по одну и по другую сторону «Навигатора» появились большие кожаные крылья, которых прежде никто даже не заметил. Они горизонтально раскинулись в стороны, и челн в тот же миг стал как будто легче воздуха.

Когда «Навигатор» поднялся над городом, Мила почувствовала, что высота на нее действует как-то странно. Затевая эту вылазку, она все-таки немного побаивалась. Ведь она никогда ничего такого не делала. Но сейчас высоко в небе она ничего не боялась. Она почувствовала себя точно так же, как тогда, когда впервые поднялась в воздух в ступе, — способной на любые, самые отчаянные поступки. И не только она одна.

— Классно! — воскликнул Ромка. Он был очень доволен собой. — Это же надо! На метле не летал, в ступе не летал, и вот — управляю «Навигатором»!

— Какое-то ненормальное везение! — завистливо заметила Белка, боясь даже шею повернуть в сторону борта.

— Вот еще! Везение! — воскликнул Ромка и крутанул веслами так, что «Навигатор» лихо накренился в воздухе. — Я просто ко всему имею прирожденные способности!

Белка чуть не выпала от этого крена, после чего от страха перед Ромкиными «способностями» прикусила язык и помалкивала. Миле же было забавно смотреть, как Ромка хвастается, хотя она тоже от неожиданности съехала со своего места.

Буквально через несколько минут перед ними вырос замок. Благодаря тому, что ночь была лунная, окна библиотеки они распознали среди других довольно быстро. Ромка направил «Навигатор» в нужную сторону. Мила смотрела на замок, гадая, где сейчас может быть сторож, но замок был погружен в сон и тишину и никаких признаков жизни не подавал.

Они подлетали к выбранному окну. Ромка выпрямился и, вскинув палочку, воскликнул:

— Апертус!

Створки окна распахнулись внутрь, и «Навигатор», мгновенно спрятав крылья, плавно скользнул в образовавшийся проем. В темноте библиотеки мягко приземлился на ковер, не создав ни малейшего шума.

Некоторое время ребята прислушивались к непривычной тишине замка. Потом, не говоря ни слова, выбрались из «Навигатора» и, стараясь держаться ближе друг к другу, направились к двери.

В темноте Мила почувствовала, как на что-то наступила, и почти сразу поняла, что это была Ромкина нога, потому что он возмущенно прокряхтел.

— Извини, — сказала Мила.

— Ничего, — натянуто ответил Ромка. — Не страшно. У меня еще одна есть.

Они подошли к двери.

— Что я делаю? — боязливо спросила Белка. — Я веду себя, как Берти. А это никуда не годится.

— На попятную поздно, — предупредила ее Мила и без лишних разговоров открыла дверь.

В коридоре было тихо. И к тому же темно.

— Архив там, — сказал Ромка, указывая влево.

— Пошли, — на ощупь, держась за стену, Мила пошла вдоль коридора. Ромка с Белкой шли следом.

— Следующая дверь будет именно та, что нам нужна, — тихо прошептал Ромка у нее за спиной.

Они миновали статую греческой богини Клио, восседающей на мраморном троне. Архив был уже близко. Рука коснулась кожаной обивки. Мила нащупала медную ручку в виде головы филина и потянула на себя.

— Заперто. — Мила вытащила волшебную палочку и, направив на замок, шепотом произнесла: — Апертус!

Что-то щелкнуло, и, тихо заскрипев, дверь отворилась, образовав тонкую щель. Мила прислушалась, не идет ли кто по коридору, и, не услышав никакого звука, кивнула, давая понять, что можно идти. Один за другим они проскользнули в помещение Архива. Белка вошла последней и прикрыла за собой дверь. Тут же ребята оказались в кромешной темноте, потому что в Архиве, как они правильно определили, не было ни одного окна. Из окон в коридоре падал бледный свет от луны и звезд, а здесь они бы ничего не увидели, даже если бы кто-нибудь сейчас стоял у них прямо перед носом.

— Свет! — тихо произнесла Мила, поднимая вверх палочку.

Теперь они уже что-то видели: множество рядов с высокими до потолка стеллажами расходились от входа в разные стороны. Осторожно ступая, они пошли прямо, по узкому проходу между стеллажей. Глядя по сторонам, Белка вслух читала надписи на табличках:

— «Поправки магических формул Средневековья», «Тайные доносы», «Адепты-наставники 1005 года», «Адепты-наставники 1006 года».

— Ерунда какая-то, — разочарованно пробурчала Мила, двигаясь дальше.

Пока не попадалось ничего интересного. Сплошная «тайная» чушь, всевозможные порядки и тому подобное. Проще говоря, именно то, что Милу ничуть не интересовало.

Внезапно длинная стена из стеллажей оборвалась, и они вышли на открытое пространство — в круг, к которому сходились все шкафы с картотекой. Мила огляделась вокруг и поняла, что ей это не показалось. От входа в Архив стеллажи расходились полукругом; Мила, Ромка и Белка все время шли прямо, вдоль сплошного ряда шкафчиков и полочек и пришли туда, где сходились все проходы, образуя внутри круг. Как будто они шли от Северного полюса по глобусу вдоль меридианов и пришли к Южному. Единственной странностью был тот факт, что это было совершенно невозможно.

— Это невозможно, — услышала Мила сзади озадаченный Ромкин голос.

Прямо перед собой Мила увидела пюпитр на тонкой длинной ножке. На нем лежала раскрытая книга, рядом чернильница и большое белое перо, размеренно раскачивающееся в воздухе над листами.

Мила подошла и, посмотрев на страницы, увидела, что они чистые.

— Что это? — спросила Белка.

— Чистая книга, — пробормотал Ромка, подойдя поближе. — Зачем нужна чистая книга? И здесь это перо… Как будто специально подвесили… — вдруг он стукнул себя кулаком по лбу и радостно воскликнул: — Ну конечно! Вот остолоп! Это же Табула раса — лист, который всегда остается чистым.

— Наверное, надо что-то написать, — сказала Мила и взяла в руки перо. Она аккуратно вывела первое, что пришло ей в голову: «Выпуск 1948 года».

Только она это написала, как комната озарилась голубым светом, бледными лучами расходящимся во все стороны. И источник этого света был у них за спиной. Мила обернулась.

Это было очень необычное зрелище. На одну секунду Мила даже забыла, зачем пришла сюда. Посреди круга в воздухе, в нескольких сантиметрах от пола, завис огромный прозрачный шар, похожий на стеклянный. Но его оболочка казалась тонкой, как у мыльного пузыря.

— Ничего себе! — воскликнула Белка.

— Тише ты! — одернул ее Ромка. — Это же мнемосфера — сфера памяти. Мнемозина говорила об этом на последнем уроке — о том, что отсюда черпается большинство сведений о последнем тысячелетии. В ней столько информации, сколько и у миллиона людей в головах не поместится.

Мила, почувствовав неловкость, промолчала: на последнем уроке истории магии она была не очень внимательна.

Мила вгляделась в сферу. Внутри на фоне замка суетилось в тесной кучке человек пятнадцать. Одна девушка пыталась надеть на голову парню, стоящему рядом с ней, выпускную шляпу с кисточкой. Шляпа подпрыгивала у него на голове и падала на землю, а девушка снова поднимала ее и с терпеливой улыбкой водружала ему на голову. Двое парней на заднем плане корчили рожицы и строили всем рожки, причем они явно находились в состоянии левитации, потому что, как и все левитирующие предметы, они покачивались вверх-вниз над головами остальных собравшихся. Все они смеялись. Слух еле улавливал звуки, настолько они были тихими, но Мила услышала голоса и смех. Среди этой группы она пыталась отыскать знакомое лицо, но внезапно поняла, что совершенно не знает, как выглядела ее прабабушка. Мила почему-то была уверена, что она узнает ее. Их сходство, с тех пор как она узнала о своей прабабке, казалось ей вещью очевидной. Но в толпе не было ни одной рыжеволосой девушки.

— Ты видишь свою прабабушку? — спросила Белка.

Мила покачала головой.

— Нет, я не знаю, как она выглядела. Я никогда не видела ни одной ее фотографии.

— Напиши ее имя, — подсказал Ромка, подавая Миле перо.

Мила написала: «Асидора Ветерок».

И, отбросив перо, повернулась к шару. Группка людей, резвящихся на траве возле замка, не спеша начала превращаться в туман. Облака тумана двигались внутри шара кругами и странно мерцали, как будто внутри них прятались звезды. Потом стали появляться какие-то очертания, туман рассеялся, и Мила увидела молодую девушку с блестящими черными волосами, заплетенными в косу. Она держала в руках перо, краешек которого почему-то был у нее во рту, и смотрела на лист пергамента, который лежал перед ней на столе. Потом она резко подняла голову, как будто кто-то ее позвал, и улыбнулась. Было заметно, что она пытается скрыть улыбку. Скосив глаза куда-то вбок, она огляделась и незаметно протянула руку в сторону стоящей позади нее парты. Когда рука вернулась обратно, в ней Мила увидела красную розу почти без стебля, который был обломан. Мила попыталась разглядеть того, кто сидел за спиной ее прабабушки, но там все было словно в тумане. Ей удалось только понять, что позади нее сидел парень с темными волосами.

Было очевидно, что они хотели скрыть свое общение, как поняла Мила, происходившее на уроке. Но раз уж она видела, как ее бабушке какой-то парень подарил цветок, значит, им это не удалось.

— Ты на нее не похожа, — заметила Белка, но ее замечание было вовсе не обязательно: Мила и сама это видела.

Картинка сменилась, и Мила увидела, как Асидора с очень сосредоточенным видом произносит какие-то слова и выбрасывает вперед руку с большим красивым перстнем на указательном пальце. Мила решила, что это практические занятия с заклинаниями. Интересно, что будет дальше?

Дальше Мила увидела свою прабабушку в окружении подруг в коридоре. Мила узнала это место — на первом этаже, напротив кабинета Лирохвоста. Хотя тогда, конечно, был другой преподаватель магических инструментов.

Ее прабабушка помахала кому-то рукой, и в этот момент раздался короткий щелчок. Мила вздрогнула и почувствовала, как Белка ухватила ее за плечо. Ромка молниеносно повернулся к мнемосфере и, направив на нее палочку, быстро сказал:

— Тенебрас!

Девушка с косой и светящаяся мнемосфера вмиг исчезли. Стало темно. По звуку было понятно, что кто-то зашел в Архив. Мила надеялась, что Ромка успел вовремя заставить шар потухнуть, и вошедший не заметил отблесков света на потолке. Втроем они замерли на месте, прислушиваясь. Это мог быть сторож и, если он ничего не видел, он уйдет. Мила вся превратилась в слух и не зря, потому что в тишине послышался звук осторожных шагов. Чьи-то ноги мягко, но уверенно ступали по ковру.

Мила огляделась по сторонам. Заклинание Ромки вместе со сферой потушило и их палочки, и теперь они стояли в абсолютной темноте. Белка все еще держала ее за плечо.

— Ромка, ты где? — испуганно прошептала Белка.

— Здесь он. — Мила нащупала в темноте его руку.

— Нужно спрятаться, — еле слышно прошептал Ромка, и Мила почувствовала, как он тянет ее куда-то в сторону. Не видя, куда ступает, она сделала несколько шагов назад, но остановилась, испугавшись, что может наткнуться на стеллаж. Если он рухнет, то наделает столько шума, что прятаться будет бесполезно. Ромка, наверное, подумал о том же, потому что тоже остановился.

Шаги приближались, но никакого намека на свет не было. Неизвестный шел в темноте, теперь это уже было ясно. Если он и видел без света, то Мила, Ромка и Белка этого не умели. Но спрятаться все же было необходимо.

Мила протянула вперед свободную руку, в надежде нащупать шкафы. И тут она увидела прямо перед собой Ромкино лицо, а за ним стенку ближайшего стеллажа. Неизвестный все-таки воспользовался волшебной палочкой и очень вовремя. Не сговариваясь, они ринулись вперед, забежали за картотеку под названием «Санитарный контроль кладовых помещений» и, прижавшись друг к другу, замерли. При другом случае «санитарный контроль кладовых помещений» показался бы Миле смешной несуразицей, но теперь было не до смеха, потому что в тот момент, когда они укрылась за полками, шаги человека замолкли в каких-нибудь паре метров от них. Стараясь даже не дышать, Мила приникла лицом к узкой щели между ящичками. То же самое сделал и Ромка.

Мила увидела высокого человека в длинном плаще с капюшоном. Неторопливым шагом он подошел к пюпитру с левитирующим пером и раскрытой Табулой расой. Взяв перо в руки, он начал писать — Мила слушала, как перо царапает бумагу, и пыталась разглядеть человека в плаще. Он стоял к ней лицом, но его голова была покрыта большим свободным капюшоном, и лицо тонуло в темноте.

Уже знакомое свечение окрасило стены и потолок в блекло-голубой цвет, и посреди круглой площадки возник огромный шар. Туман в нем рассеялся, и внутри появилась маленькая фигурка человека, одетого в рваное и грязное рубище. Постепенно его лицо стало приближаться, все больше и больше заполняя сферу. Мила вдруг поняла, что этот человек находится в большой клетке. Потом появился другой человек — он был связан, во рту у него был кляп. Опять картинка сменилась и Мила увидела женщину — она была коротко подстрижена, волосы торчали на голове ежиком. Следующим опять был мужчина — толстый, со слипшимися волосами. Он корчился от боли на полу еще одной клетки. Мила увидела, что глаза у него перевязаны тканевой повязкой, которая была пропитана какой-то темной жидкостью.

Тонкий звук заставил Милу обернуться — глаза Белки были огромными от ужаса, она зажимала рот руками. Мила с Ромкой переглянулись. Вероятно, им всем троим пришла в голову одна и та же мысль, что эта повязка на глазах человека в сфере была в крови. Догадка показалась Миле жуткой. Кажется, этой ночью они увидели больше, чем собирались. Хорошо это было или плохо — это был еще вопрос.

Мила, превозмогая страх, повернулась и заглянула в щель. В шаре мелькнуло чье-то лицо, а неизвестный, распахнув свой плащ, достал что-то оттуда. Он вытянул руку, и ребята увидели небольшой шар.

Приглушенный голос произнес какие-то слова. То, что это было заклинание, Мила могла поклясться — интонацию, с которой произносят заклинания, ни с чем не спутаешь. Но слов она не разобрала.

Маленький шар в руке человека засветился таким же тусклым голубоватым светом, как и мнемосфера, и Мила с изумлением увидела, как в нем начинают мелькать образы, люди — как будто в ускоренном темпе. Она глянула на сферу, рассыпающую по стенам световые узоры — картинки в ней начали прокручиваться назад: уже знакомый мужчина с перевязанными глазами, остриженная женщина, человек с кляпом.

В этот момент где-то в другом конце Архива раздался громкий хлопок, потом еще один, очень похожий на быстрый шелест бумаги. Неизвестный в плаще дернулся, и тут же оба шара померкли. Заклубился туман, сверкнули в последний раз скрытые в облаке сферы звезды, и все исчезло.

Неизвестный быстро спрятал шар под плащом и огляделся по сторонам, как будто хотел убедиться, что за ним никто не наблюдает. Освещая себе дорогу волшебной палочкой, он быстрым шагом направился к выходу. Мила видела, как он скрылся в проходе. Его торопливые шаги звучали все тише, пока совсем не замолкли.

Они стояли, не двигаясь, пока не раздался щелчок, и стало понятно, что таинственный человек ушел.

Слабый огонек осветил их лица — Ромка зажег свою палочку.

Они молча посмотрели друг на друга, потом Белка спросила:

— Что это было — там, в шаре?

Ей никто не ответил. Ромка ринулся к раскрытой книге, заглянул в нее и, обернувшись, сказал:

— Надписи исчезли. Они всегда сразу исчезают. Но меня больше интересует другое — кто этот человек в плаще? Он не сторож — это точно.

— Вы видели — у него был точно такой же шар, как сфера памяти, только меньше размером? — прошептала Белка, переводя взгляд с Милы на Ромку.

Миле стало не по себе. Какой-то странный холодок прополз по горлу и осел во рту неприятным осадком. Как будто сейчас она должна была что-то припомнить. Что-то очень важное и отвратительное. Ее передернуло.

— Давайте уйдем отсюда. Вы слышали эти звуки? А вдруг это сторож?

Ромка кивнул:

— Пошли к выходу.

Они стремительно пошли по тому же проходу, мимо уже знакомых стеллажей и табличек. Когда они миновали «Тайные доносы», что-то с шумом и свистом спикировало на них с верхних полок. По тихому ругательству Ромки стало ясно, что это «что-то» угодило ему прямо на макушку, а потом отлетело в сторону.

— Ой! Что это?

— Аннексио! — громким шепотом произнес Ромка, и тут же с диким карканьем к нему в руки впорхнула большая белая птица.

— Карл! — радостно воскликнула Белка. — Ты как сюда попал?

— Может, вы потом мило отпразднуете встречу? — разозлился Ромка, запихивая упирающегося Карла под накидку.

Они пошли дальше, и по дороге Ромка не переставал ойкать и айкать — Карл отчаянно сопротивлялся осуществляемому над ним насилию.

Наконец длинный ряд оборвался, и ребята вышли на площадку возле дверей Архива. Ромка уже схватился за ручку, но вдруг отскочил от двери как ошпаренный, вытаскивая руку из-под накидки и тряся ею в воздухе. Как только он это сделал, Карл со звучным «кар-р-р» вырвался на свободу и рванул куда-то вправо.

— Аннексио! — крикнула Мила, кидаясь ему вдогонку.

Ворон подпрыгнул в воздухе и понесся в руки к Миле, загребая в полете крыльями, как веслами. Мила схватила птицу и получше закутала ее в накидку. Поднимая голову, она чуть не вскрикнула, но воздух благополучно застрял у нее в горле, и наружу вырвался только короткий приглушенный звук. Прямо перед собой, всего в двух шагах, она увидела громадное лицо с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Это был гекатонхейр.

— Что это? — подскочил к ней Ромка. — Вы знали, что в Архиве тоже есть голова?

— А что это у него во рту? — спросила Мила.

Явно спящий гекатонхейр мирно посапывал, но вместо храпа из его рта вырывались круглые пенистые шарики и, натыкаясь на огромный нос, совершенно беззвучно лопались.

— Не знаю, — ответил Ромка. — Но выглядит мерзко.

— Пожалуйста, пойдемте отсюда! — взмолилась Белка и при виде гекатонхейра ойкнула и икнула одновременно.

Не сговариваясь, они рванулись к выходу. Выбежав в коридор, промчались мимо Клио и уже возле дверей библиотеки увидели, как по дальней стене коридора заплясали пятна света, а чей-то голос негромко забрюзжал:

— Шумел кто, или послышалось? Ну, сейчас проверим, сейчас-сейчас!

— А вот это точно сторож, — сказал Ромка.

Мила распахнула накидку, и Карл рванул по коридору, прямо навстречу сторожу. А ребята тем временем стремительно залетели в библиотеку.

Дальше все происходило на одном дыхании: ребята залезли в «Навигатор», Ромка поставил магнит напротив буквы «А», сделал нужные повороты весел, и челн выпорхнул из окна. Пока летели над городом, не проронили ни слова — от пережитых событий всех словно парализовало. Приземлились возле Больших Ангаров. «Навигатор» постарались поставить так же, как он стоял. Мила приложила ключ к углублению, и ворота, медленно выползая из земли, постепенно закрыли вход в ангар.

Растрепанные, мокрые, тяжело дышащие — они добрались до Львиного зева и облегченно выдохнули, когда обнаружили, что окно столовой все еще открыто. Пихая друг друга локтями в крайней панике, они забрались внутрь. В этот раз Полиглот действительно спал, и это очень успокаивало.

Как только они добрались до лестницы, ведущей в среднюю башню, Белка схватившись за сердце, опустилась на ступеньку.

— Было горячо. Мы чуть не попались, — сказал Ромка, все еще тяжело дыша.

Белка подскочила как ужаленная.

— Ой, только не говорите ничего! — простонала она. — А что, если тот человек в капюшоне знает, что мы там были? Я даже представить не могу, что тогда будет. Все! Если хоть слово услышу обо всей этой истории — умру на месте. А ведь мама меня предупреждала — никаких приключений!

Белка развернулась и побежала вверх по лестнице.

— По-моему, не стоило ее с собой брать, — неодобрительно глядя ей вслед, сказал Ромка.

Мила пожала плечами.

— Поговорим завтра, — сказала она.

Ромка махнул ей рукой и отправился в свою спальню.

Мила тихо зашла в комнату. Все спали, только Белка шуршала одеялами, забираясь в постель. Стараясь двигаться бесшумно, Мила подошла к кровати Алюмины. Задержав дыхание, она медленно открыла верхний ящик ее тумбочки и положила ключ на то же место, где и взяла.

Отойдя на безопасное расстояние от чужой кровати, Мила облегченно выдохнула.

Переодеваясь в пижаму, она думала о том, что сегодня не только они нарушали правила. Кто бы ни был этот таинственный человек в плаще с капюшоном — он явно не желал быть замеченным.

Мила вспомнила лицо своей прабабушки, какой она увидела ее сегодня. Асидора была очень красивой. Но все-таки странно, что Мила совсем на нее не похожа. Она поймала себя на мысли, что ей хотелось бы быть такой, как ее прабабушка. Чтобы кто-нибудь сказал: «Посмотрите, как она похожа на свою прабабку, сразу чувствуется — одна кровь».

Потом ее мысли перенеслись к человеку в плаще, и, уже засыпая, она протягивала руку, чтобы сорвать с него капюшон. Она почему-то была уверена, что ей обязательно нужно увидеть его лицо и тогда она поймет, почему она не похожа на свою далекую прародительницу.

Глава 5

Метка Гильдии

Следующий день начался с урока профессора Мнемозины. Почти всю историю магии Мила элементарно прослушала, так как мысли ее были заняты совсем другим. Все, что она усвоила на этом уроке, это название темы — «Пять признаков, по которым безошибочно распознаются лесные мавки, и просветительская деятельность магов в их сообществах». Из всех признаков ей запомнилось только то, что у мавок нет спины, и поэтому можно тщательно рассмотреть их внутренности до того, как они защекочут тебя до смерти или попросту оторвут тебе голову. А просветительская деятельность в их сообществах у нее в голове почему-то не отложилась.

Пару раз Мила оглянулась на своих друзей. Ромка увлеченно слушал Мнемозину, как и сидящий позади него Яшка, у которого история магии была любимым предметом. Белка кропотливо шуршала пером в тетради, но Мила была уверена, что ничего она не конспектирует, а уже по привычке рисует очередной портрет своего кумира Антуана.

— Очень мило, — сказал Лирохвост, рассматривая рисунок, когда весь класс собрался на уроке музыки. — Очень точно и выразительно. Сразу чувствуется душа с тонкими, восприимчивыми струнами. Вы рождены для искусства, госпожа Векша.

Белка просияла. Что касается Ромки, то у него на лице было такое кислое выражение, как будто он съел целую луковицу и закусил лимоном. Истории про лесных дев с внутренностями наружу ему явно казались интереснее всех тонкостей искусства вместе взятых.

На этом уроке начали изучение струнных инструментов. Лирохвост рассказывал о магических возможностях виолончели.

— Виолончель, конечно, уступает по силе своего воздействия арфе, когда дело касается снотворного действия. Но зато она очень эффективна в том случае, когда возникает необходимость вызвать головную боль или слуховые галлюцинации, способствующие неадекватному восприятию действительности.

— Какой бред, — прошептал Ромка. — Слуховые галлюцинации можно вызвать простым заклинанием, которое даже дети знают.

— Я не знаю, — отозвалась Мила. Ее усыплял мелодичный голос Лирохвоста не хуже любой арфы. — А головную боль?

Ромка на секунду задумался, потом ответил:

— Если этой виолончелью один раз съездить по голове — головная боль гарантирована.

Подобный вандализм Ромке вовсе не был присущ. Просто он не очень любил музыку, и этот факт действовал на него не слишком благотворно.

В конце урока Лирохвост поднял руку, собираясь сделать какое-то объявление.

Класс, уже было встав из-за парт, с недовольным гудением вернулся на места.

Лирохвост, судя по его довольному, взволнованному виду, собирался сообщить что-то крайне для него приятное. Он весь стал розовый, как малиновая начинка в шоколадных конфетах, и торжественно объявил:

— На следующей неделе, в пятницу, в восемнадцать часов, в Театре Привидений состоится концерт с оркестром. Как вы уже, наверное, догадались, будет звучать моя новая симфония — одиннадцатая по счету. Она называется — «Синяя Борода». Эта симфония еще не исполнялась и поэтому для меня это событие знаменательное. К тому же зрителей ждет увлекательный спектакль. Я всех вас приглашаю посетить мой концерт. Буду очень рад видеть в зале своих учеников.

Выслушав все, что от них требовалось, школьники выскочили из-за парт и ринулись к выходу. Им вслед Лирохвост продолжал кричать:

— Билеты вы можете купить в кассе театра или у своих кураторов. Не забудьте, пожалуйста, — в пятницу, в восемнадцать часов…

На большом перерыве Миле показалось, что друзья ее сторонятся. Белка старалась не оставаться с Милой наедине и всюду таскала за собой Яшку А Ромка вообще куда-то пропал. Мила подумала было, что он решил держаться от нее подальше, чтоб она не втянула его еще в какое-нибудь приключение, но, когда она вместе с остальными меченосцами входила в кабинет искусства метаморфоз, Ромка прошмыгнул мимо нее и быстро шепнул ей на ухо, что он кое-что разузнал и после уроков нужно найти тихое место, чтобы все обсудить.

В этот раз Многолик никаких чудес не совершал, но все равно слушать его было интересно. Он рассказывал о том, какие возможности перевоплощений имеются у волшебника. На какое-то время забыв обо всем на свете, Мила внимательно слушала рассказы о том, что талантливый перевоплощенец может превратиться в совершенно любого зверя или в какое угодно магическое существо, но не может превратиться в другого человека.

— Чародей-метаморфист не может носить облик другого человека, не прибегая к вспомогательным средствам, вроде зелий: ни живого, ни мертвого. Даже в том случае, если это самый обычный человек, то есть не волшебник, — говорил Многолик притихшему классу. — Чаще всего волшебник овладевает только одним обликом — животным, которое в семье является наследственным. И вот этим обликом он может пользоваться совершенно свободно.

Среди меченосцев на этом уроке не нашлось бы ни одного, кому эта тема показалась бы неинтересной. Каждый, совершенно очевидно, мечтал научиться превращаться в какое-нибудь животное. На этом уроке Ромка не закатывал глаза от скуки, как он делал это на уроках Лирохвоста, а Белка не рисовала портрет все того же Лирохвоста.

Эта тема вызвала среди ребят горячее обсуждение, и поэтому, когда все спускались на обед, Мила без труда смогла отстать от своих друзей. Они этого даже не заметили, продолжая выспрашивать друг у друга о всяких превращениях, которые случались в их семьях с их родителями и другими родственниками.

Она решила спрятаться на Заброшенной террасе, которая имела такую плохую славу, что все обходили ее стороной. Говорили, что на этой террасе бродят призраки тех, кто однажды бросился с нее вниз. Но Мила уже успела заметить, что в Троллинбурге и в Думгроте практически каждый угол овеян легендами.

Терраса действительно была заброшенная: на столбах и барьере зеленели поросли плюща, скамейки были серые и пыльные, а с карниза густым покрывалом свисала виноградная лоза.

Но здесь было пусто, а Миле именно это и было нужно. Не обращая внимания на пыль, она опустилась на край скамьи. Все ее мысли были сейчас с Асидорой. Странно было осознавать, что эта девушка с черной косой, совсем на нее не похожая, — ее родная прабабушка. Когда-то она тоже училась здесь и жила в Львином зеве. Может быть, даже в той же комнате, что и Мила. Или сидела на этой самой Заброшенной террасе, когда ей хотелось побыть одной. Мила очень хотела бы послушать рассказы о том, как это было, от самой Асидоры. Все-таки жаль, что она совсем не похожа на свою прабабушку.

— Мила?

Мила вздрогнула и подскочила. Перед ней стоял профессор Многолик и смотрел на нее с удивлением.

— Что ты здесь делаешь? Это не самое веселое место, чтобы тратить на него свое обеденное время.

Мила немного стушевалась, не зная, как лучше ответить, поэтому сказала правду:

— Я просто хотела немножко побыть одна. А здесь никого не бывает.

— Конечно, не бывает, — согласился Многолик, присаживаясь рядом. — Здесь же самоубийцы в очередь выстраиваются время от времени, чтоб вниз сигануть. У них это место пользуется популярностью.

Многолик явно по-доброму посмеивался над суевериями, окружающими эту террасу. Судя по его улыбающимся серым глазам, он совершенно не верил в подобные истории. Мила впервые обратила внимание на то, что глаза у ее учителя серые. Такие же, как у нее.

— Я тебе не помешаю? — спросил он. — Тоже вот хотел уединиться и полистать кое-что.

Он кивком головы указал на толстую книгу в руках.

— Сто десятый том Великой Энциклопедии Превращений.

— Наверное, очень интересная книга, — предположила Мила.

— Да нет, — усмехнулся Многолик, — скучная смертельно, как и все энциклопедии.

Он открыл страницу наугад и прочитал:

— «Преобразование образа мысленного в образ физический — это основной элемент в процессе превращений». И дальше в том же духе.

— Это то, о чем вы говорили на первом уроке? — спросила Мила. — Что вы видите, кому какой образ подходит, потому что мы об этом думаем?

Многолик кивнул.

— И это тоже, — он окинул Милу пристальным взглядом, и Миле на мгновение показалось, что в этот момент читают ее мысли. В лице Многолика появилось удивление и интерес, и он сказал: — Девушка с длинной черной косой. У нее очень жизнерадостная улыбка и лучистые глаза, а в руке цветок.

Он ненадолго задумался, прищурив глаза и потирая подбородок, а потом решительно кивнул:

— Роза. Да, в руке должна быть красная роза.

Это было точное описание Асидоры, какой увидела ее Мила в сфере Архива. Хоть она уже наблюдала, как Многолик проделывал нечто подобное, но все равно ее это поразило. А он посмотрел на нее и без всякого любопытства спросил:

— Ты об этом думала?

Мила кивнула и, тяжело выдохнув, ответила:

— Это моя прабабушка. Я ее никогда не видела, а мне очень хотелось бы узнать, какой она была.

— И ты хочешь быть похожа на нее.

Многолик сказал эти слова, немного понизив голос, и Мила сразу поняла, что она ему доверяет.

— Да, хотелось бы, если честно. Но, к сожалению…

Мила замолчала, не договорив. Не очень приятно было думать, что она ни на кого в этом мире не похожа. Как будто взялась просто ниоткуда.

— Но отчего ты уверена, что это не так? — поинтересовался Многолик.

Мила с пробуждающимся интересом посмотрела на своего учителя.

— Но ведь она была совсем другой…

— Да, — согласился он и наклонил голову так, что на его красивых медных волосах мелькнул рассеянный солнечный луч, — но только внешне. Как ни крути, а она была твоей прабабушкой и это факт. А значит, в тебе течет ее кровь. Это говорит о том, что ты — ее продолжение. Стало быть, между вами есть связь, которую ничто не может разорвать. Я уверен, что ты унаследовала от своих предков все самое лучшее. Иначе и быть не может…

Слова Многолика согревали Милу до самого конца уроков. И даже шагая вместе с Ромкой и Белкой к Летающей Беседке, где Ромка обещал рассказать свою новость, Мила прокручивала их в голове и к своему удивлению чувствовала: она уже не так переживает, что между ней и ее прабабушкой нет внешнего сходства. Ведь Многолик прав: ну ничего, что они не похожи. Ведь от этого Асидора не перестает быть ее прабабушкой… Интересно, что там у Ромки?

Как только Летающая беседка поднялась в воздух, Ромка открыл рюкзак и достал оттуда сложенную трубочкой газету.

— Что это? — спросила Белка, недоверчиво косясь на Ромку, пока он разворачивал сверток.

— Это «Клубок Чародея», — сказал Ромка. — Помните, мы читали про ограбление Менгира? Ну то, что мы видели возле «Перевернутой ступы»?

— Да, помню, — ответила Мила, не понимая, к чему он ведет.

— Мы тогда читали «Троллинбургскую чернильницу», которая была у каждого второго во Львином зеве. А эту… — Ромка зашуршал листами в поисках нужной страницы. — Эту газету я взял у Фреди. Он тогда единственный купил именно ее. Но мы ее не читали, думали: там только заумная чушь.

— Неправда, — гордо сказала Белка, — я смотрела, потому что Фреди…

— А нужно было не смотреть «потому что Фреди», — оборвал ее Ромка, — а читать. Тогда ты бы знала, зачем именно грабитель побывал в Менгире и что оттуда было украдено.

Мила прильнула к Ромке, дернув за газетный лист, чтоб увидеть, что там написано. Ромка указал пальцем, где читать.

На полстраницы мелким шрифтом была напечатана статья с неброским заголовком:

Ограбление Научной палаты

«29 августа в два часа пополудни было совершено беспрецедентное ограбление Научной палаты Менгира. Представители Научной палаты утверждают, что была похищена уменьшенная копия самой большой из существующих в мире мнемосфер — хранителей памяти. На территории Таврики существуют всего две мнемосферы, одна из которых — Главная — находится под надежной охраной Триумвирата, и ее местонахождение не разглашается в связи с чрезвычайной ценностью объекта. Местонахождение другой мнемосферы — Малой, являющейся только лишь малофункциональной копией Главной мнемосферы, не держалось в секрете, поскольку никаких предпосылок для подобного инцидента прежде не возникало.

Аналогичного случая вандализма Троллинбург не видел уже много лет. Единого мнения по поводу того, для каких целей могла понадобиться похитителю Малая мнемосфера, нет ни у главы Научной палаты — Владыки Велемира, ни у других лиц Триумвирата.

Сама по себе дублирующая мнемосфера не представляет большой ценности, поскольку не является полноценным изобретением. Научная палата придерживается мнения, что преступник, по всей видимости, либо имеет ложные представления о свойствах украденного им изобретения, либо переоценивает его возможности. Посему, какие бы мотивы не подвигли злоумышленника на преступление, очевидно одно — плохая информированность лица, совершившего данный противозаконный акт.

Очевидцы преступления единодушны во мнении, что похитителем был гном, о чем свидетельствовали его рост и одежда. Милиция Троллинбурга не оспаривает данную версию. Триумвират пока не спешит выражать согласие с подобным утверждением и воздерживается от комментариев…»

Дальше речь шла о том, как беглец, войдя в штопор, канул в чащу леса и ускользнул таким образом от милиции Троллинбурга, что в целом совпадало с написанным в «Троллинбургской чернильнице».

Однако после прочтения статьи у Милы появилось ощущение, что ее голову набили опилками. Несмотря на все уважение к Фреди, она подумала о том, что эта газета все-таки слишком заумная.

— А ты не мог бы своими словами сказать, о чем тут написано? — попросила Мила, покосившись на Ромку.

Ромка с шумом свернул газету, прямо перед носом у Белки, которая пыталась вникнуть в строчки статьи.

— Автор статьи, — деловито произнес Ромка, — хочет сказать, что украденная мнемосфера сама по себе абсолютно бесполезна… без Главной мнемосферы, которая, как нам теперь уже известно, хранится в Архиве Думгрота.

— И это они называют «секретное местонахождение»? — фыркнула Мила. — Если каждый может попасть туда так же легко, как и мы…

— Но ведь ты не пыталась пока вынести Главную мнемосферу из Думгрота, так ведь? — парировал Ромка. — Думаю, вряд ли тебе бы это удалось.

Мила не обратила внимания на его едкое замечание, потому что вдруг начала соображать.

— Ты хочешь сказать, что шар в руках у неизвестного в капюшоне, которого мы видели в Архиве, — это и есть та самая похищенная мнемосфера? — воскликнула она, глядя на Ромку.

— Все сходится, — согласно кивнул Ромка. — Тогда становится понятно, зачем нужна была эта кража. Дублирующая мнемосфера нужна была только для того, чтоб добыть сведения из Главной мнемосферы и сохранить их для каких-то целей. Проще говоря — скопировать.

Ромка покачал головой, и вид у него был очень обескураженный.

— Наверное, Велемир и все остальные не думали, что кому-то могут так сильно понадобиться какие-то памятки из сферы. И, честно говоря, я тоже не понимаю…

Ромка постучал краешком свернутой в трубочку газеты по лбу. Выражение его лица говорило о том, что он мучительно о чем-то размышляет.

— Понятное дело, что этот человек был в Архиве без разрешения. По уставу Думгрота доступ в Архив имеют только директор и деканы факультетов, и им красться по ночам не имеет смысла. Все остальные, прежде чем попасть в Архив, должны получить специальный пропуск у Велемира, и тогда, как ни крути, таиться тоже бессмысленно, — он замолчал и, подняв голову, утвердительно кивнул своим мыслям: — Конечно, не в том случае, когда у тебя в руках краденая мнемосфера.

— Но ведь, — заговорила Белка, указывая на газету, — тут написано, что сферу похитил гном. И мы сами видели кого-то очень маленького, вроде гнома. А в Архиве был взрослый человек, высокий.

— Гном? — переспросил Ромка, раздумывая. — Ну, это, наверное, легко объяснить, если предположить, что у неизвестного из Архива есть помощник. И этот помощник — гном.

Белка и Мила промолчали: других версий не было.

— Эти люди, которые были внутри сферы… — неуверенно начала Мила. Ей в голову пришла мысль, вполне вероятная, хотя, подумав об этом, Мила внутренне содрогнулась. Но все же она была почти уверена в том, что эта мысль верна. — Вам не кажется…

Ромка с Белкой смотрели на нее в ожидании.

— Вам не кажется, что это могли быть жертвы Гильдии? — быстро выпалила она.

Белка вздрогнула и прикрыла рот рукой.

— Я тоже подумал об этом, — сказал Ромка. — Но только я не понимаю главного: зачем это кому-то понадобилось?

— Кому может взбрести в голову смотреть на такие ужасы? — съежилась Белка. У нее был очень испуганный вид.

Мила опять почувствовала скользкую змейку у себя в горле, как тогда в Архиве, после увиденного в мнемосфере.

— Она права, — сказал Ромка, глядя на Белку изучающим взглядом. — Многие предпочитают не упоминать о Гильдии. Боятся говорить об этом лишний раз. Все равно что люди, которые не хотят вспоминать черта, чтоб он не появился. Эта тема нагоняет ужас, и вряд ли кто-то пригласит гостей на вечерний сеанс таких воспоминаний.

Некоторое время они молчали. Мила встала и посмотрела вниз: они пролетали над Главной площадью города. У памятника Славянину стояла парочка студентов из Старшего Дума, и, приглядевшись, Мила узнала Горангеля и его светловолосую подругу с курса — Лидию. Они стояли, разговаривали и даже не держались за руки, но Мила все равно почувствовала какое-то едва уловимое движение в собственных ощущениях. Она не знала, на что это похоже, но было не очень приятно. С чувством, будто что-то застряло у нее в горле, Мила снова опустилась на скамейку.

— А как же этот бедняга, — взволнованным голосом спросила Белка, — гекатонхейр, которого мы видели в Архиве? Что с ним случилось?

Мила повернулась к Ромке.

— Его, наверное, усыпили, — сказала она. — Как ты думаешь?

— Скорее всего, — кивнул Ромка. — Он ведь должен был охранять Архив. Иначе для чего он там нужен? Видимо, тот, кто туда проник, каким-то образом смог усыпить гекатонхейра. И еще: когда мы пришли, гекатонхейр уже спал, иначе он заметил бы нас. Получается, что усыпили его каким-то образом заранее. А значит, это сонное вещество действует не сразу, а спустя какое-то время. И эти странные пузыри у него во рту…

Ромка неодобрительно покачал головой.

— Фреди наверняка разбирается во всех этих снотворных премудростях, — сказал он.

— Фреди знает все, — горячо поддержала его Белка, с гордым видом вскинув подбородок.

— Вот именно, — поднял указательный палец к небу Ромка. — Значит, нужно аккуратненько у него все на эту тему разведать. Сегодня вечером и рискну.

Пока беседка пролетала над «Конской головой», снова воцарилось молчание. Мила не знала, о чем думают ее друзья, но, к своему удивлению, обнаружила, что среди ее мыслей о Гильдии безмолвно мелькнули две фигуры в зеленых одеждах, стоящие возле памятника Славянину. Она было задалась вопросом, когда же будет следующее мероприятие с их куратором — Горангелем, но тут же себя одернула: сейчас не об этом нужно думать.

— Знаете, что я вам скажу? — нарушила молчание Белка. Безапелляционным тоном она заявила: — Я считаю, что мы просто обязаны все рассказать Альбине.

— Ты с ума сошла! — воскликнул Ромка, и его лицо — обычно с налетом сильной уверенности в себе — от растерянности и ужаса вытянулось. — Да у тебя не все дома!

— Но это слишком серьезно! — воскликнула Белка. — Ведь речь идет о преступлении! О краже!

— Послушай, не говори ерунды, — начал раздражаться Ромка. — Если бы мы знали что-нибудь действительно полезное, например, кто был этот человек, который с украденной сферой побывал в Архиве, тогда, конечно, нужно было бы пойти и рассказать. Но мы этого не знаем и ничем не поможем. А вот у нас будут большие проблемы.

Он хмуро стрельнул глазами в сторону Белки.

— Ты лучше подумай о том, какие у нас будут проблемы.

— Да уж… — неожиданно для себя согласилась Мила, кивая головой. — Тайком… Ночью… В Архиве…

Ромка сделал большие глаза и многозначительно уставился ими на Белку.

— Очень большие проблемы, — с убедительным видом произнес он.

Белка горестно вздохнула.

* * *

В этот вечер узнать у Фреди ничего не удалось, поскольку после уроков у него было какое-то мероприятие со златоделами, а Фреди очень серьезно относился к своему кураторству. Друзья решили отложить все на завтра и посвятили вечер выполнению домашнего задания.

Этот вечер был тихий и ничем не примечательный. Зато следующий день запомнился им надолго…

Мила с Ромкой, оставив Белку в холле Думгрота восхищаться новым портретом Лирохвоста, спокойно шли по коридору, когда им навстречу весь взлохмаченный, с выпученными глазами выбежал Костя Мамонт. Он летел прямо на них, как будто не замечая. Мила от неожиданности не успела отскочить в сторону, и Костя с разбегу натолкнулся на нее плечом.

— Ты чего, Мамонт! — возмущенно закричал на него Ромка, а Мила скривилась от боли — Костя был не легенький. — Эй! Что происходит?

Мамонт поглядел на них каким-то безумным взглядом, от которого у Милы внутри пробежал холодок и сковало от нехорошего предчувствия. Нервно прижимая к себе распадающуюся в руках горстку учебников и сильно заикаясь, он пробормотал каким-то потерянным голосом:

— Ги-гильдия ве-вернулась…

Он попятился, все еще глядя на них в упор, потом развернулся и бегом бросился по коридору.

— О чем он говорил? — спросил Ромка.

Мила посмотрела на него и растерянно покачала головой. В этот момент их догнала Белка.

— Я только что видела Костика, — взволнованно сказала она. — У него был такой вид! Что случилось?

— Мы пока сами не знаем, — ответил Ромка и снова посмотрел на Милу, обращаясь к ней: — Ведь этого не может быть, так ведь?

Мила снова неловко качнула головой, глядя в ту сторону, откуда выбежал Мамонт.

— Он прибежал со стороны библиотеки, — сказала она задумчиво. — Пойдем.

Они сначала пошли неуверенно, как будто не зная, нужно ли это делать. Но потом их охватило странное волнение, и Мила сама не заметила, что уже бежит по коридору к повороту, за которым находились библиотека и Архив. Рядом с ней бежали Ромка с Белкой, и топот трех пар ног эхом ударялся о стены и высокий потолок.

Наконец, тяжело дыша, они завернули за угол и, резко затормозив, остолбенели.

Прямо напротив высоких черных дверей Архива лежал на полу сторож, тот самый, чей голос ребята слышали позапрошлой ночью, когда едва не попались на горячем. Скрючившись, он лежал на спине, а в нескольких шагах валялась его деревянная трость. Глаза на его лице были невероятно широко открыты, как будто он с ужасом разглядывал что-то на потолке, а старый морщинистый рот слегка приоткрыт. Мила даже не подняла голову вверх. Она почему-то знала, что Думгротский сторож ничего не рассматривает на потолке, потому что он вообще сейчас ничего не видит.

Возле него стояли люди, и, не глядя на них, только по голосу Мила узнала Альбину и профессора Многолика.

— Нужно было самой идти за Владыкой, — привычно сдержанным голосом сказала Альбина, но Миле показалось, что он прозвучал не совсем так, как всегда.

Мила медленно подошла поближе. Широкие штанины Многолика закрывали грудь сторожа.

— Альбина, неужели вы думаете, что… — тихо начал Многолик.

— Я прошу вас, Лукой! — резко и холодно прервала его Альбина. — Пока не стоит говорить ничего лишнего.

Мила, держась за стену, сделала еще несколько шагов, краем уха улавливая шуршание вдоль стены. Она поняла, что это трется о стену ладонь ступающего вслед за ней Ромки.

Вдруг в коридоре стало шумно, и несколько перебивающих друг друга голосов, взлетев к потолку, мгновенно утихли, переходя на шепот. Мила быстро оглянулась. За их спинами стояли студенты, человек пятнадцать, а то и больше. Она заметила только Фреди и Платину, потому что они возвышались над толпой первокурсников. Мила повернулась обратно и наклонила голову, заглядывая за спину Многолика, в то время как Альбина громко воскликнула:

— Сейчас же все расходимся по аудиториям! Альфред, Платина, отведите первокурсников вниз сию же секунду!

Мила даже не удивилась тому, что профессор назвала кураторов по именам, да еще и без привычного обращения «госпожа» и «господин». Она слышала, что Альбина произнесла ее имя, но никак не отреагировала, потому что наконец увидела то, что скрывали зеленые брюки Многолика. На груди распластанного на полу сторожа, на белой с оборочками рубашке, она увидела большую сургучную печать — ЧЕРНУЮ МЕТКУ ГИЛЬДИИ.

— Вы слышите меня или нет, Рудик? — ледяным скрежетом прогремело над головой Милы, и она смогла наконец оторвать взгляд от груди сторожа.

Возле нее стояла Альбина, и ее рука была вытянута в сторону уходящих студентов. Сжатая в кулак кисть и натянутый, как струна, длинный указательный палец побелели от напряжения.

— Идите вслед за остальными. Немедленно!

Мила, сглотнув слюну, кивнула и пошла прочь. Рядом шли Ромка с Белкой, но Мила на них не смотрела. Пройдя несколько шагов, она обернулась. Как раз в этот момент раздался голос профессора Лирохвоста.

— Профессор Ледович! — сорвавшимся фальцетом воскликнул он. — Владыка уже идет! Он уже идет!

Белка потянула Милу за кофту, но Мила дернулась обратно.

— Ты не слышала?! Сюда идет Велемир, — яростно зашептала Белка, и в ее шепоте Мила уловила пробуждающиеся истерические нотки.

Уступив, Мила крутнулась на правой ноге и вдруг краем глаза заметила что-то, мелькнувшее светлым пятном у стены. Бросив взгляд в ту сторону, Мила увидела, что ее внимание привлек краешек пергамента, выглядывающий из-под мраморного трона Клио.

Белка снова дернула ее за руку, но Мила вырвалась и метнулась к противоположной стене, даже не успев задуматься над тем, что делает. Скользнув коленом по гладкому полу, Мила ухватила листок, который мгновенно свернулся в трубочку, как только оказался в ее руках.

— Вы еще здесь? — прикрикнула Альбина.

И Мила, не успев спрятать свиток, отчаянно соврала, кивая на него головой:

— Свиток пергамента… Выскользнул…

— Вы его уже подняли, — холодно заметила Альбина. — Теперь, наконец, будьте добры, идите, — и, обращаясь к ее друзьям, добавила: — Господин Лапшин и госпожа Векша, вас это тоже касается.

Разворачиваясь, Мила заметила, что глаза Многолика устремлены на нее. Он бросил взгляд на свиток в ее руках, а потом кивнул в сторону, взглядом приказывая уходить. В этот раз Мила решила послушаться.

Они отсидели все уроки в невероятном напряжении. Разговоры о стороже и Черной Метке Гильдии начались на первой же паре. Учителя делали вид, что ничего не произошло, и постоянно призывали к спокойствию, однако им самим это удавалось с большим трудом. Профессор Лирохвост, играя на скрипке, так резанул смычком по струнам, что многим пришлось срочно закрыть уши руками — от таких оплошностей «Тимпанум Параакузия» не спасала. Профессор извинился и попросил прекратить разговоры в классе, хотя после его душераздирающего скрежета никто и не думал разговаривать.

Профессор Чёрк распространил свою картавость еще на одну букву. Теперь он не только говорил «г» вместо «р», но еще и сыпал всеми гласными по очереди, когда нужно было произнести букву «л». И ко всему прочему заклинание, начертанное им на полотне волшебной палочкой, в точности повторяло все признаки его картавости. Вследствие чего никто так до конца урока и не понял, как нужно произносить новое заклинание.

Невозмутимой оставалась только Альбина, заявившая на антропософии, что никому не разрешено обсуждать что-то постороннее, когда она ведет урок.

Когда на последней паре профессор вызвала к доске Костю Мамонта и попросила расщепить молнией сухое бревно, то, вместо того чтобы расколоться на две половины, бревно загорелось и истлело до состояния золы. Вопреки обыкновению, Альбина не стала советовать Мамонту повторять заклинания более сосредоточенно, а глубоко вздохнула и, не поставив оценки, разрешила сесть за парту.

Когда закончился урок, и ребята выходили из кабинета антропософии, Ромка, коснувшись локтем руки Милы, спросил:

— Сразу пойдем в Львиный зев или прогуляемся?

— Пойдем к Тысячелетней секвойе, — ответила Мила, многозначительно потирая кулаком висок. — Что-то голова болит.

— Да, — живо согласился Ромка, — под секвойей любая головная боль проходит. Это точно.

В дверях они столкнулись с Костей Мамонтом и Иларием Крохой. У Кости вид был по-прежнему очумелый, а Иларий упрямо хмурился и в чем-то пытался убедить своего приятеля, но, заметив взгляд Милы, замолчал и отвернулся.

Выйдя из замка, они спустились с холма на зеленую лужайку, у реки. Оказавшись под тенью громадной секвойи, вновь поразившей Милу своим величием, они опустились прямо на траву, устроившись тесным кружком.

— Я слышал, как говорили о стороже, — начал Ромка. — Он живой, но находится под проклятием Гипноса. Это когда его тело спит, а разум бодрствует. Представьте: он все понимает, но сделать ничего не может. Бр-р-р… Говорят, было такое, что некоторые сходили с ума еще до того, как с них снимали чары — не выдерживали.

— Но все же хорошо, что он живой, — сказала Мила. — Ведь Черная Метка чаще всего оказывалась на уже мертвых жертвах.

Мила видела, как от ее слов Белку передернуло.

— Бедный Костик, — жалостливым тоном протянула Белка, — он совсем плохо выглядит.

— Да, кстати, почему? — спросила Мила.

— Гильдия убила его маму, — ответил Ромка. — Он живет с отцом. Костя как-то сказал, что его папа так и не женился во второй раз. Говорит, что у Кости не может быть другой мамы. Мама бывает только одна.

— А я не знала, — тихо сказала Белка и, делая над собой усилие, чтобы не заплакать, добавила: — Значит, мы с ним похожи.

Мила вспомнила о том, что говорил Иларий еще в «Перевернутой ступе» — что Белка и Мила из «спасенных». Тогда, тринадцать лет назад, наверное, и погиб Белкин отец. И она его никогда не видела, как и Мила своих родителей.

— Вы думаете, Гильдия действительно вернулась? — нарушила молчание Белка.

Мила не ответила на этот вопрос.

— Помните наш вчерашний разговор о том, что неизвестный, которого мы видели в Архиве, копировал памятки из сферы? — спросила она, задумчиво переводя взгляд с Ромки на Белку и обратно.

— Ну? — шмыгнула носом Белка.

— Мне кажется, мы были правы, когда предположили, что эти люди там, в сфере, скорее всего — пленники Гильдии, — осторожно сказала Мила.

— Я все время думаю, — сказала Белка, — ведь если эти люди погибли, как же в таком случае памятки оказались в мнемосфере? Ведь это невозможно!

Мила не ответила. Она просто не знала. Если мнемосфера составлялась из обрывков чей-то памяти, то это, действительно, невозможно. Мертвые не могут поделиться своими воспоминаниями.

— Вообще-то, это возможно, — сказал Ромка и, судя по его скрещенным на переносице бровям, он только что пришел к какому-то выводу. — Это возможно, если предположить, что кому-то, побывавшему в плену у Гильдии, удалось совершить побег.

Мила и Белка молча с ним согласились.

— Странно, что это произошло прямо напротив Архива, — понизив голос, хотя поблизости не было ни единого человека, сказала Мила.

— Ты думаешь, это имеет отношение к тому неизвестному из Архива, которого мы видели? — спросил Ромка, тоже понизив голос.

Мила глубоко вздохнула:

— Посуди сам: он приходит ночью в Архив, когда никто, кроме сторожа, не может его там увидеть. Мы не в счет — о том, что мы тоже были в Архиве, он знать не может. А через день именно сторожа и именно возле Архива находят полумертвым, разве это не указывает на то, что эти события связаны?

— А в ту ночь его спугнул Карл, — продолжил ее мысль Ромка. — И, по-видимому, он не успел добыть все, что ему было нужно. Поэтому на следующую ночь он вернулся. И в этот раз сторож оказался в самом подходящем месте в самое подходящее время.

— Или, скорее, в самом неподходящем месте и в самое неподходящее время, — поправила Мила, вспомнив, что сказал Ромка о людях, сошедших под влиянием проклятия с ума.

— Я только одного не понимаю, — сказала Мила. — Ведь Гильдия состояла не из волшебников, но чары, наложенные на сторожа, ясно дают понять, что тот, кто это сделал, может быть только волшебником. И на груди сторожа Черная Метка. Как это связать?

— Да проще простого! — воскликнул Ромка. — Мой прадед мне рассказывал, что они очень долго не могли понять, откуда Гильдии столько известно о волшебном мире. Знаете, ведь не было более успешной организации против магов, чем Гильдия, во всем мире на протяжении многих веков.

Белка опять шмыгнула носом, но не заплакала под предупреждающим взглядом Ромки.

— Так вот, — продолжил Ромка, — потом они все-таки узнали, что среди волшебников были предатели. Они переходили на сторону людей, потому что считали, что их больше и они сильнее. Хотя Гильдия и была тайной организацией…

— А почему? — спросила Белка.

Ромка оттопырил нижнюю губу и раздраженно выпустил струю воздуха, заставляя челку пуститься в пляс.

— Ну сама подумай! «Организация по борьбе с волшебниками» — звучит просто потрясающе. Особенно если учесть, что весь мир уверен, будто никакого волшебства не существует в помине. Их бы принимали за сумасшедших.

Он шумно выдохнул, пытаясь призвать себя к терпению, и продолжил:

— И хотя Гильдия была тайной организацией, но в ней состояли очень важные среди простых людей особы, а потому некоторые волшебники — или слабые, или просто трусливые — помогали им охотиться на магов в обмен на свою жизнь. Так может быть и теперь. И вот что я думаю: тот, кого мы видели в Архиве, и есть шпион Гильдии.

Мила вспомнила слова Акулины, сказанные в первый вечер их знакомства: «Бороться с ними было трудно. Они слишком хорошо изучили волшебный мир. Они знали о нас все». У Милы в голове не укладывалось, как могли волшебники предавать своих. Но все-таки это было. А теперь? Неужели и теперь среди них есть предатель?

— Не хотелось бы думать, что кто-то из тех, кого мы знаем, — предатель, — сказала Мила, и вдруг ее память ударила внутри головы маленьким молоточком, отчего Мила подсочила как ужаленная. — Ой! Свиток!

Она полезла под накидку и, погрузив руку в карман, вынула желтоватую трубочку пергамента.

— Это тот свиток, который ты вытащила из-под статуи? — спросила Белка. — Тот, что ты уронила?

— Я ничего не роняла, — ответила Мила. — Я придумала это на ходу.

— Подожди! — воскликнул Ромка, и его глаза округлились от сделанного им открытия. — Это не твой кусок пергамента. Он просто лежал под статуей, точно?

— Именно, — сказала Мила и сощурилась в недоумении. — Как это я забыла о нем?

— Его же мог выронить тот, кто был в Архиве! — в невероятном возбуждении прошептал Ромка, пока Мила разворачивала свиток.

Она положила его на траву так, чтобы было видно всем, придерживая сверху и снизу. В три голоса они тихо прочитали:

— Ведро кураги, щепотка сухого вереска…

— Пять ложек меда, три ананаса, один апельсин…

— Ложка нуги, литр пунша и желток яйца…

Внизу была подпись: «Др. Н. Н. Невидимка».

Секунд пять они молчали, пытаясь понять, что это за странный состав и зачем он может понадобиться, потом Белка озадаченно прошептала:

— Это же рецепт. Только с каких это пор доктора прописывают апельсины и ананасы?

— Литр пунша, желток яйца… — задумчиво повторил Ромка.

— Рецепт, — согласилась Мила и тут ее осенило. — Ну конечно, рецепт! Это же Лгущее письмо!

Она достала волшебную палочку и, направив на текст, произнесла:

— Ижица и ять — ребус разгадать!

Буквы на пергаменте вздрогнули, перемешались, как от землетрясения, и вернулись на строчки, но уже в другом порядке. Мила прочитала:

— Рожу щиплет суховей, шут укусит йога… — получался какой-то набор слов. Мила посмотрела на Белку, та тяжело вздохнула. — Что за чушь!?

— Постой! — сказал Ромка, вытаскивая из кармана свою палочку.

Он поднял голову и огляделся по сторонам, потом наклонился пониже к пергаменту и навел палочку. Непринужденным жестом прочертив линии, изобразившие в воздухе букву «Z», он четко произнес, перечеркивая ее взмахом палочки строго по центру:

— Ижица и ять — ребус разгадать!

Строчки снова смешались, буквы сталкивались друг с другом, плавая по желтоватой поверхности и наконец остановились.

Глянув на лист, Мила увидела что-то похожее на список.

— Имена какие-то… — тихо пробормотал Ромка.

— Ликург Мендель, — вслух начала читать Мила, — Осип Ежик, Сусанна Нежина, Ульян Кроха, Игнатий Ворант, Пятун Векша…

Белка тихо пискнула, а Миле показалось, что даже ветви Тысячелетней секвойи замерли в оцепенении — так стало тихо.

— Демид Цок, Рада Жилка, Потап Щегол, — продолжала Мила, но на следующем имени ее голос упал до хриплого шепота: — Асидора Ветерок… Это же…

— Это список погибших от рук Гильдии, — еле слышно произнес Ромка. — Вернее, только несколько фамилий.

Он поднял глаза и посмотрел сначала на Белку, а потом на Милу, потом снова на список.

— Значит, все-таки Гильдия вернулась? — дрожащим голоском спросила Белка, и снова ей никто не ответил.

* * *

В этот вечер в гостиной Львиного зева то и дело звучал наполненный ужасом шепот:

— Гильдия? Здесь?

— Неужели в Троллинбурге? Невероятно…

— Какой ужас! Что теперь будет?

Мила и Белка сидели на одной из бурых медвежьих шкур, разложив у ног учебники и тетради. Ромка ушел разговаривать с Фреди, который сегодня занимался в читальном зале. Перед Милой лежал открытый учебник по антропософии, но в нервозном шепоте, вспышками возникающем то тут то там, все, что она пока ухитрилась прочитать, это слова «Глава восьмая». Когда в дверях появился Ромка, она без сожаления отложила учебник в сторону.

— Ну, что ты узнал? — нетерпеливо спросила у Ромки Мила.

— Значит, так, — усаживаясь рядом, шепотом начал Ромка, — со слов Фреди выходит, что это какой-то очень сложный алхимический состав. Его вообще редко применяют из-за его сложности. Но у него есть одна хитрость.

— Какая?

— А такая, что, готовя этот состав, можно рассчитать время его действия. В зависимости от количества некоторых ингредиентов, тот, кто его примет, заснет именно тогда, когда было задумано. Что, вероятно, и произошло с гекатонхейром Архива. Если бы он заснул в присутствии архивариуса, тот наверняка заподозрил бы что-то неладное. Как вам это?

— А кто у нас лучше всего разбирается в алхимических составах? — спросила Мила.

— Известно кто, — заявил Ромка, — профессор алхимии.

— Амальгама? Вы хотите сказать, что это она была в Архиве, — тихо пропищала Белка, — и это она помогает Гильдии?

Ромка пожал плечами.

— Не думаю, — ответила Мила. — Ведь в списке жертв Гильдии была фамилия Мендель. Ликург Мендель. Наверное, это какой-то родственник Амальгамы. А вряд ли Гильдии будут помогать те, кто по их вине потерял своих родных. К тому же семейство Амальгамы так гордится своей чародейской первородностью, что скорее отравятся самой ядовитой алхимической смесью, чем станут водиться с простыми людьми.

— Но в любом случае, кто бы ни был этот человек, — заключил Ромка, — он точно должен кое-что смыслить в алхимии… А народ-то в панике…

Позади Ромки началось очередное обсуждение в группе девочек со второго курса. У одной нервно дергался глаз, а у другой срывался голос, и она то и дело прокашливалась. Ромка, услышав испуганные голоса, невольно обернулся. Мила тоже посмотрела в их сторону, но они говорили все о том же и почти теми же словами.

— Я не могу в это поверить. Страшно до ужаса…

— Если это случилось со сторожем Думгрота, то и с нами может…

— А хуже всего, что это произошло здесь! Ведь Троллинбург — самое надежное место…

— Да прекратите вы! — воскликнул вдруг Иларий, сидящий по другую сторону от группы второкурсниц, и шепот тут же смолк. — Все знают, что Гильдия чаще всего нападала во Внешнем мире. Но здесь тоже было несколько смертей. Моего прадеда нашли с Черной Меткой именно здесь, в Троллинбурге. И какая вообще разница — где? Опять нашелся какой-то трус из своих и делает, что ему приказывают. Важнее, что нас хотят запугать. Ясное дело, проще простого одолеть тех, кто от страха поднимает вверх лапки. Лично я не собираюсь бояться. А вы — как хотите!

Иларий гордо поднялся и решительной походкой вышел из гостиной.

После его слов наступила такая тишина, что Мила даже слышала, как у кого-то урчит в животе. Несколько минут никто не осмеливался и звука произнести. Мила подумала, оглядывая ребят, что еще неизвестно, чего они сейчас побаиваются в первую очередь: Гильдии или своего однокашника Илария Кроху. Потому что Иларий только что говорил с такой яростью, которой от низкорослого худенького паренька никто не ожидал.

Спустя минуту в гостиной зашептались снова, но так тихо, как будто боялись, что еще кого-нибудь прорвет, как Илария.

Ночью Мила долго не могла уснуть. И хотя в эту ночь все в комнате заснули позже обычного, когда ее соседки мерно посапывали, Мила все еще лежала с открытыми глазами и смотрела в темный потолок. Но, кроме потолка, перед глазами почему-то назойливо стояла картина: белая рубашка с оборочками, а на ее фоне — круглое черное пятно.

Мила встала, взяла со стола палочку и шепотом приказала засветиться. Потом тихо вытащила чемодан, стоящий под кроватью, и достала шкатулку Асидоры. Осторожно откинула крышку и со странным ощущением тревоги и интереса взяла в руки Черную Метку. Она взобралась с ногами на подоконник ближайшего к ее кровати окна, обхватила рукой колени, а шкатулку поставила рядом.

Мила впервые держала в руках Черную Метку, и она показалась ей тверже камня. Эта ужасная вещь принадлежала ее прабабушке. Асидора была первой. Почему? Почему именно она? Как и Думгротский сторож, она просто оказалась не в том месте и не в то время? Или здесь нечто большее? И как бы Миле не хотелось узнать — что, но Асидора ей этого уже не расскажет. Все, что Миле осталось от прабабушки, — вот эта гладкая, как будто отполированная временем, Черная Метка.

Из приоткрытого окна потянуло холодом. В ночном стылом дыхании затаилась угроза, и Мила почувствовала, как ее одолевает страх. Черный сургуч на ладони, словно вырванный из ночного мрака, был хуже и злее самой черной ночи. Зловещий порыв сквозняка просвистел между рамами, и кожа Милы покрылась мурашками.

Желая побыстрее избавиться от охватившего ее ужаса, Мила уже было собралась спрятать печать обратно в шкатулку, но тут вспомнила слова Илария: «Нас хотят запугать. Понятное дело, легче легкого одолеть того, кто от страха себя не помнит. Я вовсе не собираюсь бояться. А вы — как хотите…»

Ощутив неожиданный прилив смелости, Мила передумала возвращать сургучную печать обратно под кровать. Она завязала на крепкий узел тонкую пеньковую веревку и, не колеблясь, надела на шею ожерелье, украшенное, вместо драгоценных камней, первой в истории Гильдии Черной Меткой, той самой, которая когда-то объявила войну волшебному миру.

Всю ночь за окном свирепствовал ураган: раскаты ветра то утихали, как будто для передышки, то принимались остервенело гнуть ветви деревьев и биться о стены домов. Когда Мила уже засыпала, ей почудилось, что сквозь неуемную ветряную бурю и хлынувшие на землю потоки ливня прорывается грозное рычание льва. Почему-то это придало ей чувство защищенности и уверенности, и она скоро уснула.

Глава 6

Черная Падь

Возвращение Черной Метки Гильдии подействовало на всех, как весть о всемирной катастрофе. В коридорах Думгрота первое время было непривычно тихо. Шума и смеха не было вовсе, а если какой-то неисправимый весельчак и смеялся над своей же шуткой, то его смех тут же испуганно прерывался, натыкаясь на непробиваемую стену страха и тишины.

Другое дело — шепот. Шептались абсолютно все: учителя возле учительской и в кабинетах перед уроками, ученики в коридорах и в парке на перерывах. И всюду время от времени можно было разобрать одно и то же: «Неужели Гильдия возродилась?»

И только по прошествии недели Троллинбург начал приходить в себя. То ли волшебники устали бояться, то ли бесконечные разговоры на эту тему многим просто набили оскомину, но все чаще можно было услышать, как на улицах города и в Думгроте говорят на любые темы, не упоминая Черной Метки.

В четверг стояла теплая и безветренная погода. После уроков Мила, Ромка, Белка и Яшка направлялись в парк, чтобы поработать над заклинанием Простейшего Перевоплощения для Многолика.

— Разобьемся на пары следующим образом, — говорил Ромка. — Мы с Милой потренируемся друг на друге, а ты, Белка, будешь тренироваться вместе с Яшкой. Может быть, он тебе сварганит шляпу настоящей звезды эстрады, а ты как звезда обеспечишь его своими автографами.

Белка, застрявшая возле вещающей о скором концерте афиши Лирохвоста, которая была наклеена поверх клыкастого рта Бабы-яги, хмуро повернулась к Ромке, услышав в его голосе хорошо различимую иронию.

— Мне интересно, — с заметной обидой в голосе сказала она, — кто тебя уполномочил здесь распоряжаться? С чего это ты вдруг решаешь, кому с кем тренироваться?

Оторвавшись от созерцания Лирохвоста, который на афише с неотразимой улыбкой аккомпанировал трем розовым поросятам, водившим хоровод, Белка гордо вздернула подбородок и, демонстративно развернувшись, направилась дальше по тропе.

— Ха! — воскликнул возмущенно Ромка, срывая афишу и с брезгливой миной бросая ее в ступу Бабы-яги, которая довольно причмокнула освобожденным ртом. — Ой, прости! И правда, станет ли такая звезда, как ты, терпеть указания от простого смертного вроде меня. Надеюсь, ты не лишишь меня своего автографа? А то я этого не переживу.

Мила и Яшка обменялись взглядами, и Яшка тяжело вздохнул.

— Можешь говорить, что хочешь, — слегка обернувшись на ходу, обиженно сказала Белка, — но, по-моему, ты просто завидуешь.

— Чего!? — возмутился Ромка. — У тебя что, звездная болезнь началась? Чему это я, интересно, завидую?

— Тебе не дает покоя тот костюм, который наколдовал мне профессор Многолик, — ответила Белка. — Ты так не сможешь.

— Я не смогу?! — со все возрастающим возмущением воскликнул Ромка. — Это я-то не смогу?

Глядя, как Ромка мечет из глаз искры, Мила поняла, что Белка задела его за живое. Ему и в голову никогда не могло прийти, что кто-то может сомневаться в его способностях. Мила не считала, что Ромка прав со своими ироничными нападками на Белку, но, несмотря на это, она была уверена, что для него нет ничего невозможного. Ему все легко удавалось, а уж простейшее заклинание перевоплощения точно не могло стать проблемой. Все-таки оно как-никак простейшее.

Но Ромка, казалось, был не на шутку уязвлен тем, что в нем усомнились.

— Отлично! — самоуверенно заявил он и, повернувшись к Миле, спросил: — Мила, потренируешься с Яшкой, а? Я этой звезде сейчас такую шляпу наколдую… Посмотрим, посмотрим, кто из нас завидует… Нет, ты слышала — я не смогу!..

— Без проблем, — ответила Мила, хотя это было и необязательно: в потоках возмущения Ромка ее даже не слышал.

Они остановились у статуи Тридцать Третьего Богатыря. Здесь в виде набегающих волн у ног Богатыря было несколько скамеек, на которых и устроились ребята.

— Ну что, — начала Белка с таким лицом, как будто уже жалеет, что не проигнорировала Ромку. — Колдуй.

— Ты начинай, — сказал Ромка.

— Что? Опять?! — вспыхнула Белка. — Ты снова командуешь!

Мила вздохнула и, предупредив очередное язвительное замечание, уже готовое вырваться у Ромки, сказала:

— Я первая попробую. А вы помолчите. Многолик сказал, что важно очень хорошо сосредоточиться.

Мила направила на Яшку свою палочку и попыталась представить какой-нибудь головной убор, что-нибудь очень простое, чтобы сразу получилось. Шляпы с перьями или пряжками она отмела сразу. Колпак — вот что подойдет. Это не должно быть сложно. Что там Многолик говорил про детали? Так: в высоту — небольшой, цвет пусть будет красный и никаких украшений. Мила постаралась получше нарисовать в своем воображении этот колпак и, взмахнув палочкой, воскликнула:

— Имаго Модус колпак!

В этот раз туманный занавес с молниями образовался не вокруг всего Яшки, а только вокруг его головы, но упал с таким же свистящим звуком, что и в прошлый раз, а на Яшкиной голове появился головной убор.

Мила озадаченно смотрела на свою работу: колпак был невысокий и красного цвета, как Мила и хотела. Но, кроме того: на красном фоне пестрели крупные горошины ужасных ядовитых оттенков, а на верхушке позвякивали шутовские бубенчики.

Яшка с грустным видом снял с себя колпак.

— Извини, Яшка, — попросила Мила. — Бубенчики вышли случайно, правда.

— Ничего страшного, — вздохнул Яшка.

Ромка сдвинул брови, героически сдерживаясь, чтобы не рассмеяться и не обидеть Яшку. Удалось ему это относительно легко, потому что в голове была другая забота. Он поспешно повернулся к Белке.

— Готова? — спросил он. — Если у меня получится отличная шляпа — ты обещаешь неделю не ездить по ушам со своим Лирохвостом. Обещаешь?

Белка обиженно хмыкнула — нелюбовь Ромки к Лирохвосту оскорбляла ее до глубины души, — но сдержалась от высказывания и, насупившись, ответила:

— Хорошо, обещаю.

— Ловлю на слове, — сказал Ромка и уставился в пространство между пепельными хвостиками на Белкиной голове.

Он смотрел так где-то полминуты, а потом громко воскликнул:

— Имаго Модус шляпа!

Белкину голову окутал уже знакомый туманный занавес. В этот раз Мила не напрягала свое воображение и, наверное, поэтому заметила, что без головы Белка смотрится очень странно. Пока она об этом думала, занавес с шумом рухнул и исчез, а вместо него…

Мила понятия не имела, что у Ромки такая богатая фантазия. Но для себя она отметила, что была права, когда ничуть в нем не сомневалась. Шляпа была невероятной: нежного палевого цвета, с широкими полями, усыпанными крохотными живыми искрами, а вместо тульи над полями возвышался настоящий замок с палевыми башенками и балконами, украшенными фигурами волшебных зверей. Замок-тулья был чем-то похож на Думгрот. Это была не просто шляпа — это было произведение искусства. Правда, такую шляпу не поносишь, но глаз было не оторвать.

Белка, заметив устремленные на ее голову взгляды и открытые рты, сняла с себя головной убор и тут же громко ахнула. Больше ни на какие звуки она была неспособна, потому что попросту лишилась дара речи.

— Убедилась?! — требовательно произнес Ромка и безжалостным тоном добавил: — Теперь твоя очередь.

С большой неохотой Белка отложила чудо-шляпу в сторону и неуверенно направила на Ромку свою палочку. Было видно, что сосредоточиться ей сложно, — глаза то и дело косило в сторону палевого замка. Сделав неимоверное усилие, Белка тихо произнесла:

— Имаго Модус цилиндр!

Но ничего не произошло.

— Имаго Модус цилиндр! — повторила Белка.

Снова ничего. Белка беспомощно вздохнула и опустила палочку. Нельзя сказать, чтобы кто-нибудь сильно удивился — у Белки редко что-нибудь получалось.

— Ха! — торжествующе воскликнул Ромка и проткнул свое творение волшебной палочкой. Шляпа вспыхнула искрами и исчезла. Белка даже всхлипнула от жалости. — Вот так вот! Моя взяла! Теперь целую неделю ничего не услышу о Лирохвосте. Потрясающе! Здорово!

Ромка еще какое-то время нараспев повторял «моя взяла, моя взяла», пока Яшка, который был не в силах вынести несчастный вид Белки, скромно не напомнил ему, что он еще не тренировался.

Мила поняла, что сейчас наряжать будут ее. Глядя на Яшкину палочку, устремленную ей прямо в голову, она подумала, что лучшим вариантом будет, если у Яшки вообще ничего не получится. Бубенчики на голове она еще переживет, а вот извергающийся котел — это вряд ли.

Пока Ромка продолжал донимать Белку, тихо бормоча «моя взяла», Яшка глянул на Милу сосредоточенным взглядом и произнес:

— Имаго Модус шляпа!

Мила только подумала, что Яшка, видимо, хочет повторить Ромкин подвиг, как ее словно окутало воздушной ватой, а молнии выстреливали прямо перед глазами. Ощущение было такое, как будто ее засунули головой в облака.

И в ту же секунду раздался громкий хлопок, похожий на звук открывшейся со стуком двери, и тело Милы словно куда-то засосало. Все вокруг превратилось в тоннель, по которому она теперь летела с невероятной скоростью. В ушах стоял невозможный свист, а прямо перед глазами мелькали обрывки каких-то образов. Потом раздался громкий чавкающий звук, и Мила плюхнулась во что-то вязкое и мягкое.

— Уй! — простонала она, мотая головой и пытаясь привести в порядок зрение: в глазах было темно, а в голове стоял жуткий гул, как в трубе.

Она пошевелилась, и снова что-то чавкнуло, но звук теперь был совсем реальным.

Не понимая, что произошло, Мила оглянулась вокруг, и ей стало не по себе. Очень не по себе.

Это было первое чувство. Вторым был тяжелый, не предвещающий ничего хорошего комок, который подкатил к горлу, когда Мила вдруг поняла, что лежит в какой-то болотной луже, и слизкая гадость цепляется к ее рукам и к одежде.

— Мамочка! Что это за отвратительное место? — спросил голос совсем рядом с ней.

Мила обернулась: в двух шагах от нее с болотной кляксой на щеке сидел Яшка.

— Яшка! — воскликнула Мила. — Что случилось?

— Не знаю… — Вид у него был подавленный и испуганный. Он скользил руками по вязкой земле, пытаясь подняться.

— Где мы?

Мила оглянулась по сторонам. Из мягкой поверхности, покрытой мхом, торчали кривые коряги. Перед ними простиралась ухабистая местность с редкими деревьями, настолько искореженными, что только от одного их вида бросало в дрожь. Чуть дальше темнело что-то густое и непроглядное. Похоже, это был лес. А по другую сторону от них тянулось широкой петляющей полосой водяное пятно: черно-зеленое, мутное и странно побулькивающее — оно очень напоминало…

— Черная Падь… — Яшкин голос был полон суеверного страха.

— Кажется, так… — подтвердила Мила и почувствовала, что и ее голос звучит не очень храбро.

Она посмотрела на чернеющую стену леса, потом на воду, испаряющую желтовато-зеленое свечение, от которого воздух казался похожим на мутное, заросшее плесенью бутылочное стекло. Трудно было сказать, что вызывало больший страх.

Мила попыталась подняться. Она стала на колени, подняла одну ногу и тут же растянулась в грязи, угодив носом в островок моха.

— Мила, я тебе сейчас помогу! — крикнул Яшка и потянулся к ней.

И тотчас растянулся в точности, как Мила, крякнув при этом, как очень крупная по размерам утка.

Мила все-таки встала и вытерла рукавом испачканный нос.

— Как это получилось? — спросил Яшка.

— Да, действительно? — Мила бросила на него хмурый взгляд.

Для нее это уже, кажется, не было секретом. Последнее, что она видела, перед тем как оказаться здесь, — это волшебная палочка Яшки Бермана. Он произнес заклинание, которое должно было сотворить на ее голове какой-нибудь новый головной убор. Только и всего. Но вместо этого они оказались на болотах Черной Пади. Заклинание Яшки закинуло сюда и его, и Милу.

По страдающему лицу Яшки, который после взгляда Милы позеленел, сливаясь с окружающей средой, и потупил взор, она увидела, что он тоже догадался, как они сюда попали.

— Извини, Мила… — У Яшки был очень несчастный вид. Он виновато засопел. — Не знаю, как это у меня получается.

Миле стало его жаль. Она представила себе, как бы она себя плохо чувствовала, если бы с ней постоянно происходило что-то подобное. К тому же совсем недавно по вине Степаныча она и сама себя считала «ходячим бедствием», поэтому Яшку понимала, как никто другой.

— Что нам теперь делать? — неуверенно спросил Яшка.

— Нам нужно идти в лес, — сказала она, сама не понимая, почему так решила. У нее было очень плохое предчувствие.

— В лес?! — Глаза Яшки поползли на лоб. — Но…

Мила посмотрела на него.

— Да, — храбро сказал Яшка, стараясь держать себя в руках, — в лес.

Поддерживая друг друга, они сделали несколько шагов по направлению к лесу. Пару раз Мила провалилась по щиколотку в болото. Небо над ними темнело. Становилось сумрачно, хотя, по мнению Милы, еще должно было быть не больше четырех часов дня. Наверное здесь, на болотах, в нескольких шагах от непроходимой древесной гущи, темнело раньше.

Продвигаясь вперед, Мила сделала очередной шаг, и вдруг прямо у нее под ногами что-то взорвалось, как будто наружу вырвался огромный воздушный пузырь. Мила потеряла равновесие и упала на спину.

— Ой-ой-ой, мамочка! — раздался стонущий голос Яшки.

Мила подняла голову и увидела, что он тоже упал, но его откинуло в другую сторону, и теперь он лежал в нескольких шагах от нее.

— Здесь кругом болото! — пожаловался Яшка. — Как мы отсюда выберемся?

Миле очень хотелось, чтобы Яшка перестал так голосить. Мало того, что забросил их сюда, так теперь еще и ноет. Она уже не так сильно его жалела.

Мила снова попыталась встать на ноги. Грязь и какая-то серо-зеленая гадость налипала везде: на руки, на одежду и даже на лицо. Это же надо! Только что были в школе: рядом Ромка, Белка, уютный Думгротский парк и… нате вам — Черная Падь! Хуже не придумаешь.

— Это так ужасно! Просто чудовищно! — продолжал голосить Яшка, вторя мыслям Милы, и ее это начинало раздражать.

К тому же темнело все быстрее. Даже слишком стремительно. Мила дернулась, вставая, и почувствовала, как что-то держит ее за одежду. Она глянула вбок: край накидки зацепился за одну из коряг, похожую на торчащую из воды крючковатую лапу. Мила потянула за накидку, но та не поддавалась.

— Ми-ла! — снова подал голос Яшка, и Мила чуть не зарычала: неужели так трудно помолчать, пока она пытается подняться на ноги!

— Это чудови… — заикаясь, бормотал Яшка.

Мила с силой рванула накидку, и ткань с треском разорвалась, освобождая ее от пут деревянной лапы. Она повернулась к Яшке с готовностью все ему высказать, но выражение Яшкиного лица Милу насторожило. Он смотрел куда-то вверх, а в глазах застыл ужас.

— Чудовище… — еле слышно договорил он.

Мила повернулась назад и закричала так громко, как только могла. В ту же секунду истошно завопил и Яшка.

Прямо перед ними, закрывая полнеба, возвышалось над болотами туловище огромного монстра. Его длинная шея вытягивалась в их сторону. Открытая пасть с двумя рядами огромных зубов угрожающе раскрылась, нацелившись на случайно обнаруженную пищу. И, кажется, пищей были они, а перед ними было хорошо известное в округе Чер-Мерсское чудовище.

Мила попятилась и, поскользнувшись, плюхнулась на спину. Сзади, не переставая вскрикивать и тяжело дышать, копошился Яшка, который, видимо, пытался отползти подальше.

Жуткая тварь поднялась еще выше, и из болота вынырнул длинный хвост, покрытый блестящей чешуей. Совсем как Ригель, чудище вильнуло хвостом из стороны в сторону, сбив наповал несколько деревьев по обе стороны от себя. Чудовище приподняло голову и, раскрыв пасть еще шире, издало громоподобный звук, который пронесся над головой Милы и унесся в чащу леса.

— Яшка! Поднимайся! — крикнула Мила, увидев, что чудовище стремительно приближается к ним, рассекая болотную жижу своим громадным телом.

— Я не могу… — жалобно стонал Яшка, — я не могу встать!

Мила поднялась и на корточках поползла к Яшке. Монстр у нее за спиной клацнул зубами и в предвкушении вкусного обеда коротко прохрипел. В нескольких шагах от Яшки Мила заметила под своими руками густую черную тень и обернулась. Чудище было уже почти над ними, его длинная шея опускалась. Мила увидела жуткие желтые глаза с узкими зрачками — глаза гигантской рептилии. Голова была очень похожа на голову динозавра, а ряд громадных острых зубов делал это сходство безупречным. И эта смертоносная пасть была уже совсем близко. Мила выхватила из кармана волшебную палочку, решив, что просто так не позволит себя проглотить. Она приготовилась к самому худшему, поднимая вверх голову, но тут заметила, что длинная переливающаяся чешуей шея несется прямо на Яшку.

Зубы снова клацнули.

— А-а-а! — заорал Яшка и с удивительной для него сообразительностью вовремя перекатился в сторону. Однако жуткая тварь вовсе не собиралась отступать. Шея вытянулась, но не для отступления, а для нового броска. Пасть монстра с разрывающим уши рычанием снова приближалась к Яшке.

— Яшка! — что есть мочи крикнула Мила. — Осторожно!

Над ней зависла толстая шея монстра, буквально в шаге… Долго раздумывать было некогда. Мила подпрыгнула и ухватилась за эту шею обеими руками.

И к ее удивлению это подействовало. Чудовище издало непонятный звук и резко дернуло головой, поднимая шею в воздух. Мила чудом удержалась, цепляясь за жаберные щели с острым, как лезвие, гребешком, царапающим ее ладони.

Недовольный монстр встряхнул головой. Шея невероятно извивалась, а голова монстра пыталась схватить Милу, подступаясь с разных сторон. Но дотянуться не могла.

Мила думала только о том, чтоб не свалиться, потому что тогда она обязательно окажется в желудке мерзкого чудовища. А этого, ей совсем не хотелось.

Внезапно чудовище свирепо зарычало, и Мила почувствовала, как ее уносит куда-то в сторону. Ее руки разрывало до крови, а она отчаянно пыталась не упасть. В следующий момент ее понесло в другую сторону, и она поняла, что чудовище раскачивается, для того чтоб сбросить с себя свою ношу. Качнуло снова и снова, отчего у Милы закружилась голова. Ее руки ослабевали.

— Мила, держись! — кричал внизу Яшка.

Но она чувствовала, что ее руки начинают разжиматься. Шея хрипящего и с каждой секундой все сильнее свирепеющего монстра понеслась в сторону. Мила застонала и расцепила руки. Пролетев по воздуху, она упала наземь, больно ударившись плечом.

Чер-Мерсское чудовище, возвышаясь над ней всего в нескольких шагах, угрожающе вытянуло шею к небу, а длинный, как у ящерицы, хвост забился в ярости, повалив еще несколько мелких деревьев.

Да, как у ящерицы, подумала Мила, или еще… как у зловредного зеленого человечка.

И тут же она себя одернула, когда увидела, как шея огромной рептилии опускается и тянется прямо к ней. До чего же глупо! Какая ерунда приходит в голову в тот момент, когда ее вот-вот сожрет огромный монстр!

Мила задохнулась от ужаса, видя, как на нее надвигается раскрытая пасть, и… Ну конечно!

Мила лихорадочно завертела головой. Ей нужна ее волшебная палочка! Да где же она?! Ах, да! Она же выронила ее, когда ухватилась за шею чудовища! Что же теперь делать?!

Голова с плотоядным взглядом желтых глаз была уже близко, и тут Мила увидела ее. Всего в двух шагах лежала испачканная грязью палочка, надписью вверх, так что Мила даже смогла разглядеть последние буквы своего имени.

Ее уже коснулось мерзкое дыхание рептилии, когда Мила, совершив отчаянный рывок, ухватила палочку окровавленными руками и, развернувшись в сторону монстра, вытянула вперед руку. Громким, истерично срывающимся голосом, она воскликнула:

— Циркумфлексус хвост!!!

Она уже смотрела в источающие ярость глаза с черными прорезями вместо зрачков; они были так близко, что от страха у Милы онемело все тело. Громадные зубы, поросшие плесенью, были прямо над ней. Но тут прозвучал свистящий, как полет стрелы, звук, и покрытый блестящей чешуей хвост, описав полукруг в воздухе, оказался в пасти своего хозяина — водяного дракона. Его зубы с силой сомкнулись, и раздался оглушительный хруст.

На несколько мгновений все замерло. Потом глаза чудовища наполнились влагой, очень похожей на слезы, челюсть разжалась, и край хвоста, весь испачканный какой-то темной жидкостью, вывалился наружу.

Мила продолжала сжимать в ладони волшебную палочку, держа ее на вытянутой руке по направлению к монстру.

Но животное, судя по всему, больше нападать не собиралось. Оно попятилось, издавая стонущие жалобные звуки, и вскоре скрылось в болоте.

Мила облегченно вздохнула.

— С тобой все в порядке? — спросил рядом чей-то дрожащий голос.

Мила резко дернулась, но это был всего лишь Яшка. Она и забыла о нем.

Мила кивнула, чувствуя, что не может произнести и звука. Она спрятала палочку во внутренний карман разорванной и грязной накидки и с трудом поднялась на корточки.

В голове у нее помутилось.

— Пошли отсюда, — сказала Мила неровным голосом.

Ее вдруг охватил запоздалый страх, и кинуло в дрожь.

А Яшка смотрел на нее широко распахнутыми глазами, в которых Мила к своему удивлению читала восхищение, замешанное на ужасе.

Очень скоро они поняли, что добраться до леса будет нелегко. Перепрыгивая с кочки на кочку, они шли очень осторожно; земля под их ногами мягко пружинила. Каждый звук, будь то хруст ветки под ногами или бульканье болота за их спинами, заставлял их вздрагивать от страха. Они то и дело оборачивались назад, но чудовище не появлялось.

Чем ближе они подходили к лесу, тем тверже становилась почва, так что почти возле самого леса они ступали свободно. У входа в лес они остановились. Непроглядная мгла как будто источала что-то темное и страшное. Входить туда не хотелось. И все-таки новая встреча с чудовищем, притаившимся, но обозленным, пугала еще больше.

Мила с Яшкой переглянулись и, выставив вперед палочки, в один голос произнесли: «Свет». После чего боязливо шагнули в лес.

Они шли, пробираясь сквозь деревья. Темнело: на стволах деревьев осели черные тени, а в кронах, похожих на сплетенную гигантским пауком паутину, свет все еще боролся с темнотой. Что-то шелестело над ними в ветвях, и Мила успокаивала себя, что это, должно быть, птицы, хотя сердце колотилось как сумасшедшее. Яшка шел рядом.

— Здесь, наверное, нет ничего страшного, — сказал он, когда они миновали небольшой овраг, поросший сухими кустарниками. — Я не слышал, чтоб рассказывали что-то плохое о лесе. А ты?

— Нет, — коротко ответила Мила, подумав, что Яшке захотелось поговорить не в самый удачный момент. Она была уверена, что в лесу нужно вести себя тихо, хотя и не могла похвастать большим опытом лесных прогулок.

— Хотя, конечно, — громким шепотом продолжил Яшка, — если тут есть что-то страшное — совершенно необязательно, что об этом знают. Как ты думаешь?

— Наверное, — сказала Мила.

Она понимала, почему Яшке так хочется говорить. Тишина леса угнетала. Оплетала со всех сторон и навевала такой жуткий трепет, что пробуждало внутри какое-то отчаянное паническое состояние. А редкий шум на верхушках деревьев — это были только лесные звуки, они не имели ничего общего с привычным миром их звуков.

— Но, если подумать, — размышлял Яшка, — ведь о Чер-Мерсском чудовище все знают, так?

— Угу, — промычала в ответ Мила.

— Значит, будь в этом лесу что-то такое же страшное или не такое, а менее страшное, то уж кому-нибудь об этом было бы известно, да?

Мила не ответила. Если Яшка хочет себя успокаивать таким образом — это, конечно, его право. Но вот только ей он опять начинал действовать на нервы.

Они пробирались дальше, без тропинки, прямо сквозь чащу. Свет от палочек освещал им путь. Они не знали, правильно ли идут, но выбора не было.

Когда Мила уже вообразила, что Яшка решил помалкивать, опять послышался его нервный голос.

— Но, с другой стороны, — пробормотал он, — может, кто-нибудь и знал о чем-то таком, но он уже не может об этом рассказать.

Яшка шумно сглотнул, испугавшись собственных слов, а Милу передернуло, когда она поняла, на что он намекает. Ей сейчас очень хотелось, чтоб он помалкивал, потому что, пытаясь себя успокоить, он только пугал их обоих.

Яшка негромко что-то зашептал, но Мила не разобрала слов. Видимо, от страха он начал разговаривать сам с собой.

Пусть уж лучше сам с собой, решила Мила, чем вслух. И только она так подумала, как снова раздался его голос.

— Да-да… так оно обычно и бывает, — дрожащим голоском закончил свою мысль Яшка. — Так и в историях разных пишут.

Мила набрала побольше воздуха в легкие и шумно выдохнула.

— Яшка, пожалуйста, — угрожающе начала она, — я тебя очень прошу, ты не мог бы хоть немного помол…

И запнулась на полуслове, резко остановившись, так что идущий сзади Яшка, не заметив, налетел на нее с разгону.

— …чать — выдохнула Мила, с удивлением глядя перед собой.

Они стояли на краю небольшой круглой ложбины, утопающей в опавшей осенней листве. В самой глубине, как будто на дне лесного омута, росло одинокое дерево. Таких деревьев Мила никогда прежде не видела — с припорошенной сероватым инеем корой и серебристой листвой, пронизанной прозрачными жилами. У неестественно тонких корней дерева, поднимающихся над поверхностью земли, лежал черный камень — как будто памятник на чьей-то могиле. Высокий и остроконечный — он очень напоминал нераскрытый бутон цветка.

— Что это за место? — шепотом спросил Яшка за спиной у Милы.

— Не знаю… — Мила начала спускаться в ложбину. — Надо посмотреть.

Ей хотелось подойти поближе к чудесному дереву и рассмотреть его.

— Может, не стоит? — нерешительно спросил Яшка.

Мила его не слушала — она осторожно шла вниз. Ей казалось, что в этом месте есть что-то необычное, и еще почему-то было такое ощущение, что здесь уже давно не ступала нога человека — все вокруг казалось первозданным и как будто отрешенным от остального мира.

Сзади закряхтел Яшка. Мила поняла, что он спускается следом за ней. Ее ноги скользили вместе с желтовато-бурыми листьями, и отчего-то ей в голову пришло сравнение с золотым морем. Она шагнула на ровное место, где склон круто изгибался в почти горизонтальную линию, и обернулась посмотреть на Яшку.

Тот, словно почувствовав ее взгляд, поднял голову. В тот же момент, неловко поставив ногу, он поскользнулся на зыбком ковре склона, и с криком кубарем полетел вниз, прямо на Милу. Она еле успела отскочить, когда Яшка плюхнулся наземь в двух шагах от нее.

Мила бросилась к нему.

— Яшка! С тобой все в порядке?

Яшка засопел и поднял голову, Мила помогла ему немного приподняться. Он встал на правую ногу и тут же страдальчески застонал.

— Кажется, я сломал ногу, — пожаловался он.

Мила в отчаянии посмотрела на Яшкину ногу. До чего же это было некстати. Как же они теперь выберутся!? Мила вполне понимала, что не сможет тащить Яшку на себе: он ведь тяжелее ее, хоть и меньше ростом.

— Ты точно не можешь стать на нее? — спросила она Яшку.

— Я попробую, — сказал он и, вдохнув побольше воздуха, сделал еще одну попытку подняться, но тут же сморщился и глухо пискнул, даже не открывая рта. Он виновато посмотрел на Милу и пробормотал: — Может быть, если я немножко посижу — боль пройдет, и я смогу идти?

Мила глубоко вздохнула и опустилась на листву рядом с Яшкой. Она и сама тяжело дышала, успев запыхаться, пока помогала Яшке подняться, да и схватка с Чер-Мерсским чудовищем не пошла ей на пользу.

— Скоро совсем стемнеет, — тихо сказала она, и Яшка опять вздохнул.

Взгляд Милы прошелся по ложбине и снова остановился на камне.

Раз уж все равно ждать, то почему она не может по крайней мере рассмотреть этот камень и дерево поближе?

Мила встала и направилась к центру ложбины.

— Ты куда? — беспокойно бросил ей вслед Яшка.

— Я просто посмотрю, — не оборачиваясь, ответила она, приближаясь к дереву.

Вблизи камень казался еще больше. Он не был однородно черным, как показалось сначала. В поверхность как будто были врезаны тонким пером сизовато-белые прожилки, растекающиеся струйками в разные стороны.

Мила опустилась на корточки, протянула руку к камню, и серебристая листва на дереве беспокойно шевельнулась, словно от сквозняка. Странное было чувство: как будто камень сам просил, чтоб она коснулась его. Ее пальцы уже почти дотронулись до шероховатой поверхности, и в голове пронеслось, что сейчас она откроет какую-то тайну…

— Я бы не стал этого делать, — произнес где-то вверху предостерегающий голос.

Мила одернула руку и обернулась к Яшке. Но голос принадлежал не ему. Кто-то еще был в ложбине!

Яшка тоже испуганно озирался по сторонам. Мила поднялась на ноги, усиленно вглядываясь в деревья на краю крутого склона.

— Кто здесь? — чуть дрогнувшим голосом спросила она.

И в этот момент она увидела…

На вершине склона из-за дерева появилось странное существо. Очень странное существо. Четыре ноги и темно-серое, отливающее легкой синевой тело, и еще — большие лопатообразные рога на голове, указывали на то, что перед Милой и Яшкой лось — житель этого леса. Но рога были прозрачными, как будто налитыми светом раннего вечернего неба, а голова и туловище принадлежали человеку…

Нет, не человеку — призраку.

Из живого лосиного тела, плавно перетекая голубоватым эфиром, вырастало туловище, руки и голова с рогами самого настоящего привидения.

Яшка, перебирая руками и ногами листву, попятился назад, совершенно забыв о своей больной ноге, а Мила не могла шевелиться, чувствуя, что ее ноги приросли к земле.

— Это всего лишь я, — ответил на ее вопрос призрак-лось.

Изящно, даже чересчур для такого большого животного, вернее, наполовину животного, он спустился по крутому склону. Остановившись на некотором расстоянии от Милы и Яшки, призрак-лось чуть склонил голову в приветственном жесте, плавно качнув прозрачными рогами. Возвратившись в вертикальное положение, он кивнул в сторону камня.

— На вашем месте я бы не стал прикасаться к этому древнему камню, — сказал он и задумчиво наклонил голову, увлекая вбок рога. — Собственно, я не делаю этого и на своем.

Мила даже не глянула в сторону камня. Она уже забыла о нем и с замирающим сердцем рассматривала, стоящее перед ней существо.

— А вы… кто? — спросила она.

Лосиные ноги сделали шаг вперед. Мила хотела ступить назад, но ее ноги все еще не хотели отклеиваться от земли.

— Конечно, — согласился призрак-лось, — я должен представиться. Простите, я забыл.

Он отвесил очередной поклон, еще сильнее качнув рогами-лопатками.

— Рогатый Буль, — представился он, выпрямляясь, и следом пояснил: — Мое имя.

Мила сглотнула, краем уха уловив беспокойное шуршание с той стороны, где сидел на земле Яшка, и тоже представилась:

— Мила. Мила Рудик, — и к своему удивлению быстро спросила: — А почему нельзя трогать камень?

Глаза призрака как будто чуточку потемнели. Или Миле это лишь показалось?

— Врата в сон ушедших должны оставаться неприкасаемыми. Они не для живых. Только тот, кому предначертано, может коснуться этого камня, — ответил Рогатый Буль. — Тот, чья судьба связана с ним бесконечными нитями, сплетающими воедино прошлое и будущее, — он внимательно посмотрел на Милу и покачал прозрачной головой. — Но это не твоя судьба.

— Откуда вы знаете? — спросила Мила.

В этот раз ей не показалось — глаза Рогатого Буля стали светлее, и он улыбнулся.

— Если сотни лет живешь между тем миром и этим, — с многозначительной интонацией в голосе произнес он, — поневоле много знаешь.

Призрак-лось обернулся в сторону Яшки, застывшего на траве от страха, и сказал:

— Насколько я могу судить: вы заблудились в этом лесу. Это верно?

Мила молча кивнула, и Рогатый Буль повернулся к ней, реагируя на этот жест. Взгляд его прозрачных глаз прошелся по ее фигуре и остановился на плаще с вышивкой льва-меченосца.

— Львиный зев? — в глазах призрака отразилось что-то вроде полувопроса. Словно он вовсе и не хотел спрашивать.

— Вы знаете о Львином зеве? — удивилась Мила. Ей почему-то не приходило в голову, что лесной призрак может быть осведомлен о том, что существует за пределами леса.

— Разумеется, — ответил Рогатый Буль и сделал жест рукой, поднося ее к своему правому плечу.

Мила проследила взглядом за его рукой и заметила, что на призрачное тело было надето сверху что-то вроде плаща. А на груди, прямо над ладонью, можно было различить нашивку Привычная бело-зеленая расцветка отсутствовала: плащ и нашивка, как и все тело призрака, были прозрачно-голубыми. Но сомнений не было — на груди Рогатого Буля гарцевал Играющий единорог.

Мила подняла глаза на украшенную рогами голову.

— Вы жили в Белом роге? — Она была так этим удивлена, что даже не осознала, хотя и почувствовала, что ее ноги уже не прилипают к земле.

Рогатый Буль спокойно провел рукой по бесплотной груди.

— Да, — ответил он. — Но это было очень давно.

Он выпрямился.

— А теперь я должен помочь вам найти дорогу домой. Ночь уже стоит над лесом.

Мила кивнула, но вдруг вспомнила.

— Яшка! — воскликнула она, обращаясь к Рогатому Булю. — Мой друг. Он сломал ногу и не сможет идти!

Рогатый Буль сошел с места и направился прямо к Яшке, у которого при виде приближающегося привидения глаза поползли на лоб.

— Он поедет верхом, — сказал Рогатый Буль, — на моей спине.

— Нет, нет! — поспешно воскликнул Яшка. — Я сам. Я пойду. Зачем на спине?

Он попытался подняться на ноги, но тут же застонал еще громче прежнего. Видимо, за это время его нога еще больше опухла.

— Яшка, так будет лучше, — сказала Мила.

— Может быть, твой друг хочет переночевать в лесу? — спросил Рогатый Буль, обращаясь к Миле, но глядя на Яшку. — Продуктов у нас здесь не хватает. Что касается меня — то призраки вообще обходятся без ужина. Но за тех обитателей леса, которые в отличие от меня не обделены полноценным телом, не поручусь. Так как?

После этих слов Яшка решил не спорить. С горем пополам он забрался на спину к Рогатому Булю. Устраиваясь поудобнее, он протянул вперед руки, и в этот момент Мила поняла, что он собирается сделать — для удобства ухватиться за плечи Буля. Она не успела даже рта открыть, чтобы предупредить, как он это и сделал. Но, так как хвататься там было абсолютно не за что, руки Яшки потонули в голубовато-сизом эфире, а за руками последовало все Яшкино тело. Искупавшись в теле призрака, Яшка с громким звуком эффектно приземлился на землю.

Мила застыла от неожиданности, а Рогатый Буль издал какой-то звук, судя по всему — недовольства.

Приподнявшись, Яшка, мотая головой из стороны в сторону, пробормотал:

— Я что, прошел сквозь призрака?

И тут же хлопнулся в обморок.

— Я бы сказал — перелетел, — философски заметил Буль. — Что ж, все равно его на себе тащить. Помоги мне взвалить его на спину.

Когда Мила взгромоздила Яшкино бессознательное тело на спину Рогатому Булю, они двинулись в путь.

— Как вы здесь оказались? — спросил Рогатый Буль, когда они шли сквозь лес.

— Это случайно вышло, — ответила Мила.

— Ничто не происходит случайно, — возразил лось-призрак. — Или, говоря иными словами, любая случайность имеет свою причину.

Миле показалось, что в голосе Рогатого Буля прозвучала грусть.

— Однажды и со мной произошел один случай, — сказал он, задумчиво наклонив украшенную рогами голову и глядя отстраненным взглядом куда-то сквозь стену чернеющих в сумерках деревьев.

История, которую рассказал Рогатый Буль

Много-много лет назад, как и сейчас, было известно, что места вокруг Троллинбурга полны тайн и самых неожиданных опасностей. Но я любил бродить в этих местах. Я считал, что любые опасности мне нипочем. И у меня были на то причины. Замечу без ложной скромности, что когда-то я был очень даже неплохим чародеем, а при желании всегда мог обернуться лосем. Одним словом, я позволил себе уйти очень далеко. Слишком далеко. И, видимо, случайно оказался там, куда любому смертному лучше никогда не попадать.

Это было озеро. Странное озеро. Слишком тихое. В тот момент мне нужно было отряхнуть с себя оцепенение и бежать от этого проклятого места со всех ног, но… Я уже не владел собой. Наверное, подействовали какие-то чары. Меня как будто кто-то заставил войти в это озеро. Сначала это было неплохо: прохладная вода, тишина. Кто бы на моем месте отказался искупаться?

Но вдруг что-то произошло. Я почувствовал, что меня тянет на дно. Я начал сопротивляться, но… Было уже поздно… Озеро заглатывало меня, и в какой-то миг я понял, что оно не отпустит. Когда мое тело достигло дна, я увидел, как солнечный луч пробился сквозь воду к самому дну. В этот момент все во мне воспротивилось смерти. Распрощаться с солнцем!? — ну уж нет! В ужасе, не помня себя и мало что понимая, я обернулся лосем и в таком виде выскочил из воды.

Сначала в сильном испуге я помчался прочь от ужасного места. Я бежал не разбирая дороги, но все же вышел к краю леса. Отдышавшись, я решил, что мне здорово повезло, а теперь пришло время принять человеческий облик и вернуться домой. Но внезапно обнаружил, что, приняв вид человека, я стал… призраком.

— С того дня я не покидаю этот лес, — с тоской в голосе сказал Рогатый Буль. — То озеро, в котором я искупался, оказалось заколдованным. Как человек я утонул, и тело мое осталось на дне того озера, а в теле лося я живу уже очень много лет. Конечно, если бы я утонул в обычном водоеме, то вне всяких сомнений утонул бы весь — целиком. Но заколдованное озеро каким-то образом разделило меня на два существа. Теперь я не могу идти дальше, туда, куда уходят все после смерти, и вынужден жить в этом полумире некой полужизнью. Одно только является предметом моей гордости: ни один лось, кроме меня, не жил так долго. Это, конечно, достижение. А я, судя по всему, вынужден быть единственным бессмертным лосем в целом мире, пока не найду свое тело. Чем я и занимаюсь последние несколько сотен лет. Я знаю все озера в округе, и некоторые из них, кроме меня, не может видеть никто другой — они хранят много разных тайн. Но то озеро, которое мне нужно, словно прячется от меня в этом лесу.

Пока Рогатый Буль говорил, Мила слушала его так увлеченно, что даже не заметила, как они вышли на опушку леса. В темноте можно было разглядеть небольшую деревню, до которой от опушки было рукой подать.

— Где мы? — вслух удивилась Мила.

— Это Плутиха, — ответил Рогатый Буль. — Дальше я идти не могу. Но ты не беспокойся — здесь вас найдут.

Призрак-лось посмотрел на Милу долгим взглядом прозрачных глаз и добавил:

— Запомни это место, Мила Рудик. Если когда-нибудь я тебе понадоблюсь — приди сюда. Я буду знать, что ты ищешь меня.

Он согнул лосиные ноги и коснулся коленями земли. Яшкино тело плавно сползло к ногам Милы.

— До свидания, Мила Рудик.

Рогатый Буль поклонился на прощание, задевая прозрачными рогами ветви деревьев, и, повернувшись, скрылся в лесу.

Мила отвела взгляд от леса и заметила на краю деревни небольшую карету, от которой отделились две темные фигуры. Когда они подошли ближе, Мила узнала Альбину и Ориона.

* * *

— Расскажете все, когда доберемся до Львиного зева, — ледяным тоном сказала Альбина, когда они подошли к экипажу; следом за ними шел Орион, неся на руках Яшку Бермана. — А сейчас быстро забирайтесь в карету!

Мила не заставила просить себя дважды и юркнула в карету так быстро, как только смогла. Альбина села напротив нее. Рядом она устроила Яшку, который все еще был без сознания.

Карета тронулась. Мила знала, что они проезжали мимо Плутихи — деревни волшебников, но в темноте она смогла рассмотреть только очертания невысоких домов на фоне ночного неба и тускло-желтые квадраты окон. Потом картина сменилась, и, кроме деревьев, девочка ничего больше не видела. У Милы уже слипались глаза, когда они наконец въехали в город.

Орион остановил карету возле ворот Львиного зева. Вытащив из кареты Яшку, старик взвалил его на плечо, как мешок картошки, и первым зашел во двор Львиного зева.

Шагая вслед за Альбиной по вымощенной брусчаткой тропинке к главному входу, на тамбуре которого возлежал могучий царь зверей, Мила подумала, что сегодня она наконец-то разгадала секрет Хранителя меченосцев, широко распахнувшего свою пасть. Он зевал. Потому что ему очень хотелось спать. Сейчас Мила понимала его, как никто: она зевала буквально на каждом шагу, рискуя вывихнуть себе челюсть, но ничего не могла с этим поделать.

Орион занес Яшку в пустую гостиную и сгрузил в кресло. Мила слышала, как Альбина попросила его послать за знахаркой. Когда Орион ушел, Альбина повернулась к Миле и с многозначительной неторопливостью сняла с рук перчатки.

— Ну-с! Выкладывайте, госпожа Рудик. И вам же будет лучше, если вы ни единой детали не упустите из последних событий, в которые вы изволили сегодня угодить.

Мила рассказала все, как было, очень стараясь ничего не упустить, хотя это и представляло некоторую сложность: веки у нее словно потяжелели раза в три, в связи с чем очень трудно было держать глаза открытыми, а произошедшего было так много, что вспомнить все оказалось не таким уж легким делом. Когда Мила закончила свой рассказ, профессор казалась очень озадаченной. Какое-то время она молчала, а потом сказала:

— У меня будет к вам просьба, госпожа Рудик. Я, конечно, понимаю: просить вас никому не рассказывать о том, что с вами сегодня произошло, не совсем разумно. Если вы промолчите, ваши друзья вряд ли вас поймут. — Она посмотрела на Милу пристальным взглядом. — Но тем не менее я попрошу вас ограничиться только теми, кому вы абсолютно доверяете. Вряд ли вашему товарищу пойдет на пользу, если вся школа будет знать о побочных явлениях его способностей.

Мила поняла, что Альбина имеет в виду Яшку, и молча кивнула в знак согласия.

— Хорошо, — сказала Альбина. — А теперь ступайте в комнату. Вам необходимо выспаться.

Глава 7

Проделки «Синей Бороды»

Утром Мила проснулась с таким чувством, как будто ее били во сне. Она открыла один глаз. Сквозь застилающую пелену она увидела, как суетятся ее соседки по комнате. Их размытые фигуры перемещались в пространстве, готовясь к очередному учебному дню.

Мила вставать не хотела. Она мечтала, чтоб ее присутствие в спальне чудесным образом осталось незамеченным.

— Мила, вставай! — раздался у нее над головой настойчивый голос Белки. — Уже был звонок к завтраку.

У Милы вырвался разочарованный вздох. Не получилось. Ее заметили. Мила открыла второй глаз.

На стуле, возле кровати, Мила увидела свою школьную одежду, которая за ночь преобразилась: от грязи с болот не осталось и следа. Почистив зубы, Мила обнаружила, что в комнате никого нет: все ушли завтракать. Она быстро переоделась, бросив как попало пижаму на стул, и вышла из спальни.

Между Ромкой и Белкой было свободное место.

— Садись, — пригласил Ромка. — Для тебя забил.

Позавтракала она с большой охотой. Оказалось, что сонливость не мешает хорошему аппетиту. За завтраком ничего не обсуждали, хотя Мила прямо-таки мочками ушей ощущала, что по крайней мере Ромку так и подмывает расспросить ее обо всех подробностях вчерашнего исчезновения.

Яшка молча ел кукурузные хлопья, запивая молоком. Он сидел, не поднимая глаз от тарелки, и с аппетитом у него, судя по его виду, дело обстояло намного хуже, чем у Милы. Да и вообще выглядел он неважно. Миле стоило большого труда вытянуть из него, что его нога пребывает в полном порядке, потому что, как оказалось, это был вовсе не перелом, а просто сильный вывих, который госпожа Мамми, целительница из Дома Знахарей, вылечила ему в два счета, после чего с легкостью привела в чувство. Однако Мила сделала вывод, что страдает у Яшки не нога, а совесть, и предпочла оставить его в покое, тем более, что судя по его нежеланию вразумительно отвечать он именно этого и хотел.

В Думгроте, возле стендов с расписаниями как всегда толпился народ. Белка по обыкновению нырнула в список уроков для первокурсников-меченосцев. Пару раз сонную Милу грубо отодвигали от стенда старшеклассники, но она даже не смогла заставить себя открыть рот, чтобы возмутиться.

— Первым уроком должны были быть магические инструменты, — с тенью разочарования на лице объявила Белка. — Заменили тайнописью.

Мила пожала плечами: ничего удивительного, Лирохвост, наверное, вовсю готовится к предстоящему концерту.

— Эй, посмотрите-ка! — сказал Ромка, дергая Милу за рукав и возвращая к стенду.

— На что смотреть? — блуждая взглядом по прикрепленным к доске листам, спросила она.

Ромка помахал рукой у нее перед глазами.

— Глаза протри. Или проснись для разнообразия, — он протянул руку вверх и постучал указательным пальцем по одному из объявлений. — Сюда смотри. Читай, что написано.

Судя по заголовку, Ромку заинтересовало объявление о пропаже. Мила с неохотой прочитала:

«Утеряна волшебная палочка.

Цвет — черный. Древесина — мореный дуб. Длина — 13 дюймов. Владелец — Нил Лютов.

Нашедших волшебную палочку просим вернуть ее владельцу или декану факультета Золотой глаз — профессору Амальгаме Мендель».

— Так ему и надо! — категорично заявила Белка.

— Ничего себе — тринадцать дюймов! — воскликнул Ромка. — Ну и длина! Такой и без заклинаний можно кого-нибудь покалечить! Глаз выколоть, к примеру. Невзначай.

— Слушайте… — простонала Мила. — Да ну его! Пошли в класс, а?

Она мечтала растянуться на стуле и сделать стеклянные глаза, изображая из себя внимание. На уроках профессора Чёрка это можно было себе позволить. Ей еще предстояло рассказать о своих приключениях друзьям, а для этого нужно было набраться сил.

Когда закончилась пара, на большой перемене, Мила, Ромка и Белка, вместо того чтобы последовать за всеми в парк, нашли укромное место на площадке второго этажа, возле окна. Ромка ухватился руками за подоконник, ловко подпрыгнул и сел, устроившись поудобнее. Мила последовала его примеру, а Белка осталась стоять.

— Ты бы хоть сумку на подоконник закинула, — предложил Ромка. — За это тебя никто не накажет.

Белка неуверенно потянула за ремешок на плече, но сумку так и не сняла.

Мила подняла глаза. Балкон третьего этажа закрывал часть неба — голубого с сизыми прожилками редких облаков. Окна выходили на заросшую деревьями малохоженую тропу Думгротского парка. В этом месте людей почти никогда не было и сейчас это было очень кстати.

— Ну! — воскликнул нетерпеливо Ромка. — Давай рассказывай, что там было вчера? Когда вы с Яшкой вернулись, видок у вас был…

— Действительно, — поддержала его Белка, — где вы были? Мы ужасно испугались, когда вы пропали. Только что были тут и вдруг… оп! и нет. Мы тут же побежали к Альбине и все ей рассказали.

Под пристальными взглядами друзей Мила начала рассказывать. Когда она закончила, выражения их лиц были совсем другими.

— Во даете! — выдохнул Ромка; челюсть у него отвисла. — А я думаю, чего это Яшка сегодня такой поникший… Ну, ты молодец, Мила. Даешь… Вот это приключение! Жаль, что меня там не было — хоть бы разок на это чудище взглянуть.

— Не советую, — качнула головой Мила. — Если бы ты знал, какая у него вонь из пасти…

— Какой ужас! — простонала Белка. — Бедный Яшка! С ним все время какие-нибудь неприятности происходят.

— Бедный Яшка!? — возмутился Ромка. — Милу из-за него чуть не слопали! Мы тут как раз об этом говорили, ты что, отлучалась на прогулку?

— Но он же не виноват! — кинулась заступаться Белка, а потом, горестно вздохнув, добавила: — До чего ж он невезучий! Ты, наверное, чувствуешь себя ужасно?

Белка сочувственно смотрела на Милу.

— Да нет, — пожала плечами Мила, — нормально. Спать только хочется все время. Закрываю глаза: мерещатся подушки и… и почему-то одни подушки только и мерещатся.

В доказательство она широко зевнула.

— Следующий урок — история магии, — сказал Ромка. — Там и поспишь. Пошли, а то опоздаем.

Спрыгнув с подоконника, Мила обернулась, чтобы взять рюкзак, и снова ее взгляд остановился на тонких серых облаках, напоминающих хлопья скомканной от сквозняка паутины. На какое-то мгновение ей показалось, что одно из облаков приняло вид водяного дракона. Она, уже было отвернувшись, снова глянула вверх, но все облака были бесформенными и ничего не напоминали.

«Ну вот, — подумала Мила, — уже мерещится и с открытыми глазами».

* * *

После истории магии Мила, Ромка и Белка отправились на обед. На первом этаже их догнал Яшка. Обходя громадное дерево в центре Дубового зала, ребята, как всегда, направились к дальнему столику у стены.

Когда они проходили мимо столов старшеклассников-меченосцев, Миле показалось, что она услышала какой-то шепот, а потом короткие смешки. Она глянула в сторону своих старших соседей по Львиному зеву и заметила, как двое из них поспешно отвернулись.

Ей это показалось странным, но она моментально решила, что к ней и ее друзьям это вряд ли имеет какое-то отношение.

Обед прошел в сонном тумане, и, когда ее тарелка опустела, Мила с трудом могла вспомнить, что же она только что ела.

До урока антропософии еще оставалось время, как и до «Часа точного попадания», поэтому Мила предложила пойти в парк. Она надеялась на свежем воздухе хоть немного избавиться от сонливости.

— Пошли, — согласился Ромка, и все молча последовали за ними.

Через задние ворота они вышли в парк Думгрота. Когда проходили мимо группы ребят возле статуи Святополка Окаянного, Мила заметила среди них темноволосую голову Тимура. Он тряхнул длинными волосами и, повернувшись, увидел Милу. Раскосые глаза азиата задержались на ней только на секунду. Потом он отвернулся.

Мила заметила, как Белка сверлит кружок четверокурсников взглядом в поисках Берти. Но Берти в этой компании не было.

Среди ребят Мила узнала Пентюха — меченосца с курса, где учился Берти. Заметив Милу, он приветственно кивнул ей головой и вдруг воскликнул:

— Эй, Рудик! Прими наши поздравления! Сногсшибательная история! Обещаю выпить за твое здоровье стаканчик «Глазуньи» в «Слепой курице»!

Мила на мгновение растерялась, но потом, стараясь не оборачиваться, пошла еще быстрее.

— О чем это они? — спросил Ромка, который в отличие от Милы шел, пятясь, как рак.

— Не знаю, — растерянно качнула головой Мила. — Но мне это не нравится…

Для нее было удивительно даже то, что Пентюх ее знает. Старшекурсники никогда не обращали внимания на младших учеников.

У статуи Тридцать Третьего Богатыря, от которой Мила вчера перенеслась вместе с Яшкой на Черную Падь, стояла другая компания — одноклассники Фреди.

— И Фреди нет… — констатировала Белка. — Может, делает Берти внушение?

Миле почему-то трудно было представить, как Фреди может «делать внушение» своему неконтролируемому младшему братцу.

Высокий блондин, которого Мила часто видела в окружении старшекурсниц-меченосцев в гостиной Львиного зева, заметив ее, хлопнул по плечу стоящего рядом сокурсника, обращая всеобщее внимание на приближающуюся Милу следующей фразой:

— Молодец, Рудик, что задала жару этому монстру! Это же надо — прикусил свой собственный хвост! Ты не пожелала ему приятного аппетита?

Вся компания одобрительно зашумела, а блондин уже поглядывал на Яшку.

— Эй, Яшка! — воскликнул он. — Что это у тебя в руке? Не волшебная палочка? Ты бы лучше отдал ее Рудик, в хорошие руки. Не ровен час, весь Троллинбург окажется на Черной Пади.

В этот раз раздался дружный смех и началось живое обсуждение.

Когда друзья отошли подальше, скрывшись за деревянной скульптурой «Морской царь», изображавшей могучего старца с длинной бородой и многочисленными щупальцами вместо ног, Яшка был багровым, как будто к его лицу приложились раскаленной сковородкой.

Мила уселась на сухой круглый ствол лежащего на земле бревна и взволнованно посмотрела на Ромку с Белкой.

— По-моему, понятно, что они говорят о вашем вчерашнем приключении, — сказал Ромка, осторожно выглядывая из-за могучей деревянной фигуры водяного.

— Каким образом они об этом узнали? — Мила была поражена. Все вдруг знают ее, да еще по фамилии. Обсуждают весь этот вчерашний кошмар с Чер-Мерсским монстром. И Яшке уже досталось. А ведь она обещала Альбине, что не будет об этом много болтать. — Я только вам рассказала, больше никому.

Ромка посмотрел на Яшку.

— А ты?

Тот вскинул глаза, в которых отразился непритворный ужас, и дико затряс головой, давая понять, что даже мысли подобной у него не было.

— Просто так спросил, — пожал плечами Ромка, продолжая выглядывать из укрытия. — По крайней мере, хорошо, что об этом, кажется, знают пока только наши.

Но уже через двадцать минут, когда они поднимались по лестнице на второй этаж, где их ждал урок антропософии, стало ясно, что Ромка ошибался. Возле балюстрады Мила увидела Платину с подружками. Старшая сестра Алюмины стояла, облокотившись о перила и делая вид, что не замечает проходящих мимо Милу, Ромку, Белку и Яшку, задушевным тоном делилась со своими подругами:

— Все это ерунда! А вот я мечтаю дружить с Яшкой Берманом. Всегда хотела посвятить свою жизнь кругосветным путешествиям. А ведь с ним даже не нужно покупать билет. Он на тебя только палочку наставит и… хлоп! — и ты в Индии. Хлоп! В Гренландии. Хлоп! Посреди Северного полюса на льдине без шапки и валенок.

Она мечтательно вздохнула и поинтересовалась дрожащим от еле сдерживаемого смеха голосом:

— Больше никто не хочет дружить с Яшкой Берманом?

Вместо ответа ее подружки звонко засмеялись, а Яшка вжал голову в плечи и зажмурил глаза, рискуя споткнуться; как будто надеялся, что, если он ничего не будет видеть, то и его, может быть, не заметят.

Альбина призвала класс к тишине, когда все расселись по местам, и начала урок. После вчерашнего возвращения в Львиный зев из Плутихи Мила боялась встретиться с ней взглядом. Но скоро заметила, что ее декан ведет себя так, как будто вчера не произошло ничего неординарного. Не одарив Милу с Яшкой ни единым взглядом, с невозмутимым видом она выводила в воздухе новое заклинание.

— Заклинание, которое относится к бытовой сфере магии, — объявила профессор.

Над головой профессора густой желтовато-коричневой массой зависло слово: «Агглютинацио».

— Запишем.

Выполнив указание, Мила подняла глаза и увидела, как раскрылись створки шкафчика за профессорским столом, и оттуда не спеша выплыл большой чугунный утюг — черный и громоздкий.

— Следим за моими действиями, — сказала профессор, когда утюг приземлился посередине ее стола.

Один взмах палочкой, и утюг медленно оторвался от стола. Поднимаясь в воздух легко, словно пушинка, перевернулся дном вверх. Все внимательно следили за взлетом чугунной посудины. Когда утюг аккуратно лег на потолок, как будто собирался его отутюжить, Альбина громко произнесла:

— Агглютинацио!

И опустив палочку, обернулась к партам.

— Только что вы видели пример приклеивающего заклинания, — пояснила Альбина.

Она не обращала ровно никакого внимания на прилипший к потолку утюг и продолжала рассказывать.

— Неодушевленный предмет будет находиться под влиянием заклятия до тех пор, пока на него не подействуют антизаклятием. Одушевленный, то есть человек или животное, пробудет в приклеенном состоянии от десяти минут до получаса, в зависимости от веса и внутренних возможностей объекта.

Профессор повернулась к столу, подняла голову вверх и снова взмахнула палочкой. Утюг оторвался от потолка и стремительно полетел вниз. Миле стало не по себе, когда она представила, что эта чугунная куча сейчас пробьет чудесный дубовый стол Альбины. Но утюг, почти коснувшись поверхности стола, вспыхнул искрами и растворился в воздухе, не долетев до цели всего несколько миллиметров.

Многие облегченно выдохнули.

Тренироваться на утюге ученикам профессор не предложила. Для этого она достала пластиковые стаканчики.

— Мне нравится мой кабинет, когда он не похож на руины, — пояснила она.

Никто не возражал.

Раздать каждому пластиковые стаканчики профессор поручила Белке. Обойдя всех по очереди, Белка дошла до стола Милы и Ромки и вручила им стаканчики. Когда она скрылась за спиной Милы, чтобы поставить стаканчики на собственный стол, который делила с Яшкой, Мила услышала щелчок раскрывающегося замка. Наверное, Яшка полез в сумку за волшебной палочкой.

Эта мысль мелькнула у Милы сама по себе сквозь оцепеневшее сонное состояние, в котором она находилась. Но когда в следующую секунду Мила услышала пронзительный визг Белки, сонливость как рукой сняло.

Мгновенно обернувшись, Мила увидела открытую Яшкину сумку посреди парты, самого Яшку, растянувшегося на проходе, и Белку, запрыгнувшую на парту соседнего ряда, где она теперь и сидела, свесив ноги. И было от чего…

Из толстой Яшкиной сумки, всегда плотно набитой книгами, выползали длинные зеленые водоросли. Они разрастались, опутывая сумку и елозя влажными стеблями по столешнице. Хваткие лапы водорослей уже цеплялись за края парты, когда Мила догадалась выскочить из-за стола и отойти подальше.

— Что случилось? — послышался голос Альбины. — Что за истерика на уро…

Она не договорила, потому что в этот момент заметила, что творится с Яшкиной сумкой.

Не долго думая, Альбина взмахнула рукой, и сумка со свистом закрылась. Длинные болотные лапы затянуло обратно. Все, кроме одной, которая, обхватив угол стола, явно не хотела убираться. Еще один хлесткий взмах руки профессора, и «лапа», описав дугу в воздухе, нырнула в сумку.

— Это ваша сумка, Берман? — спросила Альбина.

Яшка, все еще валяющийся на полу, безмолвно согласился, бешено кивая головой.

— Мне придется забрать ее, чтобы привести в порядок.

Пока Альбина отправляла Яшкину сумку в подсобное помещение своего класса, Мила помогла Яшке подняться. Его взгляд, направленный вслед своей сумке, был полон неподдельного страдания.

После урока Альбина попросила Милу остаться и задала ей довольно неожиданный вопрос.

— Скажите, госпожа Рудик, — не глядя Миле в лицо, начала Альбина. — Вы еще не рассказывали о том, что произошло вчера с вами и господином Берманом?

— Нет, — быстро ответила Мила и тут же спохватилась: — Почти нет…

Альбина, наконец, подняла на нее глаза.

— То есть госпожа Векша и господин Лапшин осведомлены, я правильно вас поняла?

Мила кивнула.

— И больше вы никому об этом не говорили? — настойчиво допытывалась Альбина.

— Нет, — твердо сказала Мила, потому что это была правда, и, предупредив следующий вопрос декана, добавила: — И они тоже никому не говорили, я уверена.

Во взгляде Альбины промелькнуло что-то похожее на удивление, но всем было известно, что Альбина не умеет удивляться в принципе, поэтому Мила приняла этот взгляд за попытку разглядеть в лице Милы доказательства того, что она не врет.

— Хорошо, идите, — кивнула Альбина, и Мила поспешно вылетела из класса.

У нее не было никаких сил задумываться над Яшкиными несчастьями и вопросами Альбины. В Львиный зев они возвращались втроем — Яшка куда-то исчез сразу после антропософии. Наверное, ушел из школы первым, чтобы избежать новой порции насмешек. Белка не сдержала обещание — видимо, это было выше ее сил — и без умолку тараторила про то, как она ждет не дождется концерта Лирохвоста. Ромка стонал от этих речей и закатывал глаза, но был совершенно бессилен что-либо сделать. Что касается Милы, то она успела забыть об этом концерте, а потому рассчитывала провести остаток дня за отдыхом, отбросив все уроки. Теперь же, после напоминания Белки, жалела, что их еще не научили растворяться в воздухе, и ей придется явиться на концерт.

Когда они добрались до Львиного зева, настроение у каждого по-своему было на пределе: Белка парила от счастья, что до концерта осталось совсем немного, Ромка, кажется, готов был ее убить, а Мила зашла в прихожую последняя, волоча ноги.

По дороге наверх, в свои комнаты, они заглянули в читальный зал, к дружному удивлению обнаружив там Фреди и Берти. Братья Векши сидели за одним столом, друг против друга. У Фреди в руках была книга, а Берти, удерживая падающую голову руками, изучал какие-то дощечки. Он почти клевал носом, а его волосы, зажатые между пальцев, выглядели так, как будто от чрезмерного усердия встали дыбом.

Когда они подошли ближе, Фреди поднял голову и посмотрел на сестру.

— У вас уже закончились уроки?

— Да, — послушно ответила Белка.

Берти покосился на нее с маниакальной тоской в глазах.

— Нам нужна «Литомагия древности» Исаака Шумерского, — сказал Фреди, окидывая взглядом полки. Он поднялся и, не глядя на брата, распорядился: — Заканчивай изучать вторую дощечку «Книги Велеса», а я пока поищу.

Он встал из-за стола и направился к одному из книжных шкафов.

Проводив его взглядом, Мила обернулась к Берти. Тот надул щеки, ненатурально выпучил глаза из орбит и тихо засвистел, выпуская изо рта воздух.

— Сегодня, — намеренно изобразив косоглазие, сказал Берти вялым голосом, — он мне не дал даже пообедать. Весь перерыв продержал в библиотеке Думгрота, а после уроков перехватил и притащил сюда. А ведь на голодный желудок я чувствую себя имбецилом…

— Фреди лучше знает, — категорично заявила Белка. — Не спорь, а учи то, что он тебе велит. Экзамены не за горами.

— Еще только осень, — напомнил Берти. — До весны — как до Марса на санках. А если так пойдет дальше, и меня будут держать на голодном пайке, то к экзаменам я не только буду чувствовать себя имбецилом — я им стану.

Мила с Ромкой негромко — так, чтоб не слышал Фреди, — рассмеялись. Теперь понятно, почему их обоих не было в парке, а Тимур проводил свой перерыв без Берти: Фреди решил взять быка за рога, пока Берти не отбился от рук окончательно. Но вид у Бертика был такой жалкий, что Мила просто не понимала, как Белка может быть к своему брату так строга.

Они поболтали с Берти еще минуты две, пока не появился Фреди, неся в руках, кроме «Литомагии», еще несколько книг, от вида которых Берти театрально схватился за сердце, а Мила, Ромка и Белка поспешно ретировались.

До концерта еще оставалось время, и Мила рассчитывала устроить себе экспромтом сонный час. Но Белка, не выпуская из рук зеркало и расческу, сновала туда-сюда по комнате, не уставая собирать волосы в хвосты то ближе к макушке, то ближе к ушам и изливать на Милу терзания по поводу того, как же ей все-таки лучше. В конце концов Мила, которой не удалось закрыть глаза ни на секунду, была солидарна с Ромкой в желании убить Белку.

* * *

Здание театра представляло собой высокое освещенное фонарями круглое строение с изображенными на фронтоне кентаврами, минотаврами — существами с головами быков, крылатыми феями, держащими в руках золотые волшебные палочки, и другими волшебными созданиями. Оно находилось на стыке двух узких улочек со старыми, низкими и плохо освещенными домами, как будто выныривая из сумерек окружающего города грозным и мрачноватым величием.

В фойе театра было много людей и не только студентов. Когда Мила, Ромка и Белка доставали свои билеты, мимо них прошла высокая дама в ярко-розовой накидке с гранатового цвета мехом вместо воротника. На голове у нее была точно такого же розового цвета шляпа с узкими полями и громадным бантом. Рядом с ней, по обе стороны, шли молодые юноши. Одному было лет шестнадцать, другой казался младше. Этих ребят Мила видела в Думгроте. Если она не ошибалась — они учились в Золотом глазе.

— Надо же, — завистливо сказала Белка, провожая их взглядом, — всей семьей ходят.

Белке, наверное, очень хотелось прийти с мамой и старшими братьями, но Мила знала, что Белкина мама работает почти без выходных и даже речи быть не может, чтоб она приехала на концерт. Мила вспомнила о Берти, изнуренном учебой, и ей стало интересно, что бы он сейчас предпочел, если бы ему предложили выбор: вечер с Фреди в читальном зале или поход в театр? И то и другое он, судя по всему, считал пустой тратой времени.

Мила же с большим удовольствием сейчас бухнулась бы в постель, тем более что их спальня на сегодняшний вечер была на редкость заманчивым убежищем, потому как никого из обитателей там не было. Алюмина и Анжела с Кристиной ни за что в жизни не могли бы пропустить концерт, даже если это концерт Лирохвоста. Что же касается Ромки, у него было на лице написано, что он горит желанием быть сейчас где угодно, хоть на темной стороне луны, но только не здесь. Оба они, и Мила, и Ромка, пришли сюда исключительно из-за Белки.

Среди прохожих мелькнуло знакомое лицо профессора Чёрка, которого держала под руку престарелая — значительно старше Чёрка — дама, кудрявостью седых волос и миниатюрными очками, опасно повисшими на кончике картофельного носа, напоминающая самого профессора.

Профессор вежливо им кивнул, когда проходил мимо, а из-за его спины показалась неуклюжая фигура Яшки Бермана.

— Яшка! — воскликнул Ромка. — Ты-то чего здесь? Не знал, что ты любишь музыку.

Яшка с озабоченным видом закивал.

— Ты вроде и билет не собирался покупать… — сказала Мила.

Совершенно несчастный Яшка тягостно вздохнул. Он нервно покосился по сторонам.

— Я и не хотел идти, — поделился он. — А тем более после сегодняшнего. Вы же понимаете…

Мила прекрасно понимала, что Яшке сейчас больше всего хочется где-нибудь спрятаться — в какой-нибудь угол потемнее. Если даже у Милы было такое желание, то у Яшки должно быть и подавно. И поэтому тем более странно было увидеть его здесь.

— Но зачем же ты пришел? — спросила Мила, начав замечать, что на них уже поглядывают, шепчутся и посмеиваются. Благодаря Яшке они привлекали к себе внимание. Он уже хотел ответить, но она жестом остановила его: — Э-э-э… Так. Пошли в ложу. По дороге расскажешь.

Если бы не Белка, то в поисках своей ложи ребята наверняка заблудились бы в узких и сумрачных коридорах. Но у Белки был удивительный нюх на все, что касалось Лирохвоста, поэтому ложу они все-таки нашли.

Открыв двери, они зашли внутрь и какое-то время так и стояли, с интересом рассматривая театр изнутри. Во-первых, как сразу заметила Мила, сцены просто не было. Ложи шли по кругу, не прерывая его, в три яруса, не считая бенуара. Они были расположены по наклонной, расходясь вширь кверху так, что Мила с друзьями, оказавшись в ложе на третьем, верхнем ярусе, могли видеть головы всех, сидящих ниже. Внизу, там, где должен был находиться партер, почему-то стояла дирижерская платформа, вокруг которой по-свойски расположились музыкальные инструменты.

— Что там внизу? — спросил Ромка.

— Рояль, скрипки, виолончели, контрабасы, арфы, флейты и литавры, — начала перечислять Белка, устраиваясь на стуле. — Это называется симфонический оркестр.

— А ты откуда знаешь? — под впечатлением спросил Ромка.

— Так ведь для этого и придуманы программки, — очень довольная тем, что хоть раз удалось посадить Ромку в калошу, ответила Белка, размахивая программкой у него перед носом.

Пустых лож не было, и Мила сделала вывод, что Лирохвост популярней, чем они с Ромкой полагали.

Пока Мила с интересом раздумывала, где же состоится спектакль, коль скоро отсутствует сцена, все расселись по местам, и Яшка с тяжелым стонущим вздохом начал рассказывать.

— Так вот… — со страданием в интонации произнес он. — Я, значит, собирался сегодня немножко почитать что-нибудь по истории магии. Когда закончился последний урок, хотел быстрее выйти из Думгрота, но, как это не кошмарно… — Он покосился на Белку. — Я имею в виду… не очень кстати в коридоре встретил профессора Лирохвоста.

Ромка громко усмехнулся, уже, видимо, сообразив, о чем Яшка поведает дальше. Но Мила с Белкой этого не знали, и им было интересно.

— Ну!

— Ну… — последовал тяжелый вздох. — Он сказал, что очень сочувствует моему не… Как это он сказал? — Яшка сильно наморщил лоб. — Неоднозначному, что ли?

— Дальше!

— Ну, в общем, сочувствует моему неоднозначному положению… — очередной вздох. — …И вручил мне билет на свой концерт.

Ромка издал короткий, но нарочито громкий смешок, прозвучавший как едкое «хо-хо!».

— Профессор Лирохвост сказал, что мне, чтобы не пасть духом, обязательно нужно приобщиться к миру истинных трагедий, дабы понять всю глубину… э-э-э… чего-то там и осознать тонкую связь между роковыми ошибками, страданием и познанием.

Яшка выдохнул, но в этот раз облегченно. Он явно очень старался правильно воспроизвести проникновенную речь профессора Лирохвоста.

— А потом добавил, что я обязательно должен прийти, потому что он на этом настаивает, — закончил Яшка.

— Да уж, ничего не скажешь — тонкое восприятие действительности, — неодобрительно качнул головой Ромка, сильно нахмурившись.

Мила тоже нахмурилась, но совсем по другому поводу.

— Ничего не понимаю! — сказала она. — Откуда вся школа об этом знает? Вот почему Альбина меня расспрашивала! Теперь она, наверное, думает, что у меня язык как помело!

— Тс-с, тихо! — шикнула Белка, и, глянув вниз, Мила увидела, что возле партитуры появился Лирохвост, который вместо дирижерской держал в руках свою обычную волшебную палочку.

Ромка съехал на стуле, готовясь, скорее, заснуть, чем слушать музыку.

Все в ложах притихли, и зазвучало вступление. Мила посмотрела вниз: инструменты играли сами по себе, а Лирохвост производил в воздухе легкие мечтательные движения. Точно так же играла и музыка: как будто где-нибудь в деревенской тиши все живое пробуждалось после ночного безмолвия.

Ромка, что-то вспомнив, наклонился к Яшке.

— А что с твоей сумкой? — спросил он шепотом.

Яшка вздохнул тяжелее обычного.

— Альбина оставила пока у себя, — тоже шепотом ответил он, — чтобы снять порчу. Но она сказала, что учебники все равно будут испорчены. А там были новые книги. Особенно жаль «Историю веселых домовых» и «Все о чудовищах Таврики». Очень дорогие книги — папа с мамой целый год деньги копили, чтоб мне их купить.

— Узнать бы, кто это сделал… — скрипя зубами, сказал Ромка, а потом вдруг усмехнулся и добавил: — Хотя, по-моему, ты и так достаточно знаешь о чудовищах Таврики.

— Портить такие дорогие книги — это просто подлость, — холодно сказала Белка. Мила знала, что ее маме приходится тяжело одной с тремя детьми; а приводить в негодность дорогие вещи, на которые так долго копились средства, — для Белки было самым настоящим варварством.

Но в следующий момент все они напрочь забыли и про книги, и про все остальное, потому что в воздухе просто из ниоткуда появились призраки. Сначала на середину театра вылетел призрак-мужчина, в старинном костюме, со шпагой на бедре, связкой ключей в руках и длинной, до пояса, синей бородой. Впрочем, цвет как раз не очень удивлял, потому что призрак был абсолютно синий.

— Вот это да! — выдохнул Ромка, забыв, что собирался вздремнуть. — Вы видали, в этом театре актеры — призраки.

Следом за Синей Бородой появилась призрак-невеста в свадебном платье. Она торжественно плыла на высоте второго яруса прямо над головой Лирохвоста, протягивая руку в перчатке своему жениху. Музыка зазвучала празднично и возвышенно, а на головы новобрачных посыпались призрачные цветы.

Потом призраки исчезли и вновь появились уже в других одеждах. Музыка осторожно притаилась и заиграла совсем тихо, еле-еле слышно, когда маркиз Синяя Борода вручал своей молодой жене связку ключей, которую почему-то не выпускал из рук даже во время свадьбы.

Грозный муж уехал, а молодая жена бродила туда-сюда между вторым и третьим ярусом, и то и дело из воздуха выплывали прозрачные, как желе, двери от белого до темно-серого цвета, включая все оттенки голубого. Пока она так бродила, в воздухе разливались волшебные звуки арф, по-видимому, не усыпляющих, потому что все в театре продолжали бодрствовать. Мила нарочно посмотрела вокруг, чтобы проверить, и в этот момент что-то тихо и коротко скрипнуло, а потом их ложа поехала куда-то влево.

— Что это? — спросила испуганно Белка.

— Кажется, это такой спецэффект, — ответил Ромка, кивая куда-то вниз.

Мила осмотрелась вокруг и поняла, в чем было дело. В то время как весь третий ярус, как на шарнирах, поехал по кругу влево, второй ярус двигался по кругу вправо, а первый, как и третий, кружился в левую сторону.

Сделав неполный оборот, третий ярус остановился как раз в тот момент, когда молодая хозяйка владений Синей Бороды открывала запретную дверь, а литавры внизу угрожающе постукивали, как стучат нежданные гости — предупредительно и издевательски вежливо.

И тут, в самый неподходящий момент, нагрянул маркиз Синяя Борода. Он занес руку с кинжалом над своей супругой и… Мила услышала знакомый голос Алюмины.

Противный надменный голосок прямо под их ложей кичливо звенел, и Мила невольно посмотрела вниз.

— У нас на факультете тоже есть свои клоуны, — говорила она двум мальчикам, которых Мила уже видела в фойе вместе с дамой в розовой накидке. Она и сейчас сидела рядом с ними, а по другую сторону от нее Мила увидела Амальгаму Мендель.

— Взять хотя бы Бермана, — продолжала Алюмина. — Он просто позорит наш факультет, а я и так не очень рада, что меня распределили в Львиный зев. Не умеет сказать простое заклинание, а туда же — палочкой машет. Слышали, что сегодня произошло с его сумкой?

— Это о водорослях что ли? — спросил один из парней.

— Именно, — подтвердила Алюмина, и гордо добавила: — Моя работа. А этот недотепа с перепугу развалился посреди прохода. Вот умора была!

Мила подняла голову, чтобы посмотреть на Яшку, в глубине души надеясь, что он внимательно смотрит, как Синяя Борода убивает свою жену, и ничего не слышит. Но, увидев Яшкино лицо, поняла, что он слышал каждое слово. Таким пунцовым она его еще не видела.

Ромка тоже прекрасно слышал Алюмину, и Мила заметила, что руки у него тянутся к волшебной палочке. А Алюмина явно хотела произвести впечатление на мальчиков-старшекурсников, тем более что они были из Золотого глаза — факультета ее мамочки. Но самым обидным было то, что с другой стороны возле Алюмины сидели Анжела с Кристиной, и слова подруги им тоже казались очень забавными, судя по поддакивающему хихиканью.

Снова скрипнуло, и все три яруса начали разъезжаться по кругу в обратные стороны. Музыка застыла на нервной ноте, и, когда ложа остановилась, Алюмина вместе со своими соседями оказалась как раз напротив них, на один ярус ниже. Мила хорошо видела ее самодовольную физиономию сквозь эфирные ботфорты маркиза.

Мила и Белка молча смотрели друг на друга, но ничего не говорили. Только Ромка широко раздувал ноздри от злости на Алюмину, которая в этот момент над чем-то смеялась (нетрудно было угадать, над чем).

— Она у меня еще посмеется, — с угрозой тихо пробормотал Ромка.

Твердо решив ни на что не обращать внимания, Мила сосредоточилась на призраке-женоубийце и заметила, что его борода заметно выросла и теперь почти доставала до колен.

Одна за другой от кинжала мужа-деспота погибли вторая, третья и четвертая супруги Синей Бороды, а борода его все росла и росла. Когда пятая, не удержавшись от любопытства, открыла запретную дверь и вошла в комнату, где хранились призрачные трупы, ярусы в очередной раз начали менять свое положение.

Мила впервые видела спектакль, а тем более с призраками в качестве актеров, поэтому, увлекшись, она даже забыла об Алюмине. Но когда ярусы остановились, Алюмина сама о себе напомнила.

Мила откинулась на спинку стула, не желая ни видеть, ни слышать ничего из ложи под ними, но все равно услышала:

— А эта рыжая!? Правильно мой брат говорит — приживалка и нищенка, а слишком много умничает, — Алюмина явно была в ударе. — Теперь будет ходить по школе и рассказывать, какая она героиня, как будто ей кто-то верит. Я, например, не дурочка, чтобы верить в такие сказки.

— Да и мы не очень верим, — согласился один из братьев. — Звучит чересчур неправдоподобно.

— А некоторые верят, — вставила Кристина, но по интонации Мила так и не поняла, причисляет ли она себя к этим «некоторым».

— Это, наверное, потому, — захихикала Алюмина, — что над этим можно здорово похохотать, если представить себе эту лохматую рыжую, болтающуюся на шее чудовища, как сопля.

Алюмина охотно рассмеялась своей шутке, но ее подружки и братья из Золотого глаза смеялись ничуть не слабее. Мила бы, наверное, тоже смеялась, если бы не помнила, что шея, на которой она вчера болталась, имела голову с очень острыми и громадными зубами. И ее, Милы, хватило бы ровно на один зуб, если бы не удивительное везение.

Мила краем глаза увидела, как Ромка быстрым движением вытащил из кармана волшебную палочку.

— Ну сейчас ты у меня поплачешь! — яростно прошептал он.

Ромка направил острие палочки вниз, целясь прямо в голову Алюмины.

— Что ты делаешь? — Белка в ужасе посмотрела на Ромкину палочку, потом в ложу второго яруса. Охнув, она отпрянула от перил, потянув за рукав сидящего рядом с ней Яшку. Берман неловко ударился затылком о спинку стула, и стул, накренившись, покачнулся.

Мила мельком глянула, как Яшка борется с равновесием, и тут же перевела взгляд на Ромкину палочку.

— Ромка, не надо, — отчаянно прошептала Мила, но он ее не слушал.

Мстительно сощурив глаза и испепеляя взглядом макушку Алюмининой головы, Ромка свирепо произнес:

— Ирригацио лакрима!

Вдруг хихиканье Алюмины оборвалось. Всего на одно мгновение она затихла, как будто ей рассказали что-то невероятное. А потом Мила услышала всхлипывание и тихое поскуливание.

Сидящие рядом с Алюминой Анжела и Кристина, а по другую сторону мальчики, перед которыми Алюмина только что воображала из себя невесть что, беспокойно посмотрели на нее. С каждой секундой Алюмина издавала все более громкие звуки, завывая и хрюкая одновременно. Ромка, глядя вниз, беззвучно засмеялся.

Алюмина ревела все громче, так что это заметила профессор Мендель. Она обернулась к дочери.

— Алюмина, что происходит? — недовольным голосом спросила она.

Алюмина тоже повернулась к матери, но, вместо того чтобы ответить на вопрос, еще громче заголосила. В соседних ложах начали поглядывать по сторонам, не понимая, откуда происходят все эти звуки. Алюмина же рыдала так, что у нее на лице пузырились сопли. Она махала головой и руками, пытаясь что-нибудь объяснить, но у нее ничего не получалось, и от этого она только больше впадала в панику. Ее исступленный вой то и дело переходил в отчаянное похрюкивание, когда она втягивала в себя воздух, пытаясь успокоиться.

И хотя чьи бы то ни было слезы никогда не вызывали у Милы желание рассмеяться, сейчас она еле сдерживалась. Плач Алюмины был похож на заливистый ослиный ор и визг сорвавшегося с цепи бешеного поросенка.

В этот момент позади Милы что-то с треском грохнулось. Она резко обернулась, а Ромка бросился на помощь упавшему вместе со стулом Яшке. Зная Яшку, Мила подумала, что этот стул обязательно должен был упасть. Белка всплеснула руками.

— Яшка! Почему ты упал!? Ну кто тебя просил!? — беспокойно зашептала она, пока Ромка пытался поднять Яшку на ноги.

Лицо у Яшки было сморщенное, как залежавшийся в кухонном шкафу сухофрукт. Похоже, он больно ударился. У Милы промелькнула мысль, что ему все-таки не стоило сегодня приходить на концерт.

Она отвернулась от Яшки и, поворачиваясь, услышала, как в одно мгновение оборвалась музыка, и безудержные рыдания Алюмины наполнили театр. Мила опустила глаза, и пульс у нее застучал где-то в пятках: подняв голову вверх, на нее пристально смотрела Амальгама Мендель. Прищуренные, похожие на прицел темные глаза очень напоминали глаза Лютова.

Мила глянула вокруг себя, как бы ища поддержки, но друзья суетились у нее за спиной, и профессор Мендель их не видела. Она видела только Милу и, конечно же, решила, что это она устроила Алюмине истерику. Мила хотела сказать, что не делала этого, но не смогла даже покачать головой. В сощуренном взгляде профессора Мендель очень отчетливо читалось, что эту небольшую шутку она обязательно запомнит.

Тихо скрипнуло, и лицо профессора Мендель поплыло куда-то вбок. Сначала Мила подумала, что от ужаса ей это только кажется, а потом поняла, что третий ярус принялся делать свой очередной оборот, и это она, а не те, кто внизу, уезжала в сторону. Профессор Мендель, словно гипнотизируя, следила за ней взглядом, медленно поворачивая голову. Мила тоже почему-то не могла отвести глаз, к тому же у нее было такое ощущение, что ей на шею надели металлическую удавку.

Глава 8

Находка Белки

Утро понедельника было пасмурное и холодное, но дождя не было. Меченосцы завтракали. Мила наблюдала, как Яшка заливает небольшую горку кукурузных хлопьев молоком до самого края тарелки. Он с явным удовольствием собирался приступить к еде. Мила посмотрела на свою порцию — аппетитная на вид жареная картошка совсем не грела сердце. Ей уже третий день кусок не лез в горло при одном только воспоминании о прощальном взгляде Амальгамы Мендель.

Мила посмотрела по сторонам. Алюмины за столом не было. После памятного концерта по просьбе своей мамочки она была освобождена от уроков на несколько дней и отлеживалась в кровати.

Белки тоже не было. Она сказала, что хочет подготовиться к урокам, но Мила была уверена, что Белка не может оторваться от своего клипоскопа. Это была небольшая закрытая двустворчатая ракушка со стеклянным глазком на выпуклой стороне. Заглянув в этот глазок можно было посмотреть фрагмент концерта Лирохвоста. Это напоминало видеомагнитофон, только миниатюрный, и его не нужно было никуда включать. Белка купила его на выходе из театра. Правда, поначалу у нее не хватало денег, но когда Ромка узнал, что в клипоскоп попал приличный кусок рыданий Алюмины, он с радостью добавил Белке денег. В результате Белка два дня проходила, зажмурив один глаз и трепетно прижав к другому клипоскоп. А так как единственное место, где можно было уединиться, был читальный зал, то там она и пропадала во время завтрака.

Ромка же уплетал за обе щеки покрытый золотистой корочкой куриный окорок. В отличие от Милы этого любителя жареной курятины не беспокоило ничто постороннее — вроде угрызений совести, например.

Глубоко вздохнув, Мила наколола на вилку картошку и уже собиралась отправить ее насильно в рот, как в столовую с дикими криками вбежала Белка.

— Скорее, скорее! — голосила она. — Посмотрите! Ящер Корешка полетел!

Все, кто находился в столовой, мгновенно оставили свой завтрак и рванули в читальный зал, сбивая с ног Белку, застрявшую в дверях. Мила без всякого сожаления тоже бросила свою картошку и побежала за остальными. Ей стоило большого труда пробиться в читальном зале поближе к окну. Но когда ей это все-таки удалось, она увидела такую картину: над городом, под угрожающе нависшими свинцовыми облаками, парила большая тропическая игуана, красиво расправив уже довольно большие перепончатые крылья. Почему-то она не махала крыльями, а летела ровно, как выпущенный из окна бумажный самолетик.

— Видали! — воскликнул над ухом Милы впечатлительный Мишка Мокронос. — Эта штука летит! У Корешка все-таки получилось.

Летающая ящерица с расправленными крыльями пролетела над Думгротом. Все следили за ее полетом с открытыми от удивления ртами и не могли оторвать взглядов. Но вдруг игуана начала терять высоту. Ребята видели, как она в панике стала дергать крыльями, беспомощно барахтаясь в воздухе. Но все ее попытки ни к чему не привели, и незадачливая ящерица камнем рванула вниз, прямо в гущу Думгротского парка.

В читальном зале Львиного зева какое-то время стояла полная тишина, нарушаемая только испуганным иканием Белки. Потом раздался неприятный тягучий голос.

— Рожденный ползать, — философски изрек Шипун, — летать не может.

Голос зловредного гекатонхейра привел меченосцев в чувство. С опаской косясь в его сторону, ребята стали покидать читальный зал. Никому не хотелось, чтобы Шипун разговорился. Хуже этого с утра в понедельник ничего нельзя было придумать.

Ошарашенные увиденным они по очереди возвращались в столовую.

— Профессор Корешок не имеет права! — возмущалась Белка. — Так издеваться над животным! Почему никто ему не запретит?

— Да, — согласился Яшка, отходя немного в сторону, чтобы пропустить торопливых Костю и Илария вперед, — жалко ящерку. Вот так не повезло!

Мила почувствовала, как кто-то дергает ее за руку. Она подняла голову и увидела, что Ромка давится от смеха и показывает на что-то пальцем. Она поглядела в ту сторону и сама чуть не засмеялась: в Яшкиной тарелке, окунув брюхо в молоко и свесив лапы с края тарелки, сидела Пипа Суринамская и с блаженным видом поквакивала.

— Рожденный ползать не может летать, — сквозь смех повторил слова Шипуна Ромка и добавил: — А рожденному на болотах сгодится и молоко с кукурузными хлопьями. Яшка, кажется, в твоей тарелке она чувствует себя как дома.

Яшка с неприкрытым страданием посмотрел на разлившееся вокруг тарелки молоко и горестно вздохнул. Но, несмотря на его несчастный вид, Ромка с Милой хохотали, держась за животы. И только Белка разрывалась между жалостью к Яшке и одновременно к Пипе Суринамской и взволнованно бормотала:

— Бедный Яшка, бедная Пипа…

Уже после первого урока вся школа знала о судьбе ящера профессора Корешка.

— Нашли его в парке, — рассказывал Иларий на перерыве, — головой в землю. Точно страус. Как ни странно, но он оказался живой, только крылья переломаны. Велемир сказал, что крылья придется убрать и отправить ящера в тропики, где ему и положено быть.

А на доске в холле вывесили объявление:

«Указом Научной палаты объявляется запрет на все эксперименты с обычными животными и любыми магическими существами. А также с сего дня для осуществления всяких экспериментов требуется специальное разрешение главы Научной палаты Менгира — Владыки Велемира Мудрого. Нарушение этого запрета повлечет за собой самое строжайшее наказание.

Глава Научной палаты, Первое лицо Триумвирата — Велемир Мудрый».

Белка просто сияла от счастья, считая, что такой запрет нужно было издать давным-давно.

— Вот если бы еще запретили заводить животных тем, кто над ними форменно измывается, — это было бы и вовсе замечательно!

Белка, конечно же, имела в виду Пипу Суринамскую, которой у Алюмины жилось совсем не сладко.

Не сладко было и Миле. По ее мнению, профессора Амальгаму Мендель она в этот день встречала в коридорах Думгрота слишком часто. Это не очень радовало. У Милы было такое ощущение, что декан Золотого глаза решила следить за каждым ее шагом. К концу дня у нее началась паранойя: ей все время казалось, что кто-то смотрит ей в спину. Пару раз она даже оборачивалась, когда выходила из Думгрота, но в этот раз Амальгаму не увидела.

К вечеру с большим трудом ей удалось себя убедить в том, что это у нее от страха, а встречи с Амальгамой — случайность, не более. Но мысль, что не все так просто, Милу не оставляла. Если кому и было в этот день хуже, чем ей, то только Яшке.

Альбина вернула Берману сумку, избавив ее от водорослей. Вечером в гостиной он жаловался Белке на то, что в его «Истории веселых домовых» испорчены две главы, а все страницы пахнут болотной тиной.

— И вдобавок ко всему, — сетовал Яшка, — стоит только открыть книгу — она начинает издавать звуки, очень похожие на… м-м-м…

— Как будто она что-то съела, но у нее не очень хорошо пошло, — ухмыляясь, договорил за него Берти, что-то обсуждающий с Тимуром в тихом уголке гостиной. — Слышали мы эти соловьиные трели. Давай, Яшка, повтори на бис.

Без особого желания Яшка послушно взял в руки книгу, неуверенно посмотрел на Берти, а потом на Белку, наверное, надеясь, что первый передумает или вторая отговорит. Но Берти только прибавил: «Валяй, не томи», а Белка со страшной силой пыталась сделать вид, что ей вовсе даже не интересно, но отговаривать при этом не пыталась. В конце концов Яшка открыл книгу, и тут же по комнате прокатился булькающий и урчащий звук, а следом прозвучала громкая отрыжка.

Яшка мучительно скривился и закрыл книгу. Мила, чтобы не засмеяться, прикусила зубами деревянную ручку своего пера, а Ромка упал головой в тетрадь с домашним заданием и, издавая отчаянные похрюкивающие звуки, принялся тихо содрогаться от смеха. Берти не поленился прокомментировать.

— Ай-ай-ай! — нахмурившись, пожурил он назидательным тоном и прищелкнул языком. — Эта книга совершенно не знакома с правилами этикета. Как смачно рыгнула, а! Приличные книги, между прочим, так себя не ведут.

Тут громче всех засмеялся Тимур, да так неистово, что чуть не сполз со своего кресла.

— Перестаньте смеяться! — с укоризной воскликнула Белка. — Это совсем не смешно! Это было подло так испортить книги!

Мила, конечно, побаивалась Амальгамы, но все равно считала, что Алюмина получила свое по полной программе. Одним словом — возмездие свершилось, и переживать по этому поводу уже не имело смысла.

— Да ладно, Белка, брось, — сквозь смех сказал Тимур. — Тоже мне, книга! Всякие небылицы про домовых! Глупые сказки!

— А я люблю разные истории, — сказал Яшка с неожиданной горячностью. — Легенды — это не просто сказки, это то, что было на самом деле. Просто все уже об этом забыли, вот и считают, что это выдумка. Но это не так. И профессор Мнемозина говорит, что загадки прошлого помогают разгадать странные вещи, которые происходят в наше время.

Тимур пренебрежительно махнул рукой в сторону Яшки с выражением лица «не морочьте мне голову». Яшка от обиды весь покрылся пятнами, а Белка тяжело задышала от возмущения, готовая кинуться ему на защиту.

— А что, может, он и прав, — неожиданно вступился за Яшку Берти и, повернувшись к Тимуру, заявил: — И вообще, ты, дружище, бочку-то не кати. А то чуть что, сразу «глупые сказки».

Берти под огорошенным взглядом своего приятеля поднялся с кресла и пересел поближе к Яшке.

— Слушай, Берман, не обращай-ка ты на них внимания, — доброжелательным тоном сказал Берти и по-приятельски похлопал Яшку по плечу. — Валяй, рассказывай о своих домовых! Какие там, говоришь, загадки помогают разгадывать…

Похоже, он готов был принести себя в жертву, чтобы хоть немного подбодрить несчастного Яшку, и выслушать целый трактат о Яшкиных любимых легендах.

Белка уставилась на брата с таким удивлением и восхищением одновременно, как будто посреди июля на морском пляже увидела самую красивую в ее жизни новогоднюю елку, обложенную шезлонгами и надувными матрасами. А Яшка с готовностью принялся рассказывать о домовых.

Мила и Ромка переглянулись, и Ромка недоверчиво пожал плечами, что означало: «Берти Векша — участливый и добросердечный? Это что-то новенькое».

* * *

На следующий день, во время обеда, Мила убедилась в том, что никакой паранойей она не страдает. В Дубовом зале Мила и ее друзья сели как обычно, заняв столик на пятерых, к которому уже успели привыкнуть. Мишка весело рассказывал какую-то забавную историю и где-то на середине этой истории, как раз тогда, когда сказочно вкусная пицца с грибами на тарелке Милы уменьшилась ровно наполовину, она почувствовала, что кто-то смотрит ей в затылок. Ощущение было настолько сильное, что Мила никак не могла не обратить на это внимание. С набитым ртом, Мила обернулась.

Профессор Мендель сидела позади них на два столика дальше. Перед ней стояла большая тарелка совершенной на вид бурды, но профессор в нее не глядела. Склонившись над своим обедом, она набирала ложкой жижу, потом выливала обратно, как будто остужая, и из-под бровей смотрела на Милу сурово и пристально.

Мила резко проглотила пиццу и тут же у нее на глазах выступили слезы, потому что содержимого оказалось многовато — оно камнем прошло в горле. Оборачиваясь к своему столу, Мила встретилась взглядом с Лютовым, который тоже сидел неподалеку. Судя по всему, он понимал лучше Милы, почему его тетушка гипнотизирует ее затылок, так как ехидно усмехнулся и с довольным видом что-то зашептал своим приятелям-златоделам.

Мила не стала рассказывать об этом эпизоде своим друзьям, но про себя подумала, что профессор Мендель не иначе как слежку за ней устроила. Может быть, она хочет проконтролировать, чтоб Мила больше не посмела обижать ее бесценную дочь Алюмину? Или у нее другие планы? Например, поймать Милу в темном коридоре, а потом сварить в кипящем котле. А что? С них станется — другую такую семейку еще поискать.

После уроков Мила и Ромка отправились в Львиный зев вдвоем, потому что Белка вдруг обнаружила, что потеряла свой клипоскоп. Предположительно это случилось, когда они в обеденный перерыв гуляли в Думгротском парке. Расстроенная чуть ли не до слез Белка не могла думать ни о чем другом и, когда Мила с Ромкой выходили из главных ворот Думгрота, она, сбивая всех на своем пути, побежала обратно.

Спустя час Мила и Ромка сидели в читальном зал