Book: Книга Каина



Мариан Фредрикссон

Книга Каина

Глава первая

Бывало, в разгар работы он прерывался и смотрел на свои руки. Наблюдал за ними. Ведь это они когда-то в бешенстве сомкнулись на горле брата и свершили непоправимое. Иногда они будто возражали. Длинные, ловкие пальцы все еще хранили память о случившемся; и ему казалось тогда, будто руки – единственное, что знает истину о нем.


Он не мог вспоминать об этом. Не мог восстановить события того страшного утра, когда поддался власти гнева. Все произошло с молниеносной быстротой: случившееся нельзя было разделить на отдельные эпизоды, а потом анализировать и осознавать.

«Казалось, все произошло вне времени, а значит, вне реальности», – думал он.

Будто и не было вовсе. Говоря о том событии, мать все свела к несчастному случаю и вину за него возложила на себя. И от этого боль усиливалась и становилась беспредельной. Но не невыносимой. О нет. Каин справлялся с ней. Мучения даже вошли в привычку.


Выдавались и хорошие дни, солнечные, когда боль заволакивалась облачным покровом. В остальное же время воспоминание о том, что он задушил брата, сжимало его в тисках, и он с трудом сдерживался.

Труднее всего было весной. Каин шел по красной пашне, которую засеял несколькими днями раньше, и с удовлетворением смотрел на едва проклюнувшиеся зеленые ростки. Это его новая пашня. Еще до наступления зимних дождей он успел повалить лес, очистить и вспахать землю деревянной сохой, сделанной по памяти – по подобию тех, что он видел у южных племен во время путешествия.

Каин уже понял, что труд утоляет боль не хуже материнской валерианы. И он с лихорадочным рвением настойчиво отвоевывал у леса все новые и новые участки земли и разрабатывал их, а потом ухаживал за растениями. Прошлой зимой построил новый хлев для скота, а летом, до уборки урожая, прорыл канавы и провел воду из озера к восточным полям.

Труд и его плоды успокаивали. Порой возникало чувство освобождения, и это были самые совершенные мгновения его жизни. Освобождение приносил и сон, в котором так нуждалось его изнуренное тело, и он засыпал прямо на поле.

Никто не умел работать, как Каин. Вознаграждением за труд для него служило забытье, возможность ничего не чувствовать. Был и другой путь к успокоению – объятия, которые дарила ему жена, его маленькая, мягкая Лета.

Вечерами, в мгновения любви, он изнурял себя, как на поле, проникая в ее лоно все глубже, все сильнее и быстрее. И после неистовых усилий наступало освобождение.

До появления Леты у них в горах он боялся утренних часов. Не успевал он открыть глаза, как ужас братоубийства настигал его на тонкой грани между сном и действительностью. И когда он не справлялся с собой, один и тот же страшный сон овладевал им.

Но теперь он ускользал от видений, теперь у него была Лета. Каждое утро, проснувшись и еще не отойдя от тяжелого сна, он хватал ее и решительно входил в ее тело.

Случалось, в миг грубого соития она жалобно стонала от нежелания, а он стыдился этого и глазами умолял о прощении.

Слова не были его уделом. Призыв к общению или желание уединиться он высказывал действием. Он мог, наплававшись в озере возле их жилья с первыми утренними лучами солнца, набрать букет любимых ею лотосов и подарить ей.

И, видя ее радость, он думал: «Она понимает. Сегодня мучения мои будут терпимы».

В такой день он не разглядывал свои руки.


Но в это солнечное утро, полное свежести после недавнего дождя и птичьего щебета над полями, Каин шел к вырубке, которая лежала на расстоянии пяти бросков камнем на север. Он чувствовал, что сегодня не избежать терзаний. Лета страшно кричала, когда он обнимал ее. Он ее мучил. В ней с каждым днем оставалось все меньше и меньше места для него. Место отбирал ребенок. Его ребенок, его сын, сказала Лета. И радость ее при сем была безгранична. Она родит сына, а это позволит ей занять почетное место, какого ее бессыновняя мать так и не заслужила.

Каин умел понимать мысли, но не чувства. Для него ребенок в чреве Леты был узурпатором, даже хуже – напоминанием о случившемся.

Ему опять придется уступить. Он уже однажды стоял на пути – прочь с дороги! Значит, все его заботы, изнурительный труд на полях и в лесу, его цветы теперь уже не в счет? Новое существо умалит значение всего сделанного им, вычеркнет его из сознания близких.

Теперь все завертится вокруг ребенка. «Я уже ненавижу его, не родившегося», – думал Каин, вонзая топор в огромное дерево. Но мысль эта оказалась бессильной, как печаль.

И Каин подумал: «Ненавижу? Для меня это слово слишком сильное. Я, пожалуй, не понимаю, почему ненавижу».


В этот день он часто смотрел на свои работавшие руки. Делая долгие перерывы, разглядывал их.

Крепко сжимал кулаки, разжимал, глядел-Отдавался муке и гнал ее. Но все равно чувствовал одиночество и убожество. Никакая сила не могла с этим справиться.

Вот руки сжимаются на горле брата и исчезают в белой пустоте безвременья.

Каин вспомнил совершенно ясно, как в то давнее жуткое мгновение им овладело чувство освобождения, более захватывающее, чем любое другое ощущение, пережитое до и после.

Он свободен, и никаких мучений, он счастлив, как в момент оргазма.

Свобода длилась более недели; за это время отец на его глазах состарился, а мать не переставая выла, как обезумевшая сука. Да, потребовалось великое деяние, чтобы взволновать их: наконец-то Каин действительно родился и заставил всех его увидеть.

Так он прожил целую неделю, видимый. И все равно недостижимый. Свободный. В мире с самим собой. Реальный. Но потом его настигла печаль. Как и другим, ему отчаянно недоставало Авеля, его младшего, любимого брата. А за печалью последовал страх. И он, как и другие, в леденящем ужасе беспрестанно думал: «Кто же, кто мог сделать это?»


Им снова овладела вечная мука. Сидя на корточках спиной к поваленному дереву, Каин смотрел на руки и думал: «И все же истинным и важным был не страх». А в следующее мгновение его осенило: поступок проявил его суть. Однако это трудно объяснить. И на какое-то мгновение Каин сжал руки, взмолившись: «О ты, Бог Адама!» Но Бог молчал, как всегда. И молитва перешла в слезы. Каин плакал, пока не погрузился в дневной сон.


Проснувшись, он все еще крепко держал сцепленные руки под сердцем, словно хотел сохранить все.

И руки, и боль.


Новые мысли овладели им по дороге домой.

Теперь он знал, почему необходимо отрицать его поступок, почему такого никогда не должно быть.

И это делало поступок реальным. А поступок делал реальным его. Что было невыносимым и для них, и для него.

Источник его боли заключался именно в том, что ни он, ни они не владели истиной. Вот почему никто так его и не разглядел, и сам он никогда не мог себя разглядеть. Правда, один раз смог – когда совершил неосознанно свой страшный и головокружительный поступок.

Глава вторая

Ева видела, как он выходит из северного леса, ощущала, как уже было однажды, окружавшие его флюиды страха, что стелились к ней по длинной дорожке.

Но она отбросила и чувства, и воспоминания. Ведь после дневного труда возвращался ее сын, ее первенец. И когда Каин подошел к ней, она протянула ему своего ребенка, маленькую девочку, родившуюся полгода назад и чуть не стоившую ей жизни.

– Посмотри, – сказала она, – как она налилась.

Каин так и застыл с ребенком на руках. Норея, единственная из Евиных детей, обладала каким-то сходством с ним – черные глаза и ястребиный нос.

Свечение, исходившее от малышки, возобладало над его болью, просочилось сквозь стену немоты и отстраненности. Стало немного легче, он улыбнулся.

И все же мета на лбу загорелась и покраснела, когда он возвращал ребенка.

– Растет, как ей и положено.

Потом он отправился к Лете в свою пещеру, и через некоторое время мать услышала, как он плещется в озере.

Ева знала, что мета у него на лбу горит, когда Каин возбужден. «Он опять в тоске, – подумала она, – как и много раз до того». Тоска – подходящее слово, оно отводило от него боль. И от нее тоже. Тоска, как зимний дождь или засуха на исходе лета, есть нечто приходящее извне, такое, с чем ничего не поделаешь.

Она пристроила ребенка за спину и занялась приготовлением ужина. Адам и Сиф были на пастбище – пасли овец. Тени стали длиннее, солнечный свет мягче. Кроша белоснежные корни в котел над огнем, она почувствовала зверька-грызуна под сердцем. Он не исчез, даже когда вернулись Адам и ее ребенок, маленький мальчик, полный жизни и радости, вопросов и затей, которые требовали пропасть внимания.

Как и много раз прежде, она подумала: «Сиф обладает первобытной силой. Хорошо, что он прилепился к Адаму, иначе я не выдержала бы».

Ведь она полностью отдавалась каждому новому ребенку. Он забирал у нее все силы.

«Так и на этот раз», – подумала она. Но стало еще больнее, и она решительно отбросила эту мысль. А вечером, когда легла спать, беззаботно перешла грань забытья.


Как и обычно, она проснулась, когда на земле было черным-черно. Норея хныкала – хотела есть. Родилась она маленькой и требовала грудь почти круглые сутки. Сейчас девочка налилась, округлилась и окрепла. Но Ева не прекращала кормить ее по ночам, скорее всего, потому, что полюбила тихие мгновения одиночества, когда у груди чмокает ребенок.

«Это, конечно, мое последнее дитя», – думала Ева. Она улыбалась дочери и самой себе, с наслаждением размышляя о новом ребенке, ребенке Каина, росшем в большом чреве Леты. О, как она радовалась этому будущему ребенку, которого примет здоровым и сильным, а не изнуренным от мучений матери. «Родится еще одна крошка», – думала Ева и смотрела на девочку в своих объятиях, полагая, что та стала уже совсем большой.

«Внук, – думала она. – Быть может, это нечто большее, еще одна грань чуда».

Ночь была жаркая, и они оставили окошко на крыше открытым, так что Ева могла видеть кусочек звездного неба. Но звезды в эту ночь смотрели на нее холодно, она слегка замерзла и обернулась на догорающие огоньки в очаге.

Девочка спала, мать тихонько положила ее в корзину у кровати и так же тихонько устроилась рядом с мужем.

И тут мучительные сновидения овладели ею, терзая душу.

При свете луны она стремглав неслась по лесу своего детства, спотыкаясь о корни деревьев и падая, ее хлестали ветки, но она мчалась к матери. По пятам за ней бежал он, Сатана, подстегиваемый безумной похотью и инстинктом преследования добычи. Ей так и не удалось увернуться. О Господи, как же было больно. О мама, помоги мне!.. А потом кровь на его руках, кровь, текущая по ее ногам, смешивавшаяся со слезами, когда она пыталась спрятать лицо и чресла.

Он со смешком оттолкнул ее руки, и в тот же миг их взгляды встретились. И вдруг она ощутила: эти глаза следили за ней всю жизнь, тоскливый взгляд впился в нее навечно.

Потом внезапно она опять очутилась в том же лесу при том же лунном свете. Ее опять кто-то преследовал, она слышала шаги за спиной и знала, что встречи не избежать. Когда же она замедлила шаг, преследователь сделал тоже самое, а когда она остановилась, шаги за спиной стихли. Словно то была тень.

Наконец она заставила себя успокоиться, повернуться и хорошенько рассмотреть человека за спиной. В ясном лунном свете высвечивалась каждая мелочь, и у нее на глазах он стал изменяться: коренастая фигура вытянулась и стала тоньше, старое лицо помолодело. Это Каин преследовал ее в ту ночь там, в ее детстве.

Она развернулась и пошла ему навстречу; тут она вдруг увидела, что он несет на руках ребенка. Он протянул ей дитя в тот самый миг, когда она достигла границы между сном и явью, поэтому ей вспомнилось: да, именно так он протянул ей Норею не далее как вчера.

Она проснулась от собственных слез. Адам беспокойно ворочался в постели, Сиф во сне сбрасывал с себя одеяло. Но никто из них не пробудился. Младенец ровно дышал, защищенный от призраков, что в ту ночь бродили по пещере.

Сердце Евы тяжело колотилось, во рту было сухо и горько, как от соли с южной стороны горы.

Она поднялась, нашарила деревянный ковш в бадье с водой, попила. Поправила одеяло на муже и ребенке и села у входа в пещеру, разглядывая холодные звезды. Так она и провела остаток ночи, не смея заснуть вновь.

Мыслей пока еще не было, пока. Только несколько бессвязных слов, которых она не понимала: «Каин, моя тень».

Она неосознанно повторила их, не вникая в смысл: «Моя тень». Потом отголоском сна всплыла телесная мука: изнасилование причинило ей такую невыносимую боль, что матку все еще сводило судорогой. Это напомнило о чем-то очень далеком.

В следующий миг она уловила воспоминание, увидела рождение Каина здесь, в горах, в новом жилище, где жизнь тогда была трудной. Убогий кров, скудная пища, тревоги, страх перед приближающейся зимой.

И в полнолуние ужасная боль в пояснице – как в том сне, когда она хотела бежать от ребенка, жаждущего выйти из ее тела, бежать от невыносимых мук. Рядом не было женщины, которая помогла бы ей, рассказала об этих жутких болях, сопровождающих акт рождения.

В тот раз она не смогла убежать, панический страх искал иных путей, подталкивал к потере сознания, к смерти.

Адам вынужден был обдать ее холодной водой, чтобы заставить вернуться к жизни, к борьбе с мучениями, что разрывали тело, извергая из нее воду, а затем и кровь.

Она боролась всю ночь, и на восходе появился мальчик, маленький, с темными глазами, которые воззрились на нее с упреком и печалью. «Печаль, – подумала она. И в следующее мгновение: – Ты имеешь право на этот взгляд. Нежеланным был ты, нежданным».

Теперь сердце вновь обрело обычный ритм, не возмущалось больше, не рвалось из груди. Страх уступил место скорби.

Нежеланным был Каин. Она посмотрела на Сифа: мальчик лежал сейчас на спине, спокойно спал. С ним все вышло иначе. А вот рождение девочки принесло не меньше мук.

– И все же, – сказала она в ночь, – усталая и изнуренная, я полюбила ее с первого мгновения. И потому в ее рождении есть смысл, оно – предзнаменование. Каин, зачем родился ты?

Она все же кормила его грудью и заботилась о нем. Словно играя в прятки, робко и как будто с испугом, по принуждению заботилась она о старшем сыне, следуя более древнему природному инстинкту, чем собственным чувствам и побуждениям.

Он не был крикливым ребенком. Сидя у входа в пещеру в эту ночь, Ева попыталась восстановить в памяти свою жизнь, события последних двадцати лет. Но никак не могла вспомнить, как выглядел Каин младенцем.

Никаких образов. А видела ли она его вообще? Сейчас она попыталась утешить себя, подумав: «Я сама была еще дитя. Никто не готовил меня к родам, не учил, как нужно растить ребенка, чтобы его жизнь обрела смысл».

И вдруг она вспомнила давние слова шамана, когда Адам и она бежали из Эдема: «В мучениях будешь ты рожать детей своих…»

«Прислушайся я тогда, может, была бы лучше подготовлена», – подумала она и вымученно улыбнулась, ведь в ее повседневной жизни, полной бесконечных хлопот, не оставалось места для шамана. Он был ее врагом в битве за Адама. Она ни в чем не могла быть справедливой к этому старому вещему ворону.


Она немного поплакала, сострадая самой себе и тому печальному ребенку, который никогда не мог взять своего. Как это делает Сиф, новый мальчик, наделенный первобытной силой.

Или как Авель. Авель уже мертв и спит в могиле на их земле. Иногда в шелесте молодой, распустившейся по весне листвы ей слышится его шепот о жизни – жизни, несмотря ни на что. Авель оплакан, полностью оплакан. Жизнь должна идти своим чередом там, где рождаются дети. Так решила Ева, ощущая ясный свет в душе и тяжкое бремя забот на своих плечах.

Но в эту ночь в ней загорелась жгучая тоска по умершему. «О Бог Адама, почему я никогда больше не смогу видеть его улыбку, слышать его вопросы, внимать его историям?!»

Авель был замечательным рассказчиком. «Мир так нуждался в нем, – думала она. – Сиф не сможет заменить Авеля, не надо обманываться. Это утешительный миф». Всем своим существом она знала: ни один человек не может полностью заменить другого.

И она снова возненавидела Каина за его преступление.

«О ты, сатанинское отродье, – думала она, – никто, никто на земле не имеет права жить, совершив то, что совершил ты. Оставайся со своими воспоминаниями, которые всего лишь ничтожная кара за то неслыханное, что ты содеял. Против жизни. Против меня».

Ветерок восхода коснулся травы, зашелестел в кронах деревьев яблоневой долины.

Гнев растаял его поглотили сомнения. И все же… Ева вспомнила Авеля, тысячи светлых образов нанизались на нити воспоминании. Детские ручонки на ее шее, пухленькие пальчики в ее волосах, поток слов, хлынувший так рано, первые шаги, чувство гордости, непередаваемая радость.

Детства Каина не оставило по себе никакой памяти. А был ли Каин вообще, когда Авель рос в радости и разумении?


Вина – она знала это – лежала на ней. Гнев на Каина так и не освободил душу.



Утренний ветер усилился, на востоке забрезжил розовый свет. Младенец захныкал в корзинке. Начинался новый день, а с ним – бесконечные заботы. Пока она разводила огонь, грела воду и пекла свежие лепешки, слезы продолжали течь из ее глаз. Она позволила себе глубоко вздохнуть, прежде чем отправилась будить Адама.

И с этим вздохом она наконец узрела образ Каина. Он пронзил ее ножом. В то утро, когда умер Авель, Каин действительно стоял перед ней, красивый, полный сил, могучий.

Глава третья

Ясное солнце высоко стояло в небе. В обоих домах на столе лежали хлеб и плоды.

После трапезы оба мужчины встретились у берега на полосе между полем и тростником – Каин шел к постройке, Адам – к овчарне. Они немного поговорили, стараясь не касаться вечных своих разногласий. Каин хотел вспахать новые участки земли, Адам же боялся, что растущему стаду овец не хватит пастбищ.

Предложение Каина расчистить еще земли под пастбище на какое-то время восстановило мир. Особенно после того, как он взял на себя валку леса. У Адама болела спина, и Каин это понимал.

Каину ведомы были чуткость и порядочность. Мужчины чуждались многоречия. Оба считали, что слова не нужны для определения самой основы их жизни здесь, наверху.

– Вчера я сделал меньше, чем рассчитывал, – сказал Каин, и Адам кивнул, несколько удивившись. Каин редко не доводил до конца того, что намечал на день. Адам не хотел углубляться в причины, зная, что ответа не будет.


Уже расходясь, мужчины встретились взглядами, и Адам угадал муку в глазах Каина, заметил, как налился кровью, горит шрам на лбу. Будто бы походя он положил руку на плечо Каина, но тот еще больше замкнулся. И, продолжая свой путь, Адам думал, как и много раз прежде: «Он чужой мне».

Адам всегда чувствовал отчужденность Каина, уважал ее и боялся. Большое несчастье, собственно, ничего не изменило, лишь укрепив Адама в безразличии к этому чужаку-ребенку, родившемуся здесь, посреди всеобъемлющего хаоса самого начала.

Он подумал о другом своем ребенке – Сифе, порождении Света, подаренном им Богом вместо Авеля. Авеля, которого Бог так любил, что забрал к себе. И о девочке. Да, она совсем другая, подобно всем женщинам, но не чужая, как Каин.

Только Адам знал: Каин послан Богом как противоположность, как мука, как человек, все существование которого в какой-то мере жертва, в котором свет всегда соседствует с мраком в любом явлении, в том числе в продолжении рода.

«Необходим, как и соль», – думал Адам. Неистощимый, как осенние проливные дожди, невинный, как они. Полный страданий, но не раздираемый страстями, как Сатана. Цельный, сработанный Богом из одного куска. Не расщепленный, как сам Адам. В мире теней властвует грех, который ослепляет и запутывает человека, заставляет его сомневаться в каждом своем шаге. Адам знал это, всю его жизнь грех – а вместе с ним и страх – незримо присутствовали в нем.


«Каин никогда не ведал сомнений, грех не касался его, – думал Адам. – Потому-то он полон животворных сил». И с благодарностью вспомнил Адам обо всем, что свершил Каин здесь, на земле их обетования, о полях и посевах, овчарнях и жилищах.

Каин необходим был на земле ради борьбы, ведущей человека к будущему.

Боль владела Каином, и она была неизбежной – так видел происходящее Адам. Боль возникала из одиночества, из особого жребия. Она была той силой, что двигала им.

Выносить такое непросто, и Адам сострадал муке, что прочел в глазах юноши в то утро.

Сейчас Адам сожалел о порыве, заставившем его похлопать сына по плечу. Нет силы, способной утешить Каина. Слова не утоляют его печали, даже те успокаивающие слова, что умеет находить Ева. И тут Адама нежданно обуял гнев, и, выгоняя овец на западное пастбище, он почувствовал в себе новый росток злобы.

Уверенной, как сам Бог, была она, его жена. Взяла на себя вину за содеянное Каином. Всерьез верила, что сделала ребенка таким, каким он стал. Безумным, непочтительным, богохульным.

«Конечно же, матери обладают властью, но это не уравнивает человека с Творцом, – думал он, охваченный бешенством. – Сегодня вечером скажу ей это, заставлю понять, что она должна научиться смирению. Почему в случившемся она не увидела перст Божий и не склонилась пред Всевышним на небе и на земле?»

Много знания, но мало доверия. Ева так и не смогла примириться с таким простым и таким трудным для восприятия порядком вещей: пусть будет так, как есть.

Он тоже не мог, хотя и знал об этом. «Тот, кто знает, но не делает, бессилен», – думал Адам.

Каин несведущ и невинен. От этого и его сила, его решительность, избыток решительности, которую не поколеблет мысль. Она порождает много хорошего, но и плохого тоже.

Адам приблизился к ручью, где обычно мыл животных по утрам. Он шел слишком быстро и только теперь заметил, как отстало стадо.

«Ладно, догонят, – подумал он, отыскал удобное место на берегу, сел и опустил ноги в ручей. Вода была ледяная, холод быстро разлился по телу. Он остыл и успокоился. – Странно, почему я разозлился. Я ведь знаю Еву, знаю, что она отрицает все непонятное. В ее мире каждый кусочек должен совпасть с остальными, чтобы создать цельный рисунок. А те кусочки, которые не подходят к другим, должны быть отброшены. В этом есть что-то печальное».

Пока овцы собирались вокруг Адама, он вдруг осознал, что пропустил утреннюю молитву в яблоневой роще. Встреча с Каином, мука в его глазах так подействовали на Адама, что он забыл помолиться Богу.

«Отсюда и возмущение духа», – подумал он. И, окруженный пасущимися овцами, он упал на колени, и тепло вернулось в его тело, когда он молился:

О Всевышний,

Господин мира сего,

давший нам жизнь

и дарующий ее вновь каждую весну

по непостижимым законам.

Пошли мне благоразумие и покой,

несмотря на все беззакония, что я совершил.

Взгляни благосклонно и на Каина,

слугу гнева Твоего на этой земле,

так, чтобы дело его продолжалось

без большой беды

и чтобы он избежал

собственной боли.

Молитва чудесным потоком прошла сквозь все существо Адама, очистила, излечила его, и когда он медленно вышел из нее, то увидел, как прекрасен мир: солнечные блики на озере далеко внизу, красные анемоны в ложбине у ручья, сочная зелень травы вокруг.

«Как глупо и странно верить, будто все сущее и происходящее доступно разумению», – думал он.

Сейчас он размышлял уже с нежностью, снисходительно. И даже не без благодарности. Ведь ясный разум Евы и ее непрестанные попытки составить рисунок жизни дарили силы и ему.

Уверенность в жизни здесь, наверху.

Ева нужна на земле такой, какова она есть.

Как и Каин.


Блики на озере заставили Каина вспомнить про постройку плота. Все начиналось как игра, занятие для мальчишек; весна была похожа на нынешнюю: с быстрыми переходами от солнца к дождю, со странным ощущением тепла и холода одновременно. Мысль о плоте возникла после одной неудачной рыбалки, когда он промерз несколько часов на берегу, не поймав ни единой рыбешки.

– Там, в озере, ходит большая рыба, только нужно добраться до нее…

Каждую весну они строили лодку из коры, раз от разу все больше и больше, с удивлением выяснив, что даже камень можно заставить плавать.

Так родилась мысль о плавучем предмете, который позволил бы забраться на глубину, где водилось много рыбы. Никакой опасности не было: мальчики плавали не хуже выводка дикой утки у камышей.

Для начала они нарубили веток толщиной с руку и одинаковой длины, высушили их возле очага в пещере. Адам скорчил гримасу, вспомнив кудахтанье Евы из-за веток, мешавшихся под ногами. Потом они связали ветки ремнями из коры, плотно и жестко, насколько могли. Позже выяснилось, что ремни следовало тщательно вымачивать, чтобы плот оказался достаточно прочен – их-то постройка прочностью похвастать не могла.

Наконец Каин придумал вырезать ремни из овечьей шкуры, тут работа пошла веселее и сооружение стало крепче. И все же плот не вполне удался: он хоть и не тонул, но сидел в воде низко, и рыбная ловля никогда не обходилась без того, чтобы вымочить ноги. Ева ругалась.

– Лучше уж отказаться от рыбы, чем тревожиться за мокрых и замерзших мальчишек, которые того и гляди захворают, – причитала она.

Весна стояла холодная, и Адам вынужден был признать ее правоту. Адам и Авель сдались. Только Каин остался верен затее и продолжал биться над загадкой.

– Плот должен быть больше, – сказал он.

– Больше? – Адам не понимал, каким образом они могут улучшить плавучесть плота.

– Больше и легче, – объявил Каин и в тот же день начал все сначала – согнул ветви в виде шпангоутов и вскоре получил каркас огромной ладьи. Потом стал оплетать его камышом.

Адам помнил, как все смеялись над ним. И ругались, когда он тщательно обмазал плетеную посудину овечьим жиром, дорогим, не предназначенным для игр.

Но когда Каин закончил работу, лодка поплыла по озеру, плотная, легкая и такая большая, что рыбачить могли сразу оба брата.

Авель, привыкший греться в лучах всеобщего восхищения, ревниво отнесся к успеху Каина. Ева застыла в молчании, широко раскрыв глаза, она поняла всю важность открытия: Каин обладал способностью для нее непостижимой.

Адам против воли почувствовал восторг и уважение и все твердил про себя, что этот мальчик особенный.

Разве он думал об этом с неприязнью? Разве не выразил одобрения? Этого он не помнил: все случилось так давно.


Сейчас овцы были в безопасности, на горе у ручья. Он мог идти домой, но внезапно вспомнил, что Ева просила принести свежего мяса, чтобы приготовить праздничный обед в честь рождения его ребенка.

Он забыл попросить об этом Каина. И теперь Каин свежевал тушу, привычно и умеючи орудуя ножом.

Глава четвертая

В этот день и Лета мучилась стыдом и страхом. Она совершила недопустимое, позволив себе жалобы в объятиях мужа.

Гнев Каина был велик. Так велик, что в тот вечер он больше не пробовал завоевать ее после возвращения с постройки. И все же она молилась всем существом. Маленьким существом, которое обременяло большое чрево.

Лету единственную во всей семье не беспокоили перемены в настроении Каина, его печаль, его горячность. Мужчина не был доступен пониманию девочки из большого женского шатра на стойбище Эмера. Перед мужчиной следовало склоняться, как трава перед ветром. А кто знает, откуда ветер подует? Почему он сегодня немилосердно обожжет ледяным холодом, а завтра обдаст сухим мучительным жаром, как в пустыне?

Лишь иногда, веющий нежно, он обласкает Щеки с благоговением.

И тогда можно быть благодарной.


Вначале, когда они еще только познавали друг друга и были полны скрытых возможностей, он разговаривал с ней, постоянно искал беседы и отклика. Это беспокоило ее, потому что она не находила ответа и не знала, что ей делать с его доверием. Было нечто непозволительное, непристойное, немужское в этом его мягком разговоре с женщиной.

Она полагала, что он унижает себя – и ее. И старалась выйти из затруднения, не слушая мужа.

А вскоре научилась молчать.

Ее доверие было отдано Еве, женскому сообществу.

Тогда, вначале, любовь между нею и мужем была мягче, игра – богаче. Он был нежен, умел ее ждать.

Потом, когда она стала избегать разговоров, объятия стали жестче, грубее, все чаще он подступался к ней сзади. Случалось, ей не хватало нежности. Но не от всего сердца, ибо наслаждаться любовной игрой она могла лишь короткие мгновения. Потом она решила, что это даже неприлично и настоящий мужчина не должен быть полон мягкости и внимания.


Грубость и унижение всегда возбуждали Лету, разжигали в ней похоть. Она никогда не задумывалась об этом, но чуяла, что так оно и есть. Иногда ей хотелось далее, чтобы он ее ударил, при этом она вспоминала истошный женский вой на стойбище, вопли избитой женщины, в которых слышалась гордость, и странную покорность всех остальных, когда они врачевали раны страдалицы.

Тайные воспоминания, полные стыда и похоти. Каин не бил. И конечно, это заслуживало благодарности. Особенно сейчас, когда она понесла, думалось Лете, в памяти которой еще жили тяжелые воспоминания: дети, слишком рано вытолкнутые из матки, умерший плод. Тогда ненависть к мужчинам пожаром полыхала по всему женскому стойбищу. Но до бунта дело никогда не доходило: чересчур уж сильна была женская похоть. Да и зависимость от мужчин.

«Жизнь там, дома, грубее и ярче, чем здесь, – часто думала Лета. – Но и проще, понятнее». Опечаленный кричал; побежденный был попираем всеми, топтавшими его гордость, преступивший законы стойбища терпел позор и общее осуждение. Обозленный ругался; а женщины, случалось, лаялись, как бешеные собаки.

Но приходила ночь, все забывалось, и они спали бок о бок в шатре. И думали о тех женщинах, что отсутствовали, с завистью или облегчением, гадая – возможно, немного возбужденно, – какими те вернутся: бесстрастными, довольными или огорченными.


А в иные вечера женщин разбирал смех, и затевалась егозливая женская болтовня, сладострастная, с липкой примесью стыда: они мстили мужчинам, сравнивая их, осмеивая. Случалось, что кто-то из мужчин терял свою мужскую силу, это казалось женщинам очень забавным, и придушенный смех охватывал стайку женщин, заставляя их писаться, как речная вода осенью, когда дуют студеные ветры.


Здесь все было иначе. Лета вспомнила один случай вначале: она закричала, как прибитое животное, когда обожгла руку во время большой стирки. Ева примчалась, думая, что Лете угрожает смерть.

– Ты не должна кричать из-за такого пустяка, – сказала она, увидев ожог на руке. И добавила почти с презрением: – Ты что, с ума сошла, Лета?

Лета ничего не поняла, она лишь хотела криком унять боль. Наконец Ева, утратив суровость, рассмеялась:

– Какой же ты все еще ребенок, Лета!

Лета до сих пор краснела, вспоминая тот случай. И все же он был ничто в сравнении с тем, как она в сумерки у огня попыталась рассмешить свекровь шуткой о фаллосе Каина, что поднимается к небу каждое утро на восходе солнца.

Ева не проронила ни единого слова, взглядом заставив девочку замолчать.

«Озорница», – сказал ее взор.

Лета так никогда его и не забыла.


В это утро Лета не пришла к Еве и детям, когда та по заведенной привычке убирала и приводила в порядок свой маленький дом. Как и всегда, когда на нее накатывало неприятное чувство, Лета забилась в самый темный угол пещеры и сидела во мраке, крепко сжав маленькие ручки на большом животе, раскачиваясь из стороны в сторону, подвывая, как щенок. Она пыталась с этим воем выбросить из себя все неприятности.

Кричать здесь не разрешалось, а разрядиться, затеяв ругань с Евой, она не смела: из этого могли произойти самые неожиданные последствия.

Навывшись до облегчения и пустоты, она стала тешить себя воспоминаниями – самыми лучшими воспоминаниями, освещавшими всю ее жизнь, дарившими ей блеск и радость.

Воспоминаниями о том дне, когда Эмер вернулся на стойбище с Каином. Женщины ждали их, едва не лишившись сна от нетерпения, ведь Каин, сын удивительного племени земледельцев, живущего наверху, в горах, должен был выбрать себе невесту.

Сын Евы, он был потомком царского рода – рода владык земли Нод.

«Владыка, да» – так думали женщины, испытывая издревле взлелеянное уважение к царской крови.

Все помнили Еву и посещение ею стойбища, все, что она говорила и делала, ее удивительные рассказы о странствии на восток, ее обширные познания.

Они никогда раньше не видели женщины, наделенной таким достоинством, и толковали об этом снова и снова. Все дело в царской крови, в том, что Ева знается с силами, давшими ей знания о болезнях и смерти, подарившими умение исцелять.

А потом наступила страшная засуха позднего лета, и Эмер ушел в горы, чтобы попросить тамошний народ обратиться к богам и вымолить у них дождь. И ходил он не зря: дождь пришел, бушевал над ними сутками, подарил им жизнь и новые надежды.

Свет, осиявший людей на горе, сделался еще сильней.

И снова наступили ясные дни. И солнце светило над новорожденным миром, где расцветала и жизнь, и зелень, где из земли пробивалась молодая трава, где птичье пение разносилось над полями, где овцы разыгрались, а люди смогли утолить жажду и улыбнуться.

Гостя с горы ждали со дня на день и готовились к его приходу. Девушки умащали себя благовониями, надевали красивые платья и тяжелые серьги из золота.

Только мама Аня упрямилась.

– Кто сказал, что Каин захочет выбрать себе жену именно здесь? – сказала она. – Успокойтесь, Эмер, конечно же, придет обратно без Каина.

Но когда на горизонте появились всадники, все увидели, что их пятеро: уходило четверо мужчин, возвращалось пятеро!

И вот наконец вместе с другими появился он. Женщины всего стойбища затаили дыхание, пораженные одной и той же мыслью.

Они никогда еще не видели такого красавца. Мужчины стойбища тоже смотрели на него, но несколько иначе. «У него царственный лик, – думали они. – И царственная сдержанность в словах и движениях».



Лета не решилась приблизиться к гостю, как некоторые, а смотрела на него из-за спины матери и старших сестер, куда более красивых, чем она сама. Она и сегодня видела себя именно такой, и сегодня, и когда мужчины возвращались с работы, вспотевшие и грязные, она смотрела на Каина, как в тот день.

Высокий, выше остальных, с длинными загорелыми руками, с очень темными, почти черными глазами, с какой-то скорбной складкой возле прекрасно очерченных губ, придававших глубину его лицу. Сдержанно поклонившись им всем, прямой и спокойный, ходил он по кругу, подавая каждому руку.

Женщины тоже удостоились пожатия, что было ново и удивительно. Даже женские смешки утихли от стараний достойно держаться, кланяться низко.

Когда в тот вечер они уснули, Леты как будто не было среди них; она отстранилась от женской болтовни, лежала сама по себе и обдумывала самое яркое впечатление минувшего дня: на ней он задержал свой взгляд дольше, чем на остальных.

Аня была убеждена, что Каин должен выбрать невесту из дочерей вождя, и это злило остальных женщин, тоже имевших дочек на выданье. Спор вышел горячим и злым.

– Да, конечно, это утешило бы тебя, не имеющую сына.

Предположения строились давно, с того дня, как Эмер рассказал о своем разговоре и о том, как сам предложил сыну Адама выбрать себе жену у него. Однако никто не предполагал, что выбор падет на нее, самую младшую и самую незначительную, мягкую и хрупкую девочку с оливковой кожей, которая всегда держалась в тени своих сестер.

Но уже на следующий день после торжественной встречи всем стало ясно, что Каин выбрал Лету – к неудовольствию Эмера и негодованию старших сестер. В коротком разговоре Эмер попытался склонить гостя в пользу самой старшей, но предложение было отклонено без слов, всего лишь движением головы, ясно говорившим: «Лета, иначе ничего не будет».

Лета все еще ощущала торжество, выпавшее ей в тот день, триумф, неслыханную радость быть избранницей.

Позже, много позже, пришел страх, что она не подойдет, что все это ошибка, но лишь мелькнул тенью и исчез.

Это было чудо. Еще и сегодня она питается им и черпает из него силы.

Да, еще и сегодня, когда она, забившись в глубь пещеры, выла, как неразумное дитя, это воспоминание помогало ей. Она выпрямила спину, высоко подняла голову и отправилась наверх, к Еве с детьми.

Еве тоже тяжело было сегодня, заметила Лета. И все же свекровь спросила о ребенке, со знанием дела ощупала ее большой живот.

– Кажется, все хорошо, ребенок правильно лег, готовясь родиться.

Но что-то недосказанное сквозило между женщинами.

Ева угадала вопрос в глазах девочки и сказала:

– Я видела очень тяжелый сон.

И все.

И как много раз прежде, Лета долго раздумывала над тем, что здесь, наверху, люди так одиноки, каждый сам по себе. Они, конечно, заботились друг о друге гораздо больше, чем на стойбище. Но по-настоящему не были вместе.

Они будто даже лелеяли эту рознь между собой, думалось Лете. Будто каждый из них должен выделяться, быть особенным.

И это воспитывалось сызмальства. С удивлением наблюдала Лета за тем, как они пестовали в своих детях это свойство – быть особенным. «Сиф – редкий выдумщик», – говорили они и одобрительно улыбались каждый раз, когда мальчик затевал что-нибудь новенькое. И он постепенно становился таким, как они хотели.

Непонятней было с Нореей, младенцем в корзинке. «Она ведь еще никто, – думала Лета, – и все же они решили, будто Норея такая же своевольная и сильная, как Ева».

– Она будет такой же красивой, как ее мать, – изрек Адам.

И Лета удивилась: девочка была ничем не симпатичнее других малышей.

В это утро Лета впервые задумалась о том, что они могли говорить когда-то о Каине, какой образ ваяли из него, когда он еще лежал в колыбели.

Увы, она не могла себе этого представить.

Глава пятая

Солнце в этот день стояло на небе неподвижно. «Наконец-то нынешней весной после дождей и ветров настало приятное тепло», – подумала Ева. Женщин вновь разделила преграда молчания, даже дети не могли ее сломать. Даже Сиф с его живостью, забавами и вопросами.

Ева отвечала ему рассеянно. Лета не отвечала вообще. «Разве ты не слышишь?» Да, она слышала, но как-то издалека.

Лета целиком ушла в себя, в свое тело, к тому чуду, что уже почти оформилось в ней.

Адам вернулся с пастбища, женщины нехотя подали ему еду, на сей раз обе благодарные за его тяжелое молчание. Уходя, Каин взял с собой пищу, предупредив, что не придет к обеду, хотя работал он не так уж далеко – время от времени они слышали удары его топора, взрывавшие тишину.

«Ну и ладно», – думала Ева, не готовая встретиться с ним, пока не разберется с ночным сном, который ее взволновал.

«Ну и ладно», – думала Лета, не желавшая, чтобы кто-то мешал ее погружению в себя, не желавшая волноваться из-за недовольства в его темных глазах, не желавшая сгорать от стыда за собственную неполноценность.

Адам, пока ел, немного отдохнул, а потом вернулся на пастбище, прихватив, как обычно, с собою Сифа на вторую половину дня. Норея, тоже напитавшаяся, теперь играла на овчине, греясь на солнышке. Но недолго – день для нее излишне затянулся, она устала и заснула.

Солнце по-прежнему неподвижно стояло на небе; оно лишь чуть-чуть сдвинулось к западу, когда Лета вдруг почувствовала дурноту, явственно ощутив, что съеденные ею хлеб и овечий сыр подкатили к горлу, будто уже не нужны были мальчику, сидевшему в ней.

Они мешали ему собираться с силами. Лета отправилась к выходу – освободилась от ненужного. Ее смуглая кожа побледнела. Вернувшись, она тщательно умылась и выпила немного воды, которую предложила Ева.

Сказала:

– Я устала, попробую немного поспать.

И только тогда Ева поняла: больше нет времени молчать, мучаясь в раздумьях. Ей и этой девочке предстоят сутки великих свершений. Беспокойство взорвалось в ней.

С этого мгновения солнце больше не стояло неподвижно – так показалось Еве. Наоборот, оно с сумасшедшей скоростью понеслось навстречу вечеру.


Она внесла спящую малышку в пещеру и уложила ее в колыбель. Посидела немного, обдумывая предстоявшие хлопоты. Понадобится целый котел воды, чистые куски холста, хороший и ровный огонь, острейший кремниевый нож, валериана, если все слишком затянется.

Девочка рожает впервые, к тому же она слишком молода.

Времени уйдет много.

Как назло, Адам ушел. Может, ему следовало бы позвать Каина?

Она ненадолго отлучилась в соседнюю пещеру. Лета спала спокойно, розовощекая, как дитя.

Ева тихонько укрыла ее одеялом – внутри было прохладно. Быть может, она ошиблась, быть может, еще не время?

Кстати, есть ли повод беспокоиться? Лета не раз и не два наблюдала, как рожают, спокойно и уверенно помогала Еве в те трудные дни, когда появилась на свет Норея.

«Но одно дело помогать при родах, а другое – рожать самой», – подумала Ева. Лета не могла знать, что чувствует роженица.

И все же девочка сама не беспокоится.

Она полна уверенности.

Она спокойно ушла в себя, собралась с силами.

Здесь нет поводов для страха.

И все же Ева боялась.

В следующее мгновение Ева уже знала, кто был тот ребенок, которого Каин протянул ей во сне. Нет, не Норею, как она посчитала.

И не ребенка, который должен родиться сейчас.

Нет, себя самого, грудного, таким, каким он был давным-давно. Его-то Ева и не узнала.

– Сны – сумасшествие, только слабоумные прислушиваются к снам, – громко сказала Ева, пытаясь стряхнуть с себя отчаяние.


Был вечер, и ужин на столе. Адам вернулся с Сифом, пришел наконец и Каин. Ева протянула ему миску с соленой рыбой, вареными овощами и, избегая его взгляда, сказала:

– Лета спит, и мне кажется, что так лучше всего. Ее пора приближается.

И в этот миг на Каина налетел ветер, странный ветер откуда-то издалека. Он ворвался в уши, заполнив их воем, шумом листвы, а сердце наполнил тоской и печалью. Каин почему-то узнал его и невольно бросил взгляд на кроны яблоневых деревьев.

Но не было еще никакой листвы, которую мог бы трепать воющий ветер: на деревьях только-только набухли почки.

И было тихо, ни одна ветка не шевелилась, как бывало в сумерках, когда на мир опускается мрак.

Но он отчетливо слышал ветер.

– И все же она должна что-нибудь съесть, – услышал он свой голос.

Ева кивнула, раскрошила хлеб, согрела молока, приправив его мятой и подсластив медом. Такую еду она обычно готовила детям в трудные дни, когда требовалось утешение.

Каин взял дымящуюся чашу и пошел к жене. Осторожно разбудил ее.

Когда пар от сладко-горячего молока добрался до Леты, ей вновь стало плохо. Резко ударила она по ложке в руке Каина, закричала:

– Ева, позови Еву!

Каин услышал, как ветер усилился, завыл жалостней. Пробегая через двор за матерью, он успел подумать: «Я ведь знаю его, я знаю, откуда он?»

Ева, услышав крик, встретила его на полпути и вскоре была уже у Леты, сильная и спокойная:

– Хорошо, девочка, все началось, все будет хорошо.

Какое-то время спокойствия Евы хватало на всех. Каин слепо слушался ее, принес воду, развел огонь в очаге, нашел холстину, сотканную Летой. Ветер все еще выл в нем, но уже спокойнее, менее грозно.

Адама выгнали к детям, и он ушел с немалым облегчением.


Потом случилось то, чего никто из них не мог предвидеть. Лета возопила, как дикий зверь, пытаясь освободиться от боли силой крика, почти нечеловеческого.

Схватки были частыми, назойливо частыми. Крики переполнили жилье, ударили через озеро, эхом отозвались в горах на севере. Они выматывали людей, слышавших их, наполняли дремучим ужасом. Лета была невменяема, и всех охватило безумие.

В густеющем мраке перед входом в пещеру сидел Каин и прислушивался к ветру, что бушевал в нем. Иногда внутри возникал тонкий звук, подобный голосу флейты, на которой обычно играл певец на стойбище. Но стоило налететь крику, как звук ломался, смолкал, и в Каине били барабаны, ужас от сознания того, что он теряет власть над собой и своими желаниями. Он был во власти ветра, его жертва.

Адам молился под яблоней, просил Бога избавить их от этого женского ужаса. С ним были и дети, тоже кричавшие.


Никто уже не знал, сколько прошло времени; мало-помалу Ева пришла в бешенство и ударила Лету по лицу, жестко и беспощадно.

Это помогло: девочка замолкла посреди затяжного крика, и Ева ударила снова. Наконец-то она добралась до нее. Сильным рывком Ева приподняла голову Леты за волосы, другая ее рука была занесена для нового удара.

– Сейчас ты замолчишь. Ни единого звука больше, слышишь! Когда придет новая схватка, ты поможешь сама себе, потужишься!

И боль пришла, и Лета вновь сдалась ей, открыв было рот для крика. Ева опять ударила, закричала:

– Тужься, тужься!

Безумие на время отпустило девочку, и наконец-то женщинам удалось помочь друг другу, роды начались.

Сквозь гнев Ева почувствовала безграничное сострадание: девочка такая маленькая, такая нерешительная. А тот, кто должен родиться, такой большой, но тоже нерешительный – Ева чувствовала это по силе схваток.

Время шло.

На восходе солнца он появился, раздвинув матку матери и извергнувшись в мир с рекой воды и крови.

Ева перерезала пуповину, осторожно вытянула детское место, вымыла мальчика, завернула в мягкий кусок ткани.

Черные волосы, длинный, большой хвастунишка, как раз такой, каким она представляла его себе.

Ева позвала Каина, положив ребенка Лете на грудь.

– У тебя есть теперь сын, – сказала она.

Но он не смотрел на ребенка, он смотрел лишь на Лету, маленькую девочку, отныне ставшую матерью и занятую только ребенком на руках.

Ева взяла ребенка, дала его Каину.

И тут буря завыла в нем с новой силой, ветер подхватил разум, мысли, желания, боль – все. Смерч кружился в нем, вокруг него, ревел, и ему казалось, что этот грохот сметет все на свете.

Он положил ребенка и выскочил из пещеры на свет раннего утра. Прочь, прочь отсюда! И он будто сумасшедший помчался к ручью, как ему казалось – в пустоту.

Посреди бушующего в нем ненастья он услышал, как его позвал Адам. На мгновение непогода затихла в его душе. Он повернулся и пошел навстречу старику.

Они стояли и смотрели друг на друга в молчаливом согласии, несмотря ни на что.

– Я ухожу, отец.

Адам кивнул, он по себе знал, что такое эта буря, знал, что ничто не сможет остановить Каина. Он почувствовал благодарность за сострадание и за то, что Каин впервые за много лет назвал его отцом.

Они видели все, и они склонились перед своей судьбой. Потом Адам прибег к Евиному средству против боли.

– Возьми с собой котомку с едой и другие вещи.

Он не знал, слышал ли его Каин, но тот ждал, пока Адам соберет вещи: самое теплое одеяло, самый острый нож, самый лучший топор. Бараний бок, хорошо просоленный, несколько яблок, хлеб.

Когда Каин увидел хлеб, он улыбнулся, сквозь бурю прорвалась мысль: «Хлеб, да, хлеб я заслужил».

Потом мужчины расстались без слов. Адам долго стоял и смотрел, как уходит Каин. Вокруг него соткалась белизна, такая плотная, что земля, должно быть, горела под его ногами, думал Адам.

Потом и Адам ушел, тяжело ступая, в сторону пещеры, где родился ребенок, встретил Еву, усталую после этой долгой ночи.

– Где Каин?

– Он ушел. – У Адама не было больше слов.

– Ушел? Ты бредишь? Ты должен вернуть его.

– Нет, Ева. Божий гнев пал на Каина. Мы должны быть благодарны ему за то, что он сбежал, что не остался здесь.

Ева стояла, окаменев, не желая понять. И тогда он тихо сказал:

– Ты сама все знаешь, ты же видела: он был готов убить ребенка.

Ева сначала стояла спокойно, потом начала трястись, задышала тяжело, словно ей не хватало воздуха. Он обнял ее, пытаясь остановить ее дрожь.

И так они продолжали стоять, пока их не позвала Лета.

Очень бледная, на дрожащих ногах пошла Ева к пещере, промолвив:

– А что я скажу ей?

Адам покачал головой: «О Боже, что ей сказать?»

Тут закричал ребенок в их собственной пещере. И Сиф позвал:

– Мама, мама!

Адам вынужден был идти к детям.

Вернувшись с Нореей на руках, чтобы приложить ее к груди Евы, он услышал женские голоса, уже спокойные.

– Я только что рассказала Лете, что Каин пошел на стойбище, чтобы сообщить Эмеру о рождении внука, – объяснила ему Ева.

Адам посмотрел на Лету и увидел: ее удивление прошло, она радуется тому, что это известие придет к ее родным так скоро.

«Может быть, это и правда», – думала она в отчаянии. Но знала, что он лгал. Они оба лгали: и Ева, и он.

Как они всегда лгали о Каине.

Глава шестая

Каин шел к ручью, и ему казалось, что он летит, поднятый над землей бурей внутри себя. Путешествие, занимавшее обычно самое малое полдня, завершилось прежде, чем солнце скрылось за горным хребтом на востоке.

Мыслей никаких не было. Лишь ветер внутри и облегчение, что ему удалось сбежать.

Избавиться.

В ложбине он вошел в поток воды, стоял, очищался. Прислушивался. Буря успокоилась, и он погрузился в песню водного потока светло и играючи.

Значит, он все же не сумасшедший. Те звуки существовали, музыка звучала наяву. Был и водный поток, скользкий, ласкающий, бушующий, шлепающий, вертящийся, шипящий, завораживающий.

Каин разделся, голым сел под лучами солнца, которое успело уже выйти из-за горы и стояло высоко и величественно прямо на юге.

Грело.


Он знал, что делать. Надо было идти к великим лиственным лесам на востоке, к странному народу, о котором он слышал так много. Он мечтал добраться туда еще в детстве, слушая отцовские сказки. И после того как Ева вернулась оттуда, он часто заставлял ее снова и снова рассказывать об этом Свете в лесах, о веселом похотливом народе, их объятиях, их смехе.

Свободный народ.

И их вожак – они звали его Сатана, – великий в силе своей. Как много снов о нем окутывали Каина.

Там нет воспоминаний, рассказывала Ева. Любой поступок забывается сразу же, как только совершится.

Никто не скорбит по умершим.

Там не было места Авелю.

Там не было ни мыслей, ни слов. Именно туда он, плохо справлявшийся со словами, всегда мечтал попасть.

Там можно позволить буре унести себя. Там все лишь члены одного тела, рассказывала Ева. Это не поддавалось разумению, но притягивало. Не один раз думал Каин, что именно там его дом. Там он был бы одним из многих. Принадлежал бы этому огромному телу. Постоянному сообществу.


Каин поел баранины, захваченной из дому, попил воды из ручья. Хлеб есть не стал: в нем таилась скорбь, чувствовал он. Натянул на себя одежду. Задумался.

Он мог уже идти, чтобы добраться до реки до наступления ночи и заночевать на дереве, как делала Ева. Но была опасность, что его обнаружат, ибо люди Эмера уже, наверное, отправились на равнины в поисках весенних пастбищ. Он не должен был встречаться с ними – они никогда бы его не поняли.

Адам смог.

Каин чувствовал, что устал, что нуждается в отдыхе после бессонной ночи. Только вот решится ли он пересечь равнину темной ночью? Там много львов.

Каин посмотрел на свои пожитки, на огниво, топор, нож. И принял решение.

В следующее мгновение он уже спал в тени неподалеку от потока.


В сумерках он спустился с горы, а добрался до ее подножия уже в кромешном мраке. Он сделал плеть из сухого камыша, смазал ее бараньим жиром, зажег. Она горела медленно и распространяла едкий запах дыма.

С горящей травяной плетью в одной руке, ножом в другой и котомкой за спиной начал он свой поход на восток, к реке.

Спокойствие не покидало его – как всегда, когда требовалось внимание и собранность.

Равнина оказалась огромной, куда больше, чем он думал. Его ожидала длинная дорога. Но лишь один раз ему почудилось, что сзади блеснули зеленые глаза хищника, послышались его вкрадчивые шаги. С быстротой молнии поджег он траву между собою и зверем, и она загорелась удивительно хорошо, несмотря на весенний дождь, и еще долго освещала ему путь.

Он шел к реке.

Когда первые красные лучи солнца коснулись воды, он уже был у самого берега. Река оказалась куда больше и величественнее, чем он представлял себе.

Потом он, как когда-то Ева, сплел плот для вещей и одежды, переплыл реку и отправился к большим лиственным лесам у горизонта. Он добрался до опушки, как раз когда солнце достигло полуденной выси. И только тогда позволил себе сделать остановку и сел на траву под кроной огромного дерева.

Он снова проголодался и на этот раз поел хлеба.

Здесь было очень покойно, очень светло. И что-то особенное, как и говорила мать, заключалось в этом Свете без теней, что-то умиротворяющее.

Вскоре Каин спал.

Проснувшись во второй половине дня, он пошел, уже осознанно, следуя созревшему в голове замыслу, прямо в сердце лиственного леса, где должен был обитать дикий народ. После недолгого перехода Каин услышал их и стал продвигаться крадучись, укрываясь то за одним, то за другим деревом. Заметив стаю, он выбрал ствол поудобнее, беззвучно и ловко залез по нему в безопасную крону.

После полуденного сна, отмеченного расплывчатыми видениями, он оказался свидетелем неудержимого совокупления похотливого племени прямо под его деревом. Но увиденное не заключало в себе радости свободных объятий.

Оно было отвратительно.

Словно когтями, взглядом вцепился Каин в Сатану, с детства бывшего властителем его дум.

Каин наблюдал за ним, испытывая отвращение: глупость, жестокость, насилие. И самое ужасное – это обрюзгшее лицо с полузакрытыми глазами, непонятно как связанное с мускулистым совокупляющимся телом.

Один раз Сатана поднял глаза, и Каин заглянул в них. Они были черными, печальными – и очень знакомыми.

В этот миг буря вновь подхватила Каина с неистовой силой, швырнула вниз с дерева и он очутился прямо перед Сатаной.

Сквозь рев ветра Каин услышал сумасшедший вой стаи, когда вонзал свой нож в сердце Сатаны, потом развернул клинок, вытащил и рубанул, рассекая живот.

Кишки убитого вывалились наружу, и в голове Каина настала наконец тишина. Он вытер нож о траву и пошел к редколесью.

А лесной народ исчез, словно его поглотила сама земля.


Выходя из леса, Каин заметил, что застывший Белый Свет приобрел налет черни, полосами и пятнами танцевавшей вокруг его ног.

Глава седьмая

Сорок шагов разделяли золотой трон и крылатого каменного льва в конце колоннады. Это она знала – она проходила их каждую ночь многие годы.

Вот уже несколько десятков лет бог сна не жаловал царицу Нода. Ночи напролет блуждала она по мозаичному полу башни, построенной в степи по приказу Алу Лима, первого царя из их рода.

Сорок шагов, столько же обратно в нынешнюю ночь, как и во все предыдущие. Со стен взирали на нее с упреком образы умерших властителей. И молчаливые стражи привычно наблюдали за хрупкой фигуркой, отсчитывающей медленные, но решительные шаги, приглушенные золотыми сандалиями.

Этой ночью полная луна сияла над царским дворцом, и стражи дивились игре лунного света на коротком платье поверх расшитых бисером шальвар.

Они знали: Нин тревожится, и ее тревога сквозь пролеты колоннады проникала в их собственные сердца. И чем дальше, тем сильнее. Беспокойство Нин каплями сомнений просачивалось в ее народ, растекалось по всей стране – и длилось это уже давно.

Ничто не могло избавить людей от страха, завладевшего их душами, ибо сами боги потеряли цель и власть над происходящим.


С крыши башни они слышали молитвы жреца Луны, длинные священные стихи божественного царя Алу Лима, принесенные им с неба для защиты людей. Все знали наверное, что силу молениям жреца придает лишь божественная кровь, которая все медленнее и медленнее струится по жилам старой царицы. Вот она остановилась, и стражи уловили ночной перепев ее тяжелых золотых серег и бледный в лунном свете блеск золотых цветов на короне, когда она встряхнула головой. Встряхнула, будто желая освободиться от бремени тяжкой ответственности за продолжение жизни нодов на этой земле.


Медленно подставила Нин ладонь лунному свету и долго стояла так, разглядывая свою прозрачную руку. Тоненькую, почти мраморную, с пальцами, слегка скрюченными возрастом и болью, что накопилась за долгие годы от речной сырости.

«До чего же бренна связь между богами и людьми, – думала она. – Когда кровь в моих жилах остановится, связь эта прервется совсем и люди окажутся во власти демонов и смерти».

Четырех детей родила она. Но для них всех сила божественной крови оказалась слишком тягостной. Двое умерли еще в колыбели, третий, сын, был задушен здесь, в этом зале, своим старшим братом, наследником. Это он должен был поддержать связь с богами. Он был их зеницей ока и радостью, пока оставался ребенком, но его разум затуманился, когда он вошел в зрелый возраст.

«То было знамение свыше», – думала она в эту ночь, как и во все предыдущие. Много знамений отчужденности витало вокруг него, еще маленького; одно из них – неистовство – схватило его в свои когти и довело до бешенства.

Лишь после братоубийства это поняли все: и оба родителя, и брат, и сестра.

Жрецы высчитали движение небесных тел, проследили их ход еще до рождения мальчика и вплоть до возмужания. Их решение было беспощадным: юноша должен умереть.

Суд над божественным человеком мог совершить лишь божественный человек.

Co страхом наблюдала она, как супруг ее ходил по колонным залам тогда, давным-давно.

И он, и она знали: жрецы правы; не надо никаких звезд, чтобы угадать, что случится, если их сын, чей разум затуманен, возьмет власть над Нодом в свои руки. Сострадательные приближенные нашептывали о яде, о милосердной смерти, слетающей на того, кто с вечера испил миндального молока.

Нин отказалась от советов и утешений; она знала, что должна следовать божественным законам Алу Лима. И когда ее супруг не смог этого сделать, она взяла все на себя.

В ночь полнолуния, такую, как нынешняя, она пронзила сердце сына ножом, святым ножом, хранившимся в самой отдаленной комнате на верху башни.

Ей это стоило огромных сил, супругу ее – жизни. Он так и не встал с постели после той ночи, медленно таял на ее глазах. Было стыдно и ужасно: властитель Нода не мог умереть такой обыденной смертью.

Но ничто не помогало: ни жрецы, ни священные травы, ни молитвы самой царицы, ни беспокойство народа, ни даже чувство священного долга – все было напрасным. Последний властелин нодов ушел в мир иной без боя и чести.

Остались жена и сестра, единственные на земле, кто поддерживал связь с вечными звездами.

Она не была тогда настолько стара, чтобы оставить надежду. Ночь за ночью бросалась она в объятия старшего жреца, но тщетно. Неистово негодуя – ведь лоно ее еще не иссохло, еще изливало кровь в согласии с луной, – она сменила жреца молодым преемником.

Их ночи были более сносными, но семя его не укоренялось в ней.

Тогда ей еще удавалось удерживать в руках многие нити, править своим богатым государством гибко, но твердо. Новые замыслы были претворены, новые земли распаханы, новые союзы заключены с соседними племенами – ноды жили, приумножая силу свою и власть.

Достойно и справедливо правила она и судила, следуя законам Алу Лима, и народ ее страны знал: неправедное не свершится, пока их маленькая царица держит скипетр, сидя на золотом троне в большом зале башни. Одной войны хватило ей, одного броска, мужественного и умелого.

После победы она не устроила праздника, как того требовал обычай. Нет, она призвала всех рыть рвы и строить укрепления. Временами люди падали от усталости, но в сердце своем каждый знал: она работает больше всех и спит меньше всех.

О том, что на свет так и не появлялся наследник, почти все позабыли. Мало кто задумывался, что это значит для их будущего, а те, кто задумывался, утешали себя мыслью, что боги сами должны позаботиться о таких вещах. Царица ведь из рода богов, а значит, те приглядят за ней и подарят ей наследника – когда придет время.

Нин, конечно же, знала, о чем говорят в городе и на полях вокруг городских стен. Ее ушами были те мужчины и женщины, что посещали правительницу во дворце по вечерам, чтобы причаститься к божественной силе через прикосновение к царственной руке. Они платили царице своей болтовней, но считали, что бог Луны накажет их смертью, если они раскроют ее секреты.

Так узнавала она, о чем шептались в городе, проникала в думы и чувства, надежды и страхи своего народа – ничто не укрывалось от царицы.

Сейчас Нин знала, что беспокойство растет. Сама она перестала надеяться на чудо.

А может, никогда и не надеялась.


Однако в эту ночь и необычная тяжесть ее шагов, и неподвижность птичьего лика, запрокинутого к лунному свету, свидетельствовали: с ней что-то случилось.

Чудо отбросило свою тень, столь длинную, что она добралась до подножия башни. Толки дошли до нее, неправдоподобные, невероятные.

– Глупости, – сказала она сама себе. – И все же…

В конце концов она села на золотой трон и собралась с мыслями. Итак, что ей уже известно и о чем еще предстоит догадаться?

Осколки воспоминаний, слухи, взаимосвязи. Нити были такие тонкими, что рвались, стоило за них ухватиться.

И все же…


Она должна вернуться в глубь времени, на переполненный людьми двор, в город ее детства. Большой род, много детей, братьев и сестер.

Как много мертвых ей предстоит встретить сегодня ночью: братьев и сестер, друзей детских игр, старших родственников. Трудно было вновь вдохнуть в них жизнь; иногда она видела только лицо, слышала голос. Больше всего она знала об их смерти: братьев, мертвыми привезенных с войны; отца, голову которого прислали им в ларце после поражения У Нишгура; маленькой сестры, жизнь которой унесла грудная хворь; матери, убитой горем.

«Но не так, как убило меня», – подумала Нин. Перед смертью мать благословила брак Нин с одним из своих сыновей – считалось, что брак между родственниками удваивает силу божественной крови. Она могла умереть спокойно.

Нин покачала головой: опять толкование, ее собственные забытые мысли о случившемся. В эту ночь ей надо было увидеть их образы. Она должна вдохнуть жизнь в события, происшедшие в башне давным-давно, в ее детстве. Главным действующим лицом их была ее старшая сестра.

И вдруг образ появился: молодая женщина, красивее которой нет на свете. Нин увидела раскосые миндалевидные глаза под крутыми дугами соболиных бровей, птичий нос – знак рода, прекрасный рот, скрывающий мучительные знания – какие? – тоска в уголках губ, печать одиночества на челе.

Нин походила на нее и все же была иная, да, так говорили окружающие. Теперь Нин вспомнила.

И еще появился образ жреца-шамана, очень молодого, одного из многих, но обладающего особой силой. Говорили, что он мог вызывать дождь, когда засуха изводила страну и народ.

Маленькие дети боялись его, она сама старалась уйти при его появлении. Словно сила его была невыносима.

Но что же случилось?

Старую царицу покинули образы, и она не сразу поняла, почему в ее памяти остались лишь обрывки воспоминаний. Потом догадалась: детей не посвящали в происходившее.

Говорили, будто жрец провинился перед богами – теми, которые управляют ходом звезд на великих путях по небосклону.

Он – теперь она вспомнила – утверждал, что существует лишь один Бог.

А кто слышал это?

Никакого ответа.

Но юная сестра постоянно принимала его сторону. И однажды ночью жрец-шаман пропал, а вместе с ним она.

Почему?

Нин не знала.

Она вспомнила брата. Он пытался расспрашивать их, почему они уходят, ради чего покидают башню. Получил ли он ответы на свои вопросы? Вероятно, нет. Все погрузилось в молчание.


Вдруг на ее лице появилась кислая улыбка, она все поняла. Вряд ли уход их преследовал особую цель, скорее всего, причиной была сомнительная любовная история. Она не повредила блеску царского рода земли Нод, не заставила усомниться в его божественности. Сама она должна поступить так же, как тогда поступили взрослые: заставить болтунов умолкнуть.

О красавице царевне никогда больше не упоминали при дворе. Как и о жреце-шамане с его редким даром. Они не должны были существовать.

И они не существовали вот уже с полвека. До сегодняшнего дня. А ныне в город пришел пастушонок из южных степей, вероятно бежавший оттуда, когда его обвинили в воровстве скота. И на одном из постоялых дворов по эту сторону городской стены он поведал удивительную историю о царевне из Нода, которая вместе с шаманом положила начало новому народу высоко в горах.

Это племя земледельцев обладает удивительными знаниями и умениями, оно лечит больных, видится с мертвыми и способно испросить дождя у неба, когда свирепствует засуха.

«Они чтят лишь одного Бога», – сказал он. И среди них есть ребенок, сын с птичьим носом – наследственной чертой царского рода земли Нод – и необычной силой в глазах.


Нин почувствовала, как ее сердце забилось.

«Болтовня все это», – отмахнулась она.

Но когда шла через залы пустого дворца в спальню, чтобы отдохнуть, то приняла решение.

Дело нужно расследовать.

И перед тем как возлечь на ложе, она отдала распоряжения. Старший жрец должен явиться к ней, после того как она зажжет свет нового дня на башне завтра рано утром.

Тогда же вызвать и Бек Нети. Он был главным ее военачальником и, кроме того, человеком, которому она доверяла.

Успокоившись на этом решении, она наконец уснула.

Глава восьмая

Ее, как обычно, разбудили на рассвете. И, как обычно, перед ней стояла Белет, ее старая кормилица, с чашей горячего, обжигающего вина.

Нин выпила и почувствовала, как чаще забилось сердце, как тепло распространилось по всему телу вплоть до ног, холодных как лед. Она улыбнулась Белет, привычно подумав, что кормилица – единственный человек при дворе старше нее самой. В это утро к ней пришла новая мысль. Белет могла помнить. Да, Белет должна помнить, ее глаза помутнели, но память чиста как родниковая вода.

– Мне надо поговорить с тобой позже, но обязательно сегодня.

Придворные, как всегда, попытались накормить ее – свежий хлеб, фрукты, горячая каша, – но, как всегда, она съела самую малость, клевала как птичка, глотала с трудом. Одна из ближних женщин набралась храбрости сказать:

– Ты накликиваешь на себя смерть, царица.

Нин опять улыбнулась, на сей раз со злостью. И, надевая венец в золотых листьях и танцующих цветах из топазов, подумала: «Они боятся за собственную жизнь».

Среди законов Алу Лима был один, который никогда не упоминался. Он предписывал: если последний представитель царского рода умрет, не оставив наследника, всех приближенных надлежит похоронить вместе с ним.

«Впрочем, им не стоит особенно бояться, – думала Нин, зажегши факел и начав восхождение по длинной лестнице. – Ведь отдать приказ будет некому».

Об этом придворным нашептывал ублюдок, строя козни лишь несколько лун тому назад. Его усилия оказались тщетны, и все благодаря Бек Нети и его неусыпной бдительности. Ублюдок был сыном ее мужа, которого тот прижил с одной из дворцовых замарашек – имя ее Нин никогда не могла вспомнить.

Возможно, тут не обошлось без какой-то давней горести. Детей наложниц казнили при рождении, а этот избежал страшной участи, как и его мать. Сейчас он вновь объявился, взрослый и безумный.

«Я могла бы признать его, если бы блуждающий взгляд его не таил злобы и безумия», – подумала Нин. Происки его раскрыты, а сам он осужден на смерть и теперь ждет решения своей участи в земляной яме под башней, считая оставшиеся старой царице дни и торопя ее смерть.

Нин вздохнула. Его следовало бы казнить, как постановил суд. Но сделать это должна была она сама. Божественного может казнить лишь божественный, как-никак в жилах ублюдка текла царская кровь. Почему ее одолевали сомнения? Неужели она уже не в силах вонзить священный нож в его сердце? И, как прежде в утренние часы, она подумала: «Только не сегодня».

Путь наверх в сорок четыре ступеньки показался ей в это утро длиннее и круче обычного. Но она не останавливалась, чтобы перевести дыхание, зная, что тем самым усилит беспокойство.

Сохраняя царственную осанку, вышла она на крышу башни, поклонилась старшему жрецу, как обычно. И когда первые лучи Шамаша заиграли на ее золотой короне, она, как всегда по утрам, зажгла огонь наверху.

Потом воздела руки к восходящему солнцу и попросила его благословить ее страну. Она знала: люди видят ее, глаза всего народа, еще затуманенные сном, обращены сейчас к ней и огню, загоревшемуся на верхушке башни на восходе.

Новый день начался.

Новые силы подарила она им.

В это утро она задержалась на вершине башни дольше обычного, посмотрела на юг, за горы. Неужели это возможно?


– Ступай! – повелела она жрецу Луны.

Оставшись одна, царица по-детски искренне обратилась к вершителю судеб земли Нод.

– Ан, – попросила она, – пусть это будет правдой!


Мужчины ждали ее перед золотым троном в колонном зале, но она, покачав головой, пошла дальше, к тайной комнате, где велись все разговоры, не предназначенные для чужих ушей.

Она предложила им сесть, долго смотрела на каждого. Они были так несхожи между собой.

Жрец Луны, маленький, иссохший и согбенный годами, был опутан страхом. Он винил себя за беды страны и то, что богиня Инанна оставалась глуха к уговорам храмовой жрицы. Он предпочел Инанне Сина, бога Луны, и выбросил богиню из храма у подножия башни.

«Нельзя было мне этого позволять», – подумала царица. Вообще-то, она не любила жреца, никогда не любила. Ей казалось, что и сегодня она не избыла отвращение от тех ночей, когда пыталась взрастить в себе его семя.

Бек Нети был совсем другой. Как и всегда, ее взгляд просиял, встретившись с его взглядом. Он был высок, широк в груди и плечах, на голову выше ее. Короткая бородка опрятно расчесана, губы готовы улыбнуться, а карие глаза полны тепла.

Как и много раз прежде, она подумала, что именно его должна была избрать в те давно минувшие ночи, когда еще была плодовитой. Его объятия рождали желания, его семя проросло бы.

Но она знала: дитя, родившееся после этих объятий, не имело бы прав на трон нодов. Царское дитя могло родиться лишь в родственном браке или от связи царской дочери со жрецом Луны.

Или, как раньше, от связи жрицы Инанны и царского сына.


Но нет более ни царских сыновей, ни жриц. Единственная, что осталась, древняя старуха, влачила остаток дней своих в пещере за башней, углубленная в вечную молитву Вечерней звезде. Но она так же высохла, как и сама Нин.


В немногих словах, чтобы скрыть возбуждение, поведала Нин старому жрецу и Бек Нети про пастушка, вчера явившегося в город и сейчас спавшего в подземелье. «Его история, возможно, таит в себе зерно истины», – сказала она и поделилась своими ночными обрывочными воспоминаниями о царевне, бежавшей со жрецом когда-то очень давно. Не помогут ли они вспомнить все? Не кажется ли им, что над этой историей стоит поразмыслить?

Бек Нети покачал головой: предания о бегстве царской дочери он слышал еще ребенком среди тысяч других сказок. К рассказу пастуха у него тоже не было доверия: из собственного немалого опыта он знал, как подобные россказни действуют на простой народ, у которого страсть к необычайному всегда бежит взапуски с действительностью.

Нин почувствовала, как всколыхнулось ее сердце: конечно же, они правы. Но, повернувшись к жрецу Луны, она заметила, как тот побледнел.

Он помнит, сказал старик.

Что он помнит?

Жрец Луны с трудом подбирал слова. Да, был такой молодой жрец, служивший богу Сину, но поклонявшийся Ану, верховному божеству.

Упрямые речи его про то, что есть лишь один Бог, раздражали и страшили всех – ведь не дозволено было слушать жреца, обладавшего особой силой.

Он знался с силами, что властвуют дождем и ветром, пояснил жрец Луны. Однажды этот малый спас страну и народ от голода, когда на исходе лета засуха чуть не погубила урожай. Он умел вызывать дождь.

И был великим целителем, изгонявшим из тела болезни и яд одним наложением рук.

И такова была сила его речей, что сам царь боялся его. Царицу же и ее старшую дочь он ровно околдовал.

И вот однажды ночью, когда молодой жрец возносил молитву, ему было видение. Он узрел народ без греха, живущий невинно, как дети, просто и беззаботно.

«Они не знают Бога», – сказал он.

Но Бог знал о них. Они были Его детьми – больше, чем все другие народы.


На следующую ночь жрец перебрался через реку, следуя велению бога Ана найти этот удивительный народ и научить его, как узнать своего Бога. С ним ушла и царская дочь. Уже тогда говорили, что они должны положить начало новому божественному племени далеко в самом сердце лесов на востоке.


Нин посмотрела на Бек Нети и заметила, что уверенность его поколебалась. Рассказ жреца Луны нес в себе силу истины.

Она вызвала стража и повелела привести пастушка. Худой, низкорослый и боязливый, стоял он перед царицей.

– Откуда ты узнал эту историю?

Ни слова в ответ. Да он еще и грязный… Нин даже поморщилась, почуяв исходящий от него запах.

– Ну! – поторопила она.

Мальчик молчал.

Тогда заговорил Бек Нети, дружески объясняя пришельцу, что ему не хотят зла. Царицу развеселила история, которую он рассказывал в городе. Не хотел бы он порадовать их всех, повторив свою байку еще раз?

Мальчик смягчился. Собственно, это никакая не история, заметил он.

В степях на юге поют песню – он всего-то раз ее и слышал. Песню о царевне из земли Нод, которая пришла к лесному народу в Эдем с одним шаманом. Там у нее родилась дочь. И сын. Он тоже был шаманом. Теперь они живут на горе Ан, далеко на юге. Они землепашцы, и люди со всей равнины находят У них исцеление от болезней.

У них есть дети, а старший их сын известен своей силой и похож на царей земли Нод.


Наступила долгая тишина. Потом Бек Нети сказал:

– Ты можешь остаться здесь и на эту ночь, а завтра поедешь со мной на юг и покажешь эту гору.

Нин была рада: решение принято.

Жрец Луны поднялся, настала пора расходиться.

Откланиваясь, Бек Нети заметил:

– Мы ничего не потеряем, если поищем.

И Нин ответила:

– Но и обретем немногое, вероятно.

Оба кивнули – они всегда понимали друг друга.

Позже, много позже после полудня, Нин приняла решение. Она должна навестить живущую в пещере старую слепую жрицу богини Инанны, мудрую и всевидящую, как и звезда, которой она поклонялась.

После вечерней трапезы царица сняла корону, и золотые серьги, и мантию, и расшитое золотом платье, совершила омовение, надела на себя простую одежду и в одиночестве вышла из башни. Обойдя ее, она направилась к пещере на северной стороне.

«Как давно я была здесь в последний раз, – подумала она. – Возможно, я буду встречена не очень дружелюбно».

Но старуха улыбалась, ее невидящие глаза уставились на царицу, и она предложила властительнице сесть.

Еще раз рассказала Нин ту же историю.

Старая жрица слушала, и ничто в лице ее не менялось, но в воздухе возникло напряжение, подсказывавшее Нин: жрица не осталась равнодушной.

Пало молчание. Нин терпеливо ждала, не решаясь нарушить тишину. Наконец старая жрица заговорила: возможно, именно в этом заключается надежда звезды.

Потом она взяла лазурит и впилась в него мертвым взглядом.

Долго сидела она так. Нин даже показалось, что старуха не дышит.

Но вот она выпрямилась, вернувшись в свое тело, и сказала:

– Ан поставил свой знак на его лбу.

– Значит, он есть?

– Да.

– А знак – как это толковать?

Опять возникло молчание. Потом, будто насилу, старуха произнесла:

– Семижды отмщен будет Каин.


Никто из них ничего не понял, но, когда они расставались, у обеих зародилась надежда.

И, возвращаясь в башню, Нин подумала: «У него есть имя. Каин».

Глава девятая

Каина разбудили играющие в листве солнечные лучи. Накануне поздно вечером он добрался до реки, переплыл ее в кромешной тьме и устроился на ночлег на большом дереве.

Он спал долго и сладко, как давно не доводилось. И начинающийся день был полон жужжания шмелей и пения птиц.

Каин чувствовал в себе умиротворение. Неужели отбушевавшая внутри буря очистила его, освободила от боли? Или тот удар ножом, поразивший вожака, наконец-то избавил его, Каина, от мучений?

Этого он не знал. Спокойно, даже безразлично перебирал он в голове подробности происшедшего и, не сознавая за собой греха, решил, что убийство было грубым и бессмысленным.

Сатана мог остаться в живых.

Он был не более чем животное.

За свою жизнь, охотясь или забивая скот, Каин убил много животных. Это редко его трогало и никогда не приносило облегчения.

Значит, сам он никакое не животное, подумал Каин.


Спустившись с дерева, он задумался над тем, что же все-таки подтолкнуло его к убийству. Разочарование в Сатане, обманувшем мечты его детства? Да, вероятно. Теперь это казалось ему нелепым. Но это ничего не меняло и как бы его не касалось.

Каин был покоен.


Он прогнал сон из глаз, умывшись в реке, тщательно ополоснул рот и сел на солнышке спиной к стволу большого дерева, чтобы перекусить тем, что собрал ему в дорогу Адам. Все имело остроту и вкус в это утро. Каждая подробность окружающего ясно и четко отпечатывалась в памяти Каина: высокие прошлогодние злаки с пустыми метелками, красные анемоны в молодой траве, рыба, плескавшаяся недалеко от берега.

Никогда еще хлеб не казался ему таким вкусным. Мысли приходили и уходили, но существовали на краю сознания, главным же оставались небо, река, трава и он сам, его тело. Он наконец обрел себя целиком и полностью. В это утро он всем своим существом постиг истину.

«Слов для этого я никогда не найду, – думал он. – Но сегодня, сейчас, здесь это не имеет значения».

И больше ничто не мучает.

Он смотрел на равнину, неизвестную землю. Кругом, сколько хватало глаз, колыхалась трава, из которой, как из моря, здесь и там поднимались острова деревьев. У самой реки трава была так высока, что в ней могли скрыться и лев, и лань, и коварная змея, и гнездо жаворонка.

Каин дал волю воображению, представив, как можно в море травы убить льва, что кажется простым лишь тому, кто не знает дикой природы и звериных повадок.

В отчужденности – опасность.

Неизвестная угроза.

И неизвестные возможности.

Долго сидел он и думал о том, как хорошо было бы возделать эти земли, распахать их. Какие здесь были бы поля! Их легко можно защитить от засухи, если провести речную воду по канавам.

Еве не понравились бы такие мысли. Она хотела жить там, где все привычно и знакомо, где опасность можно рассчитать, предугадать все угрозы, чтобы избежать их.


«Вот почему она никак не могла полюбить меня», – подумал он с некоторой опаской, боясь возвращения прежних мук.

Но он отдохнул и мог идти дальше.

– Мама, – сказал он, – я убил Сатану.

И внутренним зрением увидел, как она испугалась и потупила взор, чтобы скрыть ужас.

Потом он заметил, что мать плачет.

«Ну и что, – подумал он. – Был ли такой день, когда я не приносил ей печали?» Он пошел дальше, говоря:

– Да, но я все же не убил дитя, мама. Радуйся, что хотя бы этого ты избежала.

Сейчас она опять смотрела на него. Взгляд черных глаз, так похожих на его, пронизал его насквозь.

– Дитя или Сатану? Кто это был?

– Не знаю. Знаю только, что этот поступок ты не возьмешь на себя. Наконец-то ты вынуждена увидеть меня.

– И что я увижу?

– Откуда я знаю, ты же никогда не хотела замечать.

Каин посмотрел наверх, чтобы разглядеть, как слова эти ранили ее, но она уже исчезла, и он чуть не рассмеялся. Он справлялся с ней и раньше, но только в своих фантазиях.

«Сегодня я все-таки решился бы на такой разговор, – подумал он. – Сегодня я заставил бы ее смотреть и слушать. Завтра, послезавтра… Когда я опять буду дома?»

Но будущее он с силой оттолкнул от себя. Сегодня не должно быть завтра.


Песня жаворонка лилась над равниной, заполняя воздух. И с песней было то же, что и со всем остальным в этот день: никогда раньше не слушал он пения птиц вот так. Каждый звук западал в него, смешивался с мягким журчанием речной воды и шумом ветра в деревьях и траве, наполняя Каина тихим счастьем. «Сегодня – первый день», – подумал он и засмеялся: еще одна неизвестно откуда возникшая мысль. Он знал, что это правда, но не мог ничего объяснить себе.

Играючи поймал он рыбу без снастей, голыми руками.

«Их можно просто брать. Они не привыкли к врагам, им нет надобности быть начеку, – подумал он. – Как Сатане». И, разводя огонь, жаря на нем речную рыбу, он еще раз подумал об убитом, сказочном герое детства, властителе тайных дум.

Кто же вселил в него такой ложный образ? Сначала он попробовал вспомнить рассказы матери. Нет, она не лгала и ничего не скрывала. Но, рассказывая, она излучала какое-то страстное желание…

И желание это передалось ему, в своем воображении он претворил его в образ непобедимого вожака из лиственных лесов.


Он смотрел через реку на видневшиеся вдали большие деревья, на неведомую страну. Там царил странный свет, как и говорила его мать.

Сейчас он смог высветлить еще одну удивительную мысль: что-то связывало его мать и убитого им человека – что-то темное и сильное, как все тяготы жизни, невысказанное.

Отрицаемое.

«Та же связь, что между нею и мной, – подумал он. – Отрицаемая из-за светлой жизни, ради Авеля, Сифа и Нореи.

Но сейчас Сатана мертв. Принял смерть от моей руки. Теперь связь между мной и матерью станет еще крепче, и отрицать ее будет еще горше.

Я никогда не вернусь. Если я смогу уйти от нее, стану свободным».

День стоял высокий и ясный, и в окружающем умиротворении тонуло всякое беспокойство, возникающее в душе Каина с каждой новой мыслью.

Он съел рыбу, пожалев, что нет у него соли. На вкус рыба, как и все остальное в этот день, немного отдавала болотом, затхлостью.

На закате солнца он собрался в путь, направляясь к стойбищу Эмера. Он долго принюхивался к дыму, который долетал до реки с полуденным ветром и подсказывал, что народ Эмера находился сейчас где-то в западной части равнины.

«У меня ведь есть для них новость, – подумал Каин. – Добрая новость, Эмер. Родился твой внук, черноволосый лягушонок, кровь от крови твоей».

В этот миг Каин окончательно решил, что никогда не вернется домой.

Как все сложится, он не знал, но пальцы его при этой мысли сжались на рукоятке ножа. Конечно, у него хватит сил построить собственную жизнь и обеспечить себе будущее.

Работы он не боялся.

Одиночество уже давно было его другом.

В новой жизни он всегда сможет избежать мучений, думалось ему.


Когда пришел Каин, люди Эмера обустраивали на новом месте весеннее стойбище у нетронутых зеленых пажитей на юге. Повинуясь приказам, что эхом разносились по степи, ставили шатры, обихаживали места для костров, чистили и подправляли нехитрые загородки вокруг источника – здесь они уже когда-то жили.

Каина встретили тепло и радостно, как своего. Тут же нашли для него удобное место, быстро разбили шатер. А вскоре вкусно запахло из котлов над подновленными очагами.

День был радостный, как и всегда весной, когда устраивалось стойбище. А приход Каина еще и придал блеска этому дню; женщины возбужденно переговаривались и весело кричали ему, что он принес им удачу.


И только за вечерней трапезой вспомнил Каин о деле, поклонился сидящему Эмеру и сказал:

– Я пришел с вестью о том, что у Леты родился сын. Все прошло хорошо.

С замиранием сердца увидел Каин, как в глазах старика растет радость, она все ширилась и вытекала вместе со слезами. Наконец Эмер отнял от лица ослепительно белый платок, которым вытирал слезы радости, и воздел к небу руки, благодаря его за величайший дар, который можно получить на этой земле: «Сын, в жилах которого течет моя кровь».

Эмер велел подать вина и устроить праздник; все подняли чаши за новорожденное счастье. Впервые за этот день беспокойство вновь шевельнулось в груди Каина, старое мучение ущипнуло сердце: не гожусь я для жизни среди людей, я их не понимаю.

Эмер не догадывался о боли, мучившей Каина, но приметил его вопрошающий, тревожный взгляд. «Странно, Каин не выглядит счастливым, а ведь он отец ребенка», – пронеслось в голове старика. Но, выпив еще вина, он отбросил свои рассуждения. Он никогда не понимал Каина.


К концу праздника, глубокой ночью, Каин внезапно обронил вызывающе:

– Я сделал крюк и зашел в леса Эдема по дороге сюда.

Люди Эмера примолкли, как и всегда, когда речь заходила о лесном народе. Все прислушивались. А Каин продолжил:

– Я вонзил свой нож в самое сердце вожака. Теперь Сатана мертв.


И тут произошло неслыханное: Эмер поднялся во весь рост и заключил Каина в объятия.

Отовсюду посыпались возгласы: «Какой он смелый! Какой мужественный! Он сделал это один!» Восторг охватил Каина, поднял и понес его; мучения отступили. Он все повторял и повторял рассказ о том, как сидел в лесу на дереве и наблюдал за Сатаной, этим мерзавцем и насильником, как он, Каин, спрыгнул из ветвей и вонзил нож прямо в сердце твари. В этот миг он будто забыл, что вдобавок вспорол Сатане живот.

Ему задавали все новые и новые вопросы:

– А как стая – никто из них не напал?

– Нет, они все исчезли.

Издевательский смех:

– Да, таковы они, эти дикие люди!

Эмер вновь распорядился насчет вина, и вновь они подняли чаши в честь Каина.

– Никогда Сатана не делал нам ничего злого, но все равно хорошо, что человек этот больше не бродит по земле, – молвил старый вождь.

Это был великий и удивительный день.

Прежде чем заснуть, Каин попытался найти название для чувства, которое испытал этим вечером. Его заметили, на него глядели с обожанием, его оценили. Но было и нечто иное во взглядах мужчин – боязнь, страх.

Тот же страх, что и у Адама, которого он мог победить глазами. Даже когда был ребенком. Это часто давало ему удовлетворение, но короткое и неизменно отравленное последующим разочарованием.

Ева понимала это, наблюдая за ними, видя, как Адам отводит взгляд. Знала ли она?…

– Ты не должен злоупотреблять своей властью, – говорила она.

Власть – новое слово для него.

Однако оно подходило Каину больше, чем какое-либо другое. Оно избавляло его от мук. Оно было лучше, чем объятия, работа, гордость за выполненное дело.

Оно полностью заполняло его, не оставляя места для терзаний.

Глава десятая

Долго смотрел Энки Бар на отца, с сомнением и как бы со стороны. Но ничем не выказывал своего удивления. Бек Нети улыбнулся:

– Думаешь, старик бредит?

Напряжение между ними спало. Энки, названный так в честь бога мудрости, покачал головой и ответил:

– Нет, отец. Мне кажется, я понимаю: твое решение вызвано желанием помочь царице, успокоить ее священное сердце.

Бек Нети кивнул: вот именно. Он не какой-нибудь восторженный мечтатель, обманутый сказками. Беспокойство царицы требует, чтобы дело было изучено. Энки склонил курчавую темноволосую голову и опустил взгляд – не хотел видеть, как отец лжет ему и самому себе. «Отец питает надежды, – подумал юноша. – Да поможет нам Син, кому открыто все тайное!»

Потом мужчины вернулись к обыденным заботам. Бек Нети хотел взять с собой лишь горстку людей, Энки настаивал, что может потребоваться целое войско.

– Некоторые южные племена кочевников-скотоводов весьма многочисленны. Их люди привычны к ножам и стрелам и часто хватаются за них – даже без надобности. Может случиться такое, чего и не предусмотришь.

Бек Нети засомневался. Ему казалось, что самое важное сейчас для успеха дела – покинуть Нод без шума, ибо цель похода должна оставаться тайной. Так будет лучше, чтобы не возбуждать пустых надежд и не дать разочарованию овладеть людьми, когда отряд вернется.

Энки Бар кивнул, поняв опасность.

Наконец они остановились на том, что возьмут два десятка мужчин, пятеро из которых были начальниками царской стражи, а там вот уже много поколений за болтовню несли скорую и тайную кару – смерть без суда, по одному лишь подозрению.

Никто из выступавших в путь не должен был знать о цели поездки. Пусть думают, что Бек Нети навещает кочующие племена скотоводов, дабы наладить дружеские отношения.

А буде такое объяснение покажется неубедительным, для самых въедливых, цель путешествия следовало толковать так: верховный военачальник получил тайное донесение и должен удостовериться, действительно ли земле Нод угрожает некая опасность.

Ноды никогда не ждали беды с юга. Кочующие племена скотоводов жили своей жизнью, то был мирный народ. Кроме того, немало сил требовалось, чтобы перебраться через горную цепь, естественную границу между Нодом и его южными соседями.


Выступление отряда все равно даст пищу слухам – этого не избежать, полагал Энки. И все же никому не удастся вызнать настоящую причину: она слишком невероятна.

– Боюсь, тебе это только кажется. Многие слышали историю пастушка.

– Вряд ли кто-нибудь принял ее всерьез, – возразил Энки, и Бек Нети почувствовал, что краснеет.


Итак, они пришли к решению: двадцать избранных, двадцать пять лучших коней, запасы на десять дней – только самое необходимое. Легкое вооружение, а также богатые дары.

– Они легко польстятся на красивые вещи, – пояснил Энки.

Старшим над войском в Ноде оставался Энки, сын и наследник.

Никто не ожидал беды.


А ублюдок?

Мужчины тяжело посмотрели друг на друга. Смертная казнь над ублюдком должна свершиться. Он обладал властью над народом, мечты и надежды простолюдинов пчелиным роем вились вокруг сидевшего в яме под башней. Он был безумен, как и многие в божественном роду, совершенно безумен. Воцарение его обрекло бы страну на гибель.

Они вздохнули, объединенные состраданием к старой царице, извиняя ее бессилие.

Легче всего было бы позволить ублюдку умереть такой смертью, которая бы выглядела естественной, но это могло бы дать жрецам повод подстрекать народ к бунту. Священнослужители строили весь свой культ на единении богов с нодами через священную кровь.

Царица уж слишком стара.

Ублюдок безумен, он не в счет.

Но в его жилах царская кровь.

Положение чрезвычайно опасное, особенно для двоих мужчин, сидевших за столом в покоях Бек Нети в башне. Стоит ублюдку дорваться до власти, как он уничтожит весь их род, мстя за разоблачение.

– Не хотел бы отец отдать распоряжения на случай, если царица заболеет? – спросил Энки.

– При первых же признаках болезни ты убьешь ублюдка, – ответил Бек Нети. И, подумав еще немного, добавил: – Не беспокойся, надежда будет поддерживать в ней жизнь. «И нежелание убить его самой», – подумал Энки. С тем они расстались.

– Десять дней? – спросил Энки.

– Обещаю, – ответил отец.


Бек Нети собственноручно уложил лишь самое необходимое, засомневался, глядя на серебряный шлем с гребнем из львиной гривы и на мантию красной шерсти, отороченную белым мехом. Наконец бросил их поверх чересседельной сумы. «Этот убор внушает уважение простому люду. Возможно, он понадобится», – подумал Бек Нети. В мешочек на поясе сложил монеты, тяжелые золотые монеты и, наконец, ларчик с ядом.

«Кто знает, – рассудил он, – может, человек, о котором поется в песне, действительно существует? Может, он опасен и не подходит нам?»

В таком случае ему лучше отойти в царство мертвых. Мертвый он перестанет подавать повод для новых баек, мертвый он никогда не сможет притязать на наследство.

Через анфиладу залов Бек Нети отправился в царские покои.

Лунный свет был чрезвычайно ярок и в эту ночь.


Принимая своего верховного военачальника, уже готового к походу, Нин положила ему на плечи свои тонкие руки, прибавляя этим сил верному слуге.

Она выглядела усталой и старой, усталой как никогда прежде, и сердце Бек Нети защемило.

– Две вещи ты должна обещать мне, моя царица, – сказал он. Она улыбнулась, кивнула. – Ты должна постараться спать по ночам, пока меня не будет.

Нин покачала головой, но, увидев его разочарование, промолвила:

– Я постараюсь. А чего еще ты желаешь?

– Не питай никаких надежд.

Она вновь улыбнулась:

– Обещаю.


Потом Нин рассказала о посещении жрицы и сообщенном ею имени. Бек Нети не смог скрыть удивления, которое отозвалось в нем неприятным и чужеродным привкусом во рту.

– Каин, – сказал он. И попробовал было повторить, но имя это продолжало вызывать странное ощущение. – Каин?


Когда он поклонился на прощание, Нин остановила его и сказала:

– В одном ты должен быть уверен: если со мной что-нибудь случится, я выполню свой долг и убью ублюдка.

Бек Нети долго смотрел на старую царицу. Он знал, что правительница сдержит слово.

– Благодарю тебя, – только и проговорил он. Потом направился во внутренний двор, к своим людям.


Его уже ждали, кратко поприветствовали. Он так же немногословно отдал распоряжения: скакать на юг, к степям, и добраться до возвышенности еще ночью, чтобы поспать и на восходе солнца продолжить путь. Цель поездки – снискать расположение кочевников-скотоводов богатыми дарами и провести переговоры. А потому следует быть учтивыми и благожелательными.

– Понятно?

В непроглядной темноте он не видел лиц и поэтому не мог заметить удивления. И все же оно присутствовало: зачем, собственно, самому верховному военачальнику поручено такое простое задание?

Вскоре двадцать человек, двадцать пять лошадей и один пастушок покинули башню нодов и поскакали на юг.

Как и рассчитывал Бек Нети, горных хребтов они достигли к середине ночи. Один из них хорошо знал эти места и легко находил извилистые тропки в долинах между гребнями гор.

Вскоре они добрались до высокогорья, разбили стан, поели, выставили дозорных и уснули.

На заре Бек Нети разбудил окрик и свист стрелы, пущенной вдогонку внезапно сбежавшему пастушку. Может, вскочить на коня и догнать его?

Бек Нети рассмеялся. Что им пастушок? Их дело перейти границу, объявил он. Да и как найдешь постреленка? Наверняка малец знает каждую тропинку, каждое ущелье и каждую пещеру в этих горах.

Но про себя Бек Нети выругался: «Проклятие! Скверное начало…»

Потом ноды вознесли хвалу Шамашу, восходящему солнцу, поели хлеба и сыра, утолили жажду водой и свернули свой стан. Проведя некоторое время в седле, они увидели кпереди последний перевал, а за ним – колышущуюся степь.

– Большое море, – тихо сказал один из всадников.

Бек Нети улыбнулся и вспомнил: этот человек часто сопровождал суда нодов по реке к морю, где товары можно было сбывать самым выгодным образом.

Немного дальше на востоке они увидели первое стойбище: черные шатры, как паруса, на зеленом поле, желтый дым устремлен в синее небо. Племя небольшое. «Это хорошо», – подумал военачальник. И коротким копьем, которое держал в руке, он указал направление; всадники кивнули и вновь поскакали.

Вскоре Бек Нети понял, что неправильно оценил расстояние: ровная степь растягивала дорогу. Еще до наступления полуденной жары его отряд достиг-таки стойбища, и Бек Нети приказал ехать медленней. На расстоянии нескольких бросков камнем от шатров он остановился, выстроил своих людей в линию позади себя, сошел с коня и, невооруженный, вытянув перед собой на уровне плеч руки, повернутые ладонями вверх, пошел к скотоводам.

Он добился своего: настороженность мужчин в черной одежде уступила место любопытству, напряженные лица расплылись в улыбках.

Предводитель приветствовал гостей добрыми словами, предложив им отдых и защиту от солнца в скромных жилищах племени, свежую воду и хорошую пищу.

Бек Нети подошел к одной из вьючных лошадей, достал золотой браслет и преподнес вождю с поклоном: не откажи принять подарок.


Увидев удивление на лице хозяина, Бек Нети понял, что сделал ошибку: подарок слишком дорогой. Предводитель вновь насторожился. Верховный военачальник Нода призвал на помощь всю свою обходительность, улыбчивость, легкость в словах и умение изгонять неловкость. Очень быстро удалось ему побороть недоверие, и он с удовольствием наблюдал радость, с какой вождь наслаждался прекрасным подарком.

Людям дали свежей воды, напоили и лошадей, выпустив их затем на пастбище. Обитатели стойбища были в восторге. Мужчины собрались в шатре вождя вокруг большого котла, из которого валил сытный запах баранины – ешь до отвала. Бек Нети сунул руку в котел по примеру хозяина, ни единым жестом не выдав привычки к менее дикому способу поглощения пищи.

Он с удовлетворением отметил, что его люди так же ловко расправлялись с бараниной и ели в охотку, не косясь брезгливо на грязные руки скотоводов, нырявшие в тот же котел.

Вскоре Бек Нети повеселел, поприветствовал женщин, одаривая их серьгами и вызывая смущение в их глазах, восхитился детьми, порасспросил, много ли овец в стаде, хороши ли пастбища, удачным ли выдалось зимовье. Он узнал, что зиму кочевники провели в горах, а сейчас движутся к югу, к весне, к сочной траве.

Нить разговора плелась и плелась, Бек Нети поведал вести из Нода: да, высочайшая царица пребывает в добром здравии, несмотря на влажную зиму; нет, ноды не воюют с шумерами – в царстве все отлично.

Предводитель племени посетил Нод в прошлом году, ища у жреца Сина помощи смертельно больному брату. Его очень хорошо принимали, жрецы даже молились за него богу Луны.

– Они делали все, что могли, но их сил не хватило, – сказал вождь.

Бек Нети выразил искреннее соболезнование, видя скорбь в глазах вождя, и подумал: «Даже здесь, внизу, среди степных народов известно, сколь непрочны стали узы, связующие богов с народом Нода».

Предводитель кивнул.

Главный военачальник земли Нод стоял у входа в шатер и наблюдал за тем, как удлиняются тени и косыми становятся лучи солнца. И раздумывал над тем, как подойти к делу.

Хозяин был человеком открытым и вызывал доверие. Но умел ли он хранить тайны? Не лучше ли позволить разговорам плестись дальше, подобраться к цели кружным путем и найти зацепку? Помянуть гору, мимоходом спросить про тамошний народ. У него имелось в запасе имя: Каин – неудобоваримое, неприятное.

Нет.

Бек Нети понравился хозяин. И он, приняв решение, пошел напрямик:

– Где мы могли бы поговорить с глазу на глаз, чтобы нас никто не подслушал?

Хозяин двинулся к крайнему шатру, сопровождаемый любопытными женскими взглядами. Сам тому удивляясь, Бек Нети ощутил уважение к предводителю племени. Многое роднило их, несмотря на разницу в положении, власти, учености и богатстве.

– Я должен начать с просьбы: сказанное здесь должно остаться между нами, – начал он.

– Обещаю, ежели только речь не пойдет О какой-либо опасности для моего народа, – ответил предводитель.

Бек Нети кивнул: условие принимается.

Потом приступил к рассказу, обстоятельно описал положение в земле Нод, поведал об истории пастушка, вдохнувшей новую жизнь в старые события, и, наконец, о странном решении, несмотря ни на что, разведать, нет ли правды в истории.

Бек Нети следил за лицом хозяина, продолжавшего шевелить губами. Он ожидал удивления, смеха и даже издевки. Но в ответ вождь лишь кивал головой.

Удивительно… Бек Нети неожиданно понял, что это значит, и умолк посреди очередной фразы.

Он почувствовал, как забилось сердце.

Тишина длилась целую вечность, потом заговорил предводитель скотоводов. Он сказал, что понимает, сколь тонкое и опасное дело привело к нему верховного военачальника, и что тот может положиться на его молчание.

Бек Нети хотелось кричать от нетерпения, но он сдержался, сохраняя достоинство.

– Есть ли какая-нибудь правда в этой байке?

Хозяин улыбнулся. Бек Нети показалось, что кочевник наслаждается, чувствуя свое превосходство.

– Это не байка, – сказал наконец вождь. – Человек, которого ты ищешь, зять Эмера, предводителя одного из крупнейших племен в южных степях. Он сын Евы, дочери царевны из Нода, той, что ушла с шаманом к дикарям Эдема.

Рот Бек Нети широко раскрылся от удивления, он с трудом подыскивал слова.

– Но все это может быть просто преданием, сказкой, – вымолвил он наконец.

– Да, и я так подумал, когда впервые услышал ту песню племени Эмера, – возразил предводитель. – Но потом узрел все собственными глазами. Знай: мой сын болел той же болезнью, что и брат. На этот раз я не пошел к вашим жрецам, а отправился на юг, к горе Ан. И царская дочь вылечила его – в ней все еще сохранились силы.

Бек Нети ждал, вперив в кочевника застывший взгляд, у него не было сил задавать новые вопросы.

Казалось, прошла вечность, прежде чем хозяин продолжил свою историю, растягивая ее с удовольствием.

– Там я видел и ее сына – это он упоминается в песне. Да, он из божественного рода Нод. Достаточно увидеть его один раз, чтобы поверить в это.

Бек Нети удалось наконец облечь в слова свой вопрос:

– А как его зовут?

– Его имя – Каин, – ответил предводитель.


Весь этот вечер Бек Нети провел в молчании, сидя с чашей вина у очага. В голове его все время вертелась одна фраза из разговора с предводителем.

Два дня езды на юг.

Двухдневная поездка.

Глава одиннадцатая

Каин проснулся для еще одного хорошего дня, сердце его было спокойно, а голова ясна. За утренней трапезой он договорился с Эмером, что погостит у него еще несколько дней и вместе со всеми выйдет поохотиться на дичь в окрестностях нового стойбища.

Дичь вносила приятное разнообразие в трапезы кочевников, а Каин слыл хорошим охотником, так что решение остаться было принято с благодарностью и без удивления.

Каин получил передышку.

Они сидели вокруг своего вождя, двадцать мужчин всех возрастов – старшие ближе к огню, чтобы отогреть застывшие от утреннего холода конечности. Шел совет: они толковали про охоту, про новые пастбища, про львов, которые могут рыскать поблизости, а также о том, не надо ли, по крайней мере первое время, выставлять дозоры вокруг стойбища.

Решения принимались одно за другим, возникавшие споры тут же улаживались предводителем, Эмер был мудрым вождем, и в этот день он пристально и незаметно наблюдал за Каином, который с любопытством следил за разговорами.

Отряд охотников был собран, Каин оказался среди самых молодых и храбрых, им предстояло отправиться к реке и потом по прямой на север.

– В реке много рыбы, – заметил Каин и рассказал, как накануне ловил рыбу голыми руками.

Эмер кивнул: надо приготовить лесу и крючки.

Каин почувствовал его участие и дружеское расположение, внезапно осознав, сколь приятны эти чувства. И сколь уязвим тот, кто их ищет.

Но тут Эмер объявил неожиданно:

– Этой ночью я думал о твоем поступке в лесу Эдема. Мне кажется, я знаю, почему ты решил убить Сатану. Ты должен был отомстить за стариков, за бабушку и шамана.

У Каина не было времени обдумать сказанное. Он осознал лишь, как дорога ему дружба этого человека. Удивленно и немного неловко с непривычки он солгал, глядя прямо в глаза Эмеру:

– Да, это так.

Хоть это и было неправдой, его ответ вызвал хороший отклик, пробудив чувства, которых он давно жаждал. Неуклюжими пожатиями и похлопываниями все присутствующие подтвердили свою приязнь и уважение к человеку, который способен выполнить свой долг.

Раздались слова одобрения и сочувствия, он был замечен, выслушан.

В этот день он ценою лжи купил себе свободу от чужеродности. Он перестал ощущать себя чужаком.


Охотники прошли по прямой дальше, чем намечали, потом свернули к реке. Им повезло: удалось подстрелить дикого кабана, двух газелей, антилопу и несколько птиц.

Во время обеда Каин предложил: пусть остальные возвращаются в стойбище с добычей, а он пойдет к реке – ловить рыбу.

Предложение было принято с благодарностью: скотоводы не охочи до рыбной ловли, и вообще, мужчины стремились домой, к женам, к мясу. Прихватив остатки еды, Каин направился, как и задумал, к реке.

Собственно, он не рвался остаться в одиночестве, он предпочел бы и дальше наслаждаться чувством общности. Но ему надо было немного побыть наедине с собой, понять, что произошло у очага в это утро.

Что же подарило ему это простое и трудное ощущение? Он способен лгать?

Итак, он сидел на берегу реки, забросив крючок на леске в воду, но удача изменила ему. «Ну и ладно», – подумал он.


Однажды он слышал, как Ева в пылу спора кричала:

– Говори что хочешь о Каине, но он никогда не лжет. Ни себе, ни другим. Не как ты, запутавшийся в собственном вранье.

И он совершенно четко услышал ответ Адама:

– Нет, тому, кто одинок, нет надобности лгать.

Что ответила Ева, Каин не помнил.

Сейчас он почувствовал, как забилось сердце – не от муки, нет, от напряжения. Он очень близко подступился к чему-то большому и важному.

– Мама, – сказал он, и краем глаз, их уголками, увидел ее, сидящую рядом, на круглой кочке у реки. – Мама, что ты ответила?

– Я сказала, что ты одинок не больше, чем кто-либо из живущих здесь, – ответила Ева.

– Но тогда ты солгала.

Она помолчала и тихо произнесла:

– Да, возможно. – И потом изрекла с привычной силой: – Лгать – это слишком красиво сказано. Я делала то, что делали остальные, я отрицала то, чего не хотела видеть.

Каин задумался над ответом, но не смог согласиться с ним. Разве это не то же самое, что лгать самому себе?

Он покачал головой: тут крылось что-то более важное.

– Значит, чтобы быть с другими, чтобы избежать одиночества, надо лгать? Это так, мама?

Ева сейчас смеялась над ним. Он смог ощутить это и почувствовал старую злобу.

– Ответь мне!

– Все не так просто. Люди создают свои миры, наполняют их образами, историями, сказками – иногда и чистыми выдумками. Если ты не хочешь жить в их мире – уходи. Чтобы быть вместе с другими, надо сделать их мир своим, видеть те же образы.

– Ты имеешь в виду: лгать?

– Это слишком жесткое слово, Каин.

– Правдивое слово.


Никогда раньше столько мыслей не сталкивалось в голове Каина, и он ругнулся от разочарования. Но тут он подцепил рыбу, ударил ее камнем по голове и бросил в траву позади себя. Вновь сел, скосил глаз: да, она на мосте. Хорошо.

– Почему ты никогда не учила меня лгать, мама?

– Не знаю. Ты начал говорить поздно, с трудом подбирал слова. Авель в два года знал гораздо больше слов, чем ты в пять.

Каин рассмеялся – громко, почти навзрыд. Это он слышал и раньше. «Пусть бы Сатана взял себе Авеля», – подумал он, но не сказал этого вслух. Знал: ей бы это не понравилось, а он не хотел, чтобы она исчезала.

– Почему мне было трудно учить слова?

– Не знаю. Ты был странным ребенком, редко искал общества других.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты никогда не требовал внимания к себе, как Авель или теперь Сиф.


Каин долго думал о Сифе, о том, как он взахлеб говорит, задает бесконечные вопросы – журчит, словно неиссякаемый речной поток. Сиф лгал свежо и невинно, чтобы привлечь к себе внимание или получить что-нибудь. Он добивался своего любой ценой, всегда.

Чтобы быть частью целого.

– У тебя не было такого желания, – обронила Ева, будто подслушав его мысли. – С самого начала.


«Она права, – подумал Каин. – Я никогда так и не захотел научиться лгать, не считал это достойным усилий. Сегодня я научился, мне так захотелось солгать, подобно всем остальным».

– Еще только один вопрос, мама. Если мы должны лгать, чтобы не быть одинокими, где же тогда истина? Где действительность?

– Это трудный вопрос, – ответила Ева и надолго замолчала. – Возможно, истинную действительность нельзя делить с другими. Ее мы носим в себе, как мерило. Пока оно есть у нас, мы не теряем почвы под ногами, лавируя между мирами людей.

Каин понял, хотя и смутно. И все же вздрогнул, когда она сказала:

– Необходимо мужество, чтобы жить в соответствии с истиной. Но в таком случае у тебя не будет ответов на многие вопросы, а это рождает большое беспокойство.

– О чем ты?

– Ну вот, например, ты мучаешься из-за того, что не знаешь ответов на многие вопросы, и, пожалуй, так никогда и не узнаешь, почему вынужден был убить брата. Ну, а что касается Сатаны… Прими ложь, подсказанную тебе Эмером. Скажи самому себе, что свершил кровную месть. Говори это часто – и в конце концов поверишь и сам. А когда это произойдет, возможно, смягчится злоба.

– Но я никогда не смогу так.

– Значит, будешь жить в муках.

«Лучше так, чем во лжи», – подумал Каин.


Опять клюнула рыба, затрепыхалась в воздухе, но не она занимала мысли Каина. Мать все так же сидела рядышком, дозволяя еще поговорить с ней.

– Другие – те, кто верит в предложенные им образы, – пусть живут в страхе. Они боятся разоблачения, боятся, что выбрали не тот мираж или что его не хватит, чтобы подходить для мира других людей.

– А каково наказание за это?

– Одиночество.

– Этого я не боюсь, мама.

– Да, поэтому ты и не боишься ничего.

«Это правда», – подумал Каин и впервые в жизни попытался определить цену боли. На одной чаше весов оказались отчужденность, одиночество и мука. На другой – свобода, мужество, способность держаться на расстоянии. Все не так уж плохо, рассудил он. И тут увидел улыбающуюся Еву, которая медленно таяла в легком вечернем тумане, поднимавшемся от реки.


У Каина, вернувшегося в тот вечер на стойбище Эмера, и поступь была увереннее, и взгляд прямее и вся повадка жестче, чем у юноши, утром ушедшего на охоту. Старик, заметив это, подумал: «Великий поступок превратил мальчика в мужчину».


Женщины стойбища столпились вокруг рыбака, любопытные, немного напуганные. Рыба была для этих людей необычной едой, и Каин даже посмеялся над их сомнениями.

Ему пришлось взять на себя приготовление рыбы, он почистил ее, поджарил на углях, посолил и предложил отведать.

Скотоводы подходили недоверчиво, осторожно пробовали, чавкали, хвалили. Наблюдая все это, Каин опять рассмеялся. Никому не нравилась предложенная им еда, все притворялись.

«О Бог Адама, – подумал он. – Так вот как играют в эти игры. Подумать только, а раньше я ничего не замечал».

«Лишь один из тех, кого я пытался понять, был доволен этим», – сказал себе Каин, засыпая поздно вечером, И подумал о Лете, с которой говорил и говорил в первое время, когда им казалось, что они так близки друг другу.

«Но удавалось мне это не лучше, чем попытки постичь истину, – признал он. – Потому-то у меня ничего не получилось, потому-то и она не сумела услышать меня. У нее иная действительность.

Лгать можно научиться. Не так уж это трудно. Но проникнуть в мир другого гораздо труднее. Этому я никогда не научусь».


И снова у него мучительно заныло сердце, но он уже обзавелся оружием и овладел им. «Значит, буду жить в одиночестве, не боясь потеряться среди чужих образов», – решил он.

Глава двенадцатая

На юг по невероятно длинному горному перевалу гнал Бек Нети свой отряд – переход за переходом вытаптывали кони едва распустившиеся степные цветы. Короткие остановки, наскоро отломленный кусок хлеба, недолгий отдых, когда солнце стоит в зените.

Но никто не жаловался. Люди и кони, казалось, заразились рвением верховного военачальника, хотя и удивлялись, когда он не делал остановки у восточных стойбищ скотоводов. Только короткие передышки, чтобы напоить лошадей, и один и тот же вопрос:

– Где стойбище Эмера?

Сначала ответ был односложный: южнее. Наутро следующего дня они поочередно встретили нескольких пастухов со стадами овец и от них уже получили точное указание:

– Возьмите немного восточнее к реке, следуйте вдоль нее. С берега увидите дым костров стойбища Эмера, его племя издревле выбирает пастбища поближе к реке.

Бек Нети позволил себе задержаться лишь для того, чтобы вежливо поблагодарить за совет, и тут же вновь вскочил в седло, и они продолжили путь.


Широкая лента реки радовала глаз, уставший от однообразия степи, и позволяла освежиться во время коротких остановок. В полдень Бек Нети попридержал коня и принюхался, как собака на охоте: да, в воздухе чувствовался запах дыма. Скорее всего, стойбище лежало на юго-западе.

Бек Нети повелел отдыхать, искупаться и напоить коней. После трапезы всем надлежало облачиться в парадные одежды: мужи Нода должны предстать перед скотоводами в достойном виде. Сам же военачальник набросил поверх чистой одежды красную мантию, посмотрел на шлем с гребнем из львиной гривы, однако посчитал, что в нем будет выглядеть немного смешно.

Кроме того, шлем нагрелся на солнце.

В конце концов он удовольствовался тем, что повесил шлем на плечо, расчесал волосы и бороду, и расхохотался, увидев своих спутников, проделавших то же самое. Положение действительно казалось забавным: лучшие воины царицы Нода вырядились для встречи с диким племенем скотоводов. Но смех застрял в горле Бек Нети, когда он подумал о том, как все это позже будет обыгрываться и высмеиваться на постоялых дворах Нода остряками, даже не подозревавшими об истинной сути дела.

Но вот наконец они, двадцать разряженных мужчин на вымытых и вычищенных лошадях, готовы мчаться к своей цели, туда, откуда доносился запах дыма.


Бек Нети понял: стойбище большое, а племя гораздо многочисленнее всех ранее встреченных. Длинные ряды шатров в строгом порядке располагались вокруг большой открытой площади, неподалеку паслись овцы, их было неисчислимое количество, как и птиц, кружащих в небе плотными стаями.

На страже стоял лишь один человек; но, едва первые всадники появились на горизонте, разнесся предупредительный крик, и не успели воины Нода приблизиться, как навстречу им уже вышли двадцать вооруженных мужчин.

Бек Нети придержал коня, сбросил копье и щит ему на спину позади себя. Потом спешился и пошел, вытянув руки перед собой на уровне плеч, навстречу мужчинам.

Вожак, пожилой человек, последовав его примеру, отбросил оружие. Оба остановились в десятке шагов друг от друга, отвесили низкий поклон, и Бек Нети сказал:

– Я верховный военачальник царицы Нода и пришел с миром, чтобы потолковать с великим вождем Эмером.

– Значит, ты не ошибся, – ответствовал старик. – Я – Эмер. Считай себя и своих людей нашими гостями, которым мы готовы в меру наших ничтожных возможностей предложить кров и воду, еду и приятную беседу.

– Благодарю тебя, – поклонился Бек Нети и велел спутникам следовать за ним.

Перед входом в лагерь все вонзили стрелы и луки в землю.

– Мои люди позаботятся о ваших лошадях, – произнес Эмер. – И еда скоро поспеет.

Движением руки он указал путь к самому большому шатру. Войдя в него, Эмер и Бек Нети устроились на земляном полу на подушках, оба наблюдали друг за другом – украдкой, но очень зорко.


Бек Нети почувствовал облегчение: все в становище говорило о мудрости вождя.

Этот человек в ладах с действительностью, он разумен, явно хитер и едва ли бесчестен. Вряд ли с ним придется идти окольными путями.

Верховный военачальник еще раз поклонился:

– Мы можем отведать угощения наедине, ты и я?

Эмер выразил некоторое удивление. Это против нравов и обычаев племени, понял Бек Нети. Но вождь согласился, отдал несколько распоряжений женщинам, стоявшим у входа в шатер, и вскоре они сидели каждый со своей миской похлебки, в которой плавали куски жирного мяса, приправленного тмином.

Удивительно вкусно.

Эмер расспрашивал о делах земли Нод, о здоровье царицы, Бек Нети степенно отвечал. Сдержанный разговор сблизил мужчин.

Принесенное вино было выпито, и, пока ходили за новым, стояло долгое тяжелое молчание. Военачальник собрался с мыслями: он понял, что должен кружным путем подойти к разговору о пастушке. Он начал с того, что власть и порядок в земле Нод покоится на связи между царским родом и богами. Вождь кивал: да, он знает об этом. Бек Нети продолжил, поведя речь о беспокойстве, охватившем народ и воинов, когда связь эта стала держаться на одной лишь старой годами царице.

– В нашем великом беспокойстве всякий слух пробуждает надежду, – обронил он осторожно.

Эмер никак не откликнулся, он плохо понимал, куда клонит собеседник, но слушал с любопытством.

– В Нод пришел мальчишка-пастушок, – пояснил Бек Нети. – Он принес с собой странную песню, связывавшую твою судьбу с нашей.

– Я знаю, – согласился Эмер. – Песня эта сочинена здесь моим певцом.

– Содержит ли она хоть крупицу правды?

– Да, – еще раз подтвердил Эмер. И неожиданно гордо добавил: – Царевич из Нода – зять в моем доме.

Эти его слова могли обернуться непредсказуемыми последствиями, посчитал Бек Нети.

– А где он сейчас?

– Каин здесь, на стойбище, у нас в гостях.

Бек Нети почувствовал, как его охватило разочарование. Он тщательно изучил мужчин, сопровождавших Эмера во время встречи в степи, и был твердо уверен, что все они из племени кочевников-скотоводов, никто из них не обнаруживал сходства с нодами.

Эмер, словно читая его мысли, заметил:

– Сейчас он на охоте с несколькими другими молодыми людьми. Ты не встречался с ним. И Эмер повел рассказ о том, как много лет назад, подобно многим другим племенам, его люди услышали историю о царевне из Нода и о том, как она вместе с шаманом, жрецом Луны, искала народ Эдема.

– Но я не очень-то верил во все это. В песне говорилось, что жрец обладает властью над дождем, а лето как раз выдалось засушливое и смерть угрожала моему народу, моим животным. Вместе с несколькими моими людьми я перебрался через реку, чтобы проверить, правда ли это. Нам не пришлось далеко идти. Мы проделали примерно такой же путь, как ты сейчас.

Бек Нети кивнул.

Эмер поведал, как кочевники нашли хижину недалеко от большой яблони в глубине лиственных лесов. Там они и повстречали шамана.

– Он хотел, чтобы мы отказались от наших богов и признали, что есть лишь одна сила, одна власть на небе и земле. Да простят нам наши боги, но мы приняли его условия – положение было отчаянным, так-то вот.

Бек Нети и Эмер обменялись понимающими улыбками. Оба знали: жизнь требует от вождей многого.

– Что он делал, мы не знаем, не ведаем, ни какие он совершал жертвоприношения, ни какие творил молитвы. Шаман обещал исполнить просьбу и отправил нас домой. Не успели мы и до реки добраться, как пошел дождь.

– А царская дочь?

– Нет, ее мы никогда не видели. Но много позже, в другое засушливое лето, вновь явившись туда с тем же самым делом, мы нашли их обоих мертвыми.

– Мертвыми?

– Да, убитыми. Их лишили жизни безбожные дикие люди.

И Эмер рассказал о Сатане и его народе, что жили в великих лесах на востоке и не умели ни думать о будущем, ни вспоминать прошлое. Упомянул и о том, как был удивлен, обнаружив мертвую женщину с птичьим носом, что был приметой царского рода.

В большом шатре было жарко, но Бек Нети похолодел.

– Ты можешь представить мое удивление, когда я встретил другую женщину с таким же носом среди народа земледельцев много лет спустя, здесь, на горе, что находится на западе, – продолжал Эмер, повествуя о том, как он, ужаленный змеей, был спасен этой женщиной, чей народ возделывал поля на горе Ан.

– Она обладает редкой силой. Я еще и тогда почувствовал, что она непростого происхождения. А убедился в этом, когда Ева – так ее зовут – искала у нас убежища от бури, настигшей ее в пути посреди ночи. Она ходила в Эдем, чтобы навестить землю своего детства, но о родстве с царским домом земли Нод ничего не знала. Нам удалось связать все концы и внести полную ясность.

– А она не пожелала вернуться в Нод или искать связей с нами?

Эмер рассмеялся. Нет, если бы Бек Нети знал Еву, он бы понял: ни одна мысль не покажется ей более дикой, чем эта.

– Она вся в себе, – пояснил Эмер, и Бек Нети немного смутился: он не знал, как это понимать.

– Адам, ее муж, преемник шамана, тоже помог нам с дождем, – сообщил Эмер, вспоминая свое гостевание у племени земледельцев. – Я уже предложил их старшему сыну выбрать себе жену здесь.

– Уже?

– Да, еще до того, как узнал, что в его жилах течет царская кровь. Тогда я главным образом думал, что, породнившись с этой гордой семьей, мы получим доступ ко всем редкостным знаниям, которыми они владеют. Лишь потом, увидев мальчика, я понял, сколь почетно это родство.

Бек Нети пытался понять, уловить связь.

– А что сам он знает обо всей этой истории? О своем происхождении?

– Насколько мне помнится, он никогда не говорил о родстве с владыками Нода. Скорее всего, он вообще об этом не задумывался. Но…

– Но?…

– На днях он пришел к нам с известием о рождении своего сына. А по пути завернул в леса Эдема и там убил Сатану, совершив кровную месть за смерть бабки, матери своей матери.


Обдумывая эти разъяснения, Бек Нети почувствовал беспокойство:

– Каков он?

– Владеет собой, умен. Земледелец. Человек сильных желаний, настойчивый, даже упрямый.

– Значит, не насильник?

– Нет, меньше всего. Почему это убийство и удивило меня. Насколько я понимаю, он, очевидно, долго размышлял, тщательно все обдумал, а потом хладнокровно свершил месть, осознавая свое право.

Бек Нети кивнул, признав про себя право Каина на месть. И все же что-то в этой истории его беспокоило, и он вспомнил о ларчике с ядом в кошеле у себя на поясе. Вспомнил с неудовольствием. Ему так хотелось избежать тайного убийства. Осторожно подбирая слова, он осведомился, не захочет ли Каин, по мнению собеседника, посетить землю Нод. Эмер задумался:

– Тебе, наверное, это покажется странным, но я не могу даже предугадать. Его не так-то легко понять.

Бек Нети, уважая порядочность старика, не захотел настаивать, а проговорил:

– Я могу передать ему приглашение.

Потом оба мужчины разошлись для полуденного отдыха. Узнав, что охотники вернутся только к вечеру, Бек Нети удалился в один из гостевых шатров, чтобы на время забыться беспокойным сном.

Они договорились, что не будут никого посылать за Каином, а, когда тот приедет, Эмер поговорит с ним, еще до встречи с Бек Нети.


Эмер так и не смог вздремнуть. Слишком уж много всего случилось, слишком многое надо было обдумать. Всю свою силу и всю свою хитрость он должен обратить на то, чтобы Каин унаследовал царский престол земли Нод. Эмер и его народ многое могли бы от этого выиграть. Ему виделись богатые дары: золото, много золота, породистые бараны и лошади, прекрасные животные. Рядом со скакунами, на которых прибыли воины Нода, ослы кочевников казались жалкими и неуклюжими. Но что дары? Союз этот возвеличил бы племя Эмера, наделив его могуществом и славой. Оно уже давно жило в мире с соседями, но старик всегда ощущал беспокойство, вспоминая о розни между племенами в годы его юности, о кровной мести, чуть не уничтожившей весь народ.

Какие есть тому препятствия? Лета? Эмер подумал о дочери: на роль царицы Нода она явно не подходила да никогда бы и не была признана ею. Пусть живет, как жила. К тому ж он, ее отец, имеет право на большой откуп, если муж оставит ее. Каин едва ли станет возражать: горячая страсть в нем явно уже отпылала, как это бывает обычно.

Так сказал себе Эмер и вспомнил, с каким удовольствием Каин остался на стойбище в одиночестве. Ребенок, сын – о нем Каин, кажется, и не вспоминает. Адаму и Еве придется самим растить ребенка.

Адам? Он умный, с ним Эмер быстро договорится, он разглядит преимущества, сулящие ему богатство и власть, и согласится на предложенные условия. Трудности возникнут с Евой, странной женщиной, живущей по иным законам. Если ей предложат властвовать Нодом, она лишь презрительно скривится. Ева – настоящее препятствие. А сам Каин? Тут мысли Эмера замерли, ведь он сам сказал военачальнику, что и представить не может, как поведет себя этот малый.

Каин похож на Еву: идет своим путем, как и она. Кроме того, он привязан к Еве. Эмер помнил слова Леты: «Каин уважает лишь одного человека – свою мать». И Эмер принял решение: если Каин согласится, пусть едет в Нод завтра же, с отрядом военачальника. Прямиком к ним на север. Никакого заезда домой. Переговоры с семьей Эмер возьмет на себя.


Бек Нети сидел в шатре, наскоро приготовленном для высокого гостя, и тоже не ведал благословенного дневного сна. Он обдумывал разговор с Эмером, полученные от него сведения о жреце и царской дочери, об их смерти от рук дикого народа. История эта больше не казалась ему невероятной, так оно и могло быть: двум молодым людям удалось бежать, а потом и добраться до краев, населенных людьми.

Бек Нети испытывал огромное желание увидеть Еву, но знал: он должен вернуться домой как можно быстрее.

А Каин?

Земледелец. Дикий, неотесанный, в лучшем случае простодушный, как и весь здешний народ. Суеверный неумеха, падкий до чувствительных историй и дешевых украшений. Бек Нети оглядел шатер: неряхи!

И этот малый, вероятнее всего, таков, как и остальные.

Напряжение последних дней перешло в беспокойство, стесненность.

И вновь пальцы огладили ларчик с ядом в кошеле на поясе.

Глава тринадцатая

Удачной была охота молодцов из племени Эмера и на следующий день. После полудня они отправились к реке освежиться. К удивлению юных кочевников, Каин плавал как рыба, на поверхности и под водой.

Они смешками и возгласами выразили восхищение. Но и словно отдалились от него, ощутив страх и отчуждение. Каин заметил это и почувствовал горечь. Но и злость. Желание принять их мир, их образ жизни, как предлагала Ева, которое он пытался укрепить в себе накануне, пошло на убыль, а потом совсем исчезло.

Каин говорил в эти дни чрезвычайно много, обменивался опытом с новыми друзьями, рассказывал им разные истории – Каин сам предложил это. Но, несмотря ни на что, внутри остался неприятный осадок. Цена за общность была слишком высокой: принуждение, замкнутость.

Более того, Каину не хватало одиночества и разговоров с Евой, Адамом. Земледельцы говорят меньше, лишь иногда обмениваются несколькими словами о самом существенном.


С вечерним ветром по холодку они отправились в сторону становища. Сворачивая с прибрежного пастбища, один из них заметил следы больших животных и людей. Отчетливые свежие отпечатки вели к стойбищу.

Возбужденные, делились они догадками, подыскивая самые невероятные объяснения: водяные духи собираются забрать народ Эмера к богу реки, на племя напало войско завоевателей…

Каин рассмеялся. Не было здесь никакого войска, похохатывал он. А что касается водяных духов, так они, надо думать, не оставляют следов. Кстати, узнать, что случилось, легче легкого – стоит просто отправиться в стойбище.

Кочевники кивали: конечно, он прав. Но при этом чувствовалось, что радость им изменила, что игра их нарушена.

– Ты никогда не сочинишь ни одной песни, – вздохнул один из них.

– В этом ты прав, – ответил Каин печально.

Это успокоило парней, и они вновь развеселились.

И тогда один из них, сын певца, который больше всех странствовал по свету, пояснил:

– Это воины Нода. Видите следы подков? Подковы носят лошади – божественные животные, которыми владеют лишь ноды.

Затаив дыхание, обдумывали парни сказанное. А потом пустились бежать.

Когда же они примчались в стойбище, даже Каин чуть не потерял разум и самообладание. На краю становища паслись двадцать пять животных, каких степняки отроду не видали, длинноногие, сильные, изящные, прекрасные, как мечта.

Пока они дивились, потеряв дар речи, из стойбища прибежала маленькая девочка. Приехали гости – верховный военачальник Нода, а с ним двадцать воинов, взахлеб сообщила она, вовсю наслаждаясь их удивлением, возбуждением, вопросами.

От восторга девчушка чуть не забыла, зачем прибежала. Каин должен немедленно идти в шатер Эмера.

Каин сбросил на землю газель, которую нес на плечах, отряхнулся, дозволил девчонке расчесать его длинные волосы. Она не знала, зачем приехали чужеземцы. Эмер долго один на один толковал с Бек Нети – так зовут военачальника из Нода. Женщины становища полагают, что все это из-за него, Каина.

Каин ничего не понимал. Им овладела немота, и только одна фраза из девчачьей болтовни звенела в его ушах, пока он шел: «Ты же им родня…»

Адам часто рассказывал о царском роде, о том, что есть приметная родовая черта – нос как у него, Каина. Рассказывал и о бабушке, царской дочери. Но Ева никогда не принимала этого всерьез, чаще всего смеялась. И потому мысли Каина никогда не обращались к Ноду – они крутились вокруг Эдема и дикого народа.

Входя в шатер Эмера, он думал о Сатане.

Эмер был один. Каину стало легче.

Более часа оставался Каин у Эмера; что они обсуждали, никогда не вышло за тонкие стены шатра.

Но когда Эмер закончил говорить, Каин подумал, что в самых безумных мечтах не могло ему пригрезиться ничего столь прекрасного и столь невероятного.


Немота его прошла, но когда он поднялся, чтобы поприветствовать чужеземцев, ощущение пространства подвело его: пол закачался под ногами, а стена у входа словно бы вытянулась до необозримых размеров.

Это испугало его, он остановился у входа и глубоко вздохнул. Теперь ему потребуется вся его выдержка.


В двадцати шагах перед ним стоял Бек Нети во главе своих людей, воинов Нода. Они ожидали его уже целый час. Закатное солнце красным шаром висело у горизонта. Вскоре наступит мрак, но пока еще мир утопал в золоте.

Бек Нети видел, как юноша вышел из глубины шатра и остановился у выхода, собранный, напружиненный. И тут же все его беспокойство улеглось, тревожные мысли прекратили мучить верховного военачальника.

Перед ним предстал не простоватый, темный юнец, а полный достоинства молодой мужчина, отлично сложенный, в простой одежде, совсем не похожей на затейливые наряды кочевников. Черные раскосые глаза, глядевшие на военачальника, излучали вопрошающую мудрость. Прекрасный птичий нос, длинные брови вразлет, скорбные складки в углах большого чувственного рта. Неизбывная печаль царственного рода.

Каин смотрел на чужаков, окаменевших от удивления, высоких, жилистых, черноволосых, как он сам, с такими же раскосыми очами. Благородного облика, с изящными украшениями, в дорогих одеждах прекрасного покроя, совсем не похожих на те, что он когда-либо видел.

И в этих чужеземцах он узнавал что-то родное, домашнее. Первородное – то, что он искал в стае дикого народа. И тут Каин догадался, почему должен был убить Сатану.

А дальше случилось то, о чем племенам кочевников предстояло веками слагать сказания: Бек Нети и сопровождавшие его воины пали на колени перед Каином и головы склонили к земле, словно не выдержали его вида.

Теперь не только ощущение пространства, но и чувство времени изменило Каину. Сознание ирреальности происходящего оказалось так сильно, что он сжал руки, чтобы не поддаться желанию бежать, и как можно дальше. «Ева, – подумал он, – мама, куда мне бежать?!»

Мучительную неловкость разрешил Эмер, буркнув почти грубо:

– Давайте вести себя как взрослые.

Бек Нети поднялся, смущенно поклонился и подумал: «Мы его напутали».

– Извини нас, – произнес он срывающимся голосом. – Но сходство твое с великими царями Нода застало нас врасплох.

Окончательно рассеять общее замешательство удалось самому Каину: внезапно он откинул голову и расхохотался, отметая напавшую на всех оторопь и благоговейный трепет перед происходящим, – это был здоровый, веселый мальчишеский смех. И, как свойственно смеху, он заразил весельем оцепеневших было воинов северного царства.

Потом Каин подошел к ним и сделал то, чему его учили, – протянул руку для пожатия каждому из мужчин по очереди.

Такое поведение мало приличествовало наследнику престола, но Бек Нети отметил, что поступок Каин исполнен простого и серьезного достоинства. Воины повели себя правильно: никто не поцеловал протянутую руку, словно они мгновенно поняли, что с новым наследником явятся и новые обычаи.

То, что перед ними стоял наследник, ни у кого уже не вызывало сомнений, и теперь они поняли, что так неотступно гнало на юг их предводителя все последние дни. Когда взаимные приветствия закончились, Каин повернулся к Бек Нети:

– Нам надо поговорить наедине, только ты и я.

И в сопровождении военачальника направился к самому отдаленному, своему шатру. Увидев удивление Бек Нети, он опять рассмеялся:

– Ничто не имеет столь длинных ушей как тонкие стены здешних шатров.

Бек Нети тоже рассмеялся и подумал: «Этот малый находчив и остроумен». И только теперь в голове военачальника оформилась мысль, не дававшая ему покоя с первого мгновения их встречи: в юноше нет ничего от царственного безумия, никакого помутнения рассудка, являвшегося страшной и дорогой ценой за божественную кровь.

В нем есть воля и сила, и, если этот мальчик не захочет отправиться на север, чтобы возложить на свои плечи тяжелую ответственность за царство, его никому не удастся переубедить. Бек Нети почувствовал страх: сейчас многое зависело от того, удастся ли ему найти верные слова, чтобы рассказать о своей стране, ее нравах, ее богах и бедах.

И тут Каин прервал размышления Бек Нети:

– Я хочу услышать твое предложение, но знай: богатство и власть не заманят меня.

«Сказанное не совсем правда, – подумал Каин и вспомнил, каким притягательным показалось ему ощущение власти однажды вечером. И в следующий миг в голове мелькнуло: – Я быстро учусь лгать. Скоро я буду похож на других, мама».

Бек Нети кивнул, подумал о ларчике с ядом, зная уже, что смертоносное зелье не найдет применения: этого мальчика он никогда не сможет убить.


Итак, он начал рассказывать о нодах, народе звезд, пришедшем на юг много тысяч лет назад. Во главе его стоял божественный царь Алу Лим. Ноды спустились с гор на краю света, таких высоких, что самый младший сын Вечерней звезды сумел сойти туда, собрать народ и благословить его союзом со звездой.

– Тысячу лет жил Алу Лим, – сказал Бек Нети и, к своей радости, увидел, что Каин слушает с напряженным вниманием, захваченный рассказом.

Божественный царь повел свой народ к большой реке на равнине. Там они построили город и башню. Там Алу Лим установил вечные законы и заверил людей, что, пока они будут жить по этим законам, никакое зло не содеется над ними.

– Но было еще одно условие, – уточнил Бек Нети. – Потомки бога должны править страной, сила будет исходить от царя к народу через союз со звездой. Но священная кровь царей может смешиваться лишь с мужской кровью жрецов Луны или с женской кровью жриц, служивших священной Инанне, доброй Матери Земли.

Бек Нети посвятил много времени рассказу о том, как государство росло, как были распаханы огромные участки степи у реки, как устраивались поля, никогда не пересыхавшие и никогда не разрушавшиеся наводнениями ибо боги научили людей, как отводить речную воду в каналы. Тут Каин так загорелся, что Бек Нети не пожалел времени на подробные разъяснения, а юноша слушал, спрашивал, желая знать все больше и больше.

– Какие злаки? Как они строили свои хлебные амбары? А хватало ли напора воды для орошения в засушливое лето?

«Он земледелец, конечно», – подумал Бек Нети и наконец признался, что не в состоянии ответить на все вопросы.

– Сам я принадлежу к касте воинов, – проговорил он, извиняясь. – Но надеюсь, что ты последуешь за нами на север и сам утолишь свою любознательность.

Однако Каин увильнул от ответа.

Бек Нети рассказал и о великой башне, на вершине которой наследники бога каждое утро зажигают огонь нового дня, о постройках и залах, храмах и постоялых дворах, жрецах и художниках. И об огромном войске, охраняющем страну, о войнах с соседними народами. «Он не должен уличить меня во лжи, – подумал Бек Нети. – Я ничего не буду скрывать».

Каин тем временем задал вопрос о разведении племенного скота, быков, овец. Бек Нети вновь признался, что его знаний не хватает.

– Но вы же известны своим искусством в разведении скота, – заметил Каин.

Тогда Бек Нети повел речь о лошадях и вновь раздул в юноше огонек любопытства.

– С лошадьми дело обстоит так же, как и с царским родом, – изрек военачальник. – Первую белую лошадь нодов принес с собой со звезды Алу Лим, и все лошади Нода – ее потомки.

«Возможно, это и правда», – подумал Каин, вспомнив этих гигантских животных, статных верховых лошадей, которых ноды выпустили пастись за стойбищем. Отмеченных почти неземной красотой.

Потом Бек Нети подошел к рассказу о царице, последней наследнице бога на престоле нодов, о ее четырех детях, уже умерших, о ее братьях, погибших в войнах.

– Она уже старая. И мы во всем замечаем, что божественная сила изменяет нашей стране, – тяжело признал Бек Нети. – Возможно, ты теперь понимаешь, как мы были взволнованы, когда услышали разговоры о царской дочери, твоей бабушке, о ее детях и внуках от союза с шаманом, обосновавшихся в этих краях.

Каин подумал о своей матери, сильной и умной Еве. Неужели ее сила не земного происхождения?…

Она первая, смеясь, отклонила бы эту мысль.

– Твоя мать никогда тебе не рассказывала о священной крови? – осторожно спросил Бек Нети.

Каин рассмеялся, настолько удивительным показалось ему одно предположение об этом.

– Нет, она бы с презрением приняла твою историю. Для нее нет людей божественной природы.

Как и Эмер чуть раньше в тот же день, Бек Нети подумал: «Хорошо, что ее здесь нет и она не может повлиять на мальчика». Потом спросил:

– А ты сам как думаешь?

Наступило долгое молчание: Каин размышлял, разрываясь между старыми истинами, с которыми вырос, и всем тем новым, что нынче услышал.

«Он рассудителен и правдив, – подумал Бек Нети. – Это хорошо, он не спешит».

Наконец Каин сказал:

– Я держусь того же мнения, что и мама. Ваши речи о божественной крови и силе – выдумки, сказки, образ, с которым вы свыклись и с которым живете. Он, конечно, может дать силы, но это миф…

– Я должен предостеречь тебя, – возразил Бек Нети. – Подобные речи могут стоить тебе жизни по нашим законам.

Каин долго смотрел на Бек Нети, потом улыбнулся:

– Это не прибавляет достоверности вашим мифам. Скорее наоборот: что это за истина, которая так хрупка, что ее надо утверждать подобными средствами?

«О Син, – подумал Бек Нети, – он прав». А еще он вспомнил, что та же языческая мысль когда-то блуждала в его голове, но он запретил ей появляться, изгнал.

Потом Каин сказал нечто чрезвычайно удивительное:

– Впрочем, это не имеет большого значения. Я уже понял, что все человеческие миры строятся на мифах того или иного рода. Конечно, я могу поиграть в ваши мечты, в ваши миражи.

Облегчение Бек Нети было столь велико, что ему даже пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, прежде чем произнести:

– Значит, ты идешь с нами.

– Да, – ответил Каин. – Я всегда чувствовал себя чужаком на этой земле – и здесь, и дома. Возможно, я найду понимание и отклик в вашем государстве.

Бек Нети еле удержался, чтобы не броситься на колени.

– Когда? – лишь спросил он смиренно.

– Завтра, если хочешь. Мы должны договориться с Эмером. Он сообщит обо всем моим близким. Свободному народу земледельцев вы пошлете за меня выкуп – там, в горах, нуждаются в помощи.

– Конечно, – ответил Бек Нети. – Богатые дары твоей матери и твоей… жене. – Он запнулся на последнем слове: ему не хотелось везти с собой дочь кочевого племени.

– Богатые дары… – Каин вновь рассмеялся, попытавшись представить, как Ева увешивает себя тяжелыми золотыми украшениями.

– Золото отдай Лете, – распорядился он. – И то, что может потребовать Эмер за откуп от нее.

И разговор закончился его короткой фразой:

– Я голоден, пойдем к вечерней трапезе. На этот раз рассмеялся Бек Нети, раскатисто, с легким сердцем.

Выйдя из шатра, они увидели лошадь, самую большую и красивую, – она отделилась от табуна и поджидала своего господина.

Бек Нети остановился, потрепал ее гриву, приговаривая ласковые слова. А Каин подумал: «Какое божественное животное – лошадь. Может, все это и правда?»

И, глядя в умные, почти человеческие глаза, он вновь почувствовал странное чувство родства.

«Божественная кровь, – подумал он. – Неужели это правда? Неужели это сделало меня чужаком на моей земле, чужаком самому себе и всем остальным?»

Глава четырнадцатая

Второй раз за этот день вождь нарушил обычаи кочевого племени, ужиная в своем шатре с двумя гостями, Каином и Бек Нети. Но в большой палатке, где трапезничали все остальные, об этом думали мало. Там имелось все, чтобы хорошенько угостить славных воинов Нода. Все самое лучшее, чем располагало племя, и еда и внимание. При этом каждое слово, каждый поступок бережно упрятывались в тайники памяти для будущих дней, когда новые великие песни о нынешних событиях будут слагаться в стойбище Эмера.

А в шатре предводителя велись переговоры, продвигавшиеся с необычайной легкостью. Эмер затеял было торг, но Бек Нети не занимала торговля.

– Тысячу хорошо отчеканенных монет земли Нод чистого золота, – отрезал Эмер.

Бек Нети кивнул.

Это заставило Эмера слегка устыдиться: столько еще никогда не платили в степях за дочь кочевника.

– Лета вправе найти себе нового мужа, – объявил Эмер.

Каин кивнул.

– Права на ребенка, который родился, отходят Адаму и Еве. А Нод обязуется не притязать на него.

Бек Нети кивнул.

– Две лошади, жеребец и кобыла, для стойбища, – закинул крючок Эмер.

Бек Нети засомневался. Ноды не хотели, чтобы обычай использовать лошадей широко распространился.

– Одну лошадь для Евы, царской дочери. Этого достаточно, – изрек он. – И лучше всего, если Эмер сам доставит подарок матери Каина.

Конечно же, Эмер был согласен. Он посетит народ земледельцев и сообщит им, что произошло с Каином.

– Украшения для Леты.

Новый кивок.

– Если военачальник имеет подарки для женщин стойбища Эмера, то они будут приняты, – выпалил Эмер, уже кусавший губы – от стыда и разгулявшейся алчности.

Бек Нети кивнул.

– Наконец, договор с моим племенем о защите и вооруженной помощи в случае угрозы, – молвил Эмер.

На сей раз Бек Нети покачал головой. Такой союз мог доставить затруднения. Военачальник смерил вождя изучающим взглядом и подумал: «А тебе не дает покоя слава завоевателя, старый лис». Потом отомкнул уста:

– Заключать военные союзы с другими народами не в моей власти. Предложение будет передано царице, а я обещаю, что замолвлю слово.

С этим Эмер согласился.

– Земледельцев в помощь Адаму Каин сам выберет в Ноде, как только прибудет в страну. И быков, и орудия труда, и все остальное, что может быть полезным для них.

Каин почти не участвовал в разговоре. Он сидел, отстраненный, печалясь о Лете и мальчике, которого больше никогда не увидит. Это чувство его удивляло.

Когда мужчины закончили разговор, он пошел рядом с Эмером и очень тихо шепнул ему:

– Скажи им, что у меня не было выбора.

Эмер взглянул на него с удивлением, но обещал.

Возвращаясь в свой шатер, Каин думал о том, что ложь может быть благом для всех. Лгать можно и для того, чтобы сотворить благо, понял он.

Глава пятнадцатая

Перед тем как уснуть, Каин надеялся на долгий внутренний разговор с Евой, чтобы осмыслить все неожиданные события этого странного дня и попросить совета – прежде всего, о том, как защититься от неизбежных упреков.

Но ничего не получилось.

Едва он положил голову на подушку, как сон захватил его в свои объятия – быстрее, чем беспамятство после удара кувалдой.


Он падает с головокружительной быстротой и в этой жуткой бездонной бездне кричит и слышит эхо, отражающееся от черных, едва угадывающихся скал. Его охватывает леденящий ужас, он все падает и падает.

Потом появляется свет, он видит уступы по сторонам преисподней и знает, что убьется, если попробует остановить падение. И все же он пытается, его руки жжет огнем, когда он хватается за выступающее дерево и повисает на нем.

У дерева стоит мужчина, и Каин знает: это Авель. И знает также, что тот не поможет, не протянет руки. И он продолжает свое падение ко дну преисподней, а там его ждет Сатана. Этот жаждет божественной крови. Каин будет съеден заживо, ему предстоит медленная смерть. В следующее мгновение он уже на дне ущелья и видит дикого человека, поднимающего нож. Он всматривается в глаза Сатаны, они печальны.


«Как в Эдеме», – думает Каин, и невыносимый ужас выталкивает его из тяжелого сна. Руки его жестко стискивают фаллос, и в то мгновение, когда он переходит границу сна, семя струей бьет из него. Он поворачивается на бок, подтягивает к телу руки и ноги, словно плод в чреве матери, тихо плачет. Вновь возникают черные мысли, он осознает, что преследователи – мучения – вновь добрались до него. «О преисподняя, – думает он, а слезы все льются и льются на подушку, пахнущую сеном. – Я был таким свободным и уже столько дней почти верил, что ты никогда больше не найдешь меня».

И именно в этот день, когда он должен скакать с воинами Нода через залитые солнцем степи в сказочную страну, где его ждут, где в нем нуждаются.

«Никто не должен заметить нынешнего моего состояния, – думает он. – При дневном свете будет легче, я знаю…»


При первых признаках восхода он подошел к кувшину с водой, стоявшему перед входом в шатер, утолил жажду, смыл пот, семя и – насколько смог – страх.

Тут только он заметил, что не один: долговязый воин из Нода стоял на страже у его шатра. Страх мгновенно вылился в злость: о Сатана, ему что, не доверяют?

Он вышел из шатра, страж невидящим взглядом смотрел куда-то в небо.

«Я не позволю обвинять меня», – подумал Каин.


Он направился к большому колодцу, снова помылся – на этот раз окатил водой все тело. Вернувшись в шатер, надел чистую одежду – последнюю смену, захваченную из дома.

Страж оставался на месте, все такой же невидящий, неподвижный как статуя.

Увидел тень Бек Нети, мелькнувшую в гостевом шатре, Каин пошел прямо туда, сухо поздоровался, едва поклонившись, и спросил:

– Я что, твой пленник, Бек Нети?

Тот удивленно воззрился на юношу, скользнул взглядом по отметине на лбу, подумал: «Знак, о котором говорила жрица. Вчера я его даже и не приметил. И что привело его в такое возмущение?»

– Не понимаю твоего вопроса, – сказал он, пытаясь выиграть время.

– Почему поставили стражу возле меня если я не твой пленник?

– О, – улыбнулся Бек Нети испытующе. – Ты все неправильно понял. В нашей стране людей высокого положения всегда охраняют. Ты же видишь: около моего шатра тоже стоит страж.

Каин задумчиво кивнул, не понимая. Многое еще он будет неправильно толковать в этом новом для него мире.

– Что ты сделал бы вчера, если бы я отказался? – спросил он. – Убил бы меня?

Бек Нети почувствовал, как кровь прилила к лицу, растерялся.

– Никаких определенных намерений у меня не было. Ты должен понять – мы ведь пустились по следу слухов без всякой надежды, мы охотились за миражом. Когда пытаешься отыскать первооснову песни, которую распевают кочевники, вряд ли имеешь твердые намерения. До вчерашнего вечера я сомневался, существуешь ли ты вообще.

– Ты слишком многословен, – возразил Каин. – А на вопрос так и не ответил.

– Может, будет достаточно моего заверения, что, узнав тебя, я уже никогда не смогу поднять на тебя руку?

Тепло в его голосе и словах успокоило юношу, но тревога продолжала гореть в его черных глазах.

– Одно ты должен знать, Бек Нети, – произнес он. – Угрожать мне бесполезно. Понимаешь, жизнь для меня не имеет цены. Я давно хотел умереть. В этом мое преимущество. Моя жизнь важнее для тебя, чем для меня.

Бек Нети услышал в его словах не угрозу, но отчаяние, и сердце его сжалось. Одним широким жестом поднял он юношу, сидевшего на подушке, и обнял его.

– Что же сделалось с тобой, если ты не видишь смысла в жизни, хотя еще так молод?

Каин не смог ответить в своей обычной манере, следуя привычке все отталкивать от себя. Сейчас, в этих объятиях, он был как ребенок. Что-то с ним произошло: теплота и сердечность старого воина пронзили его, он обмяк и по-детски прильнул к Бек Нети.

Впервые в жизни Каин почувствовал доверие.

И он заплакал. Ему стало стыдно, он хотел вернуться в свое прежнее состояние, но сдался – пусть будет что будет.

Чуть отстранившись, но не разжимая рук, Бек Нети пообещал:

– О Син, я наполню твою жизнь смыслом.

Каин улыбнулся, и эта улыбка лучом солнца в предгрозовой час осветила его глаза. Бек Нети продолжал обнимать Каина за плечи, когда они снова сели – на сей раз рядом.

– Я не хочу лгать тебе, – произнес военачальник. – Во многом ты лишишься прежней свободы, тебя будет окружать стража, а дни твои наполнятся обязанностями.

Но Каин, все еще оставаясь в тепле отеческих объятий, не слушал его.

– Ты будешь моим учителем, – сказал он голосом, черпавшим силу в доверии.

– Да, я надеюсь на это. Я и мой сын. Ты должен знать, что у меня есть сын твоего возраста, – ответил Бек Нети.

Это известие ранило сердце Каина, на мгновение старый страх опять овладел им. Но Бек Нети недаром принадлежал к избранным. Он умел угадывать самые тонкие оттенки чувств и вовремя находить нужные слова. И он продолжил:

– Вы будете как братья.

А про себя подумал: «Надо заставить умолкнуть проклятых жрецов Сина. Воспитанием мальчика я займусь сам и потребую этого в качестве вознаграждения за удачную поездку». И Бек Нети усмехнулся в бороду: свободен от наших миражей – так он сказал вчера.

Каин сидел тихо, прислушиваясь к тому, как надежда зарождается в душе.

«Брат, – подумал он. – Новый брат. Не младенец, как в прежней жизни, а друг, одногодка».

В то же мгновение вспомнился ему тяжкий сон, и в груди что-то защемило от мысли: Авель, стоявший на свету у скалы, должен был помочь, протянуть руку – он ведь хорошо знал Каина.

Часом позже они выступали в обратный путь – воины Нода со своим начальником и новым наследником во главе. Для Каина расставание было легким, да и у Эмера и его людей не оставалось времени для уныния и печали в это утро. Они были заняты богатыми дарами, лежавшими в шатре вождя.

Кочевники помахали Каину на прощание, не испытывая ни сожаления, ни укора.

Глава шестнадцатая

В большой зале башни, где обычно собирались начальники дворцовой стражи, в кресле отца сидел Энки Бар и слушал жреца храма Луны. Син Ака хотел знать, какие меры предпринял Энки для возвращения Бек Нети.

– Я не понимаю твоего вопроса, – ответил Энки, чтобы выиграть время. Как и много раз прежде, он чувствовал, что презирает старшего жреца. «Ах ты, хитрый дьявол, – думал Энки. – Я бы сам очень хотел знать, какие сети ты плетешь, лживые твои глаза – сил нет в них смотреть».

– Если Бек Нети возвращается с наследником престола, то должен объявить ему, что долг наследника – убить ублюдка, – ответил жрец.

Энки подумал о безумце, сидевшем в яме под башней. По приказу Энки ему стали давать ежедневно слабую дозу яда. Ублюдок должен умереть, избежав ритуального убийства.

– Наследнику надлежит немедленно предстать перед нами, – продолжал Син Ака.

Самое важное: он должен быть посвящен в мистерии.

Энки долго смотрел на человека, сидящего перед ним, потом спокойно и убежденно солгал.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – ответил он. – Отец никогда не раскрывал мне своих намерений, связанных с этой поездкой.

Ни единой прорезавшейся морщинкой не выдал жрец, что не поверил Энки Бару, – да это было и не важно. Сын военачальника закончил разговор; проиграл жрец, он открыл свои мысли и обнаружил свое нетерпение.

«И этот безумен, – подумал Энки, почтительно провожая жреца к выходу. – Безумен, как и многие другие, заблудшие среди мифов».


Всю первую половину дня Энки слушал донесения двух лазутчиков, только что вернувшихся из Шумера. Под личиной купцов они провели несколько недель в этой соседней земле, прислушиваясь к ходившим там разговорам о том, что Нод начал терять царскую силу. Да, шумеры были уверены: царство, знаменитое своей подпирающей небеса башней, с каждым днем теряет могущество, и дожидались своего звездного мгновения, которое наступит со смертью царицы Нода.

Тогда-то они и отмстят. «А мстить им есть за что, – думал Энки. – И они правы: ноды и впрямь утратили былую мощь».

Устроив сегодня смотр своему воинству, Энки Бар убедился, что стража по-прежнему надежна и оружие тоже, однако почувствовал: войско неспокойно.

«Не один же я сомневаюсь в той истории с потомком царей и считаю, что ноды должны полагаться на собственные силы. А может быть, действительно существует наследник?…»

Сначала Энки решительно отказывался верить песне степей и не разделял решимости отца во всем разобраться.

Но у Энки была горячо любимая сестра, мнению которой он доверял. Вот уже год, как она избрала служение Инанне и состояла при старой жрице. Накануне вечером, явившись за едой для старухи, сестра поведала Энки, что дряхлая пророчица, чей дух способен был в любой миг покидать тело, день назад видела, как Бек Нети встретился с наследником в черном шатре у большой реки в южных землях.

«Невероятно, – думал Энки, – все это сплошное безумие, как и многое другое в Ноде». Но все же его грызли сомнения – ведь он, как и сестра, научился верить видениям старухи.

Энки вспомнил, как однажды после беседы с воротившимися домой лазутчиками, отец сказал: «Я больше верю тому, что видит жрица в лазурном камне, чем тысячам их донесений».

И, прикусив нижнюю губу, Энки попытался представить, что может случиться, если Бек Нети действительно вернется с наследником, неотесанным пастухом, и тот станет игрушкой в руках враждующих сословий.

Власть царицы – последнее, что сдерживало их, – пожалуй, разлетится на куски. Ведь жрецы Сина уже ею злоупотребляли – это он понял из встречи с Син Ака. Жречество должно взять верх.

«Нет», – со злостью подумал Энки. Наследник может стать орудием касты воинов, Бек Нети и его сына. Тем более что Натие, сестра Энки, на их стороне. Она жрица и должна стать женой наследника, во всяком случае одной из жен.

Энки попытался представить себе, что по этому поводу думает его сестра, и поморщился. Ему неприятна была одна мысль о том, что Натие окажется в руках варвара с юга. Но тут же он пожал плечами: «Нет, сестра не упустит своего, и наше влияние на него усилится». Однако самое главное, миф снова обретет жизнь, народ сплотится, трон упрочится. Именно это и важно.

Ну а жрецы Сина?

Энки решил нынче же вечером откровенно обсудить свои опасения с царицей.

Но этого не случилось. Когда Энки возвратился из города после обхода войск, его уже поджидал ближайший помощник с сообщением, что прибыл один из спутников Бек Нети и ждет его во внутренней комнате.

Энки почувствовал, как часто забилось сердце.

Открыв дверь, он увидел высокого, грязного и очень усталого воина, поднявшегося навстречу ему со стула.

– Прошу извинить меня, – сказал прибывший. – Я провел в седле полдня.

– Понимаю, – ответил Энки, жестом предложил воину вновь присесть, позвал стража и приказал принести воды, вина, хлеба и фруктов.

Долго смотрел Энки на сидящего перед ним. Он хорошо знал его как человека молчаливого, верного, но не особенно находчивого. Как только воин заговорил, Энки понял, почему отец избрал именно его своим посланцем.

– Я не получил иных указаний, – объявил воин, – кроме тех, чтобы добраться сюда как можно быстрее и рассказать о том, что мне довелось видеть своими глазами.

Вошел страж с едой. Движением руки Энки прервал готовый было начаться рассказ. И лишь когда они снова остались одни, воин выпил вина, разбавленного водой, и заговорил вновь:

– Все же одно указание сверх того я получил: Бек Нети хочет, чтобы жрецы Сина ничего не знали.

Энки понял, что, как всегда, отец и он согласны в своих мыслях.

– Дай мне послушать твою историю. Вы нашли того человека?

– Да. И похоже, он действительно царский потомок. Прекрасен, как сами боги.

Он стал рассказывать о том, как после первого же ночлега в одном из кочевых становищ Бек Нети увлек свой отряд через степи и понесся, как ураган. Воины поняли, что он получил удивительные вести, но даже не догадывались какие.

Не догадывались они ни о чем и когда Бек Нети остановил коня перед шатром вождя большого племени далеко на юге. Они стояли и любовались заходом солнца, когда вдруг пола шатра откинулась и вышел молодой человек.

– Мы все упали на колени, – торжественно произнес воин. – Время остановилось, все затихло, как после содрогания земной тверди, и оставалось недвижимо. Пока юноша не начал смеяться.

Впервые Энки почувствовал слабую приязнь к неизвестному. На колени, смешно! Хохот во все горло – положение стоит этого.

– Каков он?

– Умен, спокоен, его нелегко чем-либо поразить.

«Ах вот как… – подумал Энки. – То, что сообщил ему Бек Нети, действительно могло поразить».

– Довольно быстро мы поняли, что он не очень-то прельщен нашим предложением, – продолжил посыльный. – Бек Нети целый вечер уговаривал его отправиться в Нод. Я сам слышал, как верховный военачальник говорил, что наследника не завлечь ни властью, ни золотом.

– Странно, – заметил Энки.

– Бек Нети просил меня также объяснить царице и тебе, что наследник приедет сюда как гость. Военачальник дал ему слово, что он свободный человек и сможет покинуть Нод, если захочет.

«Поступи он так, нам не миновать бунта, – подумал Энки. – Странно, неужели отец этого не понял?»

– Отдохни немного, поешь и помойся, – сказал он воину. – Можешь сделать это в моих покоях. Я пойду к царице.

Страже Энки отдал короткий приказ:

– Этот человек не должен оставлять моей комнаты. И ни с кем не должен говорить.

Вначале Энки приходилось сдерживать себя, чтоб не помчаться со всех ног по извилистым коридорам, огромным залам и бесконечным лестницам. Но в конце концов шаги замедлились сами собой, а у тронного зала он остановился, пытаясь найти нужные слова.

Нин разбирала тяжбу двух купцов, каждый из которых обстоятельно и многословно доказывал свою правоту в сложном споре, взывая к правосудию. Царица забавлялась – не то чтобы само дело оказалось забавным, просто ей было любопытно наблюдать за препирательствами торговцев, и она добавляла остроты их пререканиям, задавая вопросы. Но тут ее настиг короткий и пронзительный, как дротик, взгляд Энки Бара, и она с ходу угадала, чего он добивается. Встретившись с ним глазами, Нин почти незаметно кивнула и, обратившись сначала к придворным, а потом к купцам, сказала:

– Дело это требует дополнительного изучения. Назначьте двух судей и время для нового разбирательства на следующей неделе.

Энки с облегчением вздохнул: если бы пришлось прервать заседание, что было делом из ряда вон выходящим, слух об этом быстро дошел бы до жрецов Сина.

Царица направилась в сторону комнаты для тайных переговоров, Энки на расстоянии последовал за ней. Перед тем как дверь за ними закрылась, он сказал:

– Я пришел с обычным донесением о делах войска.


Нин, бледная от напряжения, села. Она достаточно хорошо знала Энки, он не стал бы мешать ей по пустякам.

– Сообщение от Бек Нети? – спросила она.

– Да, его привез воин, он внизу, в моих покоях. Они нашли наследника.

– Кто он? Как выглядит? Откуда они знают? – Нин была очень бледна.

– Красив, в чертах имеет все приметы царской крови. Умен, ведет себя достойно, не падок до власти и богатства.

– Откуда ты это узнал?

– Это слова посланца.

Нин фыркнула, но продолжила:

– А от Бек Нети нет ничего?

– Есть, два сообщения. Он настоятельно просит нас до его возвращения держать жрецов Сина в неведении.

– Понимаю, – кивнула Нин. – Прозвучавшее здесь не выйдет за эту дверь. Дальше!

– Этого человека трудно было убедить приехать сюда. Бек Нети сообщает, что он прибудет к нам как гость, который волен покинуть Нод, коли таково окажется его желание.

– Глупости! – возразила Нин. – Если он действительно наследник, его дом здесь. А если нет, ему не уйти отсюда живым. Ты это хорошо понимаешь. Да и Бек Нети должен понять, какую угрозу представляет самозванец, пасущий овец в степи.

– Я передаю лишь слова военачальника, – ответил Энки.

Нин умолкла. Энки наблюдал, как дрожит ее тонкая рука, вытиравшая пот со лба.

– Радость-то ведь большая, моя царица, – промолвил он.

– Да, конечно, – согласилась она. – Странно, но до сих пор человек этот был прекрасной мечтой. А сейчас, когда он нашелся, может стать для нас бедой.

– Разумеется, – признал Энки и, немного поколебавшись, продолжил: – Мы должны понимать, что этот простодушный пастух легко может превратиться в орудие злых сил.

– Увы! – тяжело кивнула Нин.

Нин долго смотрела на него. К ужасу своему, он заметил слезы в ее глазах.

– Ты умен, несмотря на молодость, Энки. Я постараюсь последовать твоему совету. Но раскол я чувствую в самой себе. Если он тот, в кого я верю, значит, возвращается мой сын.

Энки Бар молчал, не находя слов утешения. Казалось, прошла вечность, пока Нин вернулась к разговору:

– Когда он прибудет?

– Сегодня вечером. Я встречу их с войском у южных городских ворот. Мы проведем его в мои покои, чтобы он смог совершить омовение и облачиться в чистые одежды. А Бек Нети я попрошу сразу же отправиться к тебе с докладом. А потом решим, кого пригласить на прием. Ты хочешь поговорить с посыльным?

– Нет, я предпочитаю услышать обо всем непосредственно от военачальника.

Энки стало легче – появление гонца в царских покоях могло вызвать переполох.

Он откланялся и вышел. А Нин продолжала сидеть, недвижимая как статуя.

Глава семнадцатая

Возвращение Бек Нети на север совершалось неспешно – с частыми остановками и ранними вечерними стоянками.

Он хотел дать Каину время все обдумать и прочувствовать. А у Каина действительно оставалось еще много вопросов. В один из вечеров Бек Нети рассказал ему о жрице Инанны, старой ясновидице, обитавшей в пещере. Каина заворожил рассказ о ней, ему хотелось побольше разузнать о ее культе. Мысль о поклонении Земле, обильно родящей, как плодовитая мать, была захватывающей. Ему захотелось поговорить об этом с жрицей, поучиться у нее. Если он возьмет власть над Нодом в свои руки, восстановит ее в правах и построит ей храм. Ему трудно было понять, как удалось жрецам Луны отобрать у нее власть, – ведь Земля для человека гораздо важнее Луны.

Век Нети соглашался, но не мог объяснить, как жрецы Сина добились господства.


Каждый вечер, перед тем как заснуть, Каин старался установить внутреннюю связь с Евой. Но она не приходила – наверное, не могла найти его на таком большом расстоянии.

И вот сегодня, в последний день перехода, пополудни они разбили лагерь на высокогорье. Пока ставились палатки, Бек Нети и Каин остановились у северной оконечности горы. Под ними, причудливым полотнищем из квадратов полей, прошитых серебряными нитями каналов, простирался Нод. А посреди высился город с огромной башней.

До этого мгновения Каин старался защититься от всего невероятного в рассказах Бек Нети, бессознательно воспринимая их как выдумку. А зря, ему следовало понять, что Бек Нети, воин из Нода, не способен преувеличивать, думал Каин, глядя сверху на эту страну.

Впервые Каин испугался, почувствовав, что близится конец его играм. Да, открывшаяся ему сейчас реальность была куда значительнее и сложнее, чем он мог себе представить. И чтобы не видеть ее, он закрыл лицо руками и воскликнул:

– Мне страшно!

Военачальник обнял его за плечи большими сильными руками и уверенно сказал:

– Я всегда буду рядом с тобой.

Каин благодарно улыбнулся, ему стало легче. Но позже, войдя в свою палатку для послеполуденного отдыха, он ощутил, как беспокойство пугливой птицей затрепетало в его груди.

И, лежа в постели, он вновь начал умолять:

– Мама, мама…

К его великому облегчению, на этот раз она появилась. Совсем не злая, не корящая за бегство и измену.

– Мама, я боюсь.

– Боишься, что не сдюжишь?

– Да.

– Но ответственность за все должен будет взять на себя Бек Нети – ведь он избрал тебя.

Каин тут же осознал, что так оно и было, и ему стало легче.

– Но, пожалуй, больше всего ты боишься потерять дружбу этого человека. – И, глядя на него, Ева чуть не рассмеялась.

– Да, он пользуется моим доверием. Но ничего не знает обо мне. А если гнев вновь охватит меня? Мама…

– Гнев – следствие мук, Каин. А мук в тебе больше нет.

– Нет, сейчас нет. Но я знаю, они вернутся.

– Только когда ты почувствуешь вину, Каин.

– Вину? Нет, я не знаю чувства вины, – возразил он.

– Возможно, поэтому ты и не умеешь управлять своим гневом. И все же я думаю, что муки появляются от вины, в ней берут они свою силу.

Долго молчал Каин. Неужели он никогда не испытывал чувства вины? Неужели это правда? В последний раз муки настигли его на стойбище у Эмера, они добрались до него во сне, в том жутком сне о падении; и Авель там был, и Сатана тоже.

Откуда же возник его сон? Неужели, несмотря ни на что, он взял на себя грех, приняв предложение Бек Нети и тем самым изменив своему дому?

Его молчание длилось так долго, что Ева едва не исчезла из поля его внутреннего зрения – сейчас он видел ее лишь в дымке. И тут же спросил:

– Значит, Сатана пал жертвой моего чувства вины?

– Ты всегда все упрощаешь, Каин. Но в какой-то мере так оно и было.

– И Авель?

– Думаю, да.

Каин не понимал и все же чувствовал, что приближается к истине. Муки, преследовавшие его всю жизнь, брали свое начало где-то здесь. Еще ребенком он страдал от этого. Но как ребенок может испытывать чувство вины?

В следующее мгновение он нащупал ответ и едва не закричал:

– Я чувствовал вину за то, что ты не любила меня. Вначале я думал, что сам тому причиной.

Он заметил, что мать плачет, и подумал: значит, она все же была права, когда переложила ответственность за братоубийство с него на себя.

– Мама, – прошептал он. – Теперь все уже прошло.

Он видел, как она кивнула, глотая слезы. И знал уже, что она пришла сообщить нечто важное перед началом новой жизни.

– Мама, Бек Нети доверяет мне. Как сохранить его доверие?

– Так, как ты его завоевал, – оставаясь самим собой и не двурушничая. В своей душе ты достоин его доверия, понимаешь?

– Думаю, да.

Каин так и не увидел, как она исчезла, – очевидно, крепко уснул, утешенный и умиротворенный.


С наступлением сумерек Бек Нети разбудил его.

– Время двигаться в путь, мой царевич.

Каин вскочил, сел, стряхивая сон, спросил: – Как ты меня назвал?

– Мой царевич. Привыкай, Каин. Только с глазу на глаз мы с тобой будем называть друг друга так, как называли до сих пор.

– Тогда я надеюсь, что это «с глазу на глаз» не станет редкостью, – сказал Каин.

– И я тоже, – признался Бек Нети и уже в который уже раз за последние дни, подумал: «Как легко он находит нужные слова».

Перед последним переходом Бек Нети отдал распоряжение: у городских ворот отряд должен рассеяться, только он и еще несколько его людей сопроводят престолонаследника к царице. Весть о нашедшемся царском сыне и его прибытии должна немедленно распространиться по городу.

– Ходите по домам, кричите об этой радостной новости на улицах и площадях, на постоялых дворах и в храмах, – повелел Бек Нети.

И воины улыбались: приказ пришелся им по душе.

Каин смотрел на них с удивлением.

– Вскоре ты все поймешь, мой царевич, – усмехнулся военачальник.

Бек Нети достал из пакета свой черный плащ с большим капюшоном, закутал в него Каина, который продолжал удивляться.

– Я не хочу испытывать судьбу, не хочу, чтобы тебя узнали, прежде чем мы доберемся до места, – пояснил Бек Нети.

У городских ворот их ждал Энки Бар, как и было условлено. Воины рассеялись, но перед этим, к удивлению Энки, длинный чужестранец в черном плаще пожал каждому из них руку на прощание, поблагодарил, что сопутствовали ему. В какой-то миг Энки увидел его профиль и вздрогнул.

Затем небольшая кучка всадников продолжила путь. Каин ехал с единственной мыслью: «Не двурушничай». У ворот появились черные тени, забрали лошадей, прибывшие быстро взбежали вверх по потайной лестнице, а потом винтовым ходом поднялись в покои Энки Бара. Там горели светильники, было тепло и уютно.

Каин сбросил плащ и зажмурился от яркого света. А Энки от изумления, напротив, вытаращил глаза, так похож: был Каин на самую красивую статую из стоявших вдоль стены в тронном зале.

– Мне трудно поверить, что ты из плоти и крови, мой царевич, – пролепетал он, вспомнив, как принял рассказ воина о встрече в степи. Сейчас Энки сам едва не пал на колени.

Но помутнение рассудка быстро прошло. Каин избавил их обоих от смущения.

– Не только из плоти и крови. Но также голоден и весь в грязи, – сообщил он.

Энки рассмеялся и движением руки указал на стол, уставленный яствами.

– Спасибо, но только не вино, – покачал головой Каин. – Если я правильно понимаю в ближайшие часы мне следует сохранять трезвый рассудок.

Бек Нети улыбнулся, уверенно и радостно.

– Я ничуть не сомневаюсь, – сказал он.

Энки заметил, что его отец никогда не был в таком хорошем настроении. Каин излучал удивительную силу.

И никакой он не варвар. Не чета пастушонку, недавно сидевшему за этим столом. Энки понял: борьбы между кастой воинов и жрецами Сина не будет. Этот человек не станет ничьим оружием, он сам будет решать свою судьбу, сам сделает выбор.

Перекусив, Бек Нети смыл с себя дорожную грязь и отправился к царице. А обоим молодым людям надлежало предстать перед ней чуть погодя.

Энки проводил Каина в комнату для омовений и наблюдал, как тот дивится, сколь хитро здесь все устроено, а потом слушал, как наследник смеется, когда струя воды бьет по его телу. Энки достал одно из лучших своих одеяний – светло-голубое с темно-синей накидкой. Каин оделся.

«Прекрасен как бог, – подумал Энки. – Неужели в мифе о божественной крови все же есть истина?»

И решился задать вопрос:

– Что ты знал о своем происхождении до встречи с Бек Нети, мой царевич?

– Не очень много. Мать иногда в шутку говорила о царском носе, но я никогда не принимал этого всерьез.

– А божественная кровь?

Каин долго, изучающе смотрел на Энки, потом ответил:

– Бек Нети предупредил меня, что у вас здесь, во дворце, осуждают на смерть за богохульство.

– Но со мной ты можешь говорить открыто.

– Тогда знай: я не доверяю мифам. Нет таких людей, что были бы лучше других. Эту мысль я хорошо усвоил. И буду придерживаться ее в дальнейшем.

Энки подошел к Каину и обнял его.


Минутой позже Энки собрался с духом:

– Ты должен кое-что знать о том, что тебя сейчас ожидает.

– Слушаю тебя.

– Явившись в колонный зал, мы оба пойдем к царице. Потом я остановлюсь, а ты сделаешь еще пять шагов, упадешь на колени и поцелуешь ей руку.

– Нет-нет, только не это, – выпалил Каин.

Он выглядел таким испуганным, что Энки прыснул:

– Да. Ты же не станешь вести себя как глупый пастушок.

– Пастухом я никогда не был. Только дурнем хлебопашцем, – возразил Каин. И тут засмеялись оба.

– Во всяком случае, ты не умрешь, если преклонишь колени или поцелуешь руку. А потом пойдет проще, все будет зависеть от того, что станет делать царица. Она хрупкая и старая, и мне кажется, что сейчас она боится тебя больше, чем ты ее.

– Возможно, но я пока переполнен собственным страхом. Так что о своем пусть позаботится сама.

Энки вновь хихикнул.

– Еще несколько советов: не маши руками – твой ранг слишком высок. И послушай: избегай смотреть на статуи, стоящие вдоль стен, когда пойдешь через зал.

– Почему?

– Тебе может показаться, что ты смотришься в зеркало.

Каин хмыкнул и сказал то, что обычно говорил дома, разворачивая соху:

– Ну поехали, проложим еще одну борозду к солнцу.

Глава восемнадцатая

Каин справился с преклонением колен и целованием руки легче, чем думал. Это оттого, понял он, что в нем мгновенно возникло теплое чувство к Нин. Старая женщина в короне из золотых листьев показалась ему неслыханно одинокой.

Она была похожа на его мать, только старше и худее, и совсем не самовлюбленная. И все же ее вопросительный взгляд и прекрасный профиль чем-то напоминали Еву в минуты, когда та теряла уверенность и признавала свой страх.

«Вот почему мама приходила ко мне сегодня, – подумал Каин. – Сейчас так важно то знание, которое я получил от нее».


Нин смотрела на стоявшего перед ней молодого человека и чувствовала, как сердце ее наполняется благодарностью. «Этого я не заслужила», – думала она. Но в ее голове возникла странная пустота. Открыв рот, чтобы высказать слова приветствия, она так и не произнесла их.


В тронном зале наступила такая тишина, что можно было слышать, как падают пылинки.

Бек Нети, понимавший, что происходит с царицей, наконец решился:

– Быть может, мой царевич хочет присесть? – осведомился он и указал на стул, стоявший ниже трона.

Каин сел: спина прямая, будто копье проглотил. Сердце стучало, рот пересох.

Бек Нети обратился к царице:

– Позволь мне вести церемонию представления наследника.

Нин удалось сделать разрешающий кивок.

Глаза военачальника сверкнули хитро и восторженно – он ощутил, что закладывает основы нового ритуала.

– Вызываю верховного казначея, – торжественно произнес он. И когда тот упал на колени перед Каином, Бек Нети объявил: – Это Ур Лам, он ответствен за все, чем прирастает богатство страны, ее доходы и расходы. Каин кивнул седовласому человеку среднего возраста.

– Вызываю начальствующих над войсками, – продолжал Бек Нети.

Те стали перед Каином, а Бек Нети пояснил:

– Эти мужи по рангу следуют за мной и Энки Баром; они ответственны за военные силы Нода.

И вот среди собравшихся пронесся шум:

– Вызываю жреца храма Ана!

Из глубины зала, подталкиваемый придворными, вышел очень смущенный и очень старый человек.

– Это Ан Ле, жрец Всевышнего Отца всех богов, подателя порядка и зрелости, – произнес Бек Нети с ударением на каждом слове.

Каин оживился, скованность отпустила его:

– Я вырос на горе Ан. Мой отец поклоняется твоему богу, единственному и всевластному.

Старик еще больше засмущался, а Бек Нети с трудом скрывал в бороде улыбку.

– Вызываю жриц Инанны, – объявил он после пристойной паузы; и, когда в сопровождении дочери Бек Нети к Каину приблизилась старая женщина, придворные пережили еще одно потрясение. Каин поднялся во весь рост, крепко пожал руку жрицы и сказал:

– Я много слышал о тебе, и я надеюсь еще многое узнать от тебя о твоей богине, великой Матери Земли.

Лицо слепой засветилось:

– Моя звезда давно рассказывала мне о тебе. Я знаю: ты получишь благословение народа.

Они долго стояли друг против друга. Каин знал, что старуха видит его, различает каждую мелочь, хотя ее незрячие глаза закрыты тяжелыми веками.

Он понял, что признан, и это успокоило его.

Бек Нети продолжал:

– А это Натие, молодая жрица Инанны и моя дочь.

Каин поклонился девушке, такой же высокой, как ее отец, с таким же открытым взглядом. Он уже знал, что должен будет взять ее в законные жены, если решится остаться в Ноде; мысль об этом пугала его и одновременно манила. По сравнению с Летой она казалась сдержанной и слишком утонченной. Он почувствовал укол в груди. Что это – муки? Нет, не сейчас. «Кстати, я пока еще ничего не решил. Я пока еще гость и могу вернуться домой», – подумал он.

Но в глубине души он знал: возврата нет.

Бек Нети, заметив нахмуренное чело Каина, понял, что тот вспоминает жену, и одним движением руки отпустил обеих жриц.

Потом с нарочитым вызовов продолжал:

– Вызываю жрецов Сина.

Перед Каином предстали восемь мужчин в черных одеяниях во главе с Син Ака, чьи глаза зажглись злобой, когда он понял, что должен заговорить сам.

– Я Син Ака, верховный жрец бога Луны. Я посвящу тебя в его тайны.

Каин пристально разглядывал этого человека с горящими очами, пытаясь определить природу силы, исходившей от него. И вскоре понял: жрец внушал страх, страх давал ему власть над разумом людей.

«Но я тебя не боюсь», – подумал Каин и заметил:

– О тайнах Луны я знаю все, что следует знать. Мы, обитающие высоко в горах и среди великих степей, живем близко от Луны и хорошо умеем толковать ее знамения.

Син Ака улыбнулся ему, как ребенку:

– Ты ошибаешься, мой царевич. Мы владеем магическим знанием о Луне. С его помощью мы лечим больных, воскрешаем мертвых и подчиняем себе силы природы.

Каин почувствовал, как негодование волной прокатилось по телу, кровь прилила к щекам. Возможно, причиной тому послужила раздраженная улыбка жреца, а может, страх и неуверенность, что преследовали Каина весь этот день.

– Ты думаешь, что напутал меня, жрец? Мой отец умеет вызывать дождь, а мать исцеляет лучше всех в южных землях. Не думаю что ты можешь научить меня многому.

Син Ака стал бледнее привидения, и голос его дрожал, когда он продолжил разговор, сменив тему:

– Мой печальный долг сообщить тебе: ты должен начать свои свершения здесь с казни смутьяна.

Каин вздрогнул. Бек Нети рассказывал ему о бунтовщике, томящемся в подземелье башни, но слушал ли он его? Ведь за минувшие дни произошло так много всего.

И тут заговорила царица:

– Да, это правда. Введите сюда возмутителя спокойствия и принесите священный нож.

У Каина мучительно перехватило горло, ему стало трудно дышать. Словно издалека услышал он голос Бек Нети:

– Это невозможно, царица. Мы оскорбляем нашего высокого гостя.

Но голос Нин был остер, как хорошо отточенный нож:

– Никакой он не гость, он наследник престола и должен следовать законам страны и зову долга.

– Моя царица, это его первый вечер у нас.

– Привести бунтовщика, – приказала Нин, Энки Бар остановил стража:

– Бунтовщик болен, он не сможет подняться сюда.

– Значит, принесите его.


Бек Нети посмотрел на Каина, увидел горящий знак на лбу. Юноша весь пылал гневом, и это могло плохо кончиться. Но когда Каин обратился к Нин, голос его звучал сдержанно:

– Если тебе нужен палач, найди кого-нибудь другого. Я не настроен вершить казнь. Я пришел сюда как гость, по приглашению твоего верховного военачальника. Ты удивляешь меня. Даже дикие кочевники не обращаются так с гостем.

Нин вспыхнула: впервые за полстолетия ослушались ее повеления. Хуже того, осмелились сделать ей выговор перед всем двором.

– Ты здесь никакой не гость, – ответила она. – Либо ты наследник и слушаешься меня, либо…

– Либо? – Голос Каина оставался сдержанным.

– Либо я прикажу убить тебя. Пока еще никто, кроме придворных, не знает о твоем существовании, пока еще ты можешь исчезнуть, не привлекая к себе внимания.

В этот миг Бек Нети и Энки Бар встали по бокам от Каина, взявшись за рукоятки мечей. Еще два военачальника неожиданно оказались за его спиной, а два других – возле Син Ака.

Наступила такая тишина, что голос Бек Нети грянул громом, когда он спокойно заговорил:

– Ты ошибаешься, царица. Вот уже полдня мои воины ходят по домам и сообщают народу, что наследник престола нашелся. Скоро люди выйдут его приветствовать.

Нин была побеждена, и голос ее зазвучал разочарованно:

– Я никогда не думала, что именно ты изменишь мне, Бек Нети.

Долго смотрел Бек Нети ей в глаза, а потом ответил:

– Я никогда не думал, что ты предпочтешь жреца сыну, которого я нашел тебе.


Вскоре на большой площади перед башней собрался народ, на лестничных площадках горели факелы, Каин и Нин стояли рядом на царском балконе.

Невысокая ростом царица, став на цыпочки, заставила себя улыбнуться и помахать рукой. Каин онемел от удивления. Даже в самых невероятных мечтаниях не мог он представить, что в мире существует столько людей.


Потом Нин пожелала придворным спокойной ночи, а Каину, Энки и Бек Нети указала на комнату для тайных переговоров. Перед тем как закрыть дверь, главнокомандующий успел шепнуть:

– Хорошо, Каин, очень хорошо.


Увидев, как юноша зарделся от радости, военачальник подумал: «Как же он еще молод, как раним в своей силе».

Энки тоже пришлось по душе спокойствие Каина. Подумав, что должен избавить его от необходимости убивать бунтовщика, он попросил дозволения ненадолго отлучиться.

Бек Нети тут же понял задуманное Энки, с гордостью и состраданием оценил решительность сына, но, садясь за стол переговоров, ничем не выдал своих чувств.

Нин обратилась к Каину:

– Я хочу, чтобы ты понял меня. Необходимость казнить бунтовщика сделала жизнь мою кошмарным сном. И вот, когда подвернулся случай избавиться от морока, я потеряла рассудок.

Никогда еще с уст гордой царицы Нода не слетало слов, столь близких к просьбе о прощении. Но Каин этого не знал, а потому ответил лишь:

– Я принимаю твои извинения.

Нин вздрогнула, как от удара бичом, – такого и сама она никогда бы не произнесла. Но его взгляд остался твердым, и она еще раз потерпела поражение.

Что там говорил Энки? «Самое важное сейчас, чтобы ты удержала власть в своих руках, царица. Раскол обернется для нас большим несчастьем».

Вспомнив его слова, Нин улыбнулась. В этот вечер раскола не произошло, но власть ускользнула из ее рук.


Она слушала доклад Бек Нети о делах, предстоящих назавтра, кивала. Разумно, что Каин будет жить у Энки, пока верхние царские покои не приведут в порядок. Энки должен стать наперсником и учителем наследника. Нин вновь кивнула, соглашаясь. Одногодка будет учить играючи, не унижая. Кроме того, она доверяла Энки, ей всегда нравился этот мальчик.

Тут как раз в дверь постучали и вошел сам Энки.

Он был бледен. Нин внезапно догадалась, зачем он уходил, и тоже испытала глубокую благодарность.

Только Каин удивился и беспокойно посмотрел на Энки:

– Ты чувствуешь себя нехорошо?

– Я немного устал, мой царевич.

– Да, понимаю. Вы что, в этой стране, никогда не спите? Уже далеко за полночь.

– Нет, конечно, – заговорила Нин. – Мы все устали и должны идти спать. Только прежде давайте-ка попробуем предугадать, как будет мстить Син Ака?

За столом наступила тишина. Но Каин не понял причины беспокойства.

– А что он может сделать?

Нин подумала о скрытой стороне Луны, о связях жреца с темными силами ночи, вздрогнула:

– У него есть власть. Он может накликать на нас проклятия Луны.

– Нет, – возразил Каин, почти смеясь. – Как учил меня Бек Нети, лишь царская кровь наделяет его этой властью. Без нашего содействия она ничего не стоит, насколько я понимаю.

Нин взглянула на него, почувствовала упрек.

– Возможно, ты прав, – признала она.

– Конечно, – ответил Каин. – Кстати, зачем это Луне утруждать себя из-за проклятий старого безумца?

Бек Нети рассмеялся. А Энки подумал: «Новый ветер гуляет по древней башне. Ветер очистит ее от старых предрассудков, пыли и нечистот, накопившихся за века».

Но Каин продолжал: завтра он соберет всех жрецов Сина, разузнает, в чем состоит их тайное знание. И только потом решит, как поступить.

Все одобрительно кивнули.

А пока договорились, что перед восходом солнца Каин вместе с царицей должен подняться на вершину башни и зажечь факел нового дня. Наверху их будет ждать Син Ака там он и узнает об этом решении.


Мужчины откланялись, пожелав царице хорошего сна. И впервые за много лет царица Нода сразу же легла в постель и заснула глубоким, спокойным сном.

Глава девятнадцатая

Устав от насыщенного событиями и переживаниями дня, Каин тоже заснул мгновенно. Но проснулся задолго до восхода солнца от неприятного ощущения, что замкнут в тесном пространстве. Понятное дело, ведь он впервые в жизни спал в доме.

И в каком доме! В огромной рукотворной горе из кирпича, с бесконечными переходами, бесчисленными залами. Жилища над жилищами внутри ступенчатых стен, вздымающихся к облакам.

Неужели он когда-нибудь научится не плутать здесь? Сейчас, ночью, внешний мир казался ему дальше и страшнее здешних людей и той роли, которую ему предстояло играть среди них. Старой боли не находилось больше места в его душе, пустоту под сердцем заполнили довольство и сознание власти, почувствовал он и, как много раз прежде, в шатре у Эмера, подумал: «Ничто так не полонит человека, как власть».

Да, он справился – это подтвердил Бек Нети. И все же на будущее ему важно разобраться, почему он смог управлять событиями минувшего вечера и не сбился. Как сказала мать «важно ни на мгновение не терять самого себя, присматриваться, прислушиваться, играть, но все время оставаться самим собой».

Он мысленно обозрел предшествующий вечер, перебрал событие за событием, слово за словом. Лишь один раз он потерял почву под ногами, почуял угрозу хаоса.

Почему?

И тут его осенило, он даже присел в постели. До него дошло: это случилось, когда жрец Луны потребовал убить незаконнорожденного.

Ведь он, законный наследник, убийца. Дважды уже убивал, и оба раза убийство приносило ему удовлетворение. Почему же на сей раз он посчитал невозможным вонзить нож в сердце предателя, заточенного в яме под башней? По мнению Бек Нети, этот человек заслуживал смерти.

А Сатана не заслуживал ее, еще меньше – Авель.

И все же холодную сталь в заточенного? Нет!

Восход солнца все приближался, и Каин мог уже различать очертания предметов в чужой ему комнате, но ничему не удавалось увести его внимание от этого вопроса.

Почему он все-таки не смог?

Неужели, несмотря ни на что, в нем, как и в других, живет то же неприятие убийства? Неужели он, как и остальные, знает: жизнь священна?

В таком случае Ева права: муки питаются чувством вины. Возможно, в глубине своего существа он сознавал, что, задушив брата, совершил преступление против жизни; преступлениям такого рода нет прощения. Значит, его удел – мучиться до скончания века.

Каину хотелось плакать, но слез не было, рот пересох, и только сердце отчаянно билось.

Теперь он ясно увидел разницу между вчерашним событием и двумя другими – удушением Авеля и ударом ножа, поразившим Сатану. Гнев, что охватил его вчера вечером, был слеп, как буря, пронесся через него, в клочья разрывая мысли.

Он был как ребенок, вышедший из себя…

И Каин увидел, как маленький Сиф, раздраженный, неуправляемый, кричит, брыкается, дерется, словно безумный. Каин вспомнил, как Ева берет малыша в объятия и крепко держит, пока не проходит его злость.

Что она говорит в таких случаях, что? Каин изо всех сил напряг память, и голос матери всплыл издалека: «Все пройдет, когда он отыщет слова, чтобы выразить свои чувства».

Найдет слова! Тот, кто способен выразить себя словами, не станет жертвой гнева – так, да? О нем, Каине, всегда говорили, что ему трудно обходиться со словами. Кажется, он совсем не говорил до пятилетнего возраста. Был нем.

Неужели гнев вернул его в первые годы детства и разум ему изменил – ведь слов не нашлось?

Долго сидел и думал Каин и наконец повторил то, что сказал Еве во вчерашнем разговоре: «Если так, сделанного не воротишь. Я никогда больше не стану ребенком, отказывающимся говорить».

Значит, чтобы совладать с этим сложным миром, он не имеет права поддаваться гневу. А когда гнев все же накатил, что подняло в нем бурю?

Ответ возник мгновенно: сознание того, что он вытесняем. Его, двухлетнего, отодвинули в сторону, когда родился Авель. И потом, еще раз, ребенок, растущий в чреве Леты, вытеснял его все больше и больше.

«Женщины изменяют», – подумал Каин и вспомнил, как Лета склонилась над новорожденным с любовью, которая не оставляла места для других привязанностей.

Так, наверное, однажды поступила и Ева.

«Никогда больше я не стану прикипать сердцем к женщине. – И он почти с удовольствием подумал о Натие, бесстрастной жрице, которая должна стать его женой. Холодная, утонченная – хорошо. – Я не настолько плох, чтобы не удержаться на расстоянии.

Я никогда не полюблю ее, не буду зависимым, нет».

Он станет искать дружбы мужчин, Бек Нети и его сына. Тепло будет, но без жара мучений, лишь доверие, согласие, общее дело.

Как с Адамом.

«Я мог бы получить от отца гораздо больше, – подумал Каин. – Я просто этого не видел, а искал утешения у женской груди. Как дитя.

Как дитя. Настолько ранимый, что сходил с ума, становясь жертвой бессловесного гнева.

Если я хочу быть взрослым и умным, я должен держаться за мужскую дружбу, – думал Каин. – И мне этого хватит».

Тут в дверь постучался Энки Бар: наступило время возжечь огонь на вершине башни.


Пока Каин совершал омовение, брился и облачался в полученные от нового друга одеяния, Энки давал ему несложные наставления: идти рядом с Нин и просто делать то, что делает она.

Как бы мимоходом он вставил:

– Ублюдок умер.

Каин поперхнулся утренним напитком, закашлялся:

– Умер? Как, вот так просто?

Энки рассмеялся.

– Конечно не просто, – сказал он и добавил: – Вчера вечером я дал ему яд.

– Ты убил его? – Каин вспомнил, как вчера вечером Энки исчезал, а потом вернулся, бледный и страшно взволнованный. – Но почему, Энки?

– Я хотел уберечь тебя… от неприятностей.

Два молодых человека стояли друг против друга на холодном полу, прямые, как лучи солнца, и Каин почувствовал, как душу наполняет невообразимая радость. Сначала он будто не понял.

– Ты взял на себя это гнусное дело, чтобы избавить меня от него?

Энки кивнул.

И слезы, которых Каин так жаждал на рассвете, хлынули из глаз, фигура Энки расплылась. Охрипшим от волнения голосом Каин попытался выразить свои чувства:

– Никто никогда ничего подобного не делал для меня.

В следующий момент постучался страж: пора идти. В дверях Каин обернулся:

– Ты лишаешь меня независимости, Энки.

Энки еще долго стоял, пытаясь понять эти темные для него слова, наконец покачал головой и пошел разыскивать отца.


Бек Нети тоже проснулся очень рано. Что-то омрачало его радость. Вчерашние события превзошли все ожидания, чудо свершилось в его древней стране, и ему казалось, что с наследником страна обретет новое величие. Так откуда же возникла эта настороженность, ощущение неясной угрозы? Едва ли тревогу разбудили жрецы Сина. Каин ведь сказал, что власть их призрачна без поддержки царского рода. Бек Нети ни на мгновение не сомневался: Каин и в дальнейшем будет направлять события столь же умело, как и вчера вечером. Нет, тут что-то другое…

В дверь, постучав, вошел Энки. Вот уже много лет отец и сын завтракали вместе на балконе с восточной стороны башни, откуда наблюдали, как шествует по лестнице царица, как зажигает огонь наверху.

Энки описал отцу отклик Каина на известие об отравлении внебрачного, рассказал о его слезах и загадочной фразе, произнесенной при расставании. Бек Нети тут же понял, откуда шло беспокойство: в то утро на стойбище у Эмера мальчик выпалил в порыве возмущения: «Одно ты должен знать обо мне. Я давно хотел умереть. Моя жизнь важнее для тебя, чем для меня».

Слово в слово передал он Энки тот разговор на стойбище, упомянув и о том, что молвил Каин, позволив уговорить себя: «Конечно, я могу поиграть в ваши мечты, в ваши миражи. – И еще: – Я всегда чувствовал себя чужаком…»

Отец и сын смотрели друг на друга, пытаясь понять эти слова. Оба думали: «Что могло лишить воли к жизни столь молодого человека?»

– Трудно понять, – протянул Энки. – Его так легко полюбить, он такой приятный…

– Это наследственное, – решил наконец Бек Нети. – Они всегда были переполнены противоречиями. Сильные и слабые, гордые и застенчивые, холодные и горячие одновременно.

Энки думал по-другому:

– Мне кажется, с ним случилось что-то трагичное, лишившее его сил.

– И это осталось в нем открытой раной…

– Да. И он прикрывает ее независимостью, как повязкой, которая не дает ему истечь кровью.

Тут они увидели Нин. Она поднималась на последнюю ступеньку, Каин шел следом, но, даже поотстав на несколько ступенек, был выше царицы. Вдруг они увидели, как Каин подхватил Нин под руку, помогая ей передохнуть и успокоить дыхание.

Сколько раз уже стоял Бек Нети, наблюдая за царицей, которая мужественно взбиралась наверх, хотя силы ей изменяли; сейчас он облегченно вздохнул, зная, о чем она думает: «Сегодня я могу отдохнуть, сегодня пусть хоть весь свет узнает, что я уже стара и немощна».

Рассвет еще только занимался, и расстояние было слишком велико, чтобы верховный военачальник и его сын смогли разглядеть выражение лиц тех двоих, что поднимались по лестнице, но оба представили себе смех Каина и нежность его жеста, когда он протянул руку, чтобы Нин могла опереться на нее перед последними ступенями.

Вскоре на башне Нода зажегся огонь нового дня на радость солнцу, встававшему с востока.

Глава двадцатая

Пульсирующая в божественных царских жилах кровь устанавливала союз между звездой и ее народом. А крепился союз стихами и песнями, молитвами и ритуалами.

Но более всего – образами. Мастера Нода столетиями совершенствовали искусство ваяния, воссоздавая живые мифы в недвижном камне и тем самым творя чудо: божественный дух вновь и вновь возрождался в земной материи.

Животворящей силой стали легендарные статуи царей, размещенные вдоль торцовой стены колонного зала. Они были высечены из огромных каменных блоков, внесенных в башню; их яркие краски ничуть не потемнели за века. Сходство изваяний с умершими царями было поразительным: издревле художник снимал гипсовую маску с лика почившего властителя, прежде чем тот обретал вечный покой в царской гробнице.

В первое же солнечное утро Нин провела Каина от статуи к статуе, называя имя каждого царя и годы его жизни.

– Это Ли Эль, великий воин, дед по отцовской линии твоей бабушки со стороны матери. А это Каль Иллу, он закончил строительство башни и основал культ бога Сина.

Четырнадцать царей и две царицы.

Каин слушал ее, кивал. А сам угадывал живую боль во всех каменных ликах – свою собственную боль.

«Ты, – думал он, – и ты, и ты тоже». Все они несли тяжелую ношу, его ношу.

На мгновение он перестал ощущать себя чужестранцем; сознание, что те же муки, ту же боль испытывали его предки, будило глубокое чувство родства.

Долго стоял он перед статуей одного из царей, умершего молодым, в лучшие годы. Всматривался в лицо статуи; живой и мертвый, взирая друг на друга, мерялись болью, заключенной в глазах.

«Брат, – подумал Каин, но тут же поправился: – Нет, не брат, гораздо ближе. – Каину почудилось, будто он ощущает пульсации крови умершего в своих жилах. Он попробовал прогнать это ощущение. – Нет, невозможно. Ведь он мертв. Он всего лишь статуя. – Но в следующее мгновение подумалось: – Нет, не мертв. Он вернулся и вложил в меня свою судьбу и свою боль».

Словно сквозь туман доходили до него слова Нин:

– Он был великим царем. Все ладилось в его руках. При нем царство сложилось, окрепло и обрело порядок.

– Он был несчастным человеком, – возразил Каин.

– Правильно, – подтвердила Нин, невольно понизив голос под влиянием сумрачности Каина.

– Как он умер?

– Мне не хотелось бы говорить об этом.

– Мое право знать, – еще раз возразил Каин, и Нин сдалась.

– Однажды безлунной ночью он поднялся на крышу башни и вонзил в свое сердце священный нож, – горестно сказала она.

И тут боль в глазах статуи обрела оттенок вины, во всяком случае, так показалось Каину. И он подумал: «Ты, наверное, как и я, не сдюжил. И однажды муки твои стали невыносимыми. О Боже, как я понимаю тебя! Наверное, как и я, в поисках первоосновы зла ты отдалился от всех, и все отдалились от тебя. Наверное, как и я, ты хранил жуткую тайну, твой поступок был столь ужасным, что в его реальность нельзя было поверить, а значит, нельзя было и поделиться с кем-либо. Ты был умельцем и, возможно, подобно мне, считал, что все это – лишь мираж:, не имеющий отношения к действительности. Ты никогда не был пленником игры и поэтому играл.

И все же ты попался в собственные сети, как и я».

– Он женился на царице из Эриду, большого города на западе, и очень любил ее. Но она была лишь ребенком, падким на развлечения и дорогие подарки. – Голос Нин звучал отстраненно, казалось, она целиком ушла в воспоминания.

«Ты, как и я, обнимал мечту», – подумал Каин, а вслух сказал:

– Оставь меня, пожалуйста, наедине с ним.

Нин кивнула, она слишком сильно была занята собственными мыслями, чтобы почувствовать себя уязвленной.

Каин долго оставался возле статуи, не давая прерваться связи времен. «Он имеет право знать, кто я», – думал он, уверенный, что и без объяснений тот, другой, его поймет.

И все же он попытался: «Всю жизнь я искал свою судьбу, безмолвно блуждал в отчужденности. Но самоочевидных ответов, тех, которые дарят людям чувство единения, я так никогда и не нашел. Трудно быть немым и искать объяснения в тишине. Ты явно знаешь, каково это.

Потом меня захватили такие запутанные и многогранные события, что слова были лишними. Но именно тут они и возникли, все же я сын Евы. Странно, слова, наверное, всегда были во мне, но я смог отыскать их – или они меня? – только когда твой народ принял меня».

Во взгляде статуи Каин прочел недоумение.

– Ты прав, – сказал он, помолчав. – Что-то другое раскрепостило меня.

И тут он вспомнил утро у реки после убийства Сатаны. В те ранние часы трава была зеленее, а река синее, чем всегда, птичье пение обладало необычайной прелестью, все испускало прекрасные запахи, все было чудесным.

– В то утро я увидел новый мир, – обращаясь к статуе, пояснил Каин, и ему показалось, что та кивнула в ответ.

– В то утро я впервые сумел поговорить с матерью и одержать победу при помощи слов, – продолжал Каин, а изваяние терпеливо взирало на него печальными глазами.

– Когда Сатана умер, слова обрели свободу, так это было. Почему? Ты должен знать: я всегда мечтал попасть туда, в Эдем, – помолчав, признался он. – Думаю, ты понимаешь: это была мечта о свободной жизни, в которой никого не отталкивают, где слова вообще не нужны. Я хотел вернуться к жизни без воспоминаний. Без воспоминаний муки быстротечны. Там, в стране детства, существовало только СЕГОДНЯ, только мгновение, полное переживаний.

«Как в то утро», – опять подумал он.

Но тут ему показалось, будто он слышит, как статуя произносит слова, которые Ева часто повторяла в последние годы: «К прошлому возврата нет».

И он покачал головой, показывая, что понимает: для него дорога в прошлое закрылась, еще до того как он вонзил нож в грудь Сатаны.

Значит, убивать его и не стоило.

Злодеяние не имело смысла.

«Может быть, я совершил месть за мать Евы и за шамана», – подумал Каин, не решаясь смотреть на статую, ибо знал: та насмешливо улыбается. В следующий миг он увидел кровь на своих руках, а потом пятна старой, засохшей и почерневшей крови на статуе. И тогда он разорвал связь времен:

– Нет, я жив. В отличие от тебя, я жив и могу еще что-нибудь сделать.

Он подумал об Энки Баре, который совершил убийство вместо него, из чувства любви к нему, Каину, поклонился статуе, повернулся на каблуках и пошел в направлении трапезной, где его ждала Нин со свежим хлебом и горячим вином.

И вновь удивил царицу, попросив, прежде чем сесть за стол, большую миску с водой и полотенце.

«Чистоплотности он научен», – подумала Нин.

С этого дня все трапезы за царским столом начинались с мытья рук.


Час спустя, слушая Каина, который расспрашивал жрецов Сина, Бек Нети дивился собственному беспокойству. Глянув через стол на Энки, он увидел, что и сыном владеет та же мысль: «Мы что, вызвали к жизни привидение?…»

Жрецов призвали в комнату для переговоров перед колонным залом. За круглым столом сидели восемь служителей бога Луны, Нин и Каин, Энки и Бек Нети. Были здесь и слепая жрица Инанны, а также Ан Ле, лишенный могущества жрец верховного бога.


Разговор начал Каин: до него уже доходили слухи, говорил он, что жрецы Луны из башни Нода лишились издревле ниспосланного им святого дара врачевания. Вот он и призвал слуг Сина, дабы узнать, что тому причиной.

Царица, казалось, испытывала мучения. Син Ака сделал попытку взять слово, но Каин, повысив голос, продолжал: поскольку ему кое-что известно о болезнях и врачевании, он прежде всего хотел бы знать, как обстоят дела с лечебными травами. Кто их собирает, как они хранятся, кто и как их использует.

За столом наступила тишина. Каин обвел взглядом череду жрецов. И в то мгновение, когда Син Ака открыл рот, Каин заметил, что лицо старейшего жреца, самого седовласого и самого неприметного среди восьмерых, пошло красными пятнами. Он жестом остановил Син Ака и обратился к седовласому:

– Тебе, кажется, есть что сказать?

Старик начал с трудом подбирать слова, он явно испугался.

– В стране нет уже колоквинта, – промолвил он. – Его горькие зерна хорошо помогали от нарывов, но вот уже много лет мы не получаем их. Это плохо, поскольку нарывы нередки. Касторового масла тоже давно нет: никто больше не выращивает клещевины.

Лоб Каина сморщился.

– А валериана? – спросил он. – Опиум?

Это-то доступно? А кто собирает крапиву, которая помогает от жара, кто сушит ее и пакует? Если нет колоквинта, почему не попробовать толченую кору смоковницы, смешивая ее с грибом? Это средство даже лучше помогает от нарывов, насколько я понимаю.

Старик запутался в словах, еще больше оробел. Наконец собрался с духом:

– Велика вина моя, но я все же пытался поддерживать знания о лечебных травах и пополнял запасы. Но никто больше не считал это важным.

Тогда Каин впился глазами в Син Ака:

– Я возлагаю ответственность за это на тебя. Почему ты пренебрег важнейшими знаниями – ведь речь шла о лечении больных людей?

Син Ака отвел взгляд, но ответил твердым голосом:

– Сами по себе травы не нужны, ведь исцеляет сила божественной крови, а наша царица стара и малокровна.

– Ты упрям, – возразил Каин. – Целебная сила идет от земли, из нее берут силу растения и превращают в благо для людей. Если ты этого не понимаешь, значит, плохо справляешься со своим делом.

Нин почувствовала, как гнев ее набирает силу, она поняла: юноша, пожалуй, прав. Жрец посмел переложить вину на нее, чьи силы иссякают. Сквозь слепящую пелену негодования доносились до нее распоряжения Каина: немедленно привести в порядок земли около башни, отрядить людей на сбор трав, уже в этом году развести их поболее. Каин обещал, что сам проследит за работами, укажет, какие травы сеять и как их выращивать.

– Я хочу, чтобы этого человека казнили, – резким от гнева голосом изрекла Нин, указав на Син Ака.

Каин заколебался, потом поклонился ей:

– В этой стране право судить принадлежит тебе, я склоняюсь перед твоей волей. Но с твоего разрешения я хотел бы послушать самого Син Ака. Пусть скажет, что сделал для восстановления могущества страны.

Белый как полотно Син Ака взмолился:

– Я понимаю, ты человек больших познаний. Но, как и я, ты ведаешь: сила в божественной крови и святых словах.

– Каких словах? – удивился Каин.

– Молитвах. Несмотря ни на что, я читал их каждую ночь и каждый день, чтобы отводить немощь и зло от Нода.

Какие молитвы? – переспросил Каин, подумав: он безумен, но в его словах есть доля правды.

– Прежде всего, божественный «Длинный ряд», – ответил Син Ака. – Если вы убьете меня, в стране не останется никого, кто их знает, и всем вам будет плохо.

За столом опять наступила тишина. Нин была напугана. Лишь Каин оставался собран и задумчив: о чем говорит жрец? Потом вспомнил заклинания, которые читал Адам, призывая дождь в засушливые годы. Не о том ли речь? А как начиналось заклинание?…

В следующий миг он вспомнил, начал читать, тихо, медленно, задумчиво.

Вот тут-то Каин лишил жреца последнего, что придавало смысл его жизни. На глазах у всех власть Син Ака рухнула, а с ней – и все, что путало остальных.

Не без достоинства поклонился Син Ака Каину:

– Я вижу, ты владеешь и этим знанием. Значит, я больше не нужен. Ты спокойно можешь позволить царице лишить меня жизни.

Но Каин не хотел ничьей смерти. Он искал поддержки у Бек Нети, умоляя Нин.

– Прошу, прояви милость, царица, – сказал он. – Син Ака более не будет верховным жрецом, но позволь сохранить ему жизнь.

Нин, сжимая тонкие руки, думала о том, что вина лежит и на ней. Почему позволила она жрецу Сина забрать столько власти над собой и всей страной? Она знала, когда это началось: конечно же, в те омерзительные ночи, давным-давно. От ее покорности подпитывалась сила жреца, сила же Инанны уменьшалась, а могущество Ана иссякло вовсе.

И, внезапно нарушив тишину, она изрекла:

– За этим столом присутствует та, что более всего пострадала от власти Син Ака. Это старая жрица Инанны. Ей и выносить приговор.

Все глаза обратились к слепой пророчице, а та улыбнулась беззубой улыбкой и тихо, но с ударением на каждом слове молвила:

– Но вы же все видите: он уже мертв. И хватит об этом.

Каин поблагодарил ее кивком головы. На сердце Нин тоже полегчало.

Только Бек Нети подумал: «Не пожалеть бы нам…»

Перед тем как все закончилось, Нин обронила:

– Я только что узнала, что ублюдок умер этой ночью.

И вновь шумок удивления пронесся меж собравшихся.

– Мне не пришлось браться за нож, чтобы он умер, – проговорил Каин тихо, словно самому себе. Он и не представлял, какое действие произведут его слова на собравшихся, которые, не зная о поступке Энки, решили: власть наследника столь велика, что ему не надо никакого ножа, чтобы лишить человека жизни.

Позже они с Энки долго смеялись, осознав, что из этого вышло: хорошо сказано, Каин, надолго запомнится.

Только Бек Нети хмурился: что-то во всем этом ему не нравилось.

Глава двадцать первая

Так никогда никакой бог и не прикоснулся к сердцу Каина. В детстве, слушая молитвы отца под яблонями, он не постигал ни смысла их, ни пользы. Позже он стал рассматривать постоянную борьбу Адама с высшей силой как одно из множества явлений мира людей, чувствуя себя в нем чужим и не понимая его. А бесконечные речи Евы последних лет о Свете в ней самой и во всем живущем на земле производили на него неприятное впечатление, угрожая ему, причиняя боль и мучения.

Живой бог. Нет, этого он не мог осознать. В конце концов он начал думать, что нашел разумное объяснение потребности людей в богах. Боги – образы, превосходящие, вероятно, значением и силой все другие выдумки, измысленные людьми для толкования непонятной им действительности.

Боги – порождение человеческого страха перед необъяснимым, думалось Каину. Удивительно, но на большинство людей это действует.

Неслыханное могущество образов проистекает, очевидно, из страха.

Страх обладает огромной и действенной силой, и божественные образы, подпитываясь страхом людей перед ними, преобразуют ее. Жрецы Сина знают это, ведь их власть основывается на пробуждении у человека страха перед неведомым. Но они так и не научились преобразовывать страх и обращать его силу на пользу людям.

Почему? Об этом часто и много рассуждали Энки и Каин.

– Сами они, наверное, тоже живут в страхе. А может быть, никогда по-настоящему и не верили в своих богов, – сказал однажды Каин.

Энки рассмеялся:

– Конечно же. Легко стать жертвой кошмаров тому, что отправляет обряды в ночном мраке под защитой одной лишь коварной Луны.

Но Каин не слушал его, продолжая рассуждать:

– Если люди не сумеют вдохнуть жизнь в своих богов, они отдадутся во власть страху.

Энки не понял сказанного и, как обычно, подумал: «Он слишком сложен для меня».

Бек Нети не одобрял их разговоров; он старался подталкивать их к действию: созданию новых культов, возрождению старых и введению новых обычаев. Такая работа была бы благодарной, ведь ноды потрясали Каина своими необычайными способностями. Как удивительно быстро удалось ему найти замену верховному жрецу. Старший сын одной из знатных семей, принадлежавшей касте воинов, тот с самого рождения был посвящен богу Ану, Всевышнему.

Ан Нам был высоким, таким же высоким, как и Каин, и красивым, удивительно красивым, как казалось Каину, никогда прежде не видевшему светловолосого человека с голубыми глазами.

Каин сразу же потерялся в этих глазах; сначала ему было трудно слушать то, что говорил этот человек. Что-то напоминал ему светлый блеск в их голубой радужке. А! Реку, реку ранним утром, когда мир обновляется. В этом человеке был тот же покой, что и в текущей воде, каким-то удивительным образом умиротворяющий сердце Каина.

Ан Нам, пристально взглянув в глаза Каина, понял, что наследник не слушает его, а погружен в свои печали. И он тут же замолчал посреди фразы, но не потому, что его не слушали, нет, просто он обратился к Ану с мольбой, прося сил помочь молодому царевичу.

Придворные отсчитывали мгновения многозначительной тишины. Наконец Нин решила вмешаться, но Бек Нети остановил ее движением руки. Он уже понял: что-то произошло в этой тишине, жест его помог и Нин догадаться.

Наконец Каин сам прервал тишину. Покинув мыслями утро и реку и обратись ими к тому, кто обладал чистой радостью струящейся воды, он возгласил:

– Хорошо, ты будешь нашим главным жрецом и моим поводырем на пути к твоему богу. Тебе я передам тайные слова.

Так в Ноде родился новый культ, и отныне страна могла рассчитывать на новую силу. А Каин, одинокий Каин, обрел еще одного друга.

Однако ночью он проснулся от дурного сна и вновь почувствовал муки, сжимавшие его сердце. «Никуда-то вы не делись, – подумал он. – Просто из пространства под грудной клеткой перебрались прямо в сердце». А что он видел во сне?

Хорошо сознавая, что поспешность способна спугнуть сны, Каин постарался осторожно вызвать в себе чувства, связанные с ночным видением; ему это удалось, и он стал потихоньку собирать их в своем сознании. Чувства эти были связаны с Авелем, с тем утром на пашне, когда они совершали жертвоприношения. Да, бог Адама принял жертву Авеля, но отказался от жертвы Каина.

Так сказал тогда Адам.

Не помогли и слова Евы, разумные слова. Каин принес в жертву хлеб на корню, Авель – овцу. Овечья шкура горит как трут, дым поднимается к небу, прямо к Богу; а жертва Каина полна земных соков, она влажная, и дым от нее стелется по земле.

И тогда Каин проклял Бога – сейчас он это вспомнил. А еще то, как из-за этого «проклятого бога» его подхватила буря. Он пожертвовал братом, задушил его.

Нет, он не тот, кто ради осознания своего превосходства станет удивляться власти божественных образов над человеческим разумом. Он на себе ощутил их силу, теперь-то он знает, что может статься с тем, кто разозлится на Бога.

Наказанием за это будут муки.

Причем муки истинные, самые истинные из всего, что пережил Каин. Так, может, и Бог истинен?

Завтра он должен расспросить об этом человека, у которого глаза как вода в реке. Может быть, он знает ответ.


Утром пошел дождь. Зажигая огонь на вершине башни, Каин встретился взглядом с прищуренными глазами Син Ака и возненавидел свою новую жизнь.

Однако он внутренне собрался и по заведенному порядку сопроводил Нин к столу, уже накрытому для утренней трапезы, поел, безотчетно предавшись на короткий миг мечте о синих горах, равнинах, лесах. Ему очень хотелось вернуться к реке и уединению.

Страж объявил о приходе Бек Нети. Тот, войдя, остановился у двери и в одно мгновение понял, что творилось в душе Каина. И когда, по обыкновению, Нин спросила о распорядке дня, Бек Нети ответил:

– Я думаю, что сегодня Каин и Энки совершат поездку вниз по реке в имение у подножия горы. Каину нужен отдых и перемена впечатлений.

Нин была недовольна, а Каин, наоборот, подумал в восторге: «Он читает мои мысли и заботится обо мне. Ради него я должен согласиться». А потом вслух сказал:

– Благодарю тебя. Это будет прекрасно. Надеюсь, и ты поедешь с нами.

– Это невозможно, – возразила Нин.

– Нет, мой царевич, мы не можем оставить царицу. Да и вам явно будет веселее без старика, – улыбнулся Бек Нети.

– Не думаю, но понимаю, – кивнул Каин и быстро добавил: – Но до отъезда я хотел бы встретиться с новым жрецом Ана и передать ему священные слова. А когда я вернусь из поездки, надеюсь, он будет встречать меня на вершине башни по утрам.

Бек Нети вздохнул, сказанное он воспринял как вызов, публичное признание того, что власти жреца Луны пришел конец. Но Каина неожиданно и радостно поддержала Нин:

– Да будет так! Ты действительно храбр и быстр на решения.

На этот раз рассмеялся Каин:

– Я смотрю на это иначе. Но не в моих силах каждое утро встречать Син Ака. Если ничего не изменится, я воткну в него нож!

И поймал себя на мысли: «А ведь это недалеко от истины». Но Нин и Бек Нети улыбались, приняв сказанное за шутку.

Бек Нети ушел предупредить Энки о поездке. Пусть молодые люди не торопясь в небольшой лодке отправятся к загородному дому Энки, до которого надо плыть полдня вниз по течению реки. Там их будут ждать жена Энки и его дети, а Натие отправится туда верхом незамедлительно.

«Любовь, – сказал Бек Нети самому себе. – Чистый воздух, свобода и любовь – вот что я противопоставлю его печали. Они мои сильные союзники». И с удовольствием подумал при этом о своей умной дочери. Пусть покажет, чему научилась у жрицы Инанны.

Вернувшись к себе, он послал за новым жрецом Ана. Потом отправил за жрицей Инанны, вызвал Энки, который принимал военачальников с северной границы. Как только все собрались, он рассказал о своих замыслах и с удовлетворением увидел, что Энки радуется, как жаворонок.

– Я давно мечтал познакомить его с женой и детьми, – сказал Энки.

Натие, в свою очередь, серьезно вникла в намерения отца, кивнула, все же покраснев. Старая жрица возрадовалась: тайная свадьба вдали от мрачной башни как раз то, что необходимо молодым.

– Не беспокойся, – обратилась она к Бек Нети. – Натие прилежно изучила искусство любви. Она освободит наследника от всех мучений, а это ему сейчас необходимо более всего.

«Она тоже знает», – подумал Бек Нети.


В зале для тайных переговоров Каин со всей серьезностью передавал святые слова новому старшему жрецу. Голубоглазый выучил их быстро.

«Один Сатана знает, точно ли я их помню, – подумал вдруг Каин, а еще: – Да ладно, какая разница?» И, обращаясь к Ан Наму, добавил:

– Я очень хотел побольше узнать о твоем Боге. Мне кажется, что я встречался с ним лишь один раз, и то к несчастью для многих.

– Ты встретил не Его, – спокойно возразил Ан Нам. – Бог учит лишь того, кого признает и кто познал самого себя.

Каин затаил дыхание от удивления, подумал немного и добавил:

– Тогда я ничего не знал о самом себе.

– Значит, ты встретил не Его. Теперь ты сам это видишь, – повторил голубоглазый. – Лишь тот, кто многие годы с упорством и смело решается заглянуть в самого себя и вытаскивает все свои темные чувства и скрытые мысли на свет, тот постепенно учится понимать, что такое Бог.

Каин от потрясения с трудом подбирал слова:

– Как раз это я и делаю: каждый миг уединения я использую на то, чтобы заглянуть в себя и разобраться в том, что увидел. А это трудно – чаще всего я нахожу лишь тьму, помрачение рассудка.

Теперь улыбнулся Ан Нам:

– Это хорошо, мой царевич. Ты на пути к Богу.

Каин почувствовал, как румянец негодования залил его щеки:

– Я начинаю думать, что ты безумен, как и все жрецы. Как может быть, чтобы человек заключал в себе лишь мрак и муки?

– Но это неправда, Каин. Муки существуют лишь на поверхности, а мрак ты создаешь сам. И в тебе достаточно мужества, чтобы пройти через все это, добраться до света в твоей душе, а там ты и встретишь Бога.

«Он такой же, как и Ева», – подумал Каин и почувствовал ту же угрозу, что испытал, когда мать говорила о Свете.

– А откуда ты знаешь, что мой мрак не глубок, как преисподняя, и что во мне нет зла?

Голубоглазый ответил, не отводя взгляда от Каина:

– А ты когда-нибудь видел, что происходит, когда среди людей, что заняты общей работой, появляется злой человек?

– Мой опыт общения с людьми слишком мал, – ответил Каин. – Но я могу представить себе, что он быстро отравит жизнь сотоварищам, отняв у них радость и силу.

– Вот именно. А теперь посмотри, что произошло в Ноде, после Того как ты пришел сюда. К людям вернулась радость, страх их покинул, и они вновь обрели надежду.

– Но все это происходит лишь от их пресловутой веры в священную кровь, – возразил Каин, забыв об осторожности.

В голубых глазах мелькнул смех, уголки рта главного жреца вздрогнули. Не выдержав, оба рассмеялись. Но, прогнав веселость, Ан Нам сказал:

– Ты ошибаешься, мой царевич. Многие властители Нода были безумны, внушали ужас, навлекали беду на свой народ. Люди и от тебя не ожидали ничего хорошего. Тебя приняли лишь потому, что с твоим появлением должна была восстановиться магическая связь с богами.

«Возможно, он прав, – подумал Каин. – Руки печальных царей из тронного зала в крови. И в этом причина их печали».

– Ты ничего не знаешь обо мне, – произнес он громко, словно отрезал. – Ты не можешь судить обо мне по той малости, что я успел сделать. Ни ты, ни я не знаем, что может случиться в твоей стране, когда мрак вновь завладеет мной.

Впервые за весь разговор Ан Нам возмутился:

– Ты сам признался, что пробовал проникнуть в глубь себя. А тот, в ком нет ничего, кроме мрака и ужаса, не пытается сделать и первого шага.

Каин хмыкнул:

– Между мной и теми, кто не решается лишь одно различие. Оно состоит в том, что я ничего не боюсь. Я избавлен от страха.

Ан Нам рассмеялся прямо ему в лицо:

– Извини меня, но то, что ты говоришь, невозможно. Весь мрак и вся злоба порождены страхом. У Бога на земле есть лишь один враг – страх, гнездящийся в сердце человека. И если ты не боишься – ты добр, это так просто.

Глава двадцать вторая

Они медленно плыли вниз по течению. Небо прояснилось, и все вокруг благоухало после недавнего дождя. Жаркое полуденное солнце жгло кожу. Энки сидел у кормового весла, перекинув ноги за борт и болтая ими в речной воде. А Каин лежал посреди лодки и одной ногой лениво управлял шкотом, стараясь поставить парус по ветру.

Но ветра почти не было.

Сначала они поговорили о людях, что толпились вокруг Каина и низко кланялись ему, пожимая при этом руку. Энки давно отказался от стараний уговорить Каина воздержаться от рукопожатий с каждым встречным. Новый обычай уже распространился среди нодов.

Потом Каин смущенно повел речь о разговоре со жрецом Ана – мол, народ считает, что его легко любить.

Энки смеялся:

– Такое можно услышать повсюду. Люди быстро это поняли. Даже странно: на тебя невозможно злиться.

Каин схватил ковш и плеснул водой в Энки. Но тот продолжал смеяться:

– Только и всего?

В лодке наступила доверительная тишина. Им было хорошо вместе, с самого первого дня. Приязнь и любопытство переросли в дружбу, спокойную, открытую. С теплым чувством, без нажима Энки учил Каина разбираться в самых сложных, видимых и невидимых узорах жизненной ткани Нода.

Но Энки сказал Бек Нети:

– Это я учусь у него.

И Бек Нети кивнул: он все понял. Даже ему самому пришлось признать, что способность Каина смотреть на вещи новыми глазами и другим помогает находить новые точки зрения, обретать новый взгляд.

Каин высвободил энергию дряхлеющей страны. Верховный военачальник и его сын с удивлением наблюдали, как всего за несколько недель новых дел было начато и перемен свершилось куда больше, чем за многие предыдущие годы. Каин легко брался решать затруднения, быстро отыскивал выход, и каждый разговор заканчивался коротким: «Хорошо, так и сделаем».

– В нем нет места сомнениям, ни капли осторожности, – говорил иногда огорченный Бек Нети.

– Зато мы своей нерешительностью чуть не довели страну до гибели, – уточнял Энки.

Обо всем этом размышлял Энки, сидя у весла. Время от времени он поливал голову водой из ковша. Энки плохо переносил жару.


– И еще Ан Нам сказал… – прервал тишину Каин и запнулся в смущении.

– Что? – спросил Энки.

– Он сказал, что народ любит того, кто сам… да, кто сам способен любить.

Каин покраснел, но Энки сделал вид, что ничего не заметил.

– Но это же само собой разумеется, – только и сказал он.

И когда Каин наклонился через борт и окунул гудящую голову в прохладную воду, его ступня выпустила шкот, и парус, как мятая тряпка, обвис вдоль мачты.

– Этого я никогда не понимал, – проговорил он, выпрямляясь.

– Всего труднее разглядеть то, что касается тебя себя, – пояснил Энки. – Другим виднее.

Каин кивнул: возможно, так оно и есть.

Ему хотелось поделиться с Энки еще одной мыслью из того взволновавшего его разговора:

– «Тот, кто не боится, добр», – сказал Ан Нам. И в нем не было ни тени сомнения. «Это так просто», – добавил он.

Энки присвистнул от удивления: мысль была нова и для него.

– Но это я видел лишь с другой стороны, – ответил он.

– С какой?

– Страх часто делает человека злым. Тот, кто поступает дурно, почти всегда пребывает в страхе.

Оба опять замолчали. Каину хотелось обдумать еще одну мысль. Он вновь лег, сделал еще одну попытку поставить парус по ветру.

Вскоре Энки начал рассказывать о жене и детях: сыну еще нет года, но он уже ходит, а дочь такая хорошенькая…

Все это звучало мило, но скучно, и Каин почувствовал, как к нему подкрадывается сон, он попытался сопротивляться дреме, но сдался и уснул. Проснулся он, когда Энки, плеснув воды ему на голову, засмеялся и крикнул:

– Ты самый самовлюбленный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Как только разговор переходит с тебя на других, ты тут же засыпаешь.

– Ты прав, – серьезно ответил Каин, задетый за живое.

– Нет, Каин, нет, – возразил Энки. – Я шучу. Правду сказать, мы слишком мало говорим о тебе, ты молчишь о том, кто ты и что чувствуешь.

– Но я всегда думаю о самом себе, – ответил Каин.

– А кто этого не делает? – возразил Энки. И оба рассмеялись.

– Время перекусить, вот я и разбудил тебя. Энки направил лодку прямо к тростниковым зарослям на теневой стороне.

– Хорошо. Но сначала искупаемся. Здесь очень много тины.

– А там слишком глубоко, – возразил Энки. – Хотел бы я знать, чем кончится такое купание.

Энки не увидел хитрого блеска в глазах Каина, удивленно подумавшего: «Он не умеет плавать. Вот потеха».

Они с волчьим аппетитом набросились на хлеб, сыр, копченую рыбу и молотое мясо, сильно приправленное пряностями, ставшее любимым блюдом Каина в Ноде. Энки разбавил вино водой.

– Мы на реке и в лодке должны сидеть уверенно.

Каин рассмеялся:

– Ты явно боишься реки.

Когда после еды они вновь вытолкнули лодку на воду, ветер уже окончательно стих и ставить парус не было никакого смысла. Лодка двигалась медленно, как ленивое послеполуденное солнце по синему небу.

– Надо было взять весла, – заметил Энки.

– Слишком жарко, чтобы грести, – возразил Каин и через мгновение добавил: – Я могу повести лодку.

– О-го! Пойдешь по дну перед лодкой и потянешь? Хорошая мысль. Прошу передать привет богу реки там, на дне.

– Передам, – пообещал Каин, снял одежду, завязал вокруг талии один конец длинной веревки и спиной перевалился через борт лодки.

До того как Каин исчез на глубине, Энки принимал происходящее за шутку. Но теперь он испугался, выпустил из рук весло и схватился за веревку, чтобы вытянуть Каина. Но Каин вынырнул перед лодкой, как пробка, и поплыл вперед, рассекая воду сильными гребками. Лодка набрала большую скорость – Энки даже чуть не выпал за борт, но все же сумел сесть и взять в руки кормовое весло.

– Ты же хотел посмотреть, что значит купаться на глубине, – крикнул ему Каин.

– О Сатана, что ты делаешь? – испугался Энки.

– Плыву, – ответил Каин. – Это умение даровано потомкам богов.

И Энки рассмеялся, да так, что чуть вновь не вывалился за борт.


Река свернула на восток, огибая горную цепь у южной границы Нода. И они увидели высокие горы, синеющие в небе, и почувствовали прохладу, спускающуюся к земле. Вновь подул ветер. Усилилось и течение, словно река решила собраться с силами, чтобы обогнуть гору. Каин наслаждался каждым движением руки, водным привольем и напряжением собственного тела. Подплыв сбоку, он с помощью Энки забрался в лодку, ощущая усталость и счастье.

– Жизнь в Ноде бедна трудом, который требует телесных усилий, – изрек он.

– Надо взять тебя поохотиться на львов, – ответил Энки.

Каин рассмеялся: нет, они по-разному смотрят на труд. И на женщин тоже.

Одеваясь и расчесывая мокрые волосы, Каин стал рассказывать, как Ева, его мать, путешествуя, однажды провела ночь у реки на дереве, у подножия которого бродил лев, и как она справилась со страхом, бросая в зверя горящие щепки. Энки в этом рассказе поразила не опасность положения, а совсем другое.

– Как это можно было отпустить женщину одну в такое путешествие? – недоумевал он. – К тому же столь высокую родом?

Но Каин рассмеялся:

– Знал бы ты мою мать, понял бы, какие смешные вещи говоришь. Она самостоятельный человек, мужественнее я никого не встречал.

Заблестели заросли тростника, показалось открытое поле, сады. Они приближались к усадьбе Энки, укрытой высокими смоковницами.

Каин почувствовал радость: ему так давно не хватало деревьев. «Нам надо разбить сады в Ноде», – подумал он.

Каменная пристань в несколько метров высотой была построена с учетом весенних паводков. От нее к дому вела красивая лестница. Две женщины и трое детей встречали их радостными криками. Одна из них, высокая и стройная, была Натие. Каин послал Энки удивленный взгляд и заметил, как у того дрогнули уголки рта.

– Мой отец продумал каждую подробность этого богатого впечатлениями путешествия, – усмехнулся Энки, и Каин почувствовал биение своего сердца, напряженное и восторженное.

– Я люблю Бек Нети, – выпалил он, и Энки облегченно вздохнул. Он все же немного боялся, не зная, как Каин отнесется к появлению Натие.

Жену Энки звали Шам Ли. Для такого имени имелась причина: солнечные блики и тепло распространяла она вокруг себя, кругленькая и маленькая, как солнце погожим утром. Она была первым человеком в Ноде, кто сам протянул Каину руку. Дети последовали примеру матери, приветствуя его.

– До нас дошли слухи о новом царственном приветствии, и мы долго упражнялись, – сообщила она. – Надеюсь, ты оценишь.

– Конечно, – улыбнулся Каин. Однако, здороваясь с Натие, он обнял ее. – Приятная неожиданность для меня.

И Натие мило покраснела.

Шам Ли расцеловала Энки и сказала:

– Дал бы мне знать, что он так красив.

– Красив! – фыркнул Энки. – Это рыба. – И рассказал, как Каин, плывя перед лодкой, увлекал ее за собой при безветрии. Глаза Натие округлились от удивления, а Щам Ли кивнула: в ее родных краях, среди северных гор, люди плавали в озерах, это она сама видела еще ребенком.

– И все они – божественные потомки – объявил Энки.


На закате солнца они сели за стол на большой террасе, выходящей на реку. После пиров на стойбище Эмера он нигде не едал так вкусно, заверил Каин Шам Ли, благодаря за угощение.

– В башне лишь набивают желудок, чтобы умолк до следующей еды, – пояснил он.

– Но там много искусных поваров! – удивилась Шам Ли.

– Неужели? – спросил Каин. – Мне казалось, что еду доставляют из воинских кухонь вокруг стены.

Все рассмеялись, а Натие подумала: «Каин прав. За время правления Нин всякая радость исчезла из царского двора. Это надо будет изменить».

Сама она в этот вечер ела много и чувствовала биение своего сердца. Как и Шам Ли, она украдкой рассматривала Каина: как он красив, как невероятно привлекателен. А Каин думал: «Как она прекрасна. Жаль, что так молчалива. Холодна? Нет, я ошибался. Она полна ожиданий». И Каин почувствовал жар своей кожи.

Глава двадцать третья

Стемнело. Энки и его жена ушли в дом 1 им хотелось побыть друг с другом и с детьми. Натие и Каин отправились гулять по берегу. Оба чувствовали некоторое смущение. Они поднялись на самый верх каменной пристани, чтобы встретить восход луны, появлявшейся из-за гор.

– Неужели ты действительно можешь передвигаться по воде? – спросила Натие.

– Конечно. Хочешь попробовать?

Натие посмотрела вниз, на глубокую воду у пристани, содрогнулась, прошептала:

– Да, если ты будешь держать меня.

– Мы должны раздеться, – сказал Каин и вызывающе прищурился, разглядывая прекрасную девушку в изящном наряде, расшитом чудесными жемчужинами.

Натие медленно скинула свои одежды, затем распустила длинные темные волосы, сколотые гребнем. Она была нежна, скромна и маняща одновременно. Каин мгновенно разделся, крепко обнял ее, почувствовал, как маленькие упругие груди, уткнулись в его грудь, и подумал: «Я с ума сойду». Потом объявил:

– Когда мы прыгнем, ты глубоко вдохнешь, а потом, в воде, будешь держать рот закрытым.

Она кивнула, бледная от страха.

А он прыгнул, держа ее руками, чувствуя, как она сперва окаменела от ужаса, когда они погрузились на глубину, а потом расслабилась и стала хватать ртом воздух, когда они вынырнули на поверхность. Он положил ее себе на спину:

– Сейчас крепко держись за мои плечи, и мы поплывем к другому берегу.

«Даже сама Инанна не могла бы представить такого», – думала Натие, фыркая.

«И самые плечи тут станут средоточием похоти», – думал Каин, плывя и спиной чувствуя ее груди.

Они добрались до берега, нашли там местечко с мягким и белым песком, и Каин еще раз с удивлением подумал: «Неужто и это устроил Бек Нети?» Потом он взял ее так медленно и так мягко, как только мог, боясь напугать, переполненный нежностью.

Когда звезды взорвались в нем, он перевернулся на спину, ожидая опустошения и одиночества, следовавших обычно за мгновениями любви. Но Натие прильнула к нему, полулежа на его груди, целуя его глаза и волосы, нос и щеки, играя с его губами, шепча, ласкаясь.

Каин почувствовал такую благодарность, что ему захотелось плакать. «Эта девочка, – думал он, – понимает страх одиночества, не закрывается. Она другая».

Он слегка прикусил ей нос, шепнул:

– Ты была мужественна, когда прыгала.

– Да, – ответила она, – находиться в нежных объятиях, а потом плыть верхом на твоей спине – это, конечно, мужественно и весело.

Каин рассмеялся: как она прекрасна!

Потом они опять любили друг друга, и Каин познал игру, такую восхитительную и сложную, какой и представить себе не мог. Она то вела его вверх, к звездам, то увлекала в головокружительное падение к земле, зелени, чтобы затем вновь начать восхождение, снова, снова и снова. Все строилось на гармонии, сыгранности, понял он: когда его движения были слишком быстры для нее, она удерживала его на мгновение, и он научился пережидать в ней, чтобы затем пуститься опять вверх, вверх. С падением они тоже справлялись в полном согласии, и там, внизу, в цветущем саду ее грота, границу земного бытия пересекали одновременно и попадали прямо в Белый Свет.

«Теперь я больше никогда не буду одинок», – подумал Каин, вернувшись к действительности и увидев полумесяц, который уже обогнул горную гряду и удивленно взирал на них.

– Глазей, глазей, я тоже дивлюсь, как и ты.

– Но куда более усталый. Он на взлете, не то что ты, – пошутила Натие.

– Это правда, – рассмеялся Каин, так громко, что эхо разнеслось по всему берегу.

Потом они, как ни странно, начали мерзнуть, Натие даже задрожала.

– Быстро в воду, – велел Каин, и Натие на сей раз узнала, что речная вода ночью теплее воздуха.

Пока Каин плыл, неся девушку на спине, он вспоминал Лету, нежно и грустно. В ней он искал путь возвращения к жизни и к матери, начало начал. Но она сама была еще ребенком, рано познавшим различия между мужчиной и женщиной, и это познание было примитивным и грубым, как это водилось у кочевых племен. Как же ей было понять, чего он искал, что ему было необходимо для выживания?

Часто он поступал с ней скверно и очень этого стыдился.

Жертвами были оба.

Натие и Каин взобрались на пристань, кое-как натянули оставленную там одежду и прошмыгнули в дом, в большую комнату, приготовленную для них. Обувь они забыли на берегу, чуть не до смерти перепугав стража, который нашел ее некоторое время спустя. Он разбудил Энки, тот выскочил в ночь, к ужасу своему, в свете луны увидел брошенные туфли и опрометью кинулся в гостевую комнату.

Там он обнаружил Каина и Натие в объятиях друг друга на большой постели. Их мокрая одежда кучей лежала на полу. Энки подмигнул стражу, и, поняв друг друга с полувзгляда, они оставили обувь перед дверью и разошлись. Энки, очень довольный собой и сестрою, вернулся к Шам Ли:

– Где человек-рыба празднует свадьбу? В реке, а где же еще?


– Ты сын звезды?

Каин проснулся от пристального взгляда круглоглазои девочки, склонившейся над ним. Это дочь Энки пришла со слугами, принесшими завтрак на подносе.

– Да, – ответил он. – И передай твоему отцу, что сын звезды думает остаться в постели всю первую половину дня с русалкой, которую он вытащил из реки.

– А где она? – затаив дыхание, спросила девочка.

– Вон там, – ответил Каин и показал на Натие, дрожавшую от смеха.

– Ай, это же моя тетя!

– Ребенок без воображения. А теперь беги и скажи то, что я велел.


В гостевых покоях вновь началось удивительное путешествие – вверх, на головокружительные пики, и вниз, в мягкие долины.

Каин был счастлив, как дитя, счастливее, чем когда был ребенком.


У Натие были длинные, в пояс, курчавые и темные, как и у брата, волосы. Они не слушались гребня после купания в реке. И Натие теперь вертелась перед зеркалом, пытаясь укротить локон за локоном.

Каин лежал в постели и украдкой рассматривал ее отражение в зеркале: стройное тело, тонкая талия, маленькие упругие груди.

Покраснев, она обернулась, спросила:

– Я хороша, правда?

– Хороша? – не понял Каин.

– Да, в искусстве любви. – Сейчас щеки ее пылали.

Но удивление Каина не проходило.

– Ты вернула мне жизнь, а теперь спрашиваешь, хороша ли ты. Иди сюда, пока я буду причесывать тебя, ты объяснишь мне, что ты имеешь в виду.

Натие села на постель, а Каин, стоя позади нее на коленях, стал терпеливо расчесывать ее локоны.

– Понимаешь, – сказала она, – я стала жрицей Инанны не потому, что хотела иметь мужа – ведь царский дом был обречен умереть вместе с Нин. Я просто хотела вернуть к жизни культ Инанны, познав таинства Великой Матери.

– Понимаю, – тихо сказал он. – Ты этому научена и потому смогла меня возродить.

Натие от удивления вздрогнула: не так она понимала все это. Таинства – одно дело, любовное искусство, которому она обучена, другое. Но конечно же, все не так, он прав. И она вспомнила, что Бек Нети часто говорил о Каине: «Он заставляет тебя иначе смотреть на вещи, улавливать взаимосвязь». И, медленно повернувшись к Каину, она произнесла:

– Знай: я никогда не думала, что смогу любить так, как я люблю тебя.

Каин поцеловал ее, и любовное путешествие продолжилось, и так до бесконечности.

Глава двадцать четвертая

– Вы должны понять: я хочу жить на земле, – взмолился Каин, но Бек Нети и Нин лишь покачали головами.

Нин злилась: вот уже многие столетия башня служила желанным приютом для царей Нода, могла бы служить и для Каина с Натие. А Бек Нети основывал свои возражения на другом: если царь и его семья живут в башне, их легче защитить в случае войны или бунта.

– Бек Нети, – возразил Каин, – что это за война, которая настигает тебя как гром среди ясного неба, да еще так быстро, что не успеешь и до башни добежать? О каком бунте ты говоришь? Разве кто-нибудь из нодов подумывает о бунте?

Бек Нети вынужден был сдаться. Даже Нин замкнула уста. В постоянной радости пребывало ее сердце: народ любит молодого царя, каждый день тому находятся подтверждения. И все же она сказала:

– Ты всегда добиваешься своего, Каин. И самое худшее, делаешь это так, что на тебя невозможно сердиться.

Глаза Каина засияли, от былой тоски не осталось и следа после свадьбы с Натие. «Я знала, я всегда знала: союз между моим домом и домом Бек Нети должен принести благословение. Боги давно этого хотели», – думала Нин, немного печалясь, что милость исполнить волю богов выпала именно Каину и Натие, а не ей.

Уже летом Каина увенчали царской короной. Так захотела Нин. Она стара и устала от дел, желает наконец насладиться покоем, заявила владычица.

Получив власть в свои руки, Каин с неистощимой энергией взялся за дело. Больше всего сил отдавал он земледелию – разработке огромных пространств вдоль реки, прокладке каналов и орошению все новых и новых земель. Но не только этим был он занят. Он стал и великим строителем, повелел воздвигнуть два новых храма у подножия башни, посвятив их Ану и Инанне. А теперь задумал соорудить новый дворец для себя и своей семьи.

Шум крупной стройки сопровождал их жизнь вот уже долгое время. Каин и не думал, что строить так увлекательно, временами он чувствовал, что заворожен своими замыслами, умело воплощаемыми зодчими Нодд в камне и дереве.

Прекрасные храмы, легкие и одновременно прочные, устремились к небесам. Соединить их надлежало новому царскому дворцу, воплощающему собой связь между богами и людьми.

Натие поддерживала рвение Каина. Да, ей удалось наполнить теплом большие залы башни, уставив их цветочными горшками, украсив стены яркими росписями. Но ей не удавалось справиться с темнотой – окон в башне было мало, а потолки высокие.

В чреве Натие начал расти ребенок.

В то утро, когда ожидания ее стали уверенностью, она положила руку Каина на свой живот и рассказала о чуде.

Каин затих и долго лежал рядом с Натие с закрытыми глазами. На какое-то мгновение в ней зародилось чувство страха, она подумала: он жмурится, желая что-то скрыть.

Но когда Каин улыбнулся и поцеловал ее, мысль эта исчезла, как призрак.

Каин лежал, держа Натие в объятиях, и молился богу Ану, богу, которого не знал. Он просил избавить его от страха, от гнева против узурпатора, поселившегося в ней.

Потом он отправился к Ан Наму.

– Как освободиться от злобы? – спросил он.

– Проследить, как она возникает, а потом отбросить, – ответил Ан Нам, всегда его удивлявший.

– Отбросить, – передразнил Каин. – Ты говоришь так, будто я сам избрал себе муки. Неужели ты не понимаешь, что я их жертва?

– Нет, царь, ты не жертва, если только сам не сделал себя ею, – ответил Ан Нам.

Как и много раз прежде, его ответ взбесил Каина, выворачивая наизнанку все нутро.

– Значит, ты утверждаешь, – проговорил он дрожащим от злобы, сдавленным голосом, – что я сам избрал это гнусное чувство, которое мучает меня? А почему же я это делаю?

– Вернись в себя, и ты найдешь ответ, – ответил Ан Нам. – Он кроется, вероятно, в чем-то трудном, случившемся с тобой давным-давно. В прошлый раз, чтобы выжить, ты запер свою душу, оставив дурное воспоминание вовне, и не осмелился его осмыслить. И в тебе остались муки, а на причины их ты закрываешь глаза. И когда с тобой случается что-то напоминающее тебе об этом появляется боль, не познанная твоим разумом. Ты опять закрываешь глаза, и это вошло в привычку.

Со всей пытливостью попробовал Каин уразуметь сказанное.

– Ты думаешь, я вижу действительность не такой, какая она на самом деле?

– Нет. Ты должен исследовать причину а потом попытаться понять: прошлое мертво оно не может вернуться. Каждый день нов, и только усвоив это, мы можем идти дальше.

Каин успокоился, гнев отступил.

Ан Нам опять тихо заговорил:

– Чего ты так боишься, Каин?

– Вновь стать отверженным. – И опять слова ударили его плетью. Каин забыл осторожность. Он вздрогнул, услышав смех друга.

– Эту боязнь ты делишь со всеми.

Каин удивился: неужели это правда?

– Моя мать никогда не смотрела на меня с радостью, – признался он, услышав, как по-детски это прозвучало, и поневоле согласился с другом. Никогда раньше не видел он беспокойства в голубых глазах, обладатель которых взывал к нему:

– Возможно, ты счел за лучшее не видеть этого, избрал муки и просто не хочешь узреть хорошего? Конечно же, бывало, чтобы мать смотрела на тебя, испытывая счастье?

Каин закрыл глаза и внезапно припомнил ветреное весеннее утро несколько лет назад, когда он, бежавший из дома, вернулся. Страх сжимал его сердце, он стоял на опушке леса у склона горы и смотрел на нее, Еву. А потом увидел, как она летит к нему, услышал, как она сказала: «Ты вернулся, ты все же вернулся… Добро пожаловать!»

И вспомнил, как она протянула ему ребенка, братишку, родившегося на этой горе, вестника новых времен для всех них.

Каин любил Сифа. С этого мгновения он делал для него все, что мог. Дитя это было послано как благословение им всем.

Дитя должно родиться и здесь, в Ноде…


Ан Нам с облегчением увидел, что лицо Каина просветлело, и подумал: «Все же одно теплое воспоминание у него есть». Когда Каин вновь открыл глаза, он с удивлением спросил:

– Но почему я никогда не вспоминал об этом?

Ты избрал отторжение, – ответил Ан Нам. – Иное не отвечало образу твоей жизни. Каким бы мрачным он ни был, он давал тебе спокойствие, ты считал его единственным, что дает тебе силы. И то, что ему угрожало, угрожало и тебе самому.

В душе Каина было светло, когда он бежал по лестнице на совет с Ур Ламом, царским казначеем.

Тот, по обыкновению, выглядел обеспокоенным. Крупное строительство тяжело отзывалось на казне Нода, и он обратился к Каину с просьбой погодить с прокладкой каналов на юг вдоль реки.

– Но они вскоре принесут новые доходы, – возразил Каин. – Будут фруктовые сады и другие посадки. Через несколько лет мы будем снимать большие урожаи миндаля смоквы, яблок, получим много меда и сможем продавать их с большой прибылью.

Ур Лам вздыхал, Каин упрямился.

К тому же он был прав.

Но казначей предпочитал иной путь увеличения доходов – через подати, которые надо выжимать из крестьян. Каин сомневался: ему хотелось обложить налогами городскую торговлю, но он пока не знал, как это сделать.

– Нам надо освоить земли на другом берегу реки и построить там новый город, – сказал вдруг Каин. – И мы смогли бы взимать плату со всех судов, проходящих через Нод к морю.

Ур Лам мгновенно оценил эту великую мысль и с живостью осведомился:

– А ты говорил об этом с верховным военачальником, мой царь?

– Нет, еще нет. – Мысль эта была нова и для него самого, он понял ее силу, лишь увидев горячий блеск в глазах казначея. – Я потолкую с Бек Нети сегодня же вечером.


Весь этот день Бек Нети посвятил войскам, стерегущим северную границу, где заканчивалось строительство укреплений. Делам обороны военачальник уделял очень много внимания, и случалось, Каин думал: «Это же целая армия. Все эти воины, оружие, укрепления – вот что опустошает сундуки Ур Лама. А польза?» Но вслух не говорил.

Бек Нети и Энки огорчались: им так и не удалось увлечь Каина делом обороны страны. Его хватало почти на все: он посещал пастбища, где пасли овец, давал дельные советы по разведению скота и заготовке кормов, с любопытством изучал конюшни, долго и много разговаривал со встречными на улицах и площадях, поощрял торговлю. Заложил новую верфь и участвовал в создании нового большого судна. Удивительный интерес проявлял к ворам и убийцам, жестоко боролся с Нин за принятие новых законов, более гибких в определении меры вины и наказания. При нем от севера до юга, от западных границ до самой реки стали лучше возделывать поля зерновых, выводили новые злаки, постоянно снимали обильные урожаи. На южных склонах горы посадили деревья, чтобы через несколько лет поднялись и зашумели высокие леса на радость людям.

Только для воинов у Каина никогда не хватало времени.

– Вы сами хорошо с этим справляетесь – говорил он Бек Нети и Энки Бару. Те только вздыхали, зная: это не вся правда.

– У нас теперь мирный царь, – повторяла счастливая Нин.

В стране шло много разговоров о хитроумных способах, которыми новый царь добивается своего. Притчей во языцех стала история о выведении новых целебных трав и жрецах Сина. Когда настало время сбора трав, жрецы отказались это делать, разыскали Каина и объяснили ему, что сила растений зависит от Луны. Травы надо собирать только в полнолуние.

Каин долго смотрел на них, не говоря ни слова. Потом вызвал стража, попросил его взять с собой воинов и жрецов, выйти в поле и собрать семенные коробочки белены, уже созревшие на новых грядках.

– Сейчас? – удивился страж, знающий, что подобного рода урожай собирают лишь ночью, при свете полной луны.

– Да, сейчас, – ответил Каин. – При ясном свете дня.

Когда воины вернулись с беленой, Каин собственными руками раскрыл коробочки и осторожно высыпал целую ложку семян в чашу. Затем налил воды, помешал и предложил жрецам Сина попробовать:

– Пейте, – сказал он. – От этого не умрешь, ведь яд, собранный в ненадлежащую пору, не имеет силы.

Конечно же, никто не осмелился выпить. Нин смеялась так, что чуть не свалилась со стула, рассказывали в народе. После этого лечебные травы стали собирать по мере созревания и отправляли на сушку к жрецам Сина на самую вершину башни.

И у нодов появилась новая поговорка. «Пей, от этого не умрешь», – произносили, поднимая чаши.


Каин и Натие обедали одни в своих покоях – этого права они добились, преодолев сильное сопротивление Нин и придворных.

Вечерняя трапеза проходила всегда в большом царском зале в присутствии множества приглашенных. Но в середине дня они могли урвать немного времени для себя. Им все еще весело было вдвоем.

Каин не переставал удивляться тому, что с женой можно толковать обо всем, великом и малом, о мыслях и делах.

В этот день к обеду он пришел, переполненный радостью, схватил ее в объятия, танцевал с ней, приложив ухо к ее животу и шепча:

– Ну, как ты там поживаешь?

Натие смеялась:

– Он чувствует себя хорошо.

– Он? – спросил Каин. – Откуда ты знаешь, что это мальчик? Я хочу девочку, похожую на тебя. – И на мгновение тень омрачила его лицо: такое он однажды говорил и Лете.

Потом Каин рассказал жене про новый город, который хотел построить на другом берегу реки. Натие тут же увидела все преимущества, но сказала:

– Это земля шумеров, если мы отберем ее у них, начнется война.

– Но мы можем договориться, – возразил Каин. – Предложить им часть доходов.

– Ты не понимаешь, – пояснила Натие. – Это наши заклятые враги, мы не можем вести с ними переговоры.

– Посмотрим, – обронил Каин с искрой в глазах, как и всегда, когда сталкивался с косным образом мыслей. На новое возражение Натие он ответил: – В Ноде укоренился определенный склад мышления: так нельзя, так мы всегда делали, так нужно делать. Но это всего лишь ваши предубеждения, которые вы объявили истиной, позволив им управлять собой.

«Это я перенял от жреца Ана, – подумал Каин. – Но мне было трудно понять это сегодня утром, когда дело касалось меня. Когда же дело касается других, я все вижу».

После обеда они долго стояли у окна, смотрели на пустошь внизу, где будет стройка, и на другую сторону реки. Там пока лежали болота, бросовая земля, не приносящая пользы никому, кроме комаров.

– И воздух, в Ноде, был бы лучше, если бы мы осушили топь, – заметил Каин.

Во второй половине дня они вдвоем осмотрели строительство, потом отправились через поле к посадкам лекарственных трав, где жрецы Сина наблюдали за работой; порядок и чистота царили повсюду. Каин дружески здоровался, задавал вопросы, вместе они обдумывали, какие новые растения разведут, какие соберут урожаи.

Натие думала: «Даже жрецы не злятся больше на него. Странно».

Потом они отправились к пещере, где все еще жила старая жрица Инанны в ожидании, когда будет завершен новый храм.

– Давайте помолчим и послушаем истину, – объявила она в этот день, как и всегда.

И они молча сели на низенькие табуреточки Каин так и не услышал истины, изреченной вслух, но, когда мысли в нем стихли, он наполнился покоем.

– Когда мысль нема, ты пребываешь с Богом, – возвестила старая ясновидящая.

Вначале эти слова показались ему непонятными, но сейчас он осознал их смысл.

Глава двадцать пятая

Пришла осень, закрома Нода заполнил новый урожай, обильный, как никогда. И все это благодаря благословенной погоде: солнце и дождь являлись в нужное время, и так целое лето вплоть до жатвы и сбора плодов.

И конечно, благодаря благословенному Каину.

В царских покоях обсуждали возведение нового города. Энки Бар пришел в восторг от этой мысли, но в переговорах участвовать отказывался. Он был сторонником войны, которая навсегда покончит с угрозой, исходящей от Шумера.

Но Каин упрямо настаивал на переговорах, и Нин неожиданно его поддержала.

Бек Нети долго колебался, но в конце концов и он дал себя переубедить. Получив обстоятельные указания, пять послов уехали в Шумер для первичных переговоров. Вернулись они всего через неделю, принимали их хорошо, но владыка Шумера хотел лично говорить с Каином и приглашал нового царя в гости.

Каин был в восторге.

Но Бек Нети твердо заявил:

– Нет. Царь Шумера должен сам приехать в Нод, иначе пусть будет так, как будет.

Каину трудно было понять эту игру, эти разговоры об умалении величия и рангах. Нин побелела от гнева, сочтя предложение повелителя шумеров за дерзость: божественный царь Нода не может сидеть за пиршественным столом владыки соседнего царства.

– Но я же иногда ем в харчевнях в гавани, – удивился Каин.

– И тем самым даешь повод сожалеть, что получил низкое воспитание.

Теперь улыбнулся и Бек Нети. Но потом сказал очень серьезно:

– Послушай, Каин. Я ни при каких обстоятельствах не соглашусь, на этот раз тебе придется подчиниться.

Удивленно посмотрел Каин на умудренного возрастом человека.

– Что ты скрываешь от меня, Бек Нети? Ты и впрямь думаешь, что они собираются меня убить?

– Да, – ответил тот, – не исключено.

Каин тут же почувствовал себя простоватым юнцом.

Со строительством нового города решили повременить до следующей осени, когда будут освящать новые храмы. Тогда и пригласят царя Шумера со всем двором и войском в двести человек.


Мягкая зима прошла в неустанном возведении построек. Соседний царь с благодарностью принял приглашение, и пока не надо было ничего предпринимать. Каин постепенно свыкался с мыслью, что с новым городом придется подождать, но все же потихоньку подбадривал строителей.

В чреве Натие рос плод, и каждое утро, осторожно проникая в нее, Каин убеждался, что ребенок отбирал у него все больше и больше прав. Но Натие знала множество любовных уловок, новых для Каина.

Она быстро научила супруга, как можно совершать удивительное путешествие вне ее, используя руки и рот. Не столь головокружительное и занимавшее больше времени, оно доставляло прежнюю радость.

Когда Натие рассказывала об этом старой жрице, та согласно кивала, довольная, что преподанное ею искусство любви пригодилось ученице. При этом она говорила:

– И все же Каин должен как можно дольше входить к своему ребенку. Его сын имеет право подпитываться силой отца.

Каин был глубоко тронут, только сейчас он проникся важностью отцовства. Каждый вечер, засыпая, он клал руку на живот Натие и чувствовал движение новой жизни, испытывая большую нежность.

Этого ребенка ожидает хороший прием. И однажды утром под звуки первого весеннего дождя родился мальчик. Как говорили, в сорочке, что считалось знаком благосклонности богов. Он был трогательно похож на Каина: длинный, с загнутым носом, иссиня-черными волосами.

Его назвали Енох, по имени сына Алу Лима. Всего лишь несколько раз мысли Каина возвращались к рождению другого его ребенка. Воспоминания вызвали боль, но Каин отгонял их и, как учил его Ан Нам, думал: «Прошлое мертво».

Муки, его странные спутники, не успевали одолеть Каина.

Но только до того дня, когда с юга пришло известие о смерти Леты.

Оставшись в Ноде, Каин не оборвал связей с домом. Но поддерживал их через своего друга Аст Ана.

Аст Ан был спокойным, умным человеком, большим знатоком всего, что касалось возделывания земли и выращивания скота. По совету Бек Нети уже в первую неделю пребывания Каина в Ноде Аст Ан отправился к родителям наследника.

Он доставил им быков и племенных баранов, разные орудия и хороших работников для возведения построек на горе.

Четыре раза в год Аст Ан отправлялся к родителям с новостями от сына, взошедшего на трон в чужой стране, внимательно изучал их нужды и доставлял потребное, привозил людей, которые могли стать надежными помощниками.

И каждый раз, когда он возвращался с юга, Каин надолго запирался с ним в комнате для тайных переговоров. Он узнавал, что дома жизнь идет своим чередом, что его ребенок растет, что Норея начала ходить, что Лета рада его дорогим подаркам.

Он понимал – и это было самым важным, – что матери пришлись по нраву те новшества, которые он предлагал. Она посылала ему приветы, передавая, что у них все хорошо, что она часто видит его во сне, что Адам его обнимает и он всегда будет желанным гостем дома.

Никогда не тени упрека.

И все же они каждый раз отклоняли приглашение посетить его. Он умел принять отказ без горечи, понимая, что здесь, при дворе, они чувствовали бы себя чужаками.

В последнее время Аст Ан говорил, что Лета заметно сдала, плохо ест и совсем не справляется с ребенком. Но Каин не обратил на это серьезного внимания.

Не хотел обращать – это он понял теперь, с отчаянием слушая рассказ Аст Ана о том, как зимой она тяжело заболела, стала надсадно кашлять и наконец истаяла, несмотря на все усилия Евы.

«Она умерла от скорби, – подумал Каин. И еще: – Я убил ее».

День был в самом разгаре, решение разнообразных дел затянусь далеко за полдень, а потом настало время вечерней трапезы за столом у Нин, и все это Каину пришлось выдержать, пока он не остался один на один с самим собой и со своими мыслями.

Для Натие этот вечер тоже выдался тяжелым: казалось, разговорам и бесчисленным сменам блюд на царском столе не будет конца, а, наблюдая за Каином, она видела, как он бледен.

«Им снова овладела печаль», – думала она, беспокоясь все больше и больше. Ни разу за вечер их взгляды не встретились, и способность понимать друг друга без слов изменила им. «Он, как всегда, измучится, – думала она, – и уйдет в себя. Этого я не позволю». Наконец, когда они остались наедине, Каин, еле сдерживаясь, сказал:

– Я устал и хочу сразу же лечь, если не возражаешь.

– Нет, возражаю, – ответила Натие. – Я знаю, ты опечален, и не лягу, пока ты не расскажешь, что случилось.

На лбу Каина вспыхнула мета, но голос его остался вежливым и холодным:

– Тогда тебе предстоит неприятная ночь.

Натие вошла в спальню, села на стул возле постели. Каин разделся и лег.

Тишина охватила обоих.

«Она сведет меня с ума», – подумал Каин, нуждавшийся в одиночестве. Ему требовалось остаться наедине со своими муками, с этим хаосом в душе, который все нагнетался и нагнетался весь этот вечер. Он закрыл глаза, чтобы не видеть жены.

«Он засыпает, – думала Натие. – Этот сатана хочет заснуть прямо на моих глазах».

Казалось, прошла вечность, прежде чем Каин, стараясь быть дружелюбным, промолвил:

– Зачем ты мучаешь меня, Натие? Иди ложись.

– Нет. Если я лягу, тут же засну. А ты не должен оставаться в одиночестве этой ночью. Даже если и не хочешь разговаривать со мной, знай: я здесь, рядом с тобой, бодрая и сильная.

– Я прожил наедине со своими муками все эти годы, – возразил Каин. – Я привык к ним, тебе нечего бояться.

– Я и не боюсь. Но ты упрям, если не понимаешь, что больше никогда не будешь одиноким. Я знаю о твоих муках, и ты это знаешь.

И вновь наступила тишина, холодные звезды смотрели на них через высокие окна башни.

Каин старался думать спокойно – как учил жрец Ана. «Я сам выбрал это чувство, будто мне угрожает эта ледяная царица, которая сидит и ждет». Но это не помогло. Он действительно чувствовал угрозу.

Пусть бы она хоть говорила, болтала, как Ева.

– Натие, – взмолился он, – ты ничего не знаешь обо мне. А сейчас мне страшно, что ты думаешь о великом гневе во мне, гневе, которого я не вынесу. Если ты не ляжешь и не заснешь, я уйду.

– А я пойду с тобой, – ответила Натие.

– Ты этого не сделаешь. У тебя есть ребенок.

– А у тебя разве нет?

– Я уже предал одного ребенка, – проговорил Каин. – И жену, и ребенка. – К удивлению своему, он заплакал, спокойно и тихо, как тот, кто знает, что слезы не дают успокоения и не смягчают сердце.

Натие почувствовала огромное облегчение. Только теперь она поняла, как сильно устала, как велик ее страх.

Молча залезла она в постель, легла возле него, одной рукой обняла за плечи и положила его голову к себе на грудь.

– Поплачь, Каин. Это хорошо. Поплачь, пока не уснешь. Я буду оберегать тебя всю ночь.

Но она не смогла сдержать обещания: едва плач Каина перешел в сон, заснула и она.

Наступило утро, и, прежде чем идти за Енохом, Натие разбудила Каина.

В это утро Каин необычно долго стоял под бегущей водой в комнате для омовений. Боль стала сносной, ночные слезы принесли облегчение. И на этот раз он избежал хаоса.

«Я справился, – подумал он, вспоминая ветер, гудевший в голове. Потом поправил себя: – Она помогла мне, моя странная ледяная царица. Как же она сильна, – размышлял он, пытаясь защититься от мысли: «Я больше не одинок, не одинок». Одиночество тоже выбор, и я его сделал сам, – продолжал он рассуждать. – Сейчас оно под угрозой. – И с удивлением почувствовал, как испугался: – Проклятая Натие!»

Уже одетый и готовый нести бремя власти, он снова зашел к ней и почти грубо заявил:

– Я считаю, ты должна знать: Лета умерла. Она зачахла от скорби. И какие бы ты ни придумала извинения, они не изменят того, что я убил ее.

Натие только-только покормила ребенка и уложила его в люльку около кровати. Она встала, качнулась, словно он ударил ее, и громко зарыдала, переполненная болью.

– Как ужасно, Каин, как ужасно… Такая молодая, почти ребенок. – Она всхлипнула и продолжала плакать. – Так ужасно трудно, Каин, и тебе, и твоей матери. И мне, и нам всем.

Енох проснулся от слез матери, закричал. И посреди всех этих воплей обескураженный Каин почувствовал, как тепло и сила наполнили его сердце.

Это ощущение превосходило сознание власти, оно заполнило его целиком. Он впервые познал сочувствие. Тщетно пытался он утешить жену, вытирая ее мокрое лицо. Но и его собственный взгляд был затуманен слезами.

Ему надо было уходить, писцы уже тихонечко постукивали в дверь: дела есть дела.

– Послушай, Натие, – сказал он. – Я отменю все, что наметил на вторую половину дня и на завтра. Поговори с Энки, чтобы для нас приготовили лодку, и попроси разрешения наведаться в его усадьбу. Нам надо побыть одним.

Натие кивнула, все еще всхлипывая, а потом спросила:

– А мальчик?

– Его мы возьмем с собой.

Когда у двери он обернулся, Натие все еще безутешно плакала. Как много у нее слез, у его ледяной царицы.


Медленно плыли они по реке: Каин у кормового весла, Натие у паруса, рядом с ней ребенок в корзинке.

Каин начал говорить, образно описывая жизнь наверху, на горе Ан. Сильная мать, брат, светловолосый и болтливый, всегда в самом сердце событий и общения. Отец, молчаливый, постоянно ускользающий и все же дружелюбный, но чаще как бы отсутствующий, беспрестанно борющийся со своим Богом.

– А ты сам? – спросила Натие.

– Я вне их круга. Сколько помню, я всегда был чужаком, даже для самого себя. Почему-то они никогда не замечали меня, оттого и я себя не замечал.

В глазах Натие сквозила такая невыносимая боль, что Каин засомневался: так ли все было на самом деле?

Но рассказ рвался наружу, остановить его было невозможно.

– Потом брат умер, – коротко объявил он. – Мать сказала, что это был несчастный случай.

Он примолк, оставив время для вопроса. Сам он никогда не посмел бы признаться, как все было.

Но Натие молчала, а он, мысленно ее поблагодарив, указал на больших ибисов, плававших у берега. Натие чувствовала, что должна спросить его о брате, но все же не решалась. Позже она много раз возвращалась мыслями к этому мгновению, к ибисам и вопросу, так и не заданному, зная, что все могло бы быть иначе, если бы у нее тогда хватило мужества.

– Ты не подумай только, что жизнь у нас дома была плохой, – вернулся Каин к своему повествованию. – Наоборот, вокруг матери всегда царила радость и кипела работа. Она умеет, как и Бек Нети, наделять жизнь смыслом. И только я часто оказывался за пределами этой жизни, я сам ставил себя в такое положение.

И он поведал ей о путешествии Евы на родину, к дикому народу Эдема, причем так подробно и красочно, что Натие представила себе все приключения, будто наяву. Больше прочего ее захватил разговор у высокой яблони в Эдеме Евы с Гавриилом, научившим ее доверию и уговорившим остаться в настоящем.

– Это, наверное, был сам Бог. – Завороженная рассказом, Натие даже привстала, отчего лодка накренилась.

– Сядь! – велел Каин и улыбнулся ее воодушевлению. – Адам считает, что это был архангел, посланец Бога на земле.

– А больше он ничего не сказал? – спросила Натие.

– Не помню.

Потом Каин повел речь о свадьбе с Летой, о празднике в кочевом становище и о минутах любви с юной женой в пещере.

– Она была мила, – признал он, опять испытывая муки. – Такая ребячливая и преданная, как щенок. Я был ей благодарен лишь за то, что она отчасти скрасила мое одиночество.

Он описал свои попытки разговаривать с Летой и то, как беседы смущали ее, как она стыдилась.

– Странно, – изрек он, – но в ее родном стойбище ни один порядочный мужчина не разговаривает с женщиной. И я снова научился молчать. Это было легко, потому что давно вошло в привычку.

А когда он сознался, как мучительно переживал свое вытеснение из лона Леты ребенком, росшим в ней, Натие вспомнила о тени, промелькнувшей на лице Каина в тот день, когда она сообщила ему, что ждет Еноха, и подумала: «Я что-то такое предчувствовала…»

Историю о тяжелых родах, о буре, бушевавшей в нем и достигшей силы урагана, он сократил, как мог. Но все же сумел справиться с собой и выложил, как сбежал после рождения ребенка, как добрался до Эдема, где живет народ, не имеющий памяти.

Потом обрисовал впечатления от звериного соития диких людей под лучами солнца, пробивающегося сквозь кроны деревьев, рассказал и о буре, возникшей в нем.

И как он убил их вожака, Сатану.

Натие вновь залилась слезами.

– Почему ты плачешь?

– От сострадания к тебе, – ответила она.

– Я не знал, что делал. Натие, ты должна понять: когда накатывает гнев, я не владею собой. Я много думал об этом.

И тогда Каин стал вспоминать, как в детстве ему не хватало слов.

– Мне кажется, гнев вновь превращает меня в ребенка. И тогда я теряю разум, становлюсь зверем без слов и мыслей, придающих смысл и порядок бытию.

Натие кивала: наверное, это так; наверное, в этом что-то есть.

– Я тебя не пугаю? – осторожно спросил Каин.

– Нет, – ответила она. – Я хочу только, чтобы ты понял: я буду с тобой, даже когда налетит буря. И смогу смирить тебя, как разбушевавшегося малыша.

И Каин вспомнил, как Ева успокаивала Сифа.

Он закончил свой рассказ на том, как, сбежав из дому, скрывался у Эмера в стойбище, как пытался разобраться в себе самом и понял, что никогда больше не вернется в родные края.

– Потом появился Бек Нети. А все остальное ты знаешь.

Они приближались к каменной пристани возле усадьбы Энки. Каин проговорил без передышки очень долго. Никогда раньше он так не уставал и сейчас едва сидел за праздничным столом, накрытым для них.

Едва переступив порог гостевой комнаты он сразу же устремился к постели, рухнул на нее и уснул, как был, прямо в одежде.

Ребенок тоже спал, надышавшись воздухом полей. Только Натие всю ночь бодрствовала охраняя их сон и передумав множество дум. Сколько себя помнила, она всегда слышала рассказы о божественной крови, могущественной и не ведающей меры ни в добре, ни в зле, о последних царях нодов, совершенно безумных, об их невообразимой жестокости. Ей припомнилось, как с людей заживо сдирали кожу на радость царю, как цариц находили задушенными наутро после брачной ночи.

«Священная кровь требовала обновления, и это поняли боги, – подумала Натие. – Вот почему царская дочь бежала из башни, вот почему новый царь должен был родиться вдали от башни, подпитаться чистыми истинами, получить силу от простых людей, тех, кто живет ближе к природе, на земле.

Великая Мать позаботилась об этом. И царь смог вернуться к своему народу, очищенный от зла, готовый обновить союз с небом. Цельный и истинный, каков Каин.

И все же над ним тяготело легендарное наследие. Естественно, он не мог не стать чужаком там, где вырос. Чужак он и для нас, ведь мы обычные люди. Отец знает это», – подумала она и вспомнила, как иногда, наблюдая за Каином, глаза Бек Нети беспокойно блестели.

Натие перевела взгляд со спящего мужа на ребенка. Как они похожи! Она знала, что теперь ответственна за их удивительную судьбу и причастна к ней. И для нее теперь нет возврата к прежней, обыденной жизни.

– И еще я вспомнил, что сказал архангел маме, – сказал утром Каин Натие, сидевшей на постели с Енохом у груди.

– Что? – Натие была возбуждена.

– Он сказал, что Божьи дети без греха. И прежде чем мы это поймем, причиним много зла друг другу.

Каин и Натие долго смотрели друг на друга, пытаясь постичь смысл этих таинственных слов.

Однако ничуть в этом не преуспели. Хотя, наверное, все же что-то почерпнули.

Глава двадцать шестая

– Ни за что! – воскликнул Каин. – Проклятая шумерская царевна может оставаться там, где находится. Я не дотронусь до нее. – И он вспомнил жирного царя Шумера, приезжавшего в Нод на освящение храмов много лет назад, его глаза, лживые, заплывшие, но зоркие и алчущие власти.

«Его муки сильнее моих, – подумал Каин. – Этот человек пьянеет от власти, лишь она дает ему мужество жить».

Потом Каин засомневался, а ведомы ли вообще этому человеку муки. Внимательно наблюдая за гостем, Каин все меньше и меньше понимал его.

Размышления его зиждились на прочной, перенятой от Евы вере, что человек добр, а злые поступки есть следствие помутнения рассудка и страха.

В существование злого начала, питающегося собственной жестокостью, Каин не хотел верить. И все же само воплощенное зло сидело за его столом, огромное и абсолютно непонятное.

Много раз Каин беседовал об этом с верховным жрецом. Ан Наму пришлось приложить немалые усилия, чтобы вернуть Каину веру в человека. Каин слушал, хотел верить и все же знал: сколько ни давай веских объяснений тому, отчего Шум Эт стал таким, какой он есть, ничего хорошего от него не жди. Часто вспоминал Каин сказанное Эмером о Сатане: «Хорошо, что этот человек больше не ходит по земле».

«Конечно же, жизнь стала бы лучше, если бы шумерский царь исчез», – думал Каин, все больше и больше искушаемый словами Энки: «Недолгая война – и мы могли бы покончить с ним и его страной».

Но рядом с Каином всегда была Натие, мать четверых его сыновей. И, как только заговаривали о войне, она многое могла сказать о бесчеловечных убийствах, о страданиях невинных, о вдовах и сиротах.

И Каин терпеливо продолжал вести переговоры, смиренно платил шумерам третью часть сборов, взимаемых за проход судов. Это была высокая плата за бросовую землю, и случалось, что Каин чувствовал себя оскорбленным, когда видел, как воз с деньгами уходил в Шумер с каждой новой луной. Он знал, что многие смеются над ним, что народ, как и Энки, хочет войны, которая навсегда избавила бы Нод от шумеров.

Каин утешал себя тем, что на другом берегу реки растет новый прекрасный город, который он уже назвал по имени старшего сына – Енох. Большим облегчением было и то что теперь сундуки казны оставались полными: сборов хватало на все начинания Каина. Но когда Шум Эт расторг договор и потребовал половину сборов, Каин ему наотрез отказал. Неделя – и воины Нода были готовы к схватке, еще несколько недель – и Бек Нети выставил у границ десять тысяч пеших ратников, включая искусных стрелков из лука. Да еще колесницы, влекомые быстрыми как ветер и сильными лошадьми, равных которым мир еще не знал.

Царь Шумер больше не решался требовать с соседей лишние деньги и, затаив злобу, пошел на мировую.

И вот сейчас, на восьмом году правления Каина, Шум Эт прислал гонцов. На сей раз ценой сохранения договора в силе было выставлено «установление семейных уз между царскими домами, счастливая связь, которая на вечные времена укрепила бы мир между обоими народами», как выразился посол.

И вот они сидят за столом в башне у старой царицы, в комнате для тайных переговоров. Нин все еще жива, более того: в последние годы благодаря добрым переменам при дворе она поправилась и повеселела. Она наслаждалась хорошей едой, много времени проводила с детьми, сыновьями Каина, которых считала своими внуками.

– У меня ведь никогда не было времени на собственных детей, – говорила она Бек Нети, ежедневно приходившему, чтобы побыть с мальчиками. Они любили бабушку. Но сегодня Нин забыла о радости, забыла и о том, что не она теперь решает будущее Нода, когда гневно заявила: – Это безграничная наглость. Мы идем в наступление!

– Вот именно, – поддержал ее Энки.

Они ждали Натие – Каин пожелал, чтобы на совет позвали молодую царицу. Но когда та пришла и заняла свое место рядом с супругом, вид у нее был напуганный и усталый.

Каин сообщил о новом предложении Шум Эта. Натие кивнула.

– Я хочу услышать мнение каждого из сидящих за этим столом, – объявил Каин. – Нин уже высказалась за войну. Ты согласен с ней, Энки?

– Да, полностью. Преимущество на нашей стороне, война закончится за несколько дней, и мы навсегда устраним угрозу с востока. Разбив же шумеров, мы сможем со временем сократить нашу армию, о чем так мечтает Каин.

– Обещаешь? – улыбнулся Каин.

– Да, войска не самоцель.

– Бек Нети, а как ты? – спросил Каин.

Все затаили дыхание, зная, как важны для царя слова Бек Нети. Но верховный военачальник все еще раздумывал.

– Сердцем я всегда против войны, – промолвил он наконец. – Боги знают, как я ненавижу войну. Но мы не можем позволять себе унижаться раз за разом. Мы роняем достоинство, соседи теряют уважение к нам, и вот случилось так, что народ наш стал мучиться стыдом и проклинать слабость Каина.

– Какой народ? – Лицо Натие покрылось красными пятнами, ведь она пошла против отца. – По крайней мере, не женщины и не старики: они-то знают, что означает война. И не дети, которые останутся без отцов.

Каин улыбнулся, взглядом благодаря ее, успокаивая и давая понять: его не оскорбили слова Бек Нети.

– Ты хотела бы продолжить? – спросил он. – Ты желаешь, чтобы я обручился с дочерью Шум Эта ради спасения мира?

– Да, – ответила Натие. – Мои старшие братья погибли на минувшей войне, скороь свела в могилу мою мать. Энки был еще маленьким, когда это случилось, он не помнит, но я была достаточно большой, чтобы ощутить: ничто не сравнимо с бедами, которые несет с собой война.

– Этого я не знал, – с болью в голосе проговорил Каин, глядя на Бек Нети, чьи глаза выражали глубокое страдание. – Почему ты мне никогда об этом не рассказывал, Бек Нети?

– У нас было много другого, о чем стоило говорить, мой царь, – ответил этот немало поживший на белом свете человек, и Каин, несколько смущенный, подумал, что все их беседы долгие годы вращались вокруг Каина и его забот.

Тут Нин вернула его к сегодняшнему дню, резко ставя Натие на место:

– Твои братья умерли как герои. Жалость недостойна царицы Нода.

– Я и не жалуюсь, – возразила Натие. – Но я скорблю за свою мать. И ничто не заменит мне умерших братьев.

Каин вздрогнул, боль вновь охватила его. Опять вернулись давно забытые старые муки. И когда он подумал: «Никто не поймет этого лучше меня», Натие увидела, как на лбу Каина вновь загорелась мета.

– Мы принимаем предложение шумерского царя, – закончил он.

Энки испустил длинное проклятие, а Бек Нети поклонился Каину и дрогнувшим голосом изрек:

– Ты не перестаешь удивлять меня, мой царь. Не теряя достоинства, ты принял хорошее решение. Но правильно ли оно, знают лишь боги.

– Нет, я тоже знаю, – возразил Энки. – Твой выбор неправилен. Ты выбрал унижение, Каин, но ты получишь войну.

В гневе покидая совет, Нин воскликнула:

– Когда эта потаскуха переедет сюда, я покину башню. Я закончу свою покрытую позором жизнь жрицей храма Инанны.

И хлопнула дверью. Каин выглядел несчастным, но Бек Нети подбодрил его:

– Успокойся, она сама всегда стремилась сохранить мир.


И вот после безрадостной свадьбы Каина с Хет Се, та обосновалась в башне Нода. Хет Се привезла с собой ближних женщин, болтливых и падких, подобно дочерям кочевого племени Эмера, до сплетен, нескольких шутов и своих жрецов.

Она поклонялась Луне. Син Ака, все еще живший на вершине башни, стал ее другом в новой стране. Нет, она не была такой же злой, как отец, – просто вздорной, вечно пылающей лихорадочным румянцем.

«Она ужасна», – с облегчением думала Натие. «Она всего боится», – с сочувствием думал Каин. Но потом изменил мнение, поняв: новая жена его просто неразумна, как. малое дитя. Запас слов ее был невелик, она легко переходила от слез к смеху и быстро утешалась любой игрушкой. Как дитя? «Нет, и это не то», – думал Каин, с удивлением наблюдая за переменами в ее настроении, быстрыми, как ветер.

Ее неосознанное, врожденное лукавство граничило с коварством и толкало ее на всякого рода происки.

И все же в те немногие ночи после свадьбы, которые Каин провел с ней, он чувствовал себя насильником. Ему было трудно с ней, и, как только позволили приличия, он возвратился к Натие и детям в свой дворец.

После переезда Нин в храм у Каина мало дел находилось в башне, и ему надолго удавалось почти совсем забывать о новой супруге. А та никогда не жаловалась, даже радовалась возможности не встречаться с ним.

Но через несколько месяцев, когда ему сообщили, что новая царица беременна, он едва поверил своим ушам. А Натие рассмеялась:

– Тебе повезло. Теперь у Шум Эта не будет повода жаловаться на этот брак.

Но Каину не понравилась мысль о ребенке, зачатом в омерзении. И он постарался забыть обо всем.

Натие тоже ждала ребенка, обещая, что теперь родится дочь. И это радовало Каина.

Минуло еще несколько лун; в Ноде вновь наступила весна. В один прекрасный день Каина посетил Син Ака, чей взгляд все еще блуждал, и огорченно поведал, что новая царица плохо переносит беременность.

– Ребенок будто ее отравляет, – говорил он. – Наши лекарства не приносят облегчения, а бог Луны отказывается слушать наши молитвы.

Каину стало стыдно. «Жизнь чужой девочки в башне, должно быть, невыносима», – подумал он. На следующий день он вместе с Натие попытался скрасить ее одиночество. Но она, страшно бледная, даже не смотрела на них, оставаясь в постели.

Ей хотелось только одного: чтобы позвали лекарей из ее родного Шумера.

– Мне кажется, твои жрецы пичкают меня отравой, – шептала она.

Каин пообещал тотчас отправить гонцов за лекарями, и она успокоилась: ее нервные руки перестали теребить одеяло.

Загрустила и Натие, испытывая дурные предчувствия.

Приехали целители и жрецы из Шумера.

– Они похожи на магов, – заметила Нин, жившая теперь в храме, но не утратившая любопытства.

Однако ничто не помогло Хет Се: когда семь лун прошло с начала беременности, она родила сына; ребенок был большим, словно прожил в ней полный срок, но при рождении умер. Сама же Хет Се изошла кровью, без сопротивления позволив жизни вытечь из себя.

Получив известие об этом, Каин почувствовал облегчение, смешанное с чувством вины. Но теперь, когда Хет Се не стало – будто никогда и не было, – жизнь обещала войти в прежнюю колею.

И возможно, так бы оно и было, не прими Каин, верный долгу вежливости, приглашения шумерского двора сказать последнее «прости» умершим, уже подготовленным к погребению.


Пристально посмотрев на ребенка, Каин резко зажмурился, а потом посмотрел еще раз, с ужасом сознавая, что этот ребенок – сын Сатаны. «Это невозможно», – подумал он и вновь оглядел короткие ноги, длинные руки, покрытое черными волосами тело, холмистый лоб и странную морщинку вокруг большого рта.

А в следующий миг истина мечом рубанула по нему, надвое рассекла все его существо: не сын, внук.

На этот раз буря ворвалась в него не жалобным ветром, а бушующим ураганом. Каин оглядел комнату, удивляясь тому, что стоящие вокруг люди не слышат могучего рева, перекрывающего все и вся.

Резко повернувшись на каблуках, он помчался, как загнанный зверь, по башенной лестнице прямо к страже:

– Коня, быстро!

Тут же подвели его черного коня с белой звездой во лбу. Каин вскочил в седло «снял короткую саблю, отдал ее стражу и, удивляясь тому, что слова пробиваются сквозь бурю, распорядился:

– Отдай саблю жене и скажи ей: я вернусь к ночи.

И бешеным галопом, гонимый бурей, умчался к южным горам. Всего пара мыслей сопровождали его: «Там я никому не наврежу. Она поймет, что я хотел сказать, передав ей саблю».

Но самая сильная и тревожная мысль его была о матери, о встрече с ней там, в горах, однажды, много лет назад. Сейчас мать должна прийти к нему. Наконец-то он снимет с нее вину за мрачную тайну отчуждения.

Глава двадцать седьмая

Быстрая езда, прохлада, безмолвие и суровость высоких гор мало-помалу успокоили его. Медленно стихала буря в душе, и Каин шаг за шагом начал возвращаться в себя.

Наконец он достиг того места, с которого много лет назад Бек Нети показывал ему страну и город с высокой башней. Вид изменился, квадраты полей под ним за эти годы приумножились: теперь всю страну покрывала серебряная сеть сверкающих каналов. Ярко розовел зацветший миндаль, а скоро и яблони и черешни оденутся в белую кипень.

У его ног пел ручей, он сам и его конь смогли утолить жажду. Он отпустил скакуна погулять по каменистому склону, на котором кое-где торчали скудные пучки высохшей травы. Сам же продолжал смотреть на раскинувшуюся внизу страну: это ее он облагородил, разбил в ней сады, провел через нее каналы. Да, все же много хорошего сделал он, сын Сатаны.

Недавнее горячее желание потолковать с Евой, взвалить на нее вину за все затихло вместе с бурей.

«Я ведь знаю, возможно, всегда знал, но не решался думать об этом. Я с самого начала был расщеплен на две половины: черную, всеразрушающую, полученную в наследство от отца, и творящую и сильную, доставшуюся от матери, от нодов».

– Нет, – возразила Ева, и он вздрогнул: значит, она все же пришла. Он слышал ее так же ясно, как если бы она сидела рядом. Как и раньше, он скосил глаз в ту сторону, откуда раздался голос, но никого не увидел. И тогда он понял, что уже не может вызвать ее образ, потому что не представляет, как годы изменили ее лицо.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он мягко, боясь ее напутать.

– Ты все упрощаешь. Ты сам знаешь, что правившие до тебя цари Нода жестокостью превосходили Сатану. И что его народ жил в свете и радости, которой вне Эдема мы редко достигаем.

Каин кивнул – это была правда.

– Он мой отец?

– Не знаю. Я ведь была всего лишь одной из женщин той стаи, и, возможно, ты начал расти во мне еще до нашего ухода оттуда. Вероятно, он и отец Адама. Адама ведь выбрали в ученики шамана из стаи.

Каин перевел дыхание: да, давно надо было ему это понять, но думал ли он об этом когда-нибудь? Складывал ли все воедино?

– Отец или дед, – сказал он, – это неважно. Но отчужденность, мама, ее корни, наверное, здешние. Я, вероятно, уже новорожденным нес в себе эту всеразрушающую отчужденность.

– Я даже больше скажу: ты пришел к нам слишком рано, мы не были готовы принять ребенка. Потом, уже выросший, ты напоминал мне о том, о чем я мечтала и чего боялась. Я робела тебя, моя любовь к тебе всегда была двойственной, Каин. Она была не менее сильной, чем та, которую я испытывала к другим детям, но она была двойственной.

– Почему я был вынужден убить его, мама?

– Я и об этом много думала. Возможно, связь была так сильна, что требовалось ножом разрубить ее навсегда. Всю свою жизнь ты тосковал по нему, по его жизни, сильной и простой, вне добра и зла. Но уход от такой жизни был неизбежен, Каин. Теперь весь мир завоевал раздвоенный человек, прихвативший с собой тоску по прошлому и сделавший ее своим вечным спутником.

– А гнев, охватывающий меня, и буря, что делает меня безумным, – это его наследство?

– Возможно, – ответила она. – Но его никогда и ни в чем нельзя было упрекать, и ему самому не в чем было упрекать себя. Он безвинен, Каин.

– А я не такой?

– Нет, безвинным не может быть тот, кто осознает свою ответственность. Твоя воля свободна, Каин, а у него воли не было никогда.

Каин посмотрел вниз, на свою страну, на цветущий миндаль, на каналы, на полотно из полей-квадратов и на большой город вдали. – Да, чувство ответственности у меня есть, согласился он. – А вот со свободной волей похуже, ведь меня связывают тысячи обязанностей.

И тут он услышал ее смех – ясный, открытый, такой любимый.

Да, но ты сам связал себя ими, – возразила она. – По доброй воле. И несмотря ни на что, цена эта оказалась значительно меньше, чем награда, которую ты получил.

А какова она? – спросил Каин, полагая, что уже знает ответ: богатство, власть. Но она удивила его, сказав:

– Соучастие, Каин. Ты все еще играешь с мыслью, что ты соучастник в игре, но на самом деле ты стоишь в стороне. А там, внизу, твоя страна, твой народ, твоя жена и твои дети. Они не игрушки, игра должна была закончиться много лет назад. Когда ты наконец поймешь это, ты станешь взрослым.

Каин вновь посмотрел на свою страну, она лежала перед ним, открытая и беззащитная. И вдруг, когда взгляд его дошел до границ и он увидел землю шумеров, лежавшую на другом берегу, он почувствовал угрозу и напугался. Сатана тебя возьми, надо скорее возвращаться!

Еще одно хотела сказать ему Ева:

– В наследство от отца ты получил и кое-что хорошее – силу, огромную силу.

Каин кивнул. Ему хотелось закончить этот разговор.

Времени на путешествие в себя, на размышления и скорбь сейчас не было. Его личные тяготы отодвинулись, став ничтожно малыми.

Откуда появилось чувство угрозы?

Стоит ли доверять ему?


Уже в полумраке доскакал Каин до города, отдал коня страже и побежал в башню, к Бек Нети и Энки. Он так спешил, что даже не обратил внимания на мелькнувшее в их глазах облегчение, а коротко и четко произнес:

– Я хочу, чтобы вы немедленно собрали достаточное войско на восточной границе. Сейчас же, нынешней ночью.

– Ты что-нибудь узнал? – Лицо Бек Нети стало более жестким.

– Ничего явного. Но у меня предчувствие.

Он немного боялся, что верховный военачальник поднимет его на смех и отмахнется от его предостережений. Но Бек Нети и Энки тут же повиновались; вскоре помещение заполнилось начальствующими над войском, а чуть позднее двадцать гонцов оставили город и поскакали к полкам на всех границах.

Проследив за тем, как выполняются приказы, Каин наконец сказал:

– Бек Нети, я хочу, чтобы ты сам поехал к войску, расположенному на границе с шумерами. Никому, кроме тебя, не удастся придать воинам мужества, если нападение произойдет уже нынешней ночью.

Бек Нети кивнул и покинул комнату.

– Итак, Энки, – обратился к другу Каин, – сколько людей сейчас на границе?

Получив ответ, Каин успокоился. Дополнительные силы были стянуты к опасному рубежу сразу же после смерти шумерской царевны, ведь верховный военачальник и его сын тоже чуяли опасность.

– А что мы знаем о войске шумеров?

– Шум Эт хорошо воспользовался передышкой, – с горечью ответил Энки. – Раньше у него никогда не было столько войска. Эта проклятая затея с женитьбой на шумерской царевне всего лишь предлог, чтобы выиграть время и вооружиться.

Кровь бросилась Каину в лицо от стыда и злости. Стыда за то, что он поставил Нод в тяжелое положение, и злости за то, что позволил Шум Эту втянуть себя в игру. Пока жертвами ее пали только царица и мертвый ребенок, но этим дело не кончится.

Энки заметил состояние Каина, но все же дал волю негодованию:

– Я уже говорил, Каин: ты избрал унижение и получишь войну.

Каин тяжело кивнул:

– Ты прав. Я совершил большую ошибку.

И, как много раз прежде, Энки почувствовал, как потеплело на сердце, и против воли испытал восхищение Каином. Он обнял своего царя и сказал:

– Не беспокойся. Мы справимся.


Натие Каин нашел во дворце, в спальне, она сидела на стуле и держала на коленях его саблю. Мальчики носились вокруг нее. Каин по очереди поймал каждого из них и подбросил вверх, чувствуя при этом, как беспокойно бьется его сердце.

Натие он сказал:

– Со мной случилось нечто выпустившее бурю на волю, и я вынужден был бежать. Но теперь это уже неважно. Натие, я понял, что война неизбежна.

И рассказал ей об угрозе, которую почувствовал, глядя с горы на их страну. И о словах Энки, что шумерский царь воспользовался отсрочкой, предоставленной ему постыдным браком, чтобы вооружиться.

Натие с болью и страхом почувствовала, как по ней волной прокатился гнев. Опять надвигается страшная беда; беспомощная, словно в детстве, она еще раз увидит, как мужчин, которых она любит, вновь поведут на бойню.

Ночь прошла беспокойно, по городским мостовым стучали подковы, колесницы катили в сторону шумерского рубежа. Скрипу колес вторила чеканная поступь воинов…

– Нин! – вдруг спохватился Каин. – Я должен сообщить ей обо всем.

– Поздно, Каин. Она спит.

– Вряд ли, при таком шуме. – Но, вернувшись из башни, он сказал, что Нин действительно спит как дитя.

– Я пойду к ней утром, – сказал он.

Каким-то образом им все же удалось ненадолго заснуть, лежа рядом в большой постели. В одно из коротких пробуждений Натие промолвила:

– А девочка, которая должна родиться…

Что она имела в виду, было не совсем ясно, но Каин вдруг почувствовал, как сердце в груди сжалось, и подумал: «Вполне возможно, что это тоже будет сатанинское отродье. То, что дети хорошо сложены больше счастливый случай, но наследственные черты могут проявиться еще раз».

Но эту мысль он отогнал – не время сейчас разбираться со своими бедами; и все же какое-то утешение было.

А потом он заснул.


Заблаговременно, еще до восхода солнца, до того, как ему нужно было подняться на башню и зажечь огонь, он разбудил Нин и сообщил ей о происходящем. Нин кивала, все понимая, ведь она пробудилась ночью от шума передвигающихся войск.

– Через час я ускачу к границе, – сказал ей Каин. – Ты возьмешь на себя мои обязанности. Задавай вопросы, когда чего-то не понимаешь. С этого утра ты должна вновь зажигать на башне огонь. Надеюсь, ты еще в силах подниматься по лестнице.

– Само собой разумеется, – ответила Нин. Она была спокойна и уверенна: да, ответственность за страну она возьмет на себя, ведь прежде она управляла разумно, с полным знанием дела.

– Если будут плохие вести, переведи Натие и детей в башню, – попросил он.

– Да, сегодня же. Я уже подумала об этом, – ответила Нин.

Он долго смотрел на старую женщину, заражаясь ее спокойствием. Потом оглядел комнату – раньше ему не приходилось бывать здесь.

Стену украшало изображение юноши, почти ребенка. Он напомнил Каину кого-то. Потом Каин понял: мальчик, изображенный на стене, похож на Авеля.

– Это мой самый младший, – пояснила Нин, следившая за его взглядом.

– Как он умер? – спросил Каин, словно выпустив стрелу из лука – в самого себя.

– Его задушил старший брат, – пояснила Нин. – Вот почему я была вынуждена убить старшего – братоубийца не может жить среди нас.

Каин побледнел, а она, забеспокоившись, подумала: «Какой он чувствительный! И как только он справится с этой войной?» Но вслух произнесла:

– Это было давно. Еще до того, как ты родился, Каин.

И тут он услышал донесшийся из храма крик Энки:

– Царь, где царь?

– Здесь. – Каин встретил Энки в дверях. Буря выла в голове Каина. «И хорошо, – подумал он. – На сей раз я извлеку из нее пользу».

Обернувшись к Нин, он бросил:

– Зажги огонь уже сегодня. И позаботься о Натие.

В следующее мгновение он был уже в седле, и рядом с ним – Энки.

Глава двадцать восьмая

Они мчались через широкий деревянный мост, выстроенный для нового города. За Енохом лежало открытое поле, выкупленное Каином у шумерского царя за большие деньги и обещание не распахивать его и не заселять. Так или иначе, трава, завоевывая это пространство, продвинулась к востоку на изрядное расстояние.

«Хоть что-то хорошее вышло из этих переговоров», – подумал Каин, скача рядом с Энки за знаменосцем и глашатаем, который трубил в рог, возвещая, что едет царь.

Дорога была разбита после ночного броска, и они скакали по стерне.

Повсюду, где проезжал Каин и слышалось пение рога, вскипал восторг: присутствие царя укрепляло в идущих на войну мужчинах веру в победу. Выныривая из глубин отчаяния, Каин испытывал радость и нежность к своим мужественным воинам: как же они тупят в бой после ночи в пути?

Новая граница была проложена там, где земля горбилась мягкими холмами над гладью равнины. Именно там, на гребне холмистой гряды, ноды начали воздвигать укрепления, насыпать валы, ставить частоколы. Но когда шумеры пошли в наступление, еще задолго до восхода солнца, Бек Нети без боя сдал новую линию обороны.

Это ввело шумеров в заблуждение, и, не встретив сопротивления, они потоком хлынули на равнину. Бек Нети хотел, чтобы бой завязался на открытом пространстве, ибо воинов Нода готовили именно для таких сражений по всем правилам военного искусства. Они стояли, спокойно выжидая; лучники в первой линии по флангам, колесницы клином впереди главной силы, а пешие воины с копьями и клинками – сзади.

Разрозненные отряды шумерских ратников, налетевшие на нодов, полегли прежде, чем успели хоть как-то сплотить ряды.

Бек Нети направлял действия войск, поспевая повсюду. А ведь надо было подтягивать свежие силы, подбадривать людей, объясняя предстоящие им маневры. Но военачальник знал: шумеры спешили – и рассчитывал на то, что ноды постоянно будут получать подкрепление.

– Еще слишком темно, – сказал он своим людям. – Нам нужен свет.

И в следующее мгновение просветлело: молния осветила поле битвы белым пламенем, и на мгновение тысячи мужей, нодов и шумеров, смогли узреть друг друга.


Потом грянул грохот, небо бешено засверкало. «Неистовство это направлено против шумеров, – подумал Бек Нети. – Мне же небо дарит время, в котором я так нуждаюсь». Пустив коня вскачь под ливнем вдоль своих линий, он отдавал приказания, успокаивал:

– Вы же видите, далее небо на нашей стороне.

Тут прямо из мокрой темноты послышался мужской крик:

– Бек Нети, это царь вызвал молнию. Наш царь всегда был в союзе с богами дождя и ветра.

Бек Нети рассмеялся: он знал, что такое мнение уже давно бытовало в Ноде. Оно основывалось на том, что с приходом к власти Каина в стране наступили богатые дождями лета и влажные зимы.

– Ты прав, – крикнул он, и воины ответили дружным боевым кличем, подтверждая свою волю к победе и верность царю.

В следующее мгновение Каин уже скакал вдоль рядов войска рядом с Бек Нети. И когда молния прорезала небо, ратники могли видеть его, высокого и прекрасного, с иссиня-черными мокрыми волосами, прилипшими к голове. Он скакал, сомкнув над головой поднятые руки, и каждый словно ощущал рукопожатие своего царя.

Приветственные кличи усилились, и Бек Нети подумал: «Хорошо. Он, как и всегда, все делает правильно, по какому-то наитию». Но тут же напустился на Каина, требуя, чтобы тот надел шлем. Военачальника беспокоил ливень: если он продолжится, земля раскиснет и станет скользкой. Бек Нети не успел додумать свою мысль до конца, как дождь прекратился, лучи рассвета прогнали тяжелые тучи. Теперь надо было действовать не мешкая.

– Энки возьмет на себя южное крыло, – крикнул Бек Нети, – Но Ам – северное. Каин и я руководим серединой.

Рога затрубили наступление, речной волной покатившее на шумеров.

Буря в голове Каина набрала силу вместе с ревом рогов, но на сей раз ему не потребовалось ее унимать. Никогда раньше он по-настоящему не понимал, какой силой обладает и сколь она прекрасна, выпущенная на свободу, когда не надо бороться с собой. Ни ноды, ни шумеры и понять не успели, что происходит, когда он ринулся прямо на главные силы врага, где в паланкине восседал жирный Шум Эт. Каин поднял копье и, как только оказался на расстоянии броска, метнул его. Словно управляемое чудесной силой, острие попало точно в цель – злое сердце Шум Эта. Воины Нода, тысячи храбрых мужей, наученных сдерживать чувства и владеть ими, возликовали. Лишь Бек Нети, подлетев к Каину и схватив его коня под уздцы, свирепо крикнул:

– Довольно, Каин! Биться не твое дело, здесь распоряжаюсь я. Отныне ты слушаешься меня.

Каин кивнул. Просто хотелось попробовать, оправдывался он. Но сам подумал: «Не могу же я объяснить ему, что меня несла буря, что я был в себе не волен?»

И вот он опять был на пути к новым, неожиданным свершениям. Повсюду, где ряды нодов оказались прорванными шумерами, взвивался его флаг. Воины Нода дрались, воспламененные его необузданностью.

И вновь Бек Нети остановил Каина.

– Опомнись! – прорычал он. – Твоя жизнь важнее любой победы.

И Каин на некоторое время попридержал себя, послав старшему другу странный взгляд мгновенно заставивший Бек Нети понять: Каин ищет смерти.

«Но это ему не удастся», – с отчаянием подумал Бек Нети и теперь неотступно следовал за Каином.

Сейчас в нападение перешло северное крыло согласно заранее обдуманному замыслу, дав передышку главным силам. Бек Нети крепко держал под уздцы коня Каина, но, когда шумеры ответили дождем стрел, царь не смог устоять.

Внезапно он вновь ринулся вперед вместе с сотней воинов из главных сил, дабы нанести удар по шумерской армии. Прорыв удался – главным образом благодаря неожиданности нападения, совершенного против всяких правил, – потрясенные шумеры испугались.


Но тут, с некоторым запозданием, у бреши появился один из шумерских престолонаследников, сын Шум Эта.

Со своим войском он сумел подобраться к Каину, откуда никто не ожидал, поднял саблю и рубанул. Однако Каина не задел, зато ранил Бек Нети – клинок вспорол предплечье.

Каин мгновенно пришпорил коня, бросился на противника и одним ударом снес ему голову.

– Получай, дорогой шурин! – крикнул он с таким бешенством, что сам почувствовал, как подскочил в седле.

Но потом увидел Бек Нети, окровавленного, сползающего с коня. Его гнев смешался с ужасом.

– Если ты умрешь, я передушу их всех собственными руками, – сказал он, соскакивая на землю и падая на колени рядом с другом.

Любовь заполнила Каина, и буря в нем отбушевала. С неслыханным облегчением убедился он, что рана не смертельная. Клинок перерезал сухожилие, и кровь хлестала рекой. Однако ничто не угрожало жизни Бек Нети.

Каин поцеловал старого воина в лоб и прошептал:

– О Бог Адама, как же ты напугал меня, отец мой!

Бек Нети ответил улыбкой сквозь боль:

– А как ты пугал меня все это утро, сын мой?

Каин виновато улыбнулся, принимая укор. Потом он усадил Бек Нети на своего коня и стал медленно выбираться из круговерти боя в сторону стана, разбитого в стороне от поля битвы, даже не замечая, что из открытой раны на голову его льется кровь.

– Энки тебе вести главные силы! – крикнул он.

Когда воины Нода увидели своего царя с окровавленной головой, их охватил нечеловеческий гнев. Над степью пронесся вой тысяч глоток, и, словно одно огромное тело, бросились они на войско шумеров и уничтожили его. Вскоре, озирая поле сражения, усеянное грудами поверженных тел, ноды могли видеть, как остатки войска Шум Эта скрываются между холмами.

Промыв рану крепким вином, приложив к ней целебную траву и перевязав, Каин приказал перенести Бек Нети в свою личную палатку посреди лагеря.

Примчался Энки. Он толком ничего не знал, но слышал вой воинов, когда исчез Каин, а потом получил известие о том, что царя с окровавленной головой отвели к лекарям. Но Каин встретил его невредимый. Когда же Энки упал на колени перед раненым отцом, он услышал голос царя:

– Ничего опасного, он справится.

Долго молчал Энки, и немало прошло времени, прежде чем Каин понял, что тот молится и благодарит богов. Поднявшись с колен, Энки выглядел смущенным и буркнул:

– Помойся, и сразу к народу. Ходят слухи, что ты смертельно ранен в голову. Все сейчас же должны убедиться, что царь жив.

Каин кивнул, взял кувшин с водой, протянутый ему кем-то из воинов, и смыл кровь. Потом он быстро покинул палатку и вскочил, на коня. Через несколько минут он уже был среди своих уставших ратников, пожимая руку каждому.

Но глаза его наполнились печалью, когда он увидел, чего стоила победа: повсюду лежали мертвые, раздавались стоны и крики раненых.

Он так и не понял, как все произошло, но не прошло и полдня, как порядок был восстановлен, о погибших нодах позаботились, а тела врагов были собраны в кучи и сожжены.

И еда была предложена уставшим мужчинам, да и вино тоже, большие кувшины с вином. Когда Каин получил свою чашу и поднял ее за Бек Нети и Энки, находившихся в палатке, он произнес:

– Как вы предусмотрительны и заботливы… Но откуда взялась вся эта еда для тысяч людей?

– А как ты думаешь, чем мы занимались все эти годы? – ответил Энки.

– Да иначе и не было бы той битвы, в которой сам царь летел впереди войска через все поле, будто одержимый духом безумия, – добавил Бек Нети, и Каин, задумчиво глядя на него, удивлялся: неужели он действительно понимает, что говорит?

Но Энки встал на его защиту:

– Ты же прекрасно знаешь, отец, что битва была, считай, выиграна в тот миг, когда Каин убил царя шумеров.

Каин увидел, как Бек Нети кивнул: да, он это признает.

«Сегодня я испил радость убийства до дна», – подумал Каин и опустошил чашу.

– До заката мы должны сжечь город шумеров, – объявил он. – Не оставить камня на камне от дворца шумерских царей, все их государство должно исчезнуть с лица земли.

– Спасибо, царь мой, – поблагодарил его Энки и исчез отдавать приказы, при этом подумав: «Наконец-то!»

Но Бек Нети выглядел печальным, и Каин остался в палатке подле своего раненого военачальника, в то время как две тысячи мужчин из числа прибывших последними и менее всего уставших отправились в сторону Шума под руководством Энки, дабы сжечь этот город. Те же из шумеров, кто сдастся по доброй воле, могли покинуть город – таков был приказ Каина; и тысячи женщин, детей и стариков длинной вереницей двинулись в сторону Еноха, где возводились новые постройки и где могло отыскаться применение их труду.

– Они будут тайно лелеять мечты о мести, и потребуется приставить к ним немалую охрану, – вздохнул Бек Нети. – Война не проходит без последствий, а победа с годами может приносить и горькие плоды.

Каин кивнул – он понимал.

Глава двадцать девятая

Солнце еще не слишком высоко взошло по небу, а известие о победе уже добралось до Нода; под громкие звуки рога вестник Каина влетел по башенной лестнице туда, где его ждали Натие, Нин и дети.

– Мы разбили их наголову, – сказал гонец. – Более двух тысяч шумеров пали на поле боя, остальные бежали. А сейчас по приказу царя мы направляемся в Шум, дабы сжечь этот город.

Ликование переполняло старую царицу, душа ее торжествовала: враг, всю жизнь угрожавший ей и ее стране, уничтожен!

Натие лишь спросила:

– А велики ли наши собственные потери?

– Едва ли восемьсот убитых и тысяча раненых, – ответил посланец. – Повозки с ранеными уже в пути, царь просит позаботиться о них.

– Об этом и просить не надо. Все уже готово.

Тем не менее она поднялась, чтобы отдать новые распоряжения. Возвратившись, она услышала рассказ вестника о том, что Бек Нети ранен. Натие побледнела, но он поспешил добавить:

– Только незначительно, нет оснований опасаться за его жизнь. Царь сам позаботился о его ране.

– А царь? – В голосе Натие слышалось напряжение.

– Ни царапины. Хотя было мгновение, когда мы за него испугались.

И вестник стал рассказывать о битве, об отчаянном мужестве Каина, о смерти царя шумеров, о бешенстве, охватившем нодов, когда они решили, что царь ранен.

Но прежде чем он успел описать все, Натие почувствовала первые схватки и от неожиданности вскрикнула.

– Что с тобой? – растерявшись, спросила Нин. Но тотчас обо всем догадалась, и отправила человека к жрицам Инанны.


И случилось так, что, пока в тот вечер Каин стоял у откинутого полога палатки и смотрел на зарево пожара, пожиравшего город. Шум, Натие родила девочку.

Бек Нети беспокоился за Энки и войска ушедшие с ним. Кроме того, у него начались сильные боли. Каин, желая отвлечь старика от тревожных мыслей, попросил рассказать о покойной жене военачальника. И когда тот покачал головой, Каин сказал:

– Она же мать Натие, я имею право знать.

И Бек Нети отомкнул уста. Голос его потеплел от воспоминаний о любимой жене, доброта которой осветила и наполнила смыслом его жизнь в молодые годы.

– У нее были голубые глаза, как у жреца Ана, – с нежностью произнес он. – И волосы золотые, как солнце.


А тем временем в башне нодов старая царица стояла, склонившись над новорожденной девочкой, удивительным ребенком с белой и нежной, как шелк, кожей и светлым пушком волос – золотых, как зерно перед жатвой. Но самыми примечательными были глаза младенца, загадочные и синие, как небо в сумерки.

– Она похожа на твою мать, – проворчала Нин, которой хотелось, чтобы все дети Каина имели бы особые черты царей нодов. Потом, слегка застыдившись, она добавила: – Правда, должна признаться, что никогда не видела более красивого ребенка.

Глава тридцатая

Несколько недель праздновали ноды свою победу, словно считали, что радость все время должна обретать новые выражения. По всему городу неслись песни торжества, стихи о храбрости и мужестве царя читали прямо на улицах и на постоялых дворах. Живописцы и ваятели трудились над новыми творениями, желая в красках и камне увековечить великую битву.

Лишь в ближайшем окружении царя к радости примешивалось беспокойство. Все чувствовали, что печаль опять запустила когти в Каина.

Он вернулся к жене и детям, играл с мальчиками, подбрасывал их до потолка и склонял колени у колыбели новорожденной.

Никогда он еще не видел столь прелестного и изысканного создания. Позволяя маленькой ручке обхватить его пальцы и смотря в голубые глаза девочки, он думал: «Взяла свое кровь матери Натие, а могло взять верх наследие Сатаны».

И, вспомнив дитя, родившееся и умершее через несколько дней, он изрек:

– Больше не будет у нас детей, Натие. Хватит.


Натие обрадовалась. Старая жрица Инанны знала нужное средство, ведала, как любить без того, чтобы семя мужчины проросло в чреве женщины.

– Ты прав, – согласилась она. – Пятерых детей достаточно. А сейчас у тебя есть и дочь.

– Я должен помыться, – ответил он. – У меня руки в крови.

Натие удивилась. Каин был чист и опрятен, как всегда, нечего было и говорить, что он много раз мылся. Но потом она услышала, как он долго плещется в комнате для омовений, как тщательно трет кожу, как ополаскивается.


Когда он вышел, она увидела тревожно горящий шрам на его лбу и испугалась, однако попробовала себя утешить. «Он устал, – подумала Натие. – Ему надо выспаться». Но сон изменил Каину, и всю ночь она слышала, как он метался на постели. Однажды она даже решилась спросить:

– Ты спишь?

Казалось, от звука ее голоса он успокоился и глубоко задышал. А это еще больше напугало Натие. Каин лгал. Она-то знала, как ему бывает трудно, когда он лжет.


Утром он вновь надолго исчез в ванной комнате. В конце концов она вошла к нему: он стоял и в мыльной воде щеткой тер руки. Боль в его глазах была невыносимой.

– Ты же знаешь, я разделяю все твои чувства, – сказала она.

Он попытался улыбнуться, но не смог. Однако ее участие тронуло его. Он должен поделиться с близкими своими муками, они так любят его и так беспокоятся. Возможно, они все же смогут понять его, возможно, они выдержат груз его тайны.

Но надежда была хрупкой и слабой. «Братоубийца не может жить среди нас», – сказала Нин, когда рассказывала ему о своих сыновьях. Каин много раз думал о том, чтобы поговорить с Ан Намом, получить помощь от ясномыслящего жреца. Но мысль эту отбросил: у Ан Нама мудрая голова, а здесь нужно большое сердце. Бек Нети!

Много дней Каин раздумывал, не поделиться ли тайной с ним. Возможно, он сумеет принять, понять, разделить. Ведь однажды он взвалил на себя ответственность за него. Но в конце концов Каин отказался и от этой мысли. Какое право имеет он навязывать Бек Нели. свою темную тайну, заставлять его в одиночестве делить ее с Каином?

Нет, он должен рассказать о ней всем и сразу. И однажды вечером Каин пригласил близких на обед в свои покои в новом дворце. Званы были семеро: Натие, Нин, Бек Нети, Энки, его жена Шам Ли, Ан Нам и, наконец, старая жрица. Все они чувствовали искры беспокойства вокруг Каина, а слепая жрица Инанны даже подумала: «Нас семеро. Что-то это мне напоминает…» Но что так и не смогла вспомнить.

Каин много думал о том, какими словами выразить суть того, о чем он хотел рассказать. жен объяснить, упомянуть об отчужденности и одиночестве в детстве, однако так, чтобы это не извиняло его преступления. Но все же так, чтобы они смогли понять.


Но сейчас, в решающий миг, мужество и слова изменили ему. Молча и почти недоуменно, как ребенок, он сидел и слушал их разговор о разных вещах. Беседа протекала вяло, пока не заговорили о войне, о великой битве.

Тут Энки стал красочно описывать мужество Каина, славить силу его меча, которую признает смерть и которая никогда ему не изменяла.

– Такого мы о тебе не знали, – сказал он. – Ты пришел в такой гнев, что готов был принять внезапную смерть.

Каин подумал: «Вот удобный случай. Больше такого не будет. Если я не решусь сейчас, не решусь никогда».

И сдавленным голосом, словно с издевкой, проговорил:

– В этом вы ошибаетесь, я привык убивать. И начал я со своего брата, которого задушил.

Эти грубые слова привели людей, сидевших за столом, в оцепенение. Нин первая пришла в себя и прошептала:

– Он был сумасшедшим?

– Нет, – ответил Каин. – Он был полон ума и любви.


«Вот оно – то, о чем я так никогда и не спросила», – с отчаянием подумала Натие, а вслух пролепетала:

– Но это был несчастный случай, Каин. Ты же говорил, что твоя мать посчитала произошедшее именно несчастным случаем, дракой между мальчишками, которая получила ужасный поворот.

Каин долго смотрел на нее взглядом, который не поддавался определению. Нет, он больше никогда не попадется в коварные женские сети. Его ответ был прозрачен, как вода:

– Но она лгала. Мы не дрались. Это не был несчастный случай.

– Тогда ты, надо думать, тоже был сумасшедшим? – Нин все еще продолжала говорить шепотом.

– Я думал об этом, – ответил Каин. – Но для меня это всего лишь слова, они ничего не объясняют.

В комнате установилась тишина, тяжелая, как камень.

Тщетно глаза Каина обратились к Бек Нети. Его друг был поражен, словно молнией, он ничего не видел.

Тогда Каин поднялся и сказал:

– Я ненадолго выйду.

И оставил их. Он наискось пересек террасу, кивнул стражу и направился к башне.

«Все произошло так, как я и полагал, – подумал он. – О содеянном мной нельзя говорить на земле». И быстрыми шагами устремился по длинной лестнице к вершине башни. А в его покоях Бек Нети, первым вышедший из оцепенения, поднял глаза и спросил.

– Где Каин?

– Он отлучился ненадолго, – произнесла через силу смертельно уставшая Натие.

И Бек Нети ринулся бежать; подскочив к стражу на террасе, он крикнул:

– Где Каин?

– Пошел туда, наверх, – ответил страж и показал на башню.


Никогда Бек Нети не бежал так быстро, как сейчас, огромными прыжками он перемахивал ступени, по две за раз, проскакивал площадку за площадкой. На полпути его сердце чуть не разорвалось, и он вынужден был остановиться, проклиная свою слабость и рану, все еще отбиравшую силы.

Взывал:

– Каин, Каин!

А Каин стоял на вершине башни. Он слышал крик и узнал голос: Бек Нети, единственный, кто оказался в состоянии еще раз выбрать муку.

Каин быстро открыл дверцы из благородного кедра, нашел за ними священный нож, попробовал острие на своей руке. Потом вонзил клинок, умело и без промаха, прямо в сердце.


Когда Бек Нети выбежал наверх, Каин был уже мертв. Верховный военачальник пал на колени рядом с телом, чувствуя, что совершил непоправимое, и сейчас был готов призывать смерть на самого себя. Сердце его тяжело билось, а глаза оставались сухими, когда он посмотрел на точеные черты и наконец-то увидел покой на прекрасном лице.

Великая тишина, павшая на двух друзей, была нарушена криком Натие. Она дико возопила, подбежав к мертвому телу, стала трясти его, чтобы возвратить в него жизнь, и наконец поднялась, поняв неизбежное, и бросилась к каменной стене, окружавшей верхнюю площадку башни. На полпути к прыжку в головокружительную глубину, которая сулила покой, ее остановил Энки, крепко схвативший сестру.

Отчаянно боролись они, наконец Энки ударил ее по лицу, заставив успокоиться.

– У тебя пятеро детей и целое царство, за которое ты в ответе, – сказал Энки. Сам же он при этом хотел умереть.

Вдруг там же оказался и Ан Нам. Жрец знал случившегося Бог никогда ему не простит. Сколько было разговоров, в которых Каин молил об освобождении, сколько мертвых слов! Слепым он оставался, глухим, без сердца.


Теперь уже все стояли на вершине башни вокруг мертвого тела, ничего не понимая.

Молчание сломила жрица Инанны:

– За столом нас было семеро. Я чувствовала, что это предостережение. Но не поняла его смысла. А сейчас я вновь слышу ответ звезды, который получила на свой вопрос: что означает мета на лбу?

И все вспомнили: семижды отмщен будет Каин. Они не решались смотреть друг на друга, знали: месть должна пасть на всех семерых, сидевших за столом Каина. Сейчас они поделили вину и боль между собой.

И это должно было дать им новую силу, многократно ее умножив. Ведь много зла они должны были причинить друг другу, после того как ноша вины стала для них слишком тяжелой.

Глава тридцать первая

Каин плыл по реке своей юности в далекую страну. И покой его был безграничен. По дороге к Белому Свету под мерцающими кронами лиственниц он был наконец-то свободен.

А на берегу стоял молодой человек, еще почти мальчик. «Друг встречает», – подумал Каин и тут же узнал встречавшего.

На другом берегу его ждал Авель, полный любви.


home | my bookshelf | | Книга Каина |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу