Book: Король живет в интернате



Король живет в интернате

Владимир Андреевич Добряков

Король живет в интернате

Инструктор спорта

Однажды утром на просторном дворе одного из домов по улице Гастелло появился человек с блестящей кожаной папкой в руке. Если бы мальчишки, игравшие возле турника в жоску, обратили на него внимание, они бы сразу поняли, что незнакомец никогда раньше здесь не бывал. Ну кому не ясно — раз человек то и дело оглядывается по сторонам, значит, это место для него неизвестное и, наверное, он кого-то разыскивает.

Но увлеченные игрой мальчишки ничего вокруг не замечали. Пооткрыв рты, они с восторгом взирали на голенастого, черноглазого парнишку — тот ловко подбрасывал согнутой ногой мохнатую тряпицу с завязанным в ней песком и хрипло выкрикивал: «Пятьдесят семь! Пятьдесят восемь!..» Где уж тут хлопцам что-то замечать! А напрасно: человек с папкой вполне стоил того, чтобы бросить игру в жоску и поспешить к нему.

Он был совсем молод. Даже серый широкий спортивный пиджак с покатыми плечами не мог скрыть его возраста — лет пятнадцать парню, а может, и того нет. Лицо у него крупное, смуглое. Особенно бросалась в глаза прическа: каштановые волосы, недавно примоченные водой, косо и низко — едва не до темных, крутых бровей — зачесаны на лоб. Но самыми замечательными были не прическа, не блестящая папка, а спортивные значки на сером пиджаке. Значков было четыре. На правой стороне — три круглых значка разрядника, а на левом отвороте пиджака — сверкающий, как зеркало, металлический силуэт футболиста с мячом.

Паренек с минуту наблюдал за ребятишками, игравшими у турника, потом еще раз осмотрелся и сел на крайнюю лавочку, недалеко от выхода на улицу. Казалось, он чего-то выжидал: все поглядывал на ребятишек, задумчиво покусывал губы, барабанил пальцами по кожаной папке. Наконец, когда на дорожке показался худенький, загорелый мальчуган в синих трусиках, парень закинул ногу на ногу, развалился на лавочке и лениво-небрежным тоном позвал:

— Эй, приятель! Заверни-ка сюда.

Мальчуган остановился, с любопытством посмотрел на незнакомца и направился к нему.

— Ты в этих домах живешь?

С уважением разглядывая значки, мальчуган ответил:

— В этих.

— Ну, присаживайся, если не торопишься… Как звать-то?

— Юра.

— В четвертый перешел?

— В четвертый.

— Ясно… Вот скажи, Юрий, отчего у вас так: дворище здоровый, три корпуса, а тишина, скука? Ни в волейбол, ни в футбол никто не играет.

— Почему? — возразил Юра. — Мы вчера играли в футбол. Да только всю покрышку расколотили. Расползлась по швам. Если Котька зашьет, то к вечеру сразимся. А завтра, может, ребята с Песчаной придут. У них хороший мяч. У наших ребят, у Генки и Щуки, тоже есть мячи, только они в лагерь уехали…

— Кто уехали? Мячи?

И они оба весело рассмеялись.

— Значит, говоришь, ребята в футбол любят играть? — все еще улыбаясь, спросил парень.

— Ого! — воскликнул Юра таким тоном, словно удивляясь, как можно не любить футбол. — Еще как! У нас во дворе все играют.

— Так, так! Это хорошо… Слушай, Юрий, ну-ка топай к тем ребятам, видишь — у турника? Зови сюда. И поскорей. В темпе! Задача ясна?

— Так точно! — козырнул Юра и пустился к ребятам.

Паренек усмехнулся, глядя ему вслед, потер рукавом фигурку футболиста, чтобы лучше сверкала, и важно раскинул руки по спинке лавочки.

Не прошло и двух минут, как его обступили ребята. Дав им вдоволь налюбоваться спортивными значками, он сказал:

— Ну, хлопцы, усаживайтесь. Будем знакомиться. Меня зовут Василий Коршунов. Я из городского комитета физкультуры. Внештатный инструктор спорта среди юношей и подростков. Так вот, городской комитет физкультуры поручил мне… это… Как его? Ах да, поручил сформировать несколько детских футбольных команд. Мне тут Юра сказал, что у вас много любителей футбола. Что ж, если желаете, могу записать вас в футбольную секцию. Будете по три раза в неделю заниматься с настоящими тренерами, а года через два-три начнете участвовать в состязаниях, по другим городам будете ездить.

Коршунов сделал небольшую паузу, оглядывая застывших в изумлении ребят, и скучным тоном добавил:

— Но я не настаиваю. Если охотников заниматься у вас нет, я поищу в другом месте.

Ребятишки возбужденно загудели:

— Зачем в другом? Мы сами охотники! Конечно!

— Ну, хорошо, хорошо, — улыбнулся Коршунов. — Начну с вас.

— А где будем тренироваться?

— С каких лет принимают?

— Нам что, и бутсы дадут?

Коршунов отвечал обстоятельно, по порядку. Тренироваться будут на Стадионе пионеров, а зимой в специальном зале общества «Динамо». В футбольную секцию принимают ребят с третьего класса по шестой.

Насчет спортивной формы пусть не беспокоятся. На базе есть майки, трусы, гетры, бутсы. Каждый записавшийся в команду все это получит.

— Бесплатно?

— Да считайте, что бесплатно, — сказал Коршунов, — На вашу долю остается пустяк — по два рубля двадцать шесть копеек. Основные расходы берет на себя спортивное общество.

— У-у… — разочарованно протянул черноглазый мальчишка, тот самый, что так здорово, играл в жоску. — Столько денег!

И другие ребята притихли. Хотя внештатный инструктор спорта и говорит, что такие деньги — пустяк, но попробуй-ка — достань их! Если когда и появится гривенник на мороженое, то и минуты не залежится в кармане.

— А деньги обязательно нужно сегодня? — жалобно спросил Юра.

— Сегодня, хлопцы, — печально произнес Коршунов. — Бутс тридцать шестого размера всего четырнадцать пар осталось, а тридцать седьмого — еще меньше. Если получать — так сегодня.

Человек в шелковой рубахе

Возле ребят остановился худощавый парень лет двадцати в белой шелковой рубашке с короткими рукавами. Он громко спросил:

— Молодые люди, где тут корпус номер три?

Никто из ребят даже не взглянул на него. Парень повторил вопрос. Тогда один из мальчиков махнул рукой в направлении крайнего дома: «Вон тот».

— Благодарю, — сказал парень, но уходить как будто не спешил. — Что это у вас за собрание такое? — спросил он.

— Да вот, — сказал Коршунов, — агитирую хлопцев записываться в футбольную команду. Но что-то упрямятся.

— Вовсе не упрямимся, — заметил Юра, сидевший на правах старого знакомого рядом с инструктором. — Обязательно запишемся!

— Таких-то сопляков в футбольную команду? — удивился парень.

Ребятишки с презрением посмотрели на него. Коршунову это тоже не понравилось. Он неодобрительно сказал:

— Вы, пожалуйста, так не выражайтесь. С этими хлопцами позаниматься несколько лет — еще какие замечательные футболисты выйдут. Я же пока в детскую команду записываю.

— Это что за детская команда? — Заинтересовавшись, парень присел на свободный конец лавочки.

Коршунов стал подробно объяснять все то, о чем перед этим толковал ребятишкам. Парень слушал со вниманием. Однако по его длинному, костистому лицу с узкими щелочками глаз было видно, что не очень-то он верит этим рассказам.

— А скажи, — совсем прикрыв один глаз, с сомнением спросил он, — как это получилось: такой молодой ты и уже инструктор?

Коршунов не обиделся.

— Пожалуйста, вот удостоверение. — Он достал сложенную вдвое бумажку и протянул ее недоверчивому гражданину. Тот внимательно осмотрел бумажку и уже с явным одобрением проговорил, читая вслух:

— Коршунов Василий Николаевич. Внештатный инструктор спорта. Печать, подпись. Все правильно. Молодец!

Возвращая удостоверение, он вдруг с живостью сказал:

— Товарищ инструктор, а не можешь моего братишку записать в команду? Страсть до чего любит гонять мяч. Во сне видит себя футболистом. Запиши, пожалуйста. Парнишка исправный, в четвертый класс пойдет, учится хорошо. Вот бы ему удовольствие.

— Что ж, можно записать, — важно сказал Коршунов и расстегнул молнию блестящей кожаной папки. Он вынул тетрадь, авторучку. На чистой странице, сверху, аккуратно вывел: «Детская футбольная команда №». — Как фамилия вашего брата?

— Карасев Игорь Петрович. 1950 года рождения… Вот сразу и деньги, — сказал парень. — Два тридцать.

— Одну минуточку, получите сдачу. Четыре копейки.

— Да зачем, не надо. И так почти задаром…

— Нет-нет, товарищ. Все должно быть точно. — Коршунов порылся в карманах. — Вот возьмите, пожалуйста, сдачу и распишитесь здесь.

— Ишь ты, как в бухгалтерии! — поставив кудрявую подпись, восхитился парень.

— А как же — деньги! Все до копеечки учитывается… Да, — вспомнил Коршунов, — а каким номером его записать? В защиту, нападение?

— Игорешку-то? Пиши в нападение! Страсть до чего любит голы забивать. Вчера пришел и хвастается: семь штук заколотил!

— Ого! Под номером «9» тогда запишем. Центр нападения. Гроза ворот, ломатель штанги!

— Во-во! — засмеялся парень. А за формой сегодня приходить?

— Обязательно. Прямо на базу. Улица Короленко, 7. До трех часов постарайтесь. А завтра пусть к десяти приходит на Стадион пионеров. И пусть захватит спортивную форму.

— Ну, ясное дело, как же без формы! Без формы — не футболист! — Помахав на прощание рукой, парень зашагал к третьему корпусу.

Ребятишки стояли совершенно обалдевшие. Вот только что на их глазах произошло великое таинство: какой-то обыкновенный, как и они сами, мальчишка по имени Игорешка Карасев вдруг превратился в замечательного футболиста, грозу нападения известной команды. Вот он, маленький, быстрый, в новеньких желтых бутсах и голубой майке с номером «9» на спине, прорывается к штрафной площадке противника, ловко обводит одного защитника, обманывает другого, прицеливается и пушечным ударом посылает неотразимый мяч в верхний угол ворот. На переполненных трибунах — ликование. Тысячи болельщиков приветствуют знаменитого форварда Игоря Карасева.

Первым опомнился Юра, вскочил с лавочки.

— Товарищ инструктор! Вы здесь будете? Никуда не уйдете?

— Да посижу пока. — Коршунов отдернул рукав пиджака, взглянул на часы. — Пока посижу.

— Я за деньгами сбегаю. Мама обещала на самокат, а зачем мне теперь самокат! Я быстро!

Это послужило как бы сигналом для всех. Ребятишки кинулись по домам. Только и было слышно: «Сережка, к Зайцу забеги!» — «А ты Котьке и Мишке скажи!»

Возле инструктора остался лишь черноглазый мальчишка. Уронив голову, он сидел на лавочке и мял в пальцах тряпочную жоску.

— А ты чего? — спросил Коршунов.

— Мамка на работе. Да и все равно денег у нее нет.

— А разве отец не дает тебе?

— Отца у меня нет, — угрюмо насупился мальчуган и зачем-то потер курносый веснушчатый нос.

— Н-да… Ну, с этим, брат, ничего не попишешь. Сочувствую, но, как говорится, помочь не могу.

— Знаю! — неожиданно сверкнул черными глазами мальчишка. — Достану! — И, не разбирая дороги, прямо по газонам помчался к дому.

За массивной дверью

Из парадного выскочил Юра. Подбежав к инструктору, радостно выпалил:

— Принес!

Пока Коршунов прятал деньги в папку и записывал Юрины фамилию, имя и возраст, прибежал второй мальчишка.

— И меня запишите! Вот деньги! У бабушки выпросил! Она вчера пенсию получила. Тоже запишите в нападение. Одиннадцатым номером.

— И меня в нападение, — попросил Юра.

Вслед за ними примчался еще парнишка. Размахивая узелком, радостно закричал:

— Вот! Из копилки! С нового года складывал! Как треснул молотком!..

— Ну, для чего мне такая, куча медяков! — недовольно сказал Коршунов. — До вечера надо считать. Беги в магазин, обменяй.

Спустя полчаса инструктор полностью укомплектовал первую команду и приступил ко второй. Почти все требовали записать их нападающими. Инструктор не возражал.

— Ладно, тренер поработает — сам увидит, кого куда ставить.

А ребятишки все подходили и подходили. Толпясь возле инструктора, они так радостно и возбужденно галдели, обсуждая предстоящие сражения на футбольных полях, что Коршунов, оглядываясь по сторонам, время от времени сердито покрикивал:

— Да тише вы! Работать мешаете.

Наконец возвратился и черноглазый мальчуган.

— Ну, достал, Сенька? — спросили его ребята.

— Только рубль сорок, — хмуро ответил тот. — У соседки одолжил рубль да мать на хлеб и молоко оставила. А больше нет. — Сенька вздохнул и так жалобно посмотрел на Коршунова, что тот махнул рукой:

— Так и быть, запишу. В порядке исключения… Ну, выкладывай свои данные да расписывайся. А завтра принесешь остальные. Ясно?

— Ясно! — обрадовался мальчуган. — Только запишите меня вратарем. Я, как Лев Яшин, любые мячи беру! Не верите?..

В тетради уже было записано двадцать четыре человека, когда пришел Петька — тощий, белобрысый парнишка. Лицо его было хмурое, сердитое.

— Не дал отец денег. Испугался! Сам, говорит, принесу. Сейчас выйдет.

Коршунов взглянул на часы, захлопнул тетрадь.

— Ну, ждать, ребята, больше некогда.

— А как же я? — плаксиво протянул Петька. — Посидите минуточку, отец сейчас выйдет.

— Вот прямо в комитет физкультуры и придешь с ним, — пряча тетрадь в папку, поспешно сказал Коршунов. — Времени, понимаешь, в обрез. Надо деньги сдать, заявку на форму выписать. И так засиделся с вами. Не опоздать бы. — Он быстро поднялся и спросил: — Ну, кто со мной? Сейчас в комитет зайдем, а оттуда — на базу. Там и получим, что полагается.

Идти с инструктором пожелали все. На улице будущие знаменитые мастера кожаного мяча снова было расшумелись, но Коршунов потребовал тишины и железной дисциплины.

Миновав несколько кварталов, юные футболисты подошли к высокому, внушительного вида зданию со множеством вывесок у входа.

— Итак, хлопцы, — деловито распорядился Коршунов, — трое пойдут со мной, остальным ожидать здесь… Впрочем, лучше пойду один. Чтобы без толчеи. Вернусь минут через десять. Только заявку получу. Смотрите, не шуметь, вести себя спокойно! — И, легко взбежав по гранитным ступеням, Коршунов скрылся за массивной дубовой дверью.

Расположившись в скверике, ребята стали с нетерпением поджидать инструктора. Десять минут, пятнадцать. Коршунов не показывался. Время шло. Ребята забеспокоились, но, помня строгий наказ вести себя спокойно, продолжали терпеливо ждать. А инструктор все не возвращался.

— Так и на базу опоздаем…

— Эх, неужели сегодня не получим форму…

— Наверно, народу много.

— Факт! Это же деньги. Пока посчитают, выпишут…

Но вскоре беспокойство ребят достигло предела. Было решено послать трех человек на розыски Коршунова. В делегацию вошли Котька, Юра и черноглазый Сенька.

Скрылась делегация за массивной дверью и тоже пропала, будто кто проглотил ее там.

Когда у ребят окончательно лопнуло терпение, и они всей толпой направились к подъезду, дверь медленно отворилась и оттуда вышли совершенно растерянные, взволнованные делегаты. Разведя руками, Котька убитым голосом проговорил:

— Никакого Коршунова там не знают.

А Сенька сердито добавил:

— Там еще выход есть… на другую улицу.



Я тебя человеком сделаю

В это самое время на другом конце города, в глухой и безлюдной стороне приречного парка, сидел на крутом берегу тот самый парень в шелковой рубахе, братишку которого Коршунов первым записал в свою футбольную команду. Он сидел и, нервно покусывая травинку, смотрел то на бегущую воду, то оглядывался назад, на аллею парка.

Неожиданно из-за деревьев вышел человек. Ба! Да это же Коршунов! Инструктор! Вон и блестящая папка, и значки на пиджаке, и косая челка на лбу. Вот так встреча! То-то удивится худощавый парень! И верно, он узнал Коршунова, быстро поднялся навстречу. Подойдя к нему, выхватил кожаную папку и ткнул пальцем в значки:

— Идиот! Не мог зайти в подъезд и снять? С такой вывеской через весь город шел! И где пропадал столько времени? Я уж думал — засыпался.

— Ты, Зубей, не кричи. Я же хотел, чтобы побольше…

Усевшись на траву, Зубей торопливо расстегнул папку.

— Глянем, какой улов… — Раскрыв тетрадь, он довольно осклабился, показывая прокуренные зубы. — О, рыбешки порядком набилось! Не считая Карасева Игоря Петровича, — двадцать три человека. Будет детишкам на винишко… А у этого почему рубль сорок?

— Не было больше. Уж очень просил. Забавный такой парнишка…

— Умолкни! — оборвал Зубей. Вывалив на газету целую гору мелочи и мятых рублевок, он, шевеля губами, принялся их считать.

Тем временем Коршунов (впрочем, фамилия его была вовсе не Коршунов, а Королев, Андрей Королев, или просто Король, как звали его в школе и во дворе) снял пиджак и начал не спеша свинчивать разрядные значки, отколол и фигурку футболиста. Затем отстегнул наручные часы.

Кончив считать деньги и удовлетворенно сказав: «Точно, как в аптеке!», Зубей засунул деньги в карман. Потом посмотрел на список будущих футбольных звезд и усмехнулся:

— Ишь, козявки! Еще и порасписывались! — Вырвав листок, он чиркнул спичкой и поджег бумагу. Подождав, когда она догорит, строго спросил, почти совсем спрятав в щелочках глаза: — Ушел тихо?

— Порядок, — ответил Король.

Зубей опять сел, подумал и полез в карман.

— Отвалить, что ли, за труды? — Отсчитав несколько серебряных монет, сунул их Королю. — Возьми, за старание.

По лицу его напарника не было заметно, что тот ожидал большей доли, однако Зубей почему-то раздраженно сказал:

— Что кривишься! А я не рисковал? Пиджак, часы — чьи? И главное что? Главное — идея. Соображаешь?.. Ну, ладно, рубль добавлю. К тому ж я угощаю.

— Да я ничего, — сконфузился Андрей. — Хватит и этого.

— Ну, раз хватит — порядок! — Зубей набросил на плечи пиджак, подмигнул Андрею и подал расческу. — Маскировку убери.

Когда тот зачесал волосы со лба назад, к затылку, Зубей сказал:

— Совсем другой человек. Родная мать бы не узнала.

— Ух! — улыбаясь своим мыслям, сокрушенно помотал головой Андрей. — И сердитые, наверно, хлопцы! Вот попал бы им сейчас в руки — дали бы жару! Еще бы, так радовались: форму получат, знаменитыми футболистами станут, а тут… Даже жалко их, честное слово…

— Да ты что! — прикрикнул Зубей. — Черт знает, откуда у тебя это слюнтяйство? Эх, Король, когда я эту дурь из тебя вышибу! Парень как парень, а слюни распускать любишь.

Зубей достал портсигар. Одну папиросу взял сам, другую сунул Андрею в губы. Закурили. Зубей посмотрел в синее, знойное небо, подумал вслух:

— Искупаться, что ли?..

Берег был крутой и высокий, не меньше трех метров. Почти сразу же начиналась темная глубь воды.

— А ну, давай прямо с берега! — хлопнув Андрея по загорелому плечу, подзадорил Зубей. — Не испугаешься?

Андрей еще никогда не нырял с такой высоты, и, сказать по правде, ему было страшновато. Однако он и виду не показал, что трусит. Разбежавшись, пружинисто оттолкнулся ногами и ласточкой полетел с обрыва. Зубей одобрительно посмотрел ему вслед, но сам прыгать не стал. Спустился по тропинке вниз, поплескал себе на грудь, на сильные, жилистые руки и только после этого полез в воду.

Андрей блаженствовал. Вода теплая, ласковая, прозрачная. А если нырнуть и открыть глаза, то все вокруг — зеленовато-голубое, радужное. А забраться поглубже — уже немного таинственное, холодное. Андрей плавал, смеялся, поднимал фонтаны брызг. Вот он нырнул, дошел до прохладного слоя воды и быстро, словно взбираясь по лестнице, начал всплывать к свету. Неожиданно что-то упругое коснулось головы, и он почувствовал, что снова погружается вниз. Андрей рванулся, неясно увидел над собой человеческое тело, протянутую к нему руку, и снова — толчок. Опять он опускается в прохладную жуткую темень. Андрей в ужасе открыл рот, и в горло ему хлынула вода. Он сделал отчаянное движение и тотчас с облегчением увидел над собой голубое небо, солнце, рыжий глинистый обрыв. Выпучив глаза, задыхаясь, поплыл к берегу. В ушах раздражающе звенел смех Зубея.

Кое-как взобравшись на берег, Андрей сел на траву, долго выплевывал воду, кашлял. Вышел наверх и Зубей. Сказал, посмеиваясь:

— Чего расплевался-то?

Не глядя на него, Андрей хмуро спросил:

— Утопить, что ли, хотел?

— Ой, дурила! — захохотал Зубей. — Это с какой радости стал бы топить? Ты еще пригодишься мне. Мы еще с тобой такие дела обтяпаем — только ахнешь.

Потом, раздетые, они валялись на траве — загорали. Оба молчали. Каждый думал о своем. Зубей лениво обстругивал перочинным ножом деревянный колышек. Косясь на нож — с большим и толстым, как финка, лезвием, — Андрей с обидой думал: «Старался. На такой риск шел. Ради него мальчишек обобрал. А он чуть не утопил. Неужели хотел утопить меня? Или просто шутил?» Не выдержав, Андрей спросил об этом.

— Если бы собирался топить, будь уверен — не выплыл бы. Это я так, посмеяться. А ты, вижу, хлебнул водицы и нюни распустил. — Зубей криво усмехнулся и со всего размаху глубоко в землю всадил острый колышек. — Ничего, парень, злей будешь! — Потом, застегнув на руке ремешок часов, распорядился: — Одевайся! Правильный режим питания — залог здоровья.

В летнем открытом ресторанчике они заняли столик, и Зубей велел официанту принести обед, а также «два по сто и три пива».

— Минуточку, — возвращая официанта, попросил он. — Еще коробку «Казбека», будьте любезны. Впрочем, лучше две.

Когда все было принесено, Зубей изящным щелчком мизинца подтолкнул коробку папирос Андрею.

— Привыкай к красивой жизни, малыш! Дарю!

Подняли рюмки с водкой. Хотя по этой части у Короля почти не было практики, но под взглядом Зубея выпил, почти не морщась. Зубей был доволен.

Прошло около часа.

Зубей, взявший для себя еще водки, осоловел. Шея его покраснела, а длинное, словно лошадиное, лицо как будто еще более вытянулось. У Андрея голова сделалась тяжелой, непослушной. Он с трудом удерживал веки, чтобы не закрыть глаза и не уснуть. Будто откуда-то издали доносился голос Зубея:

— Ты меня держись, малыш. Не пропадешь. Ну, кому ты, сирота, нужен? Отца нет, мать неродная. Только мне одному и нужен. А со мной не пропадешь, я тебя человеком сделаю. Токарь, слесарь — к черту! Это для дураков. Настоящим жиганом сделаю. На золотой посуде будешь кушать, в лучшие рестораны ходить. Не жизнь — сказка! Я это сделаю. Потому что в этом вот шарике (Зубей постучал себя по голове) помещаются мозги высокого качества. Ясно? Высокого качества! — И уже у самого своего уха Андрей услышал свистящий шепот: — Я такое, малыш, разнюхал дельце, что если мы его обтяпаем, то при большущих деньгах будем. Только об этом — молчок! Ни звука! А то… — Зубей растопырил костлявые пальцы, медленно сжал их в кулак и угрожающе добавил: — И все! Спета твоя песенка. А как же, мы теперь одной веревочкой связаны. Понял?.. Слышишь меня?.. Да ты что, спишь?

Зубей сильно толкнул Андрея в плечо.

— Я нет… не сплю, — встрепенулся Андрей.

— Раскис! Теленок! А ну, убирайся к дьяволу!

Андрей испуганно сжался.

— Проваливай! — приказал Зубей. Потом посмотрел на часы и более миролюбивым тоном добавил: — Иди. Мне еще кое с кем встретиться надо… Когда понадобишься — позову.

Соседка

Солнца было два. Одно — в небе, жаркое и ослепительное, клонившееся к закату, другое — полыхало огнем в окне четвертого этажа. А рядом, как раз возле этого отраженного солнца, было окно квартиры, где жил Андрей. По распахнутым рамам он понял: мать уже пришла с работы. Домой идти не хотелось. Но и во дворе — ничего интересного. В ящике с песком копошатся детишки — строят крепости и туннели, делают песочные пироги. Андрей приоткрыл рот, собираясь зевнуть, как вдруг за длинными, низко опущенными ветвями ивы заметил желтое платье. Андрей сделал несколько робких шагов вперед. Да, под ивой, на скамейке, с книгой в руках сидела Евгения Константиновна.

Странное, какое-то благоговейное чувство испытывал Андрей, когда видел Евгению Константиновну. Живут они по соседству. На лестничной площадке четвертого этажа дверь его квартиры — прямо, а слева — дверь квартиры Евгении Константиновны с белой пуговкой электрического звонка и тусклой медной пластинкой с надписью: «П. К. Роговин». И окна рядом. Только у Евгении Константиновны не два окна, а три, и еще маленький балкон, где стоит потемневшее от пыли и дождей плетеное кресло и в длинных узких ящиках растут голубые анютины глазки, красная гвоздика и душистые белые левкои.

По утрам Евгения Константиновна, в шелковом халатике, с распущенными до плеч золотистыми волосами, выходит на балкон и поливает из эмалированного чайника цветы. Андрей любит смотреть, как она поливает цветы. Чтобы не пропустить этой минуты, он то и дело высовывается в окно. На его робкое «Здравствуйте!» она отвечает белозубой улыбкой и приятным голосом говорит:

— Доброе утро, Андрюша!

Евгении Константиновне — двадцать семь лет. Она живет вдвоем с мужем, Роговиным, — ведущим инженером какого-то завода. Кажется, они не очень ладят. Однажды, сидя у окошка, Андрей слышал, как она разозлилась на что-то и крикнула мужу:

— Я отдала тебе пять лучших лет жизни! Ты запер меня в этих стенах!

Андрей удивился: никто ее не запирает. Пожалуйста, ходи куда угодно. Делай что хочешь. Целый день одна. И хотя он тогда не поверил ей, но с тех пор почему-то жалеет Евгению Константиновну, а ее мужа почти ненавидит.

Между прочим, это от Евгении Константиновны три года назад он впервые узнал, что его мать Ирина Федоровна — не родная ему.

Неизвестно, зачем она тогда сказала об этом. Лучше бы он ничего не знал. Как раз с тех пор начались всякие неприятности, и он, как часто говорит мать, «совсем отбился от рук». В пятом классе остался на второй год… Да, не надо было Евгении Константиновне говорить об этом. А она сказала. Это в воскресенье было. Он спускался по лестнице злющий-презлющий. Накануне получил двойку по русскому языку, и мать потребовала: если он самостоятельно, без нее, ленится готовить уроки, то пусть сидит и делает домашнее задание в выходной день. Он пообещал сделать. Да только пообещал: как завалился с интересной книжкой на диван, так до обеда и не оторвался. В обед мать попросила показать, как выполнил задание. Он махнул рукой: дескать, не успел приготовить, вечером сделает. А сейчас ему некогда пойдет в кино, потому что договорился с ребятами идти смотреть новый фильм. Ирина Федоровна рассердилась:

— Денег не получишь! Сиди и делай уроки!

Он стал уговаривать ее. Она — на своем: садись за уроки! Ну и он рассердился — схватил шапку и хлопнул дверью. Спускается по лестнице, а навстречу — Евгения Константиновна. Остановила его и спрашивает:

— Ты чего такой бука?

Андрей хотел пройти мимо, а она — опять, ласково так, участливо:

— Обидел кто-нибудь?

Тогда и сказал, что собрался идти с ребятами в кино, а мать денег не дает. Она раскрыла черную замшевую сумочку и вынула две монетки.

— Хватит?

Он начал было отнекиваться, а она улыбнулась, подморгнула большими своими глазами с бархатными ресницами и сунула деньги в его карман.

— Глупышка. От денег не надо отказываться.

— Спасибо, — покраснев, пробормотал Андрей.

Она потрепала надушенными пальцами его по щеке и добавила:

— А на мать не обижайся. Что от нее требовать! Если бы родная была…

Андрей глаза вытаращил.

— А ты разве не знал? Бедненький. Да, сиротка ты. Она взяла тебя в Доме ребенка еще совсем маленьким. Ты, разумеется, не можешь помнить…

В этой неожиданно открывшейся новости его больше всего поразило и обидело то, что он ничего не знал о своем прошлом, что мать все эти годы скрывала от него правду. Переживая и мучаясь в одиночку, он несколько дней не говорил матери об этом ни слова, ни о чем не спрашивал. Но стал груб с ней, нарочно не выполнял никаких ее просьб. Ирина Федоровна не могла понять, что с ним творится. Начинала ругать — он становился еще грубей. Пробовала подойти с лаской — он лишь пренебрежительно усмехался. А когда однажды, вконец выведенная из себя, она за что-то начала отчитывать его, он зло оборвал:

— Не кричи на меня! Не имеешь права! Ты мне вовсе не мать!

Это будто громом сразило Ирину Федоровну. На неделю слегла в постель. А он с тех пор «отбился от рук».

Зато с Евгенией Константиновной, наоборот, подружился. При встречах она улыбалась ему, а по утрам, поливая на балконе цветы, приветливо говорила: «Доброе утро!» Иногда приглашала даже к себе. У них в квартире хорошо. Красивая мебель, ковры, телевизор, радиола, много разных книг и журналов. Бывало, она угощала его фруктами, а иной раз, выходя из спальни в новом платье, говорила, словно рассуждая сама с собой:

— Вы, дети, очень непосредственны и почти никогда не кривите душой… Скажи, Андрюша, тебе нравится это платье?

Все ее платья казались Андрею чудесными.

…И вот сейчас, увидев Евгению Константиновну, сидевшую под ивой, Андрей медленно направился по дорожке к тому месту, где она могла бы его сразу же заметить. Ему очень хотелось, чтобы она взглянула на него, улыбнулась, как обычно, может быть, даже подозвала бы к себе — посидеть рядышком.

Наконец, перевертывая страницу, она подняла голову и действительно увидела Андрея. Но не улыбнулась, как он ожидал, не кивнула, не подозвала к себе. Она просто скользнула по нему равнодушным взглядом и опять склонилась над книгой.

Король постоял еще с минуту. Потом изо всей силы пнул ногой камешек на дороге и зашагал прочь.

Шахматы

Королю хотелось драться. Это он ясно понял, когда в другом конце двора, среди кустов акации, увидел Фимку Жердева. Фимка играл в шахматы с Вадиком.

Когда-то Андрей занимался в одном классе с Жердевым. Но это было когда-то. Фимка учился здорово, и не только ни разу не оставался на второй год, но еще и грамоты получал. И потому он перешел теперь уже в восьмой, а Король — только в седьмой класс. Жердев был хороший товарищ, не хвастун, не забияка. Но сейчас Андрею все было неприятно в Жердеве — и высокий рост, и тонкая, как у девочки, шея, и то, что он хороший товарищ и отлично учится.

Остановившись в двух шагах от играющих, Король сразу же увидел: хитрым ходом коня Фимка хочет захватить в вилку Вадикова ферзя и ладью. А Вадик — глупый пятиклашка. Схватил пальцами кончик носа и — все внимание на левый фланг. А там ничего опасного нет. Просто коварный Фимка для отвода глаз залез туда своим слоном прямо в середину его фигур.

Когда Вадик взялся за пешку, намереваясь сделать бесполезный ход, Король, выпятив губы, сказал:

— Разиня! Смотри направо.

Это было, конечно, не по правилам. Сам Король ни за что не потерпел бы такого вмешательства со стороны. Но у него чесались руки подраться, и он нарочно предупредил Вадика. Жердев недобро взглянул на Андрея и отчетливо произнес:

— Я попросил бы без суфлеров!

Честно говоря, в этом требовании не было ничего оскорбительного. Все же Андрей расценил слова Фимки как вызов.

Тогда он поставил свой ботинок на лавочку — между шахматной доской и худыми коленями Жердева. Ботинок был довольно старый, разлапистый, в пыли. У Фимки на скулах задвигались твердые желваки. Но у него хватило выдержки стерпеть и эту обиду. Да и не было расчета ввязываться в драку. Плечистый Король сильнее его.

А Вадик, сбитый с толку репликой Андрея, никак не мог сообразить, откуда ему грозит опасность. Наконец схватился за фигуру, но снова не за ту.

— Дурила! На коня смотри. Вилку готовит.

Фимка побледнел.

— Ну, знаешь!..

— Что — знаешь? — прищурился Король.

— А то, что не мешай и уходи! И убери ногу!

— А мне так удобно, — издевательским тоном сказал Король.

Фимка взорвался. Стиснув кулаки, крикнул ему в лицо:

— У! Дурак! Еще и водкой от него несет!

— Что?! — угрожающе проговорил Король и вдруг со всего размаху ударил снизу ногой, по шахматной доске. Доска с грохотом отлетела метра на три, фигуры еще дальше.

Фимка вскочил. Губы его дрожали.

— Что ты наделал! — взвизгнул он, замахнулся, но не успел ударить: Король толкнул его в грудь. Фимка окончательно рассвирепел и бросился на Короля. Однако в ту же секунду получил такой удар, что зашатался и рухнул на землю. Из носа у него закапала кровь. Фимка размазал ее кулаком по лицу, всхлипнул и вынул носовой платок.



— Негодяй! — с ненавистью выговорил он и, зажимая нос платком, поднял шахматную доску. Вадик, с опаской поглядывая на Андрея, принялся собирать фигуры.

Андрей постоял, посмотрел на них и, вполне удовлетворенный, отправился домой.

Король врать не любит!

Как только он вошел в комнату, Ирина Федоровна спросила:

— Ты что же не обедал? Салат утром приготовила — стоит. Борщ — стоит.

— Да я перекусил, — быстро проходя в комнату, кинул Андрей.

— Где это ты успел?

— Ну… с ребятами, в общем…

Она подозрительно взглянула на него, но не стала допытываться. Только спросила: будет он сейчас есть?

— Ага, поем, — с готовностью сказал Андрей, хотя есть ему совсем не хотелось. Помыв руки, он сунулся было на кухню, чтобы самому налить себе борща, но вовремя спохватился: вдруг в тесной кухоньке мать услышит запах водки.

После обеда, чтобы не торчать дома, Андрей вызвался сходить за Нинкой в детский сад.

Нинка ему обрадовалась: изо всех сил обхватила ручонками, ногами и повисла на нем.

— Нам сегодня малину с молоком давали! — затараторила она. — А еще мы рисовали дом. Я нарисовала такой красивый, что лучше всех! А еще нарисовала тетю с зонтиком и синий дождь. А Елена Ивановна сказала, что синие дожди не бывают. А я сказала — бывают. Ведь правда бывают?..

Нинка болтала без умолку. Новостей у нее был целый ворох.

Курносенькая, в коротком сиреневом платьице, со смешными бантиками на голове, она не выпускала руки Андрея и через каждые три шага подпрыгивала на одной ножке. Поглядывая на нее, Андрей не мог удержаться от улыбки. Забавная эта Нинка!

— А малина вкусная-превкусная! — снова похвастала Нинка. — Я бы две тарелки съела!

— Подумаешь, малина! Я могу такими вещами угостить, что тебе и во сне не снились.

— Правда? — Нинка открыла рот и даже остановилась.

— Король врать не любит! — важно сказал Андрей. — Пошли!

Они свернули за угол и скоро очутились на шумной, многолюдной улице. В гастрономе Андрей подвел Нинку к стеклянной, выгнутой витрине кондитерского отдела, где было выставлено великое множество лакомых вещей, и сказал, как настоящий король:

— Выбирай!

Это совсем не легко было сделать. Нинка долго ходила вдоль витрины, не зная, что выбрать. И эти конфеты красивые, и те, а вон те — еще лучше. Потом все-таки решилась. Несмело показала пальчиком: вот эти.

— «Тузики»? — Андрей посмотрел на цену, и у него зачесался затылок. Но он все же сказал: — Что ж, можно и этих.

Через минуту в руках у Нинки лежали пять одинаковых великолепных конфет.

На улице Нинка начала честно делить конфеты; две — ей, две — Андрею, а последнюю пополам.

— Чего уж там! Бери три.

Нинка ела конфеты, и на лице ее было написано такое блаженство, что Король совсем расщедрился и купил ей эскимо.

Счастье улыбалось Нинке. Съесть три вкусные-превкусные конфеты, получить мороженое, обмазанное сверху шоколадом! Ну разве можно не любить Андрея — такого доброго и такого богатого! Закрыв от блаженства глаза, Нинка лизнула холодный шоколад и спросила:

— А где ты взял столько денег? Клад нашел?

Андрею не понравился вопрос.

— Много будешь знать — скоро состаришься!

Оставив на палочке половинку мороженого, Нинка сказала, что отнесет это маме. Андрей рассердился:

— Доедай сама. Нечего домой таскать. И вообще, матери не болтай, что угощал тебя.

— Почему? — простодушно удивилась Нинка.

— Не твоего ума дело!

Настроение у Андрея испортилось, он словно предчувствовал те неприятности, что ожидали его дома.

Едва он переступил порог, как без слов понял: что-то случилось. Лицо матери было покрыто красными пятнами. Седеющие на висках волосы выбились из-под ситцевой косынки. Обычно спокойные, серые глаза смотрели сердито.

— Ну, иди, иди сюда, сыночек. Покажись, — сказала она, отходя в глубь комнаты.

— Ну, чего? — буркнул Андрей, лихорадочно соображая, что бы это все могло значить.

— А то, дорогой сыночек, — возвышая голос, проговорила Ирина Федоровна, — что сейчас здесь были отец и мать Жердева и устроили скандал на весь дом. Ну, скажи, за что ты мальчика в кровь избил? Что он тебе плохого сделал? Хотели в милицию идти, в суд подавать. Сколько я унижений и позора приняла, пока не упросила их все миром кончить. Ну, что же, Андрюша, такое делается? Кем ты растешь? Ладно уж, меня ни во что не ставишь. Я с этим смирилась. Но зачем перед людьми-то позоришь! Пятый десяток доживаю — никто плохого слова не сказал. А тут, пожалуйста, — хулигана вырастила!.. А ну-ка, — Ирина Федоровна быстро подошла к Андрею, взяла его за плечи. — Батюшки! Так и есть! Водкой пахнет. А я-то не верила. Не может, говорю, такого быть…

Андрей отпрянул, грубо сказал:

— Какая водка? Выдумают тоже! Выпил стакан пива, а разговоров!

— Да водка или пиво — все равно, Андрюша. Ведь только пятнадцать лет тебе. А что дальше-то будет? Что?..

Ирина Федоровна всхлипнула:

— Боже, что же дальше-то будет? Нет у меня сил справиться с тобой. Одна надежда осталась — в интернат определить. Может, там человеком сделают…

Андрей почти не обратил внимания на ее слова об интернате. Только и подумал: «Какой там интернат! Выдумает тоже!» Сев в углу на диван, Андрей читал книжку. Чтобы не мешать Нинке спать, прикрыл старенький абажур настольной лампы газетой. На своем диване он улегся лишь в первом часу ночи, после того как мать, тихонько вздыхавшая на кровати, наконец заснула.

Смотри, что я нашла!

Об интернате Андрей снова услышал на следующее же утро. Он еще крепко спал, когда Нинка, собираясь в детский сад, принялась разыскивать пропавшую ленточку для волос. Одна ленточка была на месте, а другая — исчезла, будто сквозь землю провалилась или ее петушок — золотой гребешок унес. Нинка и под кроватью смотрела, и за шкафом, даже в кастрюлю заглянула — нет ленты. А может быть, на том стуле она, под одеждой Андрюши? Нинка и рубаху перетряхнула, и брюки — нет ленты. Ленты нет, а зато смотрит — беленькая коробка из кармана выглянула. Нинка вытащила коробку. Какая красивая! Черный конь с человечком скачет, синие горы.

— Мама! — побежала она в кухню. — Смотри, что я нашла! У Андрюши в кармане!

Ирина Федоровна всплеснула руками: этого еще не хватало! Папиросы! Да какие дорогие!

— У Андрюши много денег. Он, наверно, клад нашел. Вчера «Тузики» мне покупал. И еще эскимо!

Час от часу не легче. Никогда Ирина Федоровна не рылась в карманах сына, а тут пришлось. Что это? Сколько денег! Не задумываясь, принялась тормошить Андрея. Он открыл глаза.

— Что это такое? — показывая деньги и коробку папирос, грозно спросила Ирина Федоровна. — Откуда у тебя? Говори!

Андрей, плохо соображая со сна, не нашелся сразу, что ответить. Невнятно забормотал:

— Откуда, откуда… Оттуда…

— Ты что — украл, ограбил?.. Андрюша, да отвечай же мне! — В голосе матери был такой испуг, что Андрей окончательно пришел в себя.

— Чего украл? Чего? Это и не мои вовсе. Просто подержать дали…

— Кто дал?

— Ну, кто, кто… Ты не знаешь этого человека…

— Ой, Андрюша, врешь. По глазам вижу.

— Ничего не вру. Не мои это. Говорю, подержать дали. На сегодня. Видишь, папиросы даже не распечатаны.

— Ну, смотри, Андрей! — твердо сказала Ирина Федоровна. — Если что такое узнаю — сама в милицию заявлю. А в школу-интернат сегодня же пойду. Нет больше моих сил…

После ухода матери и Нинки Андрей уже не спал. Ругал себя последними словами: ну, как он не догадался спрятать деньги и папиросы! И насчет интерната — лезли в голову невеселые мысли. Неужели и правда придется жить в интернате?

И ничего не поделаешь: хоть и неродная, а все-таки мать. Захочет отдать в интернат — и отдаст.

Угощайся, Андрюша, абрикосами

Одеваясь, завтракая, Андрей нет-нет, да и выглядывал в окно. Однако на балконе никого не было. Лишь около десяти часов знакомо стукнула балконная дверь, Андрей тотчас выглянул в окно. Скосив глаза, он увидел: Евгения Константиновна в шелковом нарядном халатике поливает цветы. Андрей принялся с преувеличенным вниманием разглядывать двор, улицу, машины, и наконец услышал долгожданное: «Доброе утро, Андрюша!» Ему сделалось так весело, что губы сами собой расползлись в улыбке, и он радостно сказал:

— Здравствуйте!

— Утро какое! Прелесть!

— Ага!

— Андрюша, ты не можешь зайти ко мне? На минутку. Я чемодан сейчас посмотрела — у него почему-то замок не работает. Зайди, пожалуйста.

— Хорошо, — обрадовался Андрей.

В кухне, над умывальником, висело зеркало с отбитым уголком. Андрей аккуратно зачесал назад волосы, внимательно рассмотрел себя. Лоб высокий, брови черные, только нос как у солдата Ивана Бровкина из кинофильма. Ничего, сойдет. «В общем, парень как парень!» — вспомнив слова Зубея, подумал Андрей. Захватив клещи, молоток и отвертку, он вышел из квартиры.

На его короткий звонок послышался стук каблучков, и в открывшейся двери появилась Евгения Константиновна.

— О, да ты со своими орудиями производства! — улыбнулась она.

На широкой тахте лежал открытый пустой чемодан. Евгения Константиновна показала на замочек справа.

— Вот этот. Язычок залез, а обратно не выскакивает. Что там случилось? Я не понимаю. Вы, мужчины, в этом лучше разбираетесь.

Польщенный, что его, совсем как взрослого, назвали мужчиной, Андрей баском проговорил:

— Посмотрим.

Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы безошибочно определить.

— Замок в порядке. Только заржавел немного. Смазать — и все. — Он сходил домой, принес в пипетке машинного масла, и вскоре замок действовал как новенький.

— Вот спасибо! — обрадовалась Евгения Константиновна. — А то завтра ехать, а чемодан не годится.

— Вы уезжаете? — с грустью спросил он.

— Да, в Ялту. К морю. Ах, море, море!

— Вы одна едете?

— Пока одна. Прелесть! Свободна, как птица! Павел Кондратьевич недели на две задержится. Дела у него. К тому же на днях должна приехать его мать. Вероятно, порядочная музейная древность. Семьдесят два года. Представляю, что за развалина. Пусть уж без меня тут принимает, хозяйничает…

Последние слова Евгения Константиновна проговорила из другой комнаты. Через минуту она снова появилась, но не в халате, а в голубом открытом платье. Встав перед зеркалом, спросила:

— Как тебе нравится мое новое платье? Верно, хорошее?

Андрей с восторгом смотрел на нее. Маленькая, тонкая, в красных туфельках с каблучками, как гвоздики, она была похожа на картинку из журнала мод, что лежал на столе, возле вазы с желтыми абрикосами.

— Красивое, — не скрывая восхищения, произнес Андрей и, решившись, добавил: — Вы вообще очень красивая.

— Правда? — так и расцвела Евгения Константиновна чудесной улыбкой. — Что ж, спасибо. Приятно слышать… Угощайся, Андрюша, абрикосами. — Она повернулась чуть боком, вскинула голову и положила руки на пояс. — Очень удачное вышло платье. Наконец-то вышло то, что я хотела… Да, — вдруг сказала она, — что это у вас вчера за шум такой был?

Андрей смутился, помрачнел…

— С Фимкой мы подрались… А отец и мать его уж сразу пришли жаловаться.

— Ну, Андрюша, — с укором сказала Евгения Константиновна, поправляя локоны, — зачем же драться? Это некрасиво…

Вот какой она человек: вроде бы и ругает его, а ему все равно приятно. Андрей сидел на тахте, застеленной ковром, ел сочные абрикосы, и так ему было хорошо — до вечера бы не уходил. Да, жалко будет переезжать в интернат, расставаться с Евгенией Константиновной.

— А вы когда вернетесь? — спросил он.

— Видимо, месяца через полтора. Сейчас на юге чудесно!

— Значит, меня здесь уже не будет, — грустно сказал он.

— Это почему же?

— Мать хочет, чтобы я в интернат поступил.

Евгения Константиновна даже отвернулась от зеркала.

— Как в интернат?

— Ну, чтобы совсем, значит, жил там.

Она подняла плечи:

— Ну, нет, этого я решительно не в состоянии понять. Не имея достаточных средств к существованию, взять на воспитание ребенка, лишить его радостного детства, а затем спихнуть куда-то, спихнуть в чужие руки! Нет! Не понимаю таких женщин!

Другим часы покупают…

Сначала все шло хорошо. Ирина Федоровна побывала в школе-интернате, разузнала, что нужно. Она уже отдала заявление, документы. Оставалось только получить в поликлинике нужные справки. И вот тут-то, неизвестно почему, Андрей встал на дыбы. Ирина Федоровна не могла понять, в чем дело. Еще вчера он спокойно слушал об интернате, а тут вдруг уперся: «Не пойду, и все! Мне и дома неплохо».

Напрасно она уговаривала его и объясняла, что там хорошо и весело, что интернат находится в живописном месте города — в конце улицы Тургенева. Что там есть сад и пруд, заканчивается строительство нового общежития. Что по субботам, с вечера, он будет приходить на все воскресенье домой. Ничто на Андрея не действовало — не пойду, и все!

— Почему ты не хочешь? Почему? — настойчиво допытывалась она.

И он вдруг брякнул:

— Конечно! Рада спихнуть меня…

Она ужаснулась, крикнула не помня себя:

— Да ты что говоришь, свиненок! Соображай!..

А он совсем разошелся:

— И вообще, нечего было брать меня! Другие бы взяли. Может, и отец и мать были бы. А то, действительно, радостное детство! Другим часы покупают, велосипеды, а мне что?.. Теперь рада спихнуть…

На такие слова и не ответишь, не скажешь ничего. Ирина Федоровна отвернулась, слезы застилали ей глаза. За весь вечер больше не сказала Андрею ни слова, не посмотрела в его сторону. Ночью долго не могла заснуть, плакала.

На другой день было воскресенье. И снова она ходила как в воду опущенная. Работа валилась из рук. Если бы не Нинка, не спускавшая с нее испуганного, жалобного взгляда, она бы, наверно, и днем плакала.

Андрей с утра ушел из дому. Сначала решил было зайти к Зубею, посоветоваться, но Васек — десятилетний братишка Зубея, всегда почему-то сердитый и хмурый, с большой, как у взрослого, головой — сказал, что ни брата, ни матери нет дома. Что делать? Из дружков тоже не к кому пойти. Поразъезжались, кто — в лагерь, кто — в деревню… Скука. И тогда просто так, без цели, чтобы только не думать о стычке с матерью, Андрей не спеша побрел вниз по улице, к площади. Там было много магазинов, кинотеатр «Звезда». Он ходил по магазинам, глазел на мотороллеры и телевизоры, пил газированную воду. Потом отправился смотреть новую кинокартину. Фильм не очень понравился: разговоры, поучения…

Было около двух часов дня. Душно. Жарко. Над головой — злое солнце. Асфальт под ногами — мягкий, податливый. Андрей решил поехать к реке — искупаться. На трамвайной остановке пусто. Чтобы не жариться на солнце, он встал в тень под дерево. Один трамвай прошел, другой, а «шестерка», которой он дожидался, все не показывалась. Еще подъехал трамвай. Снова не тот. На маршрутной дощечке переднего вагона Андрей неожиданно для себя прочитал: «Пос. Куцево — ул. Тургенева». «Это где интернат, — сразу вспомнил Андрей. — Проехаться, что ли, посмотреть?..» Трамвай тронулся. Уже на ходу Андрей вскочил на подножку.

Пассажиров в вагоне было немного, и Андрей без помехи уселся у открытого окна. Минут через пятнадцать замелькали незнакомые места. Здесь Андрею не приходилось бывать. Он с любопытством смотрел по сторонам. Начиналась окраина города. Мелькали одноэтажные дома, с палисадниками, калитками. Проехали мимо какого-то завода — длинные кирпичные корпуса, кирпичный, нескончаемый забор. За ним — десятка три больших жилых зданий. И снова за яблонями и вишнями — домишки, пожухлые лужайки, куры, гуси… Все. Дальше пути нет. Конечная остановка.

Брось папиросу!

Метрах в трехстах от трамвайной линии Андрей увидел серое трехэтажное здание, а чуть в стороне от него — другое, строящееся, еще с пустыми квадратиками окон. Андрей догадался: интернат. Он и направился туда.

От тихой, зеленой улочки обширную территорию интерната отделяла красивая железная изгородь. Вдоль этой изгороди пролегала укатанная дорога со следами известкового раствора и въевшейся кирпичной пыли. Следы сворачивали в распахнутые широкие ворота. Там дорога шла дальше, мимо серого здания, сада и каких-то приземистых строений, на небольшую горку, где строилось второе здание. Несмотря на воскресный день, работа на стройке шла полным ходом. Слышались голоса и стук молотков; с машины сгружали связки паркетных дощечек. Точно большущий глобус, медленно, с глухим шумом вращалось железное тело бетономешалки. Внезапно натужно взревел мотор бульдозера и будто проглотил все другие звуки.

Андрей раздумывал — не зайти ли ему в ворота, когда увидел трех девчонок, деловито шагавших со стройки к первому зданию. Он сразу понял, что это девчонки, хотя по одежде их можно было скорее принять за взрослых работниц: синие брюки, коричневые кофточки и косынки были густо заляпаны мелом.

«Тоже рабочие! — пренебрежительно усмехнулся Андрей. — А важничают, носы кверху!»

Он ловко сплюнул сквозь зубы и достал подаренную Зубеем коробку «Казбека». Закурил не сразу. Рассматривая прищуренными глазами девчонок, солидно постучал папиросой по коробке, стряхивая табак, и лишь после этого полез в карман за спичками.

Только скрылись в дверях девчонки, только он затянулся горьковатым дымом, как заметил мальчишку, бежавшего от сада по направлению к воротам. «Держи!» — перекрывая шум бульдозера, крикнул мальчишка. Андрей осмотрелся кругом: кого держать? И вдруг из ворот выскочил белый, как ком снега, кролик. Он посидел секунды две, пошевелил ушами и лениво запрыгал по траве вдоль забора в сторону Андрея. Сунув папиросу в зубы, Андрей шагнул беглецу наперерез и, словно вратарь на пробитый ему угловой мяч, кинулся на белый комок.

В руках Короля пленник вел себя спокойно — не брыкался, не старался вырваться. Сложив на спине уши, смотрел на Андрея кроткими красными глазами.

Подбежал мальчишка — толстенький, наголо стриженный. Забирая у Андрея кролика, ласково залопотал:

— Ну и глупышок ты. Убежать вздумав. А зачем, скажи, пожалуйста, убегать? Разве я тебя не кормлю? Разве плохо ухаживаю?..

Приговаривая так, поглаживая кролика по мягкой спинке, мальчишка, даже не взглянув на Андрея, двинулся к воротам. Такая черная неблагодарность оскорбила Короля.

— Милорд, — сказал он, — вам не кажется, что вы забыли что-то сделать?

Мальчишка остановился. Открыв рот, ошалело уставился на Андрея. А тот с убийственной вежливостью продолжал:

— Болельщики, понимающие толк в футболе, наградили бы меня за подобный бросок бурей аплодисментов.

— А-а, — догадался мальчишка, и на его лице расплылась улыбка. — Забыл сказать «спасибо», да?

— Вот именно, — выпустив тонкую струйку дыма, наставительно произнес Король. — Милорд, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Когда вконец удивленный мальчуган подошел к нему, Андрей продолжал:

— Присядем. — Потом, показав рукой на ближнее здание, спросил: — Что это за дивный дворец?

Мальчуган хмыкнул и сказал:

— Это наша школа-интернат № 3.

— А там что за дворец воздвигается?

— Общежитие.

— Подробнее.

Мальчишка охотно рассказал: раньше, то есть в прошлом учебном году, здесь жили и учились в одном помещении. А теперь, когда построят общежитие, то в первом здании они будут только учиться, а во втором — жить. Поэтому в нынешнем году в интернат примут еще новых ребят. Общежитие начали строить ранней весной, но работы еще много. Строители даже по выходным дням теперь работают. За общежитием делают столовую, ее отсюда не видно. Еще строят мастерские и гараж. А около сада — низенькие такие помещения — это свинарник, птичник и кролеферма.

— На кролеферме, — с гордостью сообщил мальчуган, — сейчас шестьдесят восемь кроликов, а к зиме больше ста будет. Обязательно будет! Раз мы с Борисом обещали, то вырастим!

— А что это за фигура — Борис? — спросил Андрей.

Его собеседник дернул круглым плечом: странный, мол, человек — не знает Бориса!

— Борис — заведующий. А я заместитель заведующего кролефермой.

— Кто, кто? Заместитель заведующего?.. Ха-ха-ха! Ну, уморил!

— Ничего нет смешного! — Мальчуган надул губы.

— Да ты не пузырись, — продолжая смеяться, подмигнул Андрей. — Ведь ты знаешь, что сердиться тебе опасно.

— Почему?

— В два счета можешь лопнуть. Такой толстячок!

Покраснев от обиды, мальчуган хотел подняться — уйти, но Андрей не пустил его.

— Так ты, — сказал он, приподнимая за уши кролика, — их командир? Так… А ну, поглядим, что у тебя за солдаты. — И он подул дымом в мордочку животного. Кролику это не понравилось: закрутил носом, дернул головкой. — Ясно, — заключил Андрей, — на нос слабоват. А на уши? — Вобрав нижнюю губу под зубы, он пронзительно свистнул.

Перепуганный кролик так рванулся, что едва не выпрыгнув из рук своего хозяина. Мальчишка вскочил на ноги, сердито крикнул:

— Большой, а дурак! — И уже на ходу пригрозил: — Вот скажу сейчас, тогда узнаешь!

— Ой-ой, не надо! — притворно испуганным голосом попросил Король. — Пожалуйста, не говори. А то я ужасно боюсь! У меня от страха дрожат коленки.

А мальчишка и в самом деле кому-то закричал:

— Пащенко!

Король посмотрел — кому это он кричит? Вроде никого. Только вон те три замазанные девчонки опять на стройку шагают. Одна из них оглянулась. Остановилась. Подружки ее пошли дальше. Мальчишка с кроликом подбежал к ней и что-то стал говорить, часто оглядываясь и показывая в сторону Андрея. И когда девчонка быстро зашагала к воротам, Король совсем развеселился. «Ну и потеха! — подумал он. — Цирк бесплатный!»

Обхватив колени руками, Король неподвижно сидел на траве. Он был весь поглощен чрезвычайно интересным занятием: вытянув трубочкой губы, старался выпустить дым ровным колечком. Девочка вышла из ворот и, смело подступив к Королю, потребовала ответа:

— Ты кто такой? Зачем обижаешь нашего воспитанника?

Король, казалось, не слышал ее. Выпустив колечко дыма, следил, как оно, бледнея и увеличиваясь, уплывало вдаль. Затем пускал новое колечко. В продолговатых карих глазах девчонки сверкнули огоньки.

— Шута из себя не разыгрывай! Брось папиросу!

И тогда Король медленно повернул к ней голову. Внимательно осмотрел густо заляпанные мелом сатиновые брюки и кофточку с закатанными по локоть рукавами, ее сердито-решительное, узкое, в бледных, чуть заметных веснушках лицо. Тонкие, напрягшиеся ноздри, бороздка поперек выпуклого лба — все это не предвещало ничего хорошего.

— Сейчас же брось папиросу! — повторила она.

— Вы что-то сказали, леди? — не спеша вкладывая папиросу в угол рта, спросил Король.

Глаза ее сузились. В тот же миг перед его лицом мелькнула рука, и выхваченная из губ папироса полетела в траву.

— Но, но! Осторожней на поворотах! — пружинисто поднимаясь, угрожающе сказал Король.

Девчонка не испугалась. Втаптывая каблуком папиросу, спокойно проговорила:

— Вот так, молодой человек. И советую убираться отсюда. — Повернувшись, она сказала мальчишке с кроликом на руках: — Идем, Петя. Больше он тебя не тронет.

Петя пошел было за ней, но вдруг оглянулся и такую скорчил своему обидчику рожицу, что Андрей, как ни был обескуражен случившимся, едва не рассмеялся. Нет, на этого толстячка разозлиться было невозможно. Подмигивая, Андрей поманил его пальцем. Петя выжидательно остановился по ту сторону ограды: чего, мол, еще ему надо? Андрей подошел к изгороди и кивнул на удалявшуюся девчонку:

— Что это за начальница?

— Вовсе не начальница.

— Да не сердись. Уж пошутить нельзя… А кто же она такая, если не начальница?

— Бригадир малярной бригады.

Андрей не поверил:

— Так она же девчонка!

— Ну и что! Светлана уже в седьмой класс будет ходить!

— В седьмой… — протянул Андрей. — Интересно…

Всю обратную дорогу он так же сидел в вагоне у открытого окошка, так же глядел на пробегавшую мимо улицу, но теперь она почему-то мало занимала его. Когда трамвай подъехал к площади, Андрей поднялся с места и с усмешкой подумал о заляпанной мелом девчонке: «Ну и ловкачка! И моргнуть не успел…»

Подходя к дому и взбираясь по лестнице на четвертый этаж, Андрей все больше и больше мрачнел. Уже подняв руку, чтобы постучать в дверь, подумал о матери: хотя бы отругала, что ли. И то бы легче было. А то опять будет молчать и дуться.

Он не ошибся. Ирина Федоровна, открыв дверь, даже не взглянула на него. Молча разогрела борщ, молча подала на стол и ушла на кухню. Андрей несколько минут сидел, не дотрагиваясь до еды. Затем вздохнул, подошел к двери и хмуро произнес:

— Ну, а какие там нужны справки? В поликлинике-то?

Ирина Федоровна не обрадовалась, не повернула к нему головы.

— Я, Андрюша, тебя не заставляю, — сказала тихо. — Не хочешь идти — твоя воля.

Но от этого спокойного тона Андрей вспылил:

— Не хочешь, как хочешь! — Он зло передразнил мать и срывающимся голосом крикнул: — Да уж в интернате, конечно, не сладко будет, только все равно лучше, чем дома!

На мгновение он осекся, увидев, как побледнела Ирина Федоровна, но, сгоряча сам уже поверив в то, что говорит, убежденно повторил:

— Конечно, лучше, чем дома!

Что такое филателия?

Дни мелькали незаметно. Это удивляло Андрея: так долго тянется каждый день, что вроде и конца ему не будет, а не успел оглянуться — неделя прошла, вторая. Уже давно сданы в школу-интернат справки и документы, уже началась вторая половина августа.

Зубея с того памятного дня Андрей видел всего один раз. Именно видел — поговорить не удалось. Что это за разговор, если и минутки не постояли! А поговорить следовало. Напрасно не вызвался он проводить Зубея, когда тот сказал на прощание: «Ну, бывай. Спешу». Надо было проводить его. А то загадал такую загадку, что до сих пор Андрей пожимает плечами. Увидел его тогда Зубей и вместо «Здорово! Как живешь?» огорошил вопросом:

— Знаешь, что такое филателия?

Как же, Андрей слышал такое слово. Слышал… Только… Минуточку, что оно обозначает?..

— Это… — сказал он неуверенно, — где оркестр играет. Ну, концерты…

По тонкой, презрительно оттопырившейся губе Зубея понял: сморозил глупость.

— Нет, постой. Это, кажется, где продают марки…

— М-да, — задумчиво протянул Зубей. — А такие вещи, между прочим, полезно знать. Очень полезно… Ну, бывай. Спешу.

Эх, надо было проводить Зубея. А он растерялся тогда, не догадался этого сделать. А теперь вот ломай голову — зачем спрашивал о филателии? Да что толку — сколько ни гадай, сам, без Зубея, ничего не придумаешь. А к Зубею без дела лучше не соваться.

В конце концов Андрей рассудил: когда-нибудь все это выяснится, и почти перестал думать о загадочном вопросе Зубея. А пока, скучая и бездельничая, потихоньку убивал время: ходил в кино, на футбол, ездил купаться.

В квартире соседей

В общем, все-таки скучновато было. Самые закадычные дружки еще не возвратились, Евгении Константиновны тоже нет. Лежит где-нибудь на берегу моря, загорает и, конечно, не вспоминает о нем.

А он вспоминает. И часто. И не только вспоминает. Сегодня вот даже говорил, о ней. Слышала бы она в своей Ялте, как он расхваливал ее! Разговор этот был у него со старушкой — матерью инженера Роговина. Приехала бабушка совсем недавно. Андрей узнал об этом так. Вышел вчера на лестничную площадку и увидел: медная пластинка на соседней двери сияет золотом. Буквы «П. К. Роговин», обычно едва различимые на потускневшей меди, выделяются ярко, празднично.

А выглянул сегодня утром в окно — опять обрадовался. На листьях цветов капельки воды светятся; плетеное кресло, чисто вымытое, стоит как новенькое. А вскоре и старушку увидел. Она вышла на балкон и принялась колотить плетеной палкой по коврику. Кругленькая, румяная, проворная, старушка понравилась Андрею. Захотелось сказать ей что-нибудь приятное.

— Здравствуйте, бабушка! — без всяких дипломатических подходов выпалил он, чуть не по пояс высунувшись из окна.

— И тебе того же, касатик! — певучим голосом охотно отозвалась старушка и тут же предупредила с опаской: — А ты, касатик, поберегись. Чай, не курица — полетишь вниз, крыльями не замашешь.

— Ничего.

— «Ничего» и бычок говорил, как повели его на бойню. Ан и шкуру сняли.

— А вы, бабушка, уже приехали? — спросил Андрей, очень довольный, что старушка такая веселая, разговорчивая и совсем не похожа на музейную древность, как предсказывала Евгения Константиновна.

— Да как видишь, приехала. Это собраться тяжело, а приехать легче легкого. Сел в вагончик, да и нет больше твоей заботушки: покачивает да потряхивает, будто дите малое в люльке.

— А мне Евгения Константиновна говорила о вас! — не без гордости сообщил Андрей.

— Ай, удивилась старушка. — Так ты знаешь Евгению?

— Конечно! Мы всегда здороваемся, разговариваем. Я бываю у нее.

— Ай, ай! — снова удивилась старушка и отложила коврик в сторону, до того заинтересовалась словами Андрея. — А я вот не застала ее. На курорты уехала… А тебя, касатик, как звать-величать-то?.. Андреем, говоришь? Хорошее имя. А ты бы, Андреюшка, не зашел ко мне? Заодно бы и ковер с дивана помог на балкон вынести. Пыли в нем много. Выбить надо.

— Зачем выбивать, — заметил Андрей. — У Евгении Константиновны пылесос есть.

— Нет, я уж по старинке. С этой машиной адской не управишься. Тут Павлуша показывал мне. Да ну ее! Не хочу. Воет, будто зверь. Подойти страшно.

Андрей снисходительно засмеялся.

Войдя в комнату Евгении Константиновны, где все было так знакомо и мило ему, он включил пылесос и принялся водить щеткой по ковру, показывая, как это быстро и просто делается. Бабушка тоже попробовала. Ничего, получилось.

— Ну, добро, — сказала она, убедившись, что не такой уж он и страшный, этот пылесос. — Только ты пока уйми его, Андреюшка, — попросила она.

Когда он выключил мотор, бабушка усадила Андрея на тахту и сама устроилась рядышком. И тут произошел этот серьезный, обстоятельный разговор. Бабушка (звали ее Прасковья Ульяновна) опять повторила, что приехать, мол, не задача, а вот трудно было собраться. До этого она жила у дочери. Не сказать, чтобы там плохо было: кормили, поили, не обижали. Одно неудобно — тесно. Квартирка небольшая, а всех, с детьми, не считая ее, — шестеро. Да и устала она. Хоть и не заставляли, а все же помочь надо, не сидеть же сложа руки. И стирала, и убирала, и за детишками присматривала. А годы ее — не малые. Прежней силы не стало, в сердце перебои, спину ломит. Известно: на старого и немощи валятся. Совсем умаялась и решила тогда посмотреть на житье-бытье сына. Давно собиралась проведать, да все было недосуг.

— У них-то здесь — курорт, — обводя взглядом комнату, сказала Прасковья Ульяновна. — Живи не тужи, всем места хватит. Против того, как я у дочки маялась — в кухне, на раскладушке спала, здесь — рай.

— Конечно, — с готовностью подтвердил Андрей, — вам тут будет хорошо. Телевизор, пожалуйста, смотрите. Радиола…

— Не знаю вот только, — с сомнением проговорила Прасковья Ульяновна, — сумею ли с ней поладить?

— С кем? — изумился Андрей. — С Евгенией Константиновной? Факт, поладите! Она хорошая. А красивая какая!

— Что красивая, то я вижу, — сказала бабушка и посмотрела на большую цветную фотографию, висевшую на стене. На ней Евгения Константиновна была снята во весь рост. В синем полосатом платье, с раскрытым китайским зонтиком в руке, она стояла около пальмы и улыбалась. — По виду-то хороша, — вздохнула Прасковья Ульяновна. — Куда как хороша. Да по виду не судят.

Андрей принялся с жаром уверять, что Евгения Константиновна хорошая, добрая. Он вспомнил, как она, бывало, ласково говорила с ним, угощала яблоками, абрикосами, один раз даже деньги на кино дала.

Бабушку, кажется, не особенно это убедило. Все же она сказала:

— Добро, как бы, по-твоему было. Я сама страсть до чего не люблю жадных да капризных. А есть капризные — не приведи господи! Сырого не ем, жареного не хочу, вареного терпеть не могу! Я, — понизив голос, доверительно сказала Прасковья Ульяновна, — одного» не могу в толк взять: отчего она не работает? Хоть Павлуша и толковал давеча, что работать ей вовсе не обязательно, что он и так хорошо получает, а мне это что-то не по нутру. Такая молодая, образование большое имеет, а не работает.

Андрей на это ничего не мог ответить.

— Ну, да ладно, — затягивая под круглым подбородком концы платка, сказала бабушка. — Поживем — увидим. А уж как бы мне, Андреюшка, хотелось дожить тут, в тишине да покое, свои годочки.

— Обязательно доживете! — заверил Андрей.

Страшно, зато интересно

На потолке, дрожа, засверкал солнечный зайчик. Андрей сразу увидел его, потому что в комнате вдруг сделалось так светло, будто зажгли стосвечовую лампочку. «Это кто же, интересно, балуется? А может, вызывают?» Он выглянул в окно. Жмурясь от ударившего в глаза солнца, разглядел: внизу стоит Васек и, задрав вверх большую голову, пускает зеркалом зайчик. «Ясно, Зубей вызывает», — догадался Андрей. Помахав Ваську рукой, он бросил недоеденный завтрак и схватил ключи от квартиры.

Насупив бровищи, Васек оглядел Андрея, вышедшего из парадного, и пробурчал:

— Иди. Зовет.

— А зачем? — спросил Андрей, шагая рядом с Васьком, казавшимся из-за своей огромной головы карикатурно маленьким. Васек ничего не сказал, лишь пожал узенькими плечиками.

Впрочем, что он мог знать? Андрей и сам догадывался: разговор будет о филателии, о марках. Правда, ему еще не известно, для чего все это, но что вот сейчас он получит ответ на ту загадку, какую недавно загадал ему Зубей, — в этом Андрей не сомневался. Не такой Зубей человек, чтобы говорить лишнее.

По пояс голый, нечесаный, в одних брюках, Зубей сидел за столом и ел арбуз.

— Заземляйся, — сказал он Андрею, кивнув на свободный стул у двери. — Я сейчас.

Андрей сел и принялся рассматривать комнату — охотничье ружье, висевшее над неприбранной постелью, двухпудовая гиря, которую по утрам выжимает Зубей, рядом с гирей — пустая поллитровка. Ружье и гиря — интересные вещи. Но как сосредоточенно ни рассматривал их Андрей, он то и дело невольно взглядывал на арбуз. Светло-зеленый, полосатый, арбуз, видимо, был очень вкусен. Зубей, аппетитно откусывая сочную красную мякоть, жмурился от удовольствия, причмокивал мокрыми губами и прямо на стол выплевывал коричневые семечки. Арбузы только что появились в продаже и были дороги. Андрей в этом году еще не пробовал их.

Обглодав корку, Зубей взялся за свой широкий складной нож. Андрей со всем вниманием смотрел на ружье, но уголком глаза видел и Зубея. Вот с легким похрустыванием нож обежал половинку арбуза. И все? Все: Зубей положил нож на стол и с прежним аппетитом принялся за новый кусок. Тогда Андрей стал рассматривать гирю. Она стояла в другом углу комнаты, и если не отрываясь глядеть на нее, то Зубея никак не увидишь.

Непонятный все-таки Зубей. Что он за человек? Целый год Андрей знаком с ним, а так и не знает — добрый Зубей или жадный, злой или веселый. В одном Андрей был уверен: Зубей необыкновенный — смелый, сильный, ловкий, находчивый. О Зубее среди мальчишек ходили самые невероятные слухи. Одно время даже передавали шепотом, что в том городе, где Зубей жил раньше, он будто бы убил человека. За это и в тюрьме сидел. Враки, конечно. Если бы человека убил — расстреляли бы. А то, говорят, и в тюрьме-то держали всего полтора года. Просто, наверно, за кражу посадили. Но точно никому ничего не было известно, и потому Зубей в воображении мальчишек был окружен ореолом таинственности.

Во дворе Зубея видели редко. Андрей познакомился с ним не во дворе, а около стадиона. В тот воскресный день футбольная команда города играла на кубок страны. Билеты на матч распродали еще накануне. Трибуны стадиона были забиты до отказа. Перед входными воротами волновалась и гудела толпа безбилетников. Вдоль высокого забора расхаживали неумолимые, суровые милиционеры. Для истых и, как известно, самых бескорыстных болельщиков — мальчишек — наступили трудные и решающие минуты.

Увидев, что милиционер справа побежал к двум мальчишкам, пытавшимся перелезть через забор, а милиционер слева отвернулся, Андрей разбежался, высоко подпрыгнул и только ухватился рукой за доску, как совсем рядом уши его резанул заливистый милицейский свисток. Андрей отскочил в сторону, и уже пустился было бежать, но вдруг услышал голос:

— Да стой, чудила! Своих не узнаешь?

Андрей невольно оглянулся. Ну и чудеса! Никакой это не милиционер, а новый парень с их двора — Зубей. Бежать не было никакого смысла. К тому же Зубей хитровато подмигнул щелочкой глаза:

— А здорово, видать, струхнул. Признавайся, в которой пятке сердце?

Андрей презрительно сплюнул:

— Чихать я на них хотел!

— Это ты насчет милиции? — с одобрением спросил Зубей. — Похвально, юноша…

Так они познакомились. Похлопав Андрея по плечу, Зубей сказал:

— А через забор, юноша, лазить все-таки несолидно. Зачем? Существуют билетные кассы, входные ворота…

Все это Зубей говорил, улыбаясь, чуть насмешливым, но доброжелательным голосом, и Андрею было приятно и слушать его, и просто вот так стоять рядом. А когда Зубей спросил — не составит ли он ему компанию на футбольный матч, Андрей был на седьмом небе от радости.

Отсутствие в кассах билетов не смутило Зубея. Наметанным взглядом он в одну минуту разыскал билетного спекулянта — тощего, остроносого парнишку с беспокойно снующими глазками. Взяв у него из рук два билета, Зубей спросил:

— Сколько?

— За трояк уступлю, — метнув быстрый взгляд по сторонам, глухо произнес парнишка.

Зубей спокойно спрятал билеты в карман, и не успел Андрей глазом моргнуть, как тощий парнишка от испуга и боли жалобно перекривил лицо. Твердые, словно стальной капкан, пальцы Зубея сдавили его руку выше локтя. Зубей и Андрея взял за руку, обратясь к нему, точно к постороннему:

— Молодой человек, не откажитесь пройти на минутку. Будете свидетелем. Ведь вы слышали, как он сказал: три рубля за два билета?

Ноги у парнишки будто приросли к земле. Толкая его вперед, Зубей тихо, но строго предупредил:

— Без фокусов, гражданин. Хуже будет. Пройдемте, милицейская машина за углом.

Все было так неожиданно, что даже Андрей поверил: Зубей — переодетый милиционер. А тощий парнишка, бледный и насмерть перепуганный, шел, словно на казнь. Зубей подливал масла в огонь:

— Некрасивое занятие, молодой человек. По статье 98, параграф 4, за мелкую спекуляцию полагается до шести месяцев тюремного заключения…

Всхлипнув, парнишка захныкал:

— Дяденька, отпустите. Я больше не буду…

— Идем, идем! Все вы так говорите. Вот привезем сейчас в отделение милиции, там разберемся… — Потом, ни к кому не обращаясь, он добавил: — Который теперь час?

Чтобы отдернуть рукав пиджака, Зубей отпустил руку парнишки. Но взглянуть на часы так и не успел задержанный пулей метнулся в сторону и тотчас исчез в толпе. Зубей не кинулся за ним. Подмигнув Андрею, он вытащил из кармана билеты и удовлетворенно сказал:

— Видишь! И все довольны.

— Здорово! — восхитился Андрей. — Я думал, вы и правда из милиции.

Зубей рассмеялся:

— Спектакль художественной самодеятельности… Ну, пошли, пять минут до начала…

Сколько еще удовольствий доставил тот воскресный день! И победа любимой футбольной команды, и царское угощение Зубея.

В кафе Зубей завел Андрея после матча. Они сели за столик, где в вазе лежали пирожные, и Зубей спросил:

— Хочешь полакомиться?

Он еще спрашивал об этом! У Андрея глаза разгорелись: пирожные — заварные, обсыпанные сахарной пудрой, бисквитные, с розовым и коричневым кремом, — казалось, сами просились в рот. Какое бы выбрать? Нелегкая задача! Глядя на него, Зубей развеселился:

— Что, растерялся? Так бы и съел все, верно?

— Ага, — признался Андрей.

— Пожалуйста, согласен. Одолеешь — твое счастье, нет — три щелчка в лоб.

Андрей не поверил. Как, ему разрешается съесть все пять пирожных?

— Давай, давай! — подзадоривал Зубей. — Или боишься — фонарь набью?

Как ни силился Андрей, а пятого пирожного одолеть не смог. Но Зубей был в отличном настроении, и «казнь» оказалась не страшной.

Расстались они вполне довольные друг другом, и, когда через неделю Зубей попросил его отнести по указанному адресу чемодан, Андрей согласился.

После этого он еще раза три выполнял несложные поручения Зубея. И хотя понимал, что тот занимается темными, подозрительными делишками и что он как бы помогает ему в этом, Андрей беспрекословно подчинялся Зубею.

Эти немногие поручения, строгое предупреждение никому ничего не болтать наполнили его жизнь волнующей новизной и таинственностью. Правда, иной раз на него нападал страх. Особенно после аферы с «футбольными командами». А что, если кто-нибудь из тех мальчишек случайно встретит его и узнает? Но Андрей старался не думать об этом. Зачем? Уже поздно жалеть. Теперь он в руках Зубея. Ну и пусть! С ним хотя и страшно, зато интересно. Вот с той же филателией. Что там за тайна такая?

Всякому овощу свое время

Насытившись, Зубей накрыл арбуз газетой и крикнул, чтобы услышали в другой комнате:

— Васька! Убери!

Пока Васек с обиженным и хмурым видом сметал тряпкой со стола семечки и подбирал корки, Зубей тщательно протер обрывком газеты блестящее лезвие ножа, подышал на него, посмотрел и для верности насухо вытер о штанину. Сложив нож, Зубей сунул его в карман и сказал, подняв хитроватые глаза на Андрея:

— Ну, Король, знаешь, что такое филателия?

— Да я и тогда знал, — небрежно ответил Андрей. — Просто вылетело как-то из головы.

— Вот и прекрасно.

На спинке стула висел тот самый серый пиджак Зубея, в котором Андрей когда-то изображал инструктора спорта. Не поднимаясь с места, Зубей достал из бокового кармана пиджака продолговатый альбомчик в зеленой обложке.

— Иди сюда, — приказал Зубей. Он раскрыл альбомчик. На белой картонной странице, под прозрачными полосками целлофана, были заложены почтовые марки. Как определил по надписям Андрей, все они заграничные. Красивые марки. На одной — зеленоватый самолет, на другой — мост через реку, на третьей — птица с пышным хвостом.

Зубей перелистывал страницы все с новыми и новыми марками. Тихонько подошел Васек. Встал сбоку и, вытянув шею, тоже заглянул в альбом. Зубей резко повернулся и сильно щелкнул братишку по широкому, с тонкими голубыми жилками лбу.

— Куда со своим котлом лезешь! — прикрикнул Зубей.

Лицо мальчугана задергалось, в серых испуганных глазах блеснули слезы. Андрей от жалости не мог смотреть на него. Ну, для чего Зубей так? Васек не совсем в уме, потому и в специальную школу ходит. Зачем на него так кричать?

Андрей расстроился, даже марки рассматривал без особого интереса. А Зубей как ни в чем не бывало продолжал:

— Здесь восемьдесят марок. Ясно? И все разные. Есть редкие. Вот эта, например, чья марка?

Что Андрей мог сказать? На марке нарисована оранжевая река среди гор и над ней ажурные мосты. Вверху написано: «Helvetia».

— Ну, марка, — неопределенно произнес он. — Заграничная.

— Открыл Америку! Спрашиваю: какой страны марка?

— Не знаю, — честно признался Андрей. — И страны такой не слышал.

Зубей закрыл альбомчик, прихлопнул ладонью.

— И для меня это — темный лес. Не интересовался смолоду… А теперь слушай, Король. Задача такая. — За узкими щелками век глаза Зубея смотрели холодно, серьезно. — Даю неделю сроку. За это время ты должен узнать полную биографию каждой этой марки. Откуда она и все такое прочее. И вообще, — Зубей погрозил костлявым пальцем, — чтобы в филателии мне разбирался, как прокурор в уголовном кодексе.

Андрей испугался:

— Да как же я все это узнаю?

Тонкие губы Зубея растянулись в змеиной усмешке.

— Малыш, а тебе сосочку с молочком не дать? — И, стерев с губ усмешку, добавил: — Неужели таким простым вещам нужно учить? Пойди в марочный магазин — посмотри, послушай, поспрашивай. Там этих филателистов набито, как рублей в сотенной. В культурное заведение, называемое библиотекой, загляни. Может, найдешь что почитать.

— А успею? Через пять дней в школу. Я в интернате буду жить. Мать отдает.

Новость заинтересовала Зубея. Узнав, что по воскресеньям Андрей все же будет приходить домой, он, подумав, сказал:

— Ладно. Там видно будет… В общем, бери марки и действуй. Только чтобы в целости были! И без шума мне! Во дворе не показывай. Ясно?

Ясно-то ясно, но загадка так и оставалась загадкой.

— А зачем все это? — не утерпев, спросил Андрей.

Зубей холодно отрезал:

— Малыш, не люблю лишних вопросов. Всякому овощу свое время.

Завтра — в интернат

И в филателистическом магазине чуть ли не целый день протолкался Андрей, и в читальню библиотеки заходил. Там ему дали специальную книжку. Она называлась «Как собирать почтовые марки». Книжка была написана интересно. Андрей прочел ее от корки до корки, и ему многое стало понятно. Теперь для него не составляло большого труда определить каждую марку в альбоме Зубея. А когда после этого он снова пришел в марочный магазин, то уже, как заправский филателист, уверенно и бойко толковал о сериях марок, о зубцовке, даже мог вставить слово о том или ином сорте бумаги марки, о водяных знаках.

В этих неожиданных хлопотах незаметно промелькнули последние дни августа.

Воскресным вечером тридцатого числа Ирина Федоровна сказала:

— Ну, Андрюша, готовься. Завтра отведу тебя в интернат.

— Почему завтра? — ощутив неприятный холодок в груди, спросил Андрей. — Занятия же с первого.

— Не знаю. Велели завтра привести.

На другой день утром, собрав Нинку в детский сад, Ирина Федоровна подвела ее к дивану, где лежал Андрей.

— Прощайся, Ниночка, с Андрюшей. Целую неделю не увидишь.

Она это сказала таким голосом, что и самому Андрею стало жалко себя. А Нинка едва не заплакала. Обхватила ручонками его за шею и давай чмокать — в нос, щеку. Ну что за лизуньи эти девчонки! Сразу целоваться!

— Будет… Будет… — легко отталкивая Нинку, бормотал Андрей. — Подумаешь! Не на век ухожу.

Ирина Федоровна сказала:

— К обеду буду дома. Я на работе договорилась, что уйду раньше.

Когда за ними закрылась дверь, Андрей перевернулся на другой бок, к стене. Но спать не хотелось. «Вот противная девчонка, — подумал он. — Только расстроила».

Андрей поднялся с дивана, зябко повел плечами. В комнате было прохладно. Он посмотрел в окно. И погода, как нарочно, испортилась. Будто и не было ясных дней, жаркого солнца — небо до самого горизонта заволокли тучи.

Ничто не радовало Андрея. Ни компания закадычных дружков, наконец-то снова собравшаяся вместе, ни их веселые рассказы о потешных летних приключениях. Им-то что, можно смеяться, рассказывать! Они дома остаются. Завтра как ни в чем не бывало пойдут в свою школу. А он…

— Да брось горевать! — успокаивали дружки. — Такой парень, как ты, нигде не пропадет! Королевские порядки там заведешь.

До слуха донесся тонкий писк сигналов точного времени. Двенадцать часов. Скоро придет мать… Оставив ребят, он направился к выходу на улицу.

У нас самообслуживание

Когда он вернулся, мать была уже дома. Обедали молча. Ирина Федоровна несколько раз выразительно взглядывала на Андрея, но тот упрямо отводил глаза. Поднимаясь из-за стола, она немного виновато проговорила:

— Я думаю, Андрюша, тебе не будет там плохо…

— Да ладно. Идем.

— Сынок, — беря его за руку, сказала Ирина Федоровна, и голос ее дрогнул. — Сынок, если ты что держишь на сердце против меня, то напрасно. Я добра тебе хочу. Думаешь, легко мне…

— Ну, чего ты, — отстраняясь и по-прежнему не глядя на нее, буркнул Андрей. — Раз решили, значит, все. Идем.

Андрею было тяжело, чего-то жалко и обидно, и хотелось уже скорее поехать, чтобы не сидеть тут, не вести этот неприятный разговор. Он сказал, что, может, лучше один поедет — дорогу знает.

— Что ты! — испугалась Ирина Федоровна. — Я обязательно отвезу тебя.

В трамвае они молча сидели друг против друга. Андрей отсутствующим взглядом глядел в окошко. Она с тоской смотрела на него и думала: нет, не вернуть ей сына, совсем чужим стал. И немалых усилий стоило Ирине Федоровне удержать слезы, просившиеся на глаза.

…Вот и конечная трамвайная остановка. С тех пор как Андрей приезжал сюда, на территории школы-интерната многое изменилось. Общежитие было готово. Оно стояло чуть на возвышении — серое, нарядное. В широких рамах, еще пустых месяц назад, сняли чистые стекла. Немощеная дорога, ведущая от ворот к общежитию, забрызганная тогда известковым раствором, сейчас была покрыта гладким асфальтом. Возле самого здания уже не громоздились кучи строительного мусора, навалы побывавших в деле досок, исчезли ящики с раствором, бетономешалка. На ровной, укатанной площадке высились два столба с натянутой волейбольной сеткой.

Возле школы и общежития было шумно и суетливо. Играя, бегали мальчишки и девчонки, другие куда-то деловито спешили, иные просто слонялись по двору. Группками стояли взрослые. Возле входа в школу на стуле сидела девочка в коричневом платье, с красной повязкой на рукаве. Она успевала делать сразу два дела: читала книгу и всем входящим в школьное помещение вежливо говорила:

— Пожалуйста, вытирайте ноги.

— Видишь, чистоту соблюдают, — одобрительно сказала Ирина Федоровна и стала тщательно вытирать о решетку ноги.

В канцелярии им сказали: Андрей Королев зачислен учеником седьмого класса «Б». Жить будет в общежитии, спальня номер девять, на втором этаже. Сейчас они могут получить в кладовой необходимые вещи.

У входа в общежитие тоже дежурила девочка с красной повязкой и тоже предупреждала, чтобы вытирали ноги. Ирина Федоровна совсем умилилась. Андрей не разделял ее восторга: не успел переступить порог школы, и уже воспитывают!

Они прошли в кладовую. Людей там толкалось немало. Получали одежду, тут же примеряли; какие-то женщины в белых халатах уносили пачки глаженых простыней, кипы байковых одеял. Наконец подошла очередь Андрея. По бумажке, врученной в канцелярии, ему выдали вельветовую куртку сорок восьмого размера, брюки, нижнее белье, два белых воротничка, полотенце, мыло, зубную щетку и даже круглую коробку зубного порошка. Ирина Федоровна лишь удивленно покачивала головой: сколько государство тратит на ребятишек! Все новенькое выдают, добротное. А если посчитать пальто на каждого, костюм, обувь да кормить по четыре раза в день. Громадные деньги.

— Пойдем и спальню уж сразу посмотрим, — сказала она, когда нагруженный Андрей вышел из кладовой.

Поднялись на второй этаж. Просторный, светлый коридор с веселеньким паркетным полом был разделен перегородками с широкими проходами как бы на отдельные комнаты. На стенах, до половины окрашенных масляной краской бежевого цвета, — ни пятнышка. В каждую комнату выходили по две белые двери из спален.

Говорить в коридоре почему-то хотелось шепотом. Ирина Федоровна шла на цыпочках и все восклицала:

— Ах, красота-то какая! До чего же хорошо!

Не только она восхищалась красотой и порядком. У всех, кто ни встречался им, на лицах было написано такое же выражение веселого удивления и праздничности.

Коридор сворачивал направо. Там, сразу за углом, и находилась спальня номер девять.

В приоткрытую дверь Андрей увидел ровный ряд кроватей и худенькую женщину, что-то писавшую за столом. Она подняла голову и спросила:

— Ты — из седьмого «Б»? Заходи…

Через минуту Андрей уже знал: это его воспитательница, Раиса Павловна. Лицо у Раисы Павловны симпатичное, только очень маленькая. Увидеть бы ее без туфель на высоких каблучках, без пышной прически, не были бы у нее слегка подкрашены губы — можно бы подумать: девочка из восьмого или девятого класса. Носик чуть курносый, над черными, живыми глазами — тонкие брови, подбородок острый, как у лисички. Ростом Андрей на полголовы обогнал ее. «Вот так воспитательница, — подумал он. — И я должен буду ее слушать? Ну, это еще посмотрим».

Однако первое ее распоряжение он выполнил беспрекословно.

Показав рукой на кровати, Раиса Павловна сказала:

— Осталось шесть свободных кроватей. Выбирай, какая нравится.

Он догадался: свободные те, которые не застелены. На них лежали полосатые матрацы и подушки без наволочек. Кровати вытянулись в комнате двумя рядами. Крайние койки возле окон кто-то уже занял, зато вторая койка слева была свободна. Рядом с ней стояла тумбочка, и Андрей положил на нее вещи.

— Прекрасно, — сказала Раиса Павловна. — А теперь застели кровать. Наволочку на подушку надень.

Второе распоряжение воспитательницы Андрею пришлось не по душе. Ну да, только об этом и мечтал! Нахмурившись, он стоял в нерешительности.

— Что же ты? Простыни и наволочка — перед тобой.

Ирина Федоровна очень переживала в эту минуту за сына. Не выдержав, направилась было к нему.

— Ах, господи, давай помогу.

— Зачем же, мамаша, — остановила ее Раиса Павловна. — У нас самообслуживание. Да это и нетрудно ему. Ведь он бывал в пионерском лагере?

— Как же, четыре раза отправляла.

— Ну-ну, тогда с завязанными глазами застелет! — весело сказала Раиса Павловна и предложила: — Присядьте на минутку. Скажите, как учится сын?..

Хочешь не хочешь, а придется стелить. Не стоять же истуканом. Тем более что «пичужка», как мысленно назвал воспитательницу Андрей, занялась разговором, на него не смотрит.

Сначала Андрею показалось, что пузатая подушка ни за что на свете не влезет в маленькую наволочку. Но в конце концов влезла. Потом он застелил кровать. Не очень ровно и красиво получилось, да ничего, сойдет. Будет он еще для этой пичужки красоту наводить!

Раиса Павловна не только разговаривала с Ириной Федоровной, она и на Андрея посматривала. Когда он застелил кровать, с одобрением сказала:

— На первый раз — неплохо.

Страшно он нуждается в ее похвале!

— А вещи в тумбочку положить? — с независимым видом спросил он.

— Да. Это будет твоя тумбочка для личных вещей… А пока, — добавила Раиса Павловна, иди отдыхай. Гуляй, знакомься. В восемь часов — ужин. В десять — отбой… До свидания, мамаша. Сына ждите в субботу вечером. Приезжать за ним не надо. Большой — сам доберется.

В коридоре Ирина Федоровна шепотом сказала:

— От чистого сердца говорю, Андрюша, очень мне здесь нравится. Эх, вспомнить, какое у меня было детство! Разве сравнить с тем, как о вас здесь заботятся. — Вспоминать о своем тяжелом детстве Ирина Федоровна не стала. Проговорила уважительно: — И воспитательница хорошая. Даром что росточком не вышла и не очень из себя видная, но по всему заметно — строгая и дело знает. К порядку будет приучать…

Андрей молчал. Пока он мало что видел для себя хорошего.

Первый день

Три вещи произвели на Андрея впечатление. Во-первых, макет искусственного спутника Земли над входом в школу. Из гипса были отлиты раскрытая книга и полушарие Земли, а над ним — на никелированной дуге, блестящий, как зеркало, спутник с четырьмя лучами-антеннами. Замечательно сделано. Ни в одной школе, наверное, нет такого спутника.

Затем ему, доставило удовольствие походить вокруг одноэтажного здания школьной мастерской. Окна мастерской были настолько широки, что стены казались целиком стеклянными. Расположены окна низко — смотри сколько угодно, что находится внутри. А посмотреть было на что. Там стояли токарные, фрезерные, сверлильные станки, электроточило, верстак с тисками. Андрей знал эти станки. Он в своей школе не раз ходил на экскурсии по заводам. Однажды удалось даже чуточку поработать на токарном станке. Правда, ему разрешили только повернуть ручку суппорта, но все равно считалось, что он работал.

Понравился и пруд, похожий на цифру 8. Посредине, через узкую горловину, был перекинут серебристый, словно воздушный, мостик. На берегу росли плакучие ивы с опущенными до воды ветвями, под ивами стояли скамейки. Уютный уголок. Одно нехорошо: девчонок туда посходилось — не подступиться. Если бы не девчонки, он и сам с удовольствием посидел бы под ивами. Совсем бы неплохо. Погода, хмурившаяся с утра, во второй половине дня понемногу разгулялась. Сквозь тучи порой выглядывало солнце, и становилось тепло.

Незадолго до ужина произошла встреча, которая и насмешила и озадачила Андрея. Шел он, насвистывая, — вдруг откуда ни возьмись толстячок навстречу выкатился: Петя-замзав. Андрей преградил ему дорогу:

— Милорд, вам не кажется, что мы знакомы?

Тот захлопал белесыми ресницами.

— А-а, — узнал Петя, и кожа на его лбу поползла вверх.

— Не «а», а седьмой «Б».

Еще больше удивился Петя:

— В нашей школе будешь учиться?

— Ты сильно догадливый, — усмехнулся Андрей. — Чего бы я коптил здесь небо! Ну, как поживают твои солдаты?

— Сам ты солдат! — помрачнев, обрезал замзав. — И нет тебе до них никакого дела!

— Во-первых, — наставительно произнес Андрей, — я не солдат. Я — Король. Во-вторых, надо разговаривать вежливее. А то возьму тебя двумя пальцами (он страшно выкатил глаза и протянул растопыренные пальцы к Петиному горлу), и пикнуть не успеешь.

Но что-то Петя не очень испугался.

— Не распускай руки! Не на улице. Вот вызовут на совет коллектива — дадут жизни! Света из тебя отбивную котлету сделает.

— Это какая Света? Которую на помощь тогда звал?

— А ты думал!

— Ну и что? Бить будут на этом совете?

Петя презрительно окинул его взглядом, как бы говоря: здоровый ты, а дурак!

— Не бить, а внушать, — рассудительно сказал он и, не желая больше попусту тратить время, пошагал своей дорогой.

«Ишь ты, — невесело раздумывал потом Андрей. — Козявка, а тоже важничает, ершится: не тронь! В какой-то совет пожалуется! Нет, надо сразу показать себя. А то не успеешь и оглянуться, как на шею сядут».

Светлану Пащенко Андрей увидел во время ужина.

Столовая, выстроенная рядом с общежитием и сообщавшаяся с ним узким коридором, была очень просторна. В ней поместились все ученики интерната — и старые, и новички. Ужинали за длинными столами. У каждого класса — свой стол.

Здесь Андрей впервые увидел за одним столом тех, с кем ему отныне предстояло бок о бок провести несколько лет. Почти никто еще не был знаком друг с другом. Все с любопытством переглядывались, говорили мало, сдержанно, полушепотом. Зато у соседей — седьмого «А» — совсем другое дело. По всему чувствовалось: за столом у них собрались старые товарищи. Оттуда доносился негромкий, но веселый смех, восклицания.

Андрей взглянул туда и увидел Светлану Пащенко. Чему-то смеясь, она снимала с подноса стаканы с киселем и расставляла их на столе. Андрей тотчас узнал ее, несмотря на то, что на ней не было тех заляпанных мелом брюк и кофточки. Как и остальные девочки, она была одета в коричневое платье с узеньким белым воротничком. Исчезла и косынка с головы. И правильно! Ни к чему ей косынка. Густые русые волосы, заплетенные в две косы, здорово шли ей.

Да, ничего не скажешь, Светлана — девчонка приметная. Не то, что эти пигалицы из его класса. Вон та — белобрысая. У той — нос пуговицей, а у соседки ее — большой рот и уши торчат. Наверняка жабой прозовут. Правда, вот напротив него сидит девочка — ничего, красивая. Только сладенькая какая-то, будто сахарная. А вилку смешно держит — мизинчик в сторону. Да и ребята так себе — не гвардейцы. За исключением рыжего. Рыжий — стоящий парень. И кулачищи что булыжники. Витать, любит подраться. Рядом с ним паренек — заморыш. Всего и виду что глаза. Наверно, близорукий. Таких дразнят: глаза по ложке, не видят ни крошки.

И остальные ребята не внушили Андрею особенного уважения. «Мелкий народец, — подумал он. — Таким овечкам пастухи нужны. Всех с рыжим зажмем».

Кто главный?

После ужина Андрей остановил на дворе рыжего парнишку и по-приятельски подмигнул: дескать, ты мне, парень, нравишься, и я не прочь с тобой познакомиться. И рыжий подмигнул в ответ, довольно похлопал себя по животу.

— А ничего! Кормят на совесть!

— Видал, народец какой подобрался в нашем классе? — со смешком сказал Андрей. — Детский сад!

— Шмакодявки! — подтвердил рыжий.

Андрею понравилось, что и рыжий разделяет его мнение о ребятах. Значит, столковаться с ним можно.

— Твоя которая кровать? — поинтересовался Андрей.

Выяснилось, что кровати их рядом.

— Так это ты занял место у окна? — обрадовался Андрей. — Быстер же ты! А как звать?

— По фамилии — Шашаев. Звать — Митяй. А тебя?.. Королев? У-у! Значит, Король.

— Точно!

Новые приятели не расставались до самого отбоя. Они отлично понимали друг друга. Решили так: раз спать будут рядом, то и сядут за одну парту. Ребят прижать по всем правилам, чтобы не пикнули. Воспитательницу не слушаться. Пусть поймет, что орешки они не простые.

Лишь в одном не сразу нашли общий язык — кто из них будет главным? Ни тот, ни другой не желал находиться в подчинении. Доводы Андрея о своем старшинстве не убедили Митяя.

— Экая важность, старше на три месяца! А дым через нос пускать умеешь?

— Детские забавы! С пятого класса курю!

Однако Митяй не собирался сдаваться. Сжав кулак и согнув в локте руку, предложил Андрею пощупать твердый бицепс.

Андрей не стал демонстрировать свои мускулы. Он сказал:

— Стыкнемся?

Спокойная уверенность Андрея озадачила Митяя. Но ничего другого ему не оставалось, как ответить: «Пошли».

В укромном уголке двора, за гаражом, они схватили друг друга за пояс и в ту же секунду повалились на землю. Андрей недаром предложил «стыкнуться»: он знал приемы борьбы, и не успел Митяй опомниться, как уже лежал, крепко прижатый к земле.

Андрей помог ему подняться, отряхнул пыль с пиджака. Митяй только и сказал:

— Силен, бродяга.

Около десяти часов в спальню, стуча каблучками, вошла Раиса Павловна. Оглядев каждого, будто пересчитывая — все ли на месте, — сказала:

— Ребята, завтра — первый день вашей жизни в интернате. Чтобы вы чувствовали себя здесь не гостями, а хозяевами, уже с завтрашнего дня будете выполнять кое-что из того, что входит в обязанности каждого воспитанника. Это — самообслуживание, дежурство на объектах, соблюдение чистоты и порядка…

По кислым, озадаченным лицам ребят нельзя было сказать, что они обрадованы. Скорее наоборот.

— Завтра утром, — продолжала воспитательница, — торжественная линейка. Все должны быть в новых брюках и куртках. Подъем в семь часов. Поэтому сейчас ложитесь, и чтобы не было слышно ни звука. Спокойной ночи! — И, прикрыв за собой дверь, она удалилась.

— Вопросы будут? — выходя на середину комнаты, спросил Митяй и обвел всех грозным взглядом. — Нет вопросов? Порядочек! Слышали, что она сказала о дисциплине? Железная должна быть дисциплина. Никто не возражает?..

Все пятнадцать мальчиков с интересом слушали бойкого оратора. А тот, польщенный вниманием, распалялся еще больше:

— Теперь такой вопрос: кто должен поддерживать порядок? Человек с твердой рукой. У нас есть такой человек. Вот он. (Митяй указал на Андрея.) Зовут его Король. Все видят? Товарищ Король, прошу занять место. Я буду секундантом.

Андрей уселся на стул и положил на стол локоть.

— Так кто желает испытать силу? — спросил Митяй. — Ну, вот ты, — ткнул он пальцем в грудь худенького паренька. — Как фамилия?

— Кравчук Иван.

— Порядочек! Ну, Иван, покажи, на что способен.

— А не поборю, думаешь! — азартно сказал Иван. — Я — жилистый.

Действительно, была у Кравчука сила. Но против Короля все же он не мог устоять. Дважды Андрей прижимал его покрасневший кулак к столу. Человек пять схватывались с Королем в единоборстве, и все признавали себя побежденными. Остальные даже и не пытались меряться силой с таким грозным противником.

В углу, на последней койке, сидел Дима Расторгуев — тихий, неприметный парнишка с серыми, спокойными глазами. Когда начали состязаться в силе, Дима не подошел, как другие, к столу, а продолжал заниматься своим делом. А занимался он тем, что пришивал к новой куртке белый воротничок. Закончив эту, не совсем мужскую работу, он тоже подошел к ребятам — посмотреть, что там за чудеса творятся. И когда Андрей с видом победителя уже в третий раз спросил: «Ну, кто еще желает?» — Дима вдруг сказал:

— Дай-ка попробую.

Король скептически оглядел его невзрачную фигурку.

— Садись. Будешь шестым по счету.

Однако случилась удивительная вещь. Как ни тужился Андрей, ни краснел, как ни напрягались проволокой жилы на его шее, пересилить твердую, словно бетонную, руку Димы он не мог.

— Нет, стой, обожди… — сконфуженно забормотал Андрей. — Конечно, у меня же устала правая. Давай левыми.

На этот раз, хотя и с большим трудом, он все-таки взял верх над Димой.

— А ты силен! — с уважением поглядев на Диму, проговорил Андрей. — Вроде и нет в тебе ничего такого, а крепышок.

— Ну, — снова начал ораторствовать Митяй, — убедились, какая в ней могучая сила? — И он поднял руку Андрея, как это делает судья на ринге, когда показывает публике победившего боксера. — Все убедились? Так что понятно теперь, кто в нашей спальне главный начальник? Всем понятно? Порядочек! Между прочим, я — заместитель Короля. И он (Митяй указал на Диму Расторгуева) тоже будет заместителем. Моим заместителем. Ясно? И чтобы дисциплина была у нас железная!

Необыкновенные парты

Держа наготове охотничье ружье, Зубей, крадучись, кустарником пробирается вперед. Андрей, сжимая в руке пистолет, бесшумно идет за ним. Ноги вязнут в песке. Зубей неожиданно замирает. Сквозь листья кустарника Андрей видит: из-за песчаного бархана показалось несколько верблюдов. По бокам у них свешиваются большие ящики. Андрей знает: в ящиках — дорогие коллекции старинных марок. Рядом с караваном на низкорослых конях следует охрана — индейцы. Они по пояс голые, лица раскрашены. У каждого поперек седла — карабин…

Такой сон снился Андрею. И как раз в тот момент, когда Зубей прицелился из ружья, в здании общежития интерната разнесся призывный звук горна, запевшего утреннюю побудку.

Андрей не проснулся. Он увидел, как один из индейцев воинственно затрубил в походный рог. Подняв карабины и пришпорив коней, индейцы помчались прямо на них. Зубей выстрелил. Андрей, целясь в скачущие фигурки, одну за другой посылал пули. Индейцы в панике повернули обратно. «Ура!» — закричал Андрей и бросился вперед.

И вдруг громкий голос разбудил его:

— Ой и молодцы же вы спать!

Андрей открыл глаза. В дверях стояла Раиса Павловна и, смеясь, говорила:

— Уж я стучала, стучала, хотя бы кто-нибудь поднял голову.

— Почему? — сказал из угла Дима Расторгуев. — Я не спал.

— Ну, мальчики, пора вставать. Семь часов!

Когда воспитательница ушла, Митяй сердито подбил кулаком подушку и проворчал:

— Порядочки! Вставать в такую рань. — Он зевнул и закрыл глаза.

Андрей тоже попробовал уснуть. Эх, такой сон не дали досмотреть! Что же дальше было? Но где там было досматривать сон! Заворочались, пружинами заскрипели. А зевали так, что хрустели челюсти. Однако подниматься не спешили.

В спальню снова заглянула Раиса Павловна. Она потребовала, чтобы все немедленно вставали. Ведь надо помыться, одеться, потом будет зарядка, завтрак, торжественная линейка.

Ничего не поделаешь, пришлось вставать. Сидя на кровати и почесывая взлохмаченную голову, Митяй недовольно спросил:

— Это каждый день так будут поднимать?

— А ты думал — пожалеют! — зло ответил Андрей и посмотрел на дверь. — Ходит, как жандарм: «Давай! Скорей!»

Зарядку делали на широком спортивном плацу перед общежитием. Низкое, негреющее солнце, пробиваясь сквозь листву, будто забрызгало ровный плац желтой краской. Было прохладно, неуютно. Пока выстраивались по классам и выполняли всякие команды: налево, направо, разомкнись (а попробуй-ка растолкуй, особенно малышам, эту премудрость с первого раза!), прошло немало времени, и Андрей совсем замерз.

После зарядки отправились завтракать в столовую. Тут девочкам из их класса пришлось побегать: разносить порции каши, молоко в стаканах, раздавать ложки.

Митяй сказал:

— Хорошо, что хоть только девчонок заставляют дежурить здесь.

— Как бы не так, — возразил Андрей, посматривая на Светлану, сидевшую за соседним столом. — Вон у ашек, видишь, ребята как носятся. Девчонкам прислуживают.

— Да-а, жизнь… — вздохнул Митяй.

Торжественная линейка и в самом деле была торжественной. Перед длинной шеренгой учеников, выстроившихся в виде буквы «П», стоял покрытый красной материей стол. Там расположились директор школы, завуч и еще какие-то люди.

Первым выступал директор Сергей Иванович. И хотя он говорил об известных вещах — что сегодня большой праздник для ребят и педагогов, что в школу пришло новое пополнение, — но слушать его было интересно. Высокий, чернобровый, еще молодой, он говорил быстро, горячо. «Командир! — с одобрением подумал о нем Андрей. — Говорит, как шашкой рубает!»

Зато очень уж не понравилось Андрею выступление старшего воспитателя Леонида Даниловича Кузовкина. Лет сорока, в черном отглаженном костюме, с карандашом в руке, он начал так:

— Обратите внимание на новичков. Вот хотя бы седьмой «Б». Взгляните на мальчиков. Отличаются они от мальчиков из седьмого «А»? Отличаются. Всем выданы воротнички. А пришиты они у новичков? Не пришиты…

По мнению Андрея, Дима Расторгуев мог бы возразить старшему воспитателю: ведь у него подшит воротничок. Но Дима скромно промолчал.

— А это не мелочь, — продолжал Кузовкин. — В воспитании все важно. Большая культура человека, начинается с мелочей…

Выступление его затянулось минут на десять. Вообще он правильно говорил, но многие ребята из седьмого «Б» обиделись. Выходило, что именно они — самые некультурные и отсталые люди.

Затем выступали шефы — представители завода «Сельмаш». Они сказали, что будут очень рады, если на станках, которые завод передал интернату и помог установить в школьной мастерской, ребята научатся хорошо работать и полюбят труд. Вслед за этим из картонных ящиков были торжественно извлечены телевизор и магнитофон. Это тоже — подарок завода. Шефам дружно аплодировали.

В заключение директор объявил в приказе благодарность ученикам, помогавшим строить общежитие. Они сэкономили для интерната две тысячи рублей. В приказе перечислялись фамилии отличившихся. Среди них директор назвал и Светлану Пащенко. Строителям тоже аплодировали. И Андрей хлопал в ладоши, но не очень сильно. Две тысячи! Что-то сомнительно…

Об успехах молодых строителей извещал и плакат в вестибюле школы. Строем, класс за классом, шли воспитанники через вестибюль школы, и каждый видел этот плакат. И все-таки Андрея брало сомнение: неужели и правда наработали на две тысячи. Прибавили, наверно. Ну, потолкались там, помазали немного, а уж расписали: патриоты! Герои труда!.. Но раздумывать об этом было некогда. Раиса Павловна командовала:

— Живо, живо, ребятки! За мной!

Раиса Павловна поднималась по лестнице впереди Андрея. Тук-тук! — стучат-спешат ее каблучки. А он нисколечко не торопится. Шагает себе через две ступеньки: раз, два. И как ни спешит воспитательница — вот-вот наступит ей на пятки. Это смешило Андрея.

Их класс помещался на третьем этаже. Раиса Павловна подождала, когда все подойдут к дверям, и широко распахнула их:

— Входите!

Андрей заглянул в класс и от удивления раскрыл рот. Парты, выстроившиеся в три ряда, сверкали белой краской. Кажется, что особенного — белые парты или черные? Но это было настолько непривычно, что все стояли пораженные. Раиса Павловна рассмеялась:

— Испугались! Ну, занимайте места. У кого слабое зрение, садитесь поближе.

Кто-то спросил:

— А почему они белые?

Возле блестящих, как угольки, глаз воспитательницы опять рассыпались веселые лучики:

— Чтобы с грязными руками не садились. А разве не нравится? Светло, бело.

И верно: в классе было светло, как на улице в ясный день. Зеленоватые стены, белый потолок, белые парты, два больших окна. Первым пришел в себя Митяй.

— Последнюю парту у окна не занимать! — предупредил он. — Понятно? Порядочек!

Это его любимое словцо «порядочек!», которое Митяй произносил бодрым и страшно деловым тоном, вызвало веселое оживление. Ребята кинулись занимать парты.

Митяй молодец! Выбрал лучшее место. Никто не мешает, подальше от учителя, а главное — окно рядом. Любуйся сколько душе угодно. Не без опаски усевшись на белую скамейку, Митяй провел пальцем по глянцевитой поверхности парты и с уважением сказал:

— Как молочко. Раиса Павловна! А если чернилами капнешь?

— Не бойся. Из интерната не исключим. — И с лукавой улыбкой добавила: — Принесешь мыло, водичку. Отмоешь.

— Нет-нет! — в панике замахал Митяй руками и под общий смех смиренно, печально произнес: — Уж: лучше не буду капать.

К соседней парте подошла та самая сахарная девочка, которая, беря в руки вилку, смешно оттопыривала мизинчик. Чуть прищурив голубые глаза, она жеманно спросила, обращаясь к Андрею:

— Надеюсь, не будешь возражать, если я сяду за эту парту?

Андрей пожал плечами: какое его дело, он партами не распоряжается. Но сахарная девочка не смутилась:

— Меня зовут Соня. А тебя — Андрей. Я уже знаю.

— Не Андрей, а Король, — вмешался Митяй.

— Король? Ах, как интересно! Хорошо, я буду звать тебя Королем. Можно?

Андрей снова пожал плечами.

Назначив девочек с передней парты на сегодня дежурными, Раиса Павловна предупредила, что после уроков состоится классное собрание.

Перемена власти

Прозвенел звонок, и начались уроки. Они были такие же, как в обычной школе. Так же приходили учителя, здоровались, вызывали учеников по списку, объясняли материал. Это было знакомо, обычно. Андрей и Митяй почти не слушали, о чем говорили учителя.

Они перешептывались, смотрели в окно. Андрею нравился вид из окна: башенные краны на горизонте, заводские трубы, округлые пролеты железнодорожного моста, телевизионная вышка. Жалко только, что дерево ее загораживает. Один шпиль виднеется.

— Подумаешь, железо! — сказал Митяй. — Зато тополь какой! Лет тридцать ему. Эх, силища!

Но вскоре Митяй заскучал, зевнул. Потом, кивнув на Сонечку, он подмигнул Андрею и показал большим пальцем: мол, девочка мировая и, кажется, симпатизирует Королю. Андрей, хотя и обозвал его дураком, но в душе не мог не согласиться, что Сонечка действительно ведет себя странно. Ну, для чего ей каждую минуту оборачиваться к нему? Сначала попросила промокашку. Будто нельзя было взять у соседки! Или вынула бы из чистой тетради. В каждой парте лежат чистые тетради. На уроке географии она повернулась к нему и шепнула:

— Правда, симпатичный географ?

А на уроке геометрии вдруг спросила:

— Восемью девять — семьдесят два? Правильно?

Как тут не удивиться! Такие вещи в третьем классе полагается знать. Да, странно вела себя сахарная, с белокурой кудрявой головкой и голубыми глазами Сонечка Маркина.

На переменках было весело. Не то, что в прежней школе Андрея. На всех трех этажах и во дворе репродукторы через школьный радиоузел разносили музыку, да такую задорную, что так и подмывало пройтись на каблуках, прищелкнуть пальцами и выбить лихую чечеточку. Через секунду двор оживал, как растревоженный муравейник. Не успеешь оглянуться, и переменка прошла.

Пятый урок по расписанию — литература. Все ожидали появления нового учителя, а пришла Раиса Павловна. Оказывается, она и есть учительница литературы.

Андрей развеселился — толкнул Митяя в бок, шепнул, посмеиваясь:

— Ну, пока пичужка песенки поет, сразимся в морской бой.

Но он еще не успел расчертить квадрат, как Раиса Павловна начала рассказывать о жизни Некрасова. И Андрей забыл об игре. За весь урок он не посмотрел в окно, а Сонечка ни разу не обернулась. Весь класс еще бы с удовольствием слушал, но зазвонил звонок.

И только затих звонок — дверь тихонько отворилась, и вошла высокая молодая женщина в очках с толстыми стеклами, за которыми глаза ее казались совсем маленькими.

— Здравствуйте, дети, — произнесла она тихим и тонким голосом.

— Ребята, — сказала Раиса Павловна, — это ваша вторая воспитательница — Маргарита Ефимовна. Мы с ней будем чередоваться. День — я, другой — она.

Андрею показалось, что Маргарита Ефимовна слегка покраснела. Но это ему, наверно, показалось. Отчего ей краснеть? Новая воспитательница отошла к окну и стала там. Положила руки на подоконник, пригладила складочку платья, тронула очки. Раиса Павловна подала ей стул.

— Спасибо, — поблагодарила Маргарита Ефимовна. И тут все увидели, что ее розовые щеки еще сильнее порозовели. «Ну и чудеса!» — подумал Андрей.

Сама Раиса Павловна предпочитала обходиться без стула: все-таки виднее немного. Собрание она начала с того, что рассказала о режиме дня воспитанников, об их обязанностях. Ого, сколько обязанностей! Дежурства по спальне, классу, столовой. Кроме того, школа, общежитие и вся территория интерната разбиты на участки, которые на месяц закрепляются за классами. Их классу в этом месяце выпало наводить чистоту в общежитии. Мальчикам — на своем, втором этаже, девочкам — на третьем.

В классе зашумели:

— Каждый день убирать этажи?

— Каждый день, — хладнокровно подтвердила Раиса Павловна. — Но не пугайтесь: у вас будут помощники. Целых тридцать человек — первый класс «Б».

Что тут началось! Да она просто смеется! Какие это помощники! Им самим помогать надо.

А Раиса Павловна и в самом деле смеялась. Даже курносый носик ее морщился от смеха. Она подошла к Маргарите Ефимовне и сказала:

— Посмотрите, до чего понятливые! — И к ребятам: — Вы догадливый народ. Правильно! Им нужна помощь. Вот и будете шефствовать над ними. Через некоторое время к каждому прикрепим по первокласснику. Будете помогать им стелить кровати, одеваться, умываться. В общем, будете папами и мамами. Не нравится? Но зато и они будут помогать вам.

Переждав, пока прекратится шум, Раиса Павловна сказала уже более серьезно:

— В ближайшее время выберем старосту класса, представителя в совет коллектива, членов редколлегии, санитарную комиссию, физорга. Это в ближайшее время. Когда получше узнаете друг друга, присмотритесь. А сейчас изберем старост спален. Мальчики, кого предлагаете в своей спальне?

Андрей ожидал, что ребята назовут его фамилию. Он же вчера ясно дал понять, кто главный. Однако Леня Куликов, со второй парты, поморгал большими, близорукими глазами и предложил выбрать Диму Расторгуева, сидевшего с ним рядом. К удивлению Андрея, ребята дружно поддержали Леню. Митяй, правда, крикнул: «Королева!», но голос его был единственным.

Пока выбирали старосту у девочек, Андрей все переживал из-за неожиданной измены ребят, решивших «переменить власть». Но когда Раиса Павловна объяснила, каковы обязанности старосты спальни, он только обрадовался, что его не выбрали. Заботиться о тряпках, щетках, назначать и контролировать дежурных и за все это не иметь никаких привилегий! Нет, извините! Такая власть ему не подходит! Это даже очень хорошо, что выбрали Диму. А он-то, чудак, не сообразил — согласился. Теперь помучается.

Потом Раиса Павловна, начиная с первого ряда, выписала на листке фамилии учеников, сидевших за партами, и приколола листок к шкафу, где за раздвижными стеклами лежали ровными пачками учебники.

— А это, — сказала она, — список дежурных по классу.

Андрей снова обрадовался: удачное место выбрал Митяй! По списку их парта — последняя. Пока везет. Как-то дальше будет…

Выставка

Едва начался первый урок, как в оконные стекла забарабанили крупные капли. Пошел дождь — спорый, шумный. Его плотная белесая пелена спрятала стрелы далеких башенных кранов, телевизионную вышку. В переменку на улицу никто не выходил. Но от этого скучно не стало. Можно было без помехи играть в коридорах. Андрею это понравилось.

По радио, как и накануне, передавали веселую музыку. Но вот музыка зазвучала тише, и девочка-диктор принялась шутливо наставлять:

— Когда бежишь по коридору, то глаза не закрывай — можешь разбить о стену нос.

— Если ты нечаянно толкнул девочку, то не следует извиняться целую переменку. Это можно сделать за одну секунду.

— Твои товарищи, крася стены школы, очень старались. Они надеются, что стены останутся чистыми.

Сообщили по радио и такую новость: в школе объявлен двухмесячный конкурс чистоты. Состояние классов, спален и закрепленных участков будут проверять ежедневно. А премии замечательные: прогулка на самолете и билеты в оперный театр.

Митяй так об этом сказал:

— Вообще-то, прокатиться на самолете я бы не прочь…

И Андрей задумчиво произнес:

— Вообще-то, конечно…

Дальше этого разговор у них не пошел. Друзья уже понимали, как труден к этому путь. Безнадежное дело, нечего и стараться.

На большой переменке принесли дополнительный, или как его называли, второй завтрак — по сдобной булочке и яблоку. Митяй оживился:

— Порядочек! Как раз вовремя!

Аппетит у него был необыкновенный. Он в минуту расправился с завтраком и уже с завистью поглядывал на первоклассников, только принимавшихся за еду.

— Нет на свете справедливости, — вздохнул Митяй. — Для него булочка, и для меня булочка! Никакой пропорции.

В это время по радио объявили: «Кто не успел ознакомиться с выставкой работ наших учеников, рекомендуем это сделать. Выставка — на первом этаже, около пионерской комнаты».

— Идем посмотрим, — предложил Андрей. Митяй согласился с неохотой: да чего он там не видел, да потом обратно наверх тащись.

На высоком стенде были вывешены и расставлены всевозможные вещи: молотки, кронциркули, куклы, платья, вышитые салфетки, резные шкатулки, грабли, настольная лампа…

Андрей рассматривал экспонаты со вниманием. Не то что Митяй. Тот больше глядел не на стенд, а на мальчонку, стоявшего рядом. Задрав голову, мальчонка ел яблоко. Митяй смотрел, смотрел на него и вдруг сказал сочувственным тоном:

— Кислое, наверное?.. Дай-ка, попробую. — И, не ожидая разрешения, взял у мальчишки из рук яблока. Тот и моргнуть не успел, как Митяй отхватил зубами такой кусок, что яблоко стало наполовину меньше. С аппетитом прожевав, он удовлетворенно произнес: — Сладкое. Антоновка. — И уже сердито добавил: — Ну, чего глаза пялишь? Надо же разбираться, что такое пропорция. Понял? — Митяй хохотнул и потянул Андрея за руку. — Поплыли дальше.

— Обожди, — отмахнулся Андрей.

— Чего ждать-то? Подумаешь, невидаль! Всемирная выставка! Ну, как хочешь, я отчалил…

Некоторые вещи Андрею очень понравились. Например, игрушечный диван. Точеные ножки, валик, спинка — все как у настоящего. А настольная лампа! Абажур из зеленого шелка, с резным ободком, подставка тоже резная, красивая. Вот работка! Одним лобзиком сколько пришлось выпиливать! Шестиклассник сделал. Какой-то Толя Лужков. Силен парнишка!

Быть портнихой? Не собираюсь!

Урок труда неожиданно заинтересовал Андрея. Конечно, школьная мастерская — не завод, но все-таки… Одних станков не меньше десяти. Класс разделили на две группы. Мальчики пошли в слесарную мастерскую, девочки — в швейную.

Мастер по труду Никанор Васильевич — пожилой, тучный, в очках, в черном халате — понравился Андрею. Проверив учеников по списку, он снял очки и, держа их в руке, очень серьезно сказал:

— Труд, дорогие мои ребятки, это самое что ни на есть главное на земле. Не трудились бы люди, так до сих пор жили бы в пещерах, ели сырое мясо, ходили бы, извиняюсь, на четырех лапах и так дальше. Словом, ребятки, труд создал человека. Начнем и мы с вами трудиться. Для начала сделаем самую главную вещь. Какую? Подскажите.

Все молчали.

— Не знаете? — изумился Никанор Васильевич. — Вот тебе и раз! Молоток будем делать — самый наиглавнейший инструмент!

Оседлав крючковатый нос очками, он взял продолговатую стальную заготовку и подошел к тискам. Дальнейшие его объяснения слушали плохо. Всем не терпелось скорее начать, а Никанор Васильевич принялся разъяснять и без того понятные вещи.

— Первым делом зажимаем заготовку в тисках… — Он обводит всех взглядом. — Как зажимаем?

— Крепко. Ровно.

— Вот именно ровно. То есть параллельно губкам тисков. Напильник держим… — И снова взгляд на ребят. — Как держим напильник?

— Сильно.

— Не сильно, а свободно. Конец напильника придерживаем…

И вот наступила долгожданная минута: мастер раздал каждому нарукавники и по стальной заготовке. Требовалось чисто опилить все четыре стороны. Ребята заняли места у тисков за длинным верстаком, перегороженным вдоль металлической сеткой, и принялись за работу. Минут пять в мастерской слышалось дружное шарканье напильников. Потом оно стало ослабевать. Кто-то из мальчиков сказал, отдуваясь:

— Уф! Жарко!

— Можно водички попить? — попросил другой.

— Никанор Васильевич, у — меня на заготовке — яма, — пожаловался третий. — Ее до вечера не выпилишь.

Разумеется, и Митяй подал голос. Отложив напильник, мечтательно проговорил:

— А я бы согласился в пещере жить. Спи сколько хочешь, гуляй сколько хочешь. И работать не надо.

Андрей миролюбиво посоветовал:

— Ты, пещерный человек, не языком, а напильником двигай.

Сам Андрей трудился с удовольствием. Уже через четверть часа он начисто опилил первую сторону и с уверенностью подумал: «Раньше всех успел». Но тут же увидел, что и Дима Расторгуев перевертывает в тисках заготовку, собираясь опиливать вторую сторону. «Ну и хлопец!» — с уважением подумал Андрей.

В перерыв многие ребята высыпали во двор — побегать, а некоторые остались в мастерской. Ходили вокруг станков, почтительно трогали блестящие ручки, хвастались друг перед другом познаниями:

— Здесь зажимается резец!

— А это шпиндель! А вот это суппорт…

Андрей, солидно наморщив лоб, собирался было сообщить, Что он работал на станке, но не успел. Дима, словно стесняясь, сказал:

— У нас в школьной мастерской я болты точил. А вот резьбу на станке еще не могу нарезать.

После второго урока мастер распорядился, чтобы рабочие места были убраны, а заготовки с написанными мелом фамилиями сданы ему.

Шагая от мастерской к школе, Андрей ощущал приятное удовлетворение: хотя Дима и умеет вытачивать болты, но сегодня Андрей опередил его — закончил все четыре поверхности молотка и даже на конус немного спилил.

Митяй, идя за приятелем следом, говорил:

— И я бы закончил, да, понимаешь, такой напильник попался — скользит, как селедка.

Андрей понимающе подмигнул ему:

— Эту сказочку другим рассказывай!

Митяй не стал возражать. Морщась и вздыхая, сказал:

— Верно. Тиски, напильник — это не для меня… Слушай, — вдруг заговорщическим тоном сказал он, — а не сходить ли нам вон к тому соседу, в гости, за яблочками? — Митяй кивнул в сторону гаража, где за высоким забором зеленели густые кроны яблонь и даже издали были видны аппетитные краснобокие яблоки.

— Можно, — без особой охоты согласился Андрей.

— Эх, — продолжал Митяй, — хорош ранетик! Точно как у нас в саду, в селе.

— Ты разве из села?

Глядя перед собой, Митяй задумался и ответил не сразу:

— Жил когда-то… У нас дома сад был. Яблони, груши, три вишни… Я хоть и малой был, а кусты смородины обкапывал и яблоньки весной белил…

Андрея поразило в лице Митяя необычное выражение грусти, почти тоски, но уже в следующую секунду желтые, рысьи глаза его опять озорно сверкнули, и не то с насмешкой, не то со злобой он сказал:

— Рожу, что ли, кому набить?

Не понимая, какая муха вдруг укусила Митяя, Андрей удивился:

— Ты чего это?

— Да нет, правда. Ну, скажи, что делать? Мыть полы, зубрить английский, пилить эти дурацкие молотки? Да зачем они мне нужны, эти молотки!

Андрей пощупал красную, горевшую от напильника кожу на своей ладони и почему-то неожиданно для себя разозлился:

— Ты просто кисель! Раскис!

Такие же стоны и жалобы Андрей через пять минут услышал и от Сонечки Маркиной. Повернув хорошенькое личико к соседке, она проговорила, хмуря белый лобик:

— Ну для чего, скажи, пожалуйста, я должна учиться шить? Быть портнихой? Не собираюсь!

Поглаживая пальцем белый глянец парты, Андрей насмешливо спросил:

— Наверно, в артистки метишь?

Сонечка так и засияла:

— Король! Ты — пророк! Правильно, мечтаю стать киноактрисой. Представляешь, тысячи людей смотрят на тебя и не дышат…

— Умерли? — испуганно спросил Митяй.

Сонечка не удостоила его взглядом.

— И не дышат от восторга, — продолжала она. — А я вся в голубом, на шее — жемчуг. Ах!

— Ну, давай, давай, — одобрил Митяй. — Только нос не больно задирай. О друзьях помни. В случае чего бесплатный билетик устроишь.

Встреча

Не все коту масленица — подошла очередь дежурить и Андрею. В пятницу, после завтрака, он, Митяй и Кравчук, назначенные дежурными по коридору, собрались возле окна и начали совещаться. Нет, они не совещались о том, как быстрее убрать коридор. Их занимало другое: а есть ли вообще необходимость делать уборку? Митяй, поглядев с тоской в конец длинного коридора, поморщился:

— Собственно, мы ж не работать сюда пришли, а воспитываться.

Иван Кравчук, стоя с засунутыми в карманы руками, лениво шевельнул выпиравшими под курткой лопатками и безнадежно сказал:

— Ну, допустим, уберем. А через час опять набросают.

Андрей чувствовал себя более ответственным за уборку. Только что в столовой Маргарита Ефимовна вежливо и, будто конфузясь, напомнила ему о дежурстве. Именно ему напомнила.

— Хоть бумажки, что ли, собрать? — нерешительное проговорил Андрей. — Вон огрызок яблока валяется.

Митяй оживился:

— Это другое дело! Против этого кто возражает! Эй, мошкара! — крикнул он трем малышам из первого «Б», бегавшим друг за дружкой. — Раз пришли дежурить, то нечего задаром подметки рвать! Видите — бумажки, огрызки! А ну, пулей! Все собрать!

Малыши с удовольствием понеслись выполнять поручение. А все-таки неплохо, что в помощь им дали первоклашек, хоть есть, кому приказывать.

В конце коридора показалась Маргарита Ефимовна. Высокая, угловатая, она шла не быстро и не очень решительно. То, что Кравчук стоял, засунув руки в карманы, Шашаев что-то, смеясь, рассказывал, а Королев, сидевший на подоконнике, не поднялся, когда она подошла, смутило воспитательницу.

— Вы почему-то не работаете, — сказала она, близоруко щурясь. — Вероятно, не нашли, где лежат щетки и тряпки?

Андрей слез с подоконника и хмуро сказал:

— Сейчас поищем.

Митяю меньше всего хотелось идти за тряпками и заниматься уборкой.

— А почему мы обязательно должны работать? — в упор глядя желтыми, рысьими глазами на Маргариту Ефимовну, спросил он. — Нас же должны воспитывать, а не заставлять работать.

Грубо он это сказал, дерзко. Воспитательница могла бы и рассердиться. Но не рассердилась.

— Ах, мальчики, — сочувственно произнесла она, — вы глубоко заблуждаетесь. В том-то и дело, что для правильного, гармоничного воспитания невозможно обойтись без привития разнообразных трудовых навыков. Иначе неизбежна односторонность развития. Поясню это на примере…

Отчего сначала Андрей решил, что Маргарита Ефимовна молчаливая? Еще какая разговорчивая! Уже давно малыши подобрали бумажки, а воспитательница все говорила и говорила, как важно и полезно овладеть трудовыми навыками.

Неожиданно около них появился старший воспитатель.

— Почему не убирается коридор? Где дежурные?

— Дежурные? Вот они, — смутившись, ответила воспитательница. — Я как раз объясняю мальчикам…

— Гм… — взглянув на часы, проговорил Леонид Данилович. — Однако пора бы уже начинать уборку. Давно пора.

Кузовкин не стал рассказывать ребятам о пользе трудовых навыков. Когда, по его распоряжению, были принесены щетки и тряпки, он тотчас расставил малышей вытирать пыль с подоконников и радиаторов, а старшеклассникам посоветовал, как быстрее и лучше вымести коридор. Но и после этого старший воспитатель не ушел — смотрел, поправлял, сам брал в руки щетку.

— Шевелитесь, шевелитесь! Веселей!

От его покрикиваний веселей никому не было, а вот шевелиться приходилось.

«Этот похлеще Раисы Павловны будет», — невесело подумал Андрей.

Уходя, Кузовкин предупредил:

— На халтурку не рассчитывайте. Обязательно приду и проверю. Плохо выметете — придется повторить.

Андрей трудился без всякой охоты. На улице солнце светит, ребята бегают, играют, а тут работай, мети этот бесконечный дурацкий коридор!

Но постепенно в этом однообразном махании щеткой Андрей нашел даже некоторое удовольствие. Оказывается, если поставить себе какую-нибудь цель, то работа становится интересней. Можно, например, так сказать себе: «А ну, успею вымести до дверей спальни, пока сосчитаю до ста?» Кажется, ничего хитрого, а работать веселей. Быстро подвигается дело. Растет и растет темная кучка грязи.

Иван Кравчук тоже трудился молча и сосредоточенно.

Зато Митяй был неисправим. Еще и на копейку не наработал, а шуму — на целый рубль. Что ни минута, то слышался его грозный крик:

— Эй, барбосы! — распахивая дверь чьей-то спальни, орал он. — Что, ваш сор мы будем убирать? Обрадовались, подмели и — в коридор! А ну, прибирайте! Живо!

Только кончил там переругиваться снова — шумит:

— Эй, щепка! Третий раз ходишь туда-сюда. Чего» надо? И ноги небось не вытираешь?

А когда из спальни пятого «Б» вышел парнишка с булкой в руке, Митяй, разумеется, закричал:

— Что, в столовой не успел наесться?

— А тебе что? — нахмурился тот. — Мешаю?

— А то, что катись отсюда! Тоже мне, крошками, будет сорить!

Андрей, услышав голос парнишки, взглянул в его сторону, и на душе отчего-то сделалось тревожно. Где он слышал этот голос? Где видел этого парнишку? Черноглазый. Курносый нос… Где же видел его?.. И вдруг Андрея бросило в жар. Вспомнил! Улица Гастелло? Это же парнишка, которого он записал вратарем в «футбольную команду»! Тот, что принес рубль сорок и сказал, что больше не мог достать. Его, кажется, Сенькой зовут.

Вот так встреча! Что же теперь будет, если Сенька узнает его? И сколько Андрей ни думал, выходило — плохо. Совсем плохо. Сенька, конечно, страшно зол на него, и если узнает Андрея, то может обо всем рассказать в школе. А дома-то своим дружкам, которые пострадали вместе с ним, наверняка доложит. А те матерям, отцам скажут. А уж те… Нет, лучше и не думать, что его ожидает.

Но может ли Сенька узнать его? Тогда Андрей был совсем иначе одет, прическа была другая. Вон Петя-замзав увидел Андрея без всякой маскировки, и то не сразу вспомнил…

Размышления его прервали девичьи голоса. Андрей увидел Светлану и еще двух девочек с ней. У всех на рукавах белели повязки с красными крестами. Андрей уже знал: это санитарная комиссия. Смотрят спальни. Светлана у них главная.

«Вот бы проверить на ней, — подумал Андрей. — Узнает меня или нет?» Он направился к спальне, где скрылись девочки, и заглянул в открытую дверь. Члены комиссии ходили по комнате, заглядывали в тумбочки, проводили пальцами по оконным рамам и спинкам кроватей. Но здесь жили бывалые интернатовцы — шестой класс «А», и строгие девочки ни к чему не могли придраться.

— Пошли дальше, — сказала Светлана. В дверях она чуть не столкнулась с Андреем. Скользнув по нему равнодушным взглядом, проговорила: — Пока одни пятерки у них. Лучше всех идут.

У Андрея немного отлегло от сердца: не узнала.

И все же весь этот день из головы у него не выходил черноглазый Сенька. И где бы ни был Андрей — а школе, во дворе, в общежитии, в столовой, — он неизменно помнил о нем. Эта беспрерывная настороженность, мысли все об одном и том же буквально измотали Андрея за день. Он уже не разговаривал, не шутил. Когда Митяй предложил пробраться после ужина в сад за яблоками, Андрей отказался.

— Эх, ты! А еще Королем назвался, главным! Сдрейфил!

— Ничего не сдрейфил, — вяло защищался Андрей. — Просто не хочу… Нету настроения, понимаешь…

Митяй не хотел понимать. Он лишь скривил в презрительной усмешке губы. Впрочем, Андрея мало заботило, что о нем подумает приятель.

Только на другой день к вечеру он несколько ожил. Была суббота, и все стали собираться по домам. Раиса Павловна, перед тем как разрешить Андрею идти, сказала:

— Кстати, Королев, чуть не забыла. Сходи в парикмахерскую. Ну зачем такие волосы отрастил! Как стиляга.

— Наголо? — испугался Андрей.

— Небольшой чубик можешь оставить. Только небольшой.

Дома

Дома его ждали. В комнате было прибрано, чисто, пахло пирогами. Нинка, повиснув у него на шее, крепко сцепила руки и не хотела отпускать. Ирина Федоровна прикрикнула на нее:

— Будет, будет! Задушишь.

На матери была зеленая шерстяная кофта, которую она надевала для гостей и по праздникам.

— Супу, Андрюша, не поешь? — спрашивала она. — Хороший суп, с бараниной. Или котлетку дать с картошечкой?

— Да я сыт. Честное слово. Недавно обедал.

— Ну, чайку тогда попьешь. Мы тут с Нинушкой пирогов с яблоками напекли.

Чай ему налили в голубую чашку с золотой каемочкой. Чашка эта, по словам Ирины Федоровны, принадлежала ее матери и потому хранилась как память. Брать ее никому не разрешалось. А варенья ему положили столько, что хватило бы на троих.

От такого внимания Андрей чувствовал себя стесненным. На расспросы отвечал солидно, коротко. А все повторял баском:

— Да вы сами чего не едите? Все мне подсовываете.

Стало темнеть. Включили свет. Ирина Федоровна принялась убирать посуду, а Нинка потребовала, чтобы он сел на диван и посмотрел «картины», какие она научилась рисовать в детском саду. Андрей с улыбкой рассматривал кривобокие дома, куцые елки, смеялся над забавными человечками с растопыренными пальцами, а сам думал: «Полтора месяца еще не прошло. Но, может быть, она приехала?»

Разыскав на шкафу, среди немногих запылившихся книг, журнал «Огонек» (когда-то взял у Евгении Константиновны и не возвратил), Андрей пригладил волосы и, сказав матери: «Я — минут на пятнадцать», вышел на лестницу. Постоял, послушал и надавил кнопку звонка.

— Кто там? — послышался встревоженный голос бабушки.

— Это я, я — Андрей. Из соседней квартиры. Помните? — приглушенным голосом сказал он.

— А-а! — обрадовалась Прасковья Ульяновна. Проходи, проходи, касатик. Давно тебя не видно.

В комнате — никого. Ваза, стоявшая обыкновенно с цветами, была пуста. Андрей понял: Евгения Константиновна не приехала. На всякий случай спросил: — А ваши еще не вернулись?

— Послезавтра жду. Павлуша телеграмму прислал. В понедельник, сообщает, приедут. Да и пора. Загулялись. Оно, конечно, приятно — курорты, море и все такое, да, как говорится, делу время, потехе час. Скорей бы. Совсем заждалась. Жду, а сама, Андрюшенька, переживаю. Боюсь чего-то…

— Чего же вам бояться?

— Да вот не знаю, как с Евгенией-то поладим. Сойдемся ли. И мала, говорят, птичка, да коготок востер. Боюсь ее. А как бы хотелось, чтобы по-хорошему, по-родному все было. Очень мне нравится здесь. И чисто, и тепло, и уютно. Только бы все по-людски, по-семейному…

Андрей с грустью смотрел на цветную фотографию Евгении Константиновны, на овальное зеркало, в которое она так любит глядеться, на безделушки, на флаконы с духами… Улыбнувшись, он растроганно проговорил:

— Не бойтесь, бабушка, все будет хорошо.

— Ох, ох, — вздохнула она. — Добро, кабы так-то… Вот не знаю, — оживилась она, ума не приложу, чего на обед им сготовить к приезду? Суп она любит или борщ?

Андрей тоже не знал этого.

— Вы цветы поставьте в вазу. У нее всегда цветы стояли…

Посидев еще с минуту, он простился. Журнал унес с собой.

Андрей спустился вниз, на улицу, и в нерешительности остановился. Дружков, что ли, проведать? Он поежился — было ветрено, прохладно. На проволоке поскрипывала лампа. Она раскачивалась на ветру, и желтоватый блин света от нее шарахался по кустам и деревьям, мотался из стороны в сторону. Где-то далеко-далеко натужно пыхтел паровоз — тащил на подъем товарняк. Андрей вернулся домой.

Странно, видел и не позвал…

Утром и горн не, тревожил, и будильник не звонил, но проснулся Андрей ровно в семь часов. Всего на минутку проснулся. С радостью подумал, что он дома, что не надо вставать и бежать на зарядку, не надо мести и натирать паркет в коридоре. Ничего не надо. Тихо, покойно дома. Посапывает во сне Нинка. Привычно, с легким шорохом, будто задевая какую-то пружинку, тикают на стене ходики — не спеша отсчитывают секунды. Андрей уснул.

Когда он снова открыл глаза, было около девяти часов. Мать, бесшумно ступая в войлочных туфлях, гладила белье. Пока Андрей одевался, умывался — на столе, вместо одеяла, на котором гладила мать, уже появилась кастрюля с ароматным кофе, фырчала на сковороде его любимая яичница-глазунья.

После завтрака Ирина Федоровна спросила, не хочет ли он пойти в кино. Нинка запрыгала от радости:

— И я хочу!

Смотрели старый-престарый фильм «Красные дьяволята». В нем люди даже не говорят, а только раскрывают рты. Наклонясь к Нинке, Андрей читал ей надписи на экране, страшно волновался, когда трое отчаянных храбрецов попадали в безвыходное положение, хохотал до слез над их смелыми проделками. Но как только вышли из зала — он вдруг без всякой причины вспомнил Сеньку, и настроение у него испортилось.

Не заходя домой, решил навестить дружков. Одного не застал. Другой пилил в подвале с отцом дрова. Настоящего разговора не получилось. «Здорово!» — «Здорово!» — «Как живешь?» — «Ничего». — «А ты как?» — «И я ничего».

Постоял Андрей да и пошел, пообещал зайти позже.

Но позже идти не захотелось. Для чего?

Вот если бы Зубея увидеть — другое дело. Что же все-таки это за тайна с марками?

Пообедав, он отправился на улицу — посмотреть братишку Зубея. И действительно, в углу двора, за акациями, разыскал его. Чем-то занятый, угрюмо склонив здоровенную, как тыква, голову, Васек сидел на лавочке. Подойдя ближе, Андрей увидел, что он держит двумя пальцами черного жука и не спеша, одну за другой, выламывает ему ножки.

— Брось! Ему же больно.

— Ну и что? — равнодушно отозвался Васек. Закончив изуверскую пытку, он положил жука на землю. Жук дрогнул и тяжело потащился по кругу. — Во, какой! — точно гордясь, обрадовался Васек. — Одну ногу оставил, а все равно ползет.

«От Зубея, что ли, набрался? — подумал Андрей. — Никакой жалости».

Андрей хотел повернуться и уйти, но, вспомнив о марках, спросил:

— Зубей дома?

— Ушел.

— Не знаешь куда?

Васек пожал острыми плечиками. Потом подумал и сказал:

— А он тебя сегодня в окошко видел. Ты с сестрой куда-то шел.

— И что сказал?

— А ничего.

«Странно», — удивился Андрей.

Часов до шести вечера он валялся с книжкой на диване, затем рассматривал альбом с марками. «Странно, видел и не позвал…»

Незадолго до того, когда наступила пора возвращаться в интернат, Андрей вспомнил о наказе Раисы Павловны — постричься. Он подошел к зеркалу, висевшему над умывальником, прикрыл рукой каштановые волосы. Лицо сделалось будто шире, уши встали торчком. Эх, жалко обрезать волосы! И если оставить короткий чубик, то назад его не зачешешь и, может, от этого Андрей будет больше похож на того злосчастного «инструктора спорта»?

«А ну ее! — с неприязненным чувством подумал он о Раисе Павловне. — Не буду стричься!»

Сто «почему?»

Эти «почему» начались с первой минуты. Не успел головы поднять от подушки, а Раиса Павловна — тут как тут.

— Почему же ты, Королев, не постригся? Я ведь предупреждала…

Пришлось краснеть на глазах всей спальни, делать виноватое лицо, выдумывать и врать, будто не успел постричься, в парикмахерской была большая очередь.

Умывшись, Андрей направился было вместе со всеми завтракать, но тут к нему Дима Расторгуев — со своим «почему».

— А почему сейчас идешь в столовую? Вы же с Шашаевым дежурные по спальне. А мы договорились: сначала уборка, потом завтрак.

— Э, так не пойдет! — запротестовал Митяй.

— Не бойся, — сказал Дима, — твоей порции никто не заберет. А уборку нужно закончить пораньше, до санитарной комиссии.

— Ага! Вы, значит, кисельки будете распивать, а мы — работать! — Митяй скорчил такую идиотскую рожу, что смотреть было противно.

— Хватит ныть! — оборвал Андрей. — Несчастный! С голоду умрешь!

Он оглядел спальню — кровати заправлены, ковровая дорожка лежит прямо. Чего еще нужно? Сейчас подметут, проветрят комнату — и порядок! Пусть попробуют придраться!

Наивный человек! Как мало знал он председателя санитарной комиссии Светлану Пащенко! «Почему» у нее посыпались, как из мешка:

— Почему пыль на подоконнике?

— Почему цветы не политы?

— Почему кровати плохо застелены?

— Почему дорожку не вытрясли?

— Почему под шкафом сор?

Митяй и то смешался под дружным напором этой сотни «почему». Разумеется, он хорохорился: «Какая это пыль? Окна открыли, вот и нанесло. И разве это сор? Подумаешь, нашла бумажку меньше микроба!» Но на его слова никто не обращал внимания. Андрей и не пытался оправдываться. Сконфуженный, стоял посреди спальни и только с удивлением смотрел на Светлану.

— Девочки, — распорядилась Светлана, — посмотрите-ка в тумбочках… А твоя где? — спросила она у Андрея. Он показал. — Проверим. Нет ли здесь лишних вещей… Например, папирос.

Андрей вздрогнул. Что это? Неужели узнала его?

А Светлана, осмотрев тумбочку, обернулась и, глядя прямо в его глаза, насмешливо спросила:

— Где же папиросы? Или бросил курить?

Это было так неожиданно, что Андрей совершенно не нашелся, что сказать.

Не дождавшись ответа, Светлана взмахнула тетрадочкой:

— Пошли, девочки. — В дверях оглянулась: — Двойка, молодые люди. Придется завтра передежурить.

Узнав о случившемся, Дима Расторгуев расстроился:

— Что же это вы, ребята, подвели всех? Только конкурс чистоты объявили, и сразу — двойка.

Митяй прищурил злые глаза:

— Что, уже облюбовал себе местечко у окошечка в самолете?

— А разве ты не хочешь полетать? — спокойно спросил Дима.

— Только это и вижу во сне! — съехидничал Митяй.

Вечером Андрей пошел специально посмотреть на график чистоты — большущий разлинованный лист, на котором выставлялись отметки. В графе их класса во всех трех квадратиках уже стояли отметки за сегодняшний день. Класс — красный квадратик: пятерка. Коридоры — зеленый квадратик: тройка. Спальня — черный: двойка. Да, неважные дела у них. За четыре дня конкурса лишь три пятерки. А теперь еще и двоечка. Андрей почесал затылок. Вон в других классах какая красота. В шестом «А» — сплошь красный цвет. У седьмого «А» хорошо дело идет, у восьмиклассников. Эти могут рассчитывать на призы.

На другое утро, собираясь в столовую, Дима Расторгуев жалобно попросил Андрея: — Вы уж постарайтесь, ребята. И они старались. Вытрясли дорожку, полили цветы, пыль с подоконников вытерли. С ожесточением шуруя щеткой под кроватью, Митяй грозился:

— Пусть только не поставит пятерку! Дух вышибу!

Девчонки рыскали, как ищейки. Куда только не совали нос. В одной из тумбочек обнаружили горсть шелухи от подсолнухов, в другой — арбузные корки. Светлана не поленилась встать на стул, чтобы посмотреть на шкафу. А там, конечно, пыль. Но и это не все. Подняв одеяло на кровати, Светлана грозно сдвинула брови:

— А простыни, считаете, встряхивать не нужно?

Подняла одеяло на второй кровати, на третьей.

— Да вы что пыль в глаза пускаете! Пригладили сверху, подмели и думаете — все? Нет, так дело не пойдет! И вообще, безобразие: здоровые ребята, а убрать за собой не хотите! — Светлана вынула из кармашка белого, накрахмаленного передника карандаш и вывела в своей тетрадке жирную двойку.

— Идемте, девочки! — дернула она головой.

Митяй тигриным прыжком подскочил к двери и загородил выход.

— Нет, стой! — прошипел он. — Ты почему поставила двойку?

— Отойди, — спокойно промолвила Светлана.

— Я спрашиваю, почему поставила двойку?

Андрей пока не вмешивался. Сжав губы, смотрел недобрым взглядом на Светлану. Конечно, непорядки нашли, но ставить двойку?! Это слишком. Похоже на месть ему. В душе закипала злость.

— Пропусти ее, — кривя губы, сказал он Митяю. — Дай дорогу… командирше!

Светлана вскинула голову.

— Что ты сказал?

— Что слышала! — И, не в силах сдержаться, добавил: — Много воображаешь. Как же, директор в приказе ее отметил! Бригадир маляров! Не столько, поди, мазали, сколько мешали. А тоже, рабочие! Нос кверху!

— Знаешь… — Тонкие ноздри Светланы вздрагивали. — Знаешь… Ты просто глуп!

Она пулей выскочила в коридор, но тут же вернулась.

— Завтра опять будете дежурить. И если будет грязно, снова поставим двойку. И доложим директору!

Она ушла, Митяй плюнул на чистый пол и рявкнул:

— К черту! Хватит! Больше я не дежурный!

У березки

После уроков Светлана достала из парты толстенную библиотечную книгу «Хождение по мукам» и вышла во двор. Погода стояла ясная, тихая — лишь на верхушках деревьев чуть шевелились сухие, будто уснувшие листочки. Она села на теплую, нагретую солнцем лавочку возле пруда и с удовольствием раскрыла книгу.

Зачитавшись, она совсем не заметила Андрея и его рыжего приятеля, шедших прямо к ней. Вообще-то они направлялись к школьному саду. Но по дороге приятели увидели Светлану и нарочно свернули в ее сторону. Очень уж Митяю хотелось отыграться за утреннее поражение. Когда Светлана их увидела, они стояли прямо перед ней.

— Гуляете! С книжечкой! — ядовито пропел Митяй. — Мечтаете, как бы завтра еще поставить двоечку… А мы, — он стрельнул в нее рысьими глазами, — плевали на твои двойки с высокой колокольни! В третий раз никто не заставит нас дежурить! Не надейся?

И Андрей хриплым голосом бросил ей:

— Думаешь, не знаю — отчего взъелась? Мстишь! Нет, скажешь? Это за ту летнюю историю, с папиросой. Факт. Эх ты, оса кусачая! Старые счеты сводишь!

Дрогнули уголки губ Светланы, расширились в изумлении глаза, перехватило дыхание. Только и смогла — промолвила тихо и жалобно:

— Как вам не стыдно. Это же подло. Подло! — Она вскочила с лавочки и быстро пошла от них прочь.

Андрей хмуро, исподлобья смотрел ей вслед. Молчал. Митяй пустился было хвастливо уверять, что они здорово сбили спесь с этой упрямой девчонки, не будет теперь задаваться, но вдруг увидел, что садовая калитка открыта и куча мальчишек собирает под яблонями паданцы.

— Бежим! — крикнул Митяй и стремглав помчался к калитке.

Андрей не двигался с места. Если бы Светлана стала ругаться с ними, негодовать, шуметь, — это бы не удивило. Но ее короткое, жалобное «Это же подло. Подло!» почему-то оставило на душе такой горький осадок, что было не до яблок, не до Митяя. Видно, очень обиделась — идет быстро, головы не поднимает. Но куда она? Миновала школьный корпус и направилась… к выходу. Куда? Зачем? Скоро же обед. Беспокойным червячком шевельнулось любопытство. Он тоже поспешил к выходу. Поспел вовремя. Светлана повернула не к трамваю, а в глухую улочку направо. Андрей недоумевал: зачем ей туда? Ни магазина там, ничего интересного нет. Пять-шесть домишек, за ними — мелколесье, овраг, а там и до настоящего леса рукой подать.

В улочке прятаться было негде, и, вздумай Светлана оглянуться, она бы могла заметить идущего за ней Андрея. Зато когда последний дом остался позади и начались кусты да редкие осинки, березки, ему уже нечего было бояться.

Худенькая фигурка девочки в коричневом платьице, ее смуглые ноги все мелькали и мелькали среди деревьев, и Андрей все больше удивлялся: куда она направилась? Вон и овраг начинается. Неожиданно Андрей увидел, что Светлана уже не идет, а стоит на месте. И он остановился, пригнулся за кустом, смотрит. Девочка стоит у самого обрыва, возле тронутой позолотой березки. Она обхватила тонкий белый стволик обеими руками и стоит не шевелясь. Ой, нет, кажется, вздрагивают ее плечи. И еще ниже клонится русая голова. Плачет? Да, плачет.

Сколько так прошло времени — Андрей не мог бы сказать. Потом Светлана села у обрыва. Она уже не плакала.

Прячась за кустами, Андрей стоял подавленный. Потом медленно пошел назад, не оглядываясь, не боясь, что Светлана его увидит. Вернулся как раз к обеду.

Андрей ел борщ и не замечал — вкусен ли он, горяч ли. Митяй показывал набитые яблоками карманы и хвастался, хлопая себя по животу:

— Как мед яблочки! Пять штук слопал!.. Но на меня не рассчитывай. Проболтался неизвестно где…

Андрей не слушал его. С тревогой поглядывал на соседний стол. Светлана немного опоздала. Сидела тихая, печальная, и у Андрея, украдкой смотревшего на нее, кусок застревал в горле.

Пообедав, Митяй, как всегда, подобрел. Выбрал яблоко побольше и протянул Андрею:

— Ладно уж, бери.

Андрей обтер рукавом яблоко и, не глядя на дружка, хмуро сказал:

— Завтра придется еще раз подежурить.

— Чего? — Митяй так и застыл от изумления.

— Снова, говорю, дежурить будем.

— С ней толковал? — в упор спросил Митяй.

— Вот еще! Выдумаешь! Просто нечего нам лезть в бутылку из-за такого пустякового дела. Сам знаешь старшего воспитателя — зверь! И к директору затаскают. Так и быть отдежурим — не развалимся.

— Ну, ладно! — будто бы про себя сказал Митяй. — Я им покажу!

Кому угрожал Митяй — Андрей не понял. Выяснилось это вечером, когда все собрались в спальне. Выглянув в коридор не видно ли дежурного воспитателя, — Митяй плотно прикрыл дверь, подошел к столу и зловещим голосом сказал:

— Слушайте, вы! Что думаете, мы с Королем будем целую неделю дежурить по вашей милости? Грязь за вас чистить?..

И Митяй устроил такой разнос — за семечки, за арбузные корки, за простыни, что никто и пикнуть не посмел.

— Если это повторится еще раз, — Митяй постучал кулаком по столу, — пеняйте на себя! Поняли? — Заканчивая, он даже не сказал любимого словечка «порядочек!» — настолько это была серьезная и деловая речь.

Утром никто не ушел из спальни до тех пор, пока не были вытряхнуты простыни, не заправлены самым тщательным образом кровати. Дима Расторгуев не пошел в столовую — остался помогать дежурным.

Выскребли все, что только было возможно. Ничего не упустили. Взгромоздив стул на стол, Андрей залез под самый потолок — вытереть пыль с абажура.

На этот раз члены санитарной комиссии ни к чему не придирались. Они сразу увидели, что порядок в спальне идеальный и недостатков сегодня не найти. Походили для виду по комнате, заглянули туда, сюда. Светлана, не проронившая ни слова, ни разу ни на кого не взглянувшая, молча поставила в тетрадке «5», и девочки удалились.

Глядя им вслед, Митяй весело подмигнул и хлопнул Диму по плечу:

— Пятерочка! Тепленькая!

— Ну вот, — улыбнулся Дима. — Сразу бы как следует поработали — и никаких хлопот.

Двойки, двойки

За чистоту в спальне они наконец получили заслуженную пятерку, но все же на общешкольной линейке их класс отметили как один из самых отстающих по дежурствам.

Линейки теперь проводились в школе чуть ли не ежедневно. О чем только не говорилось на них! В классах, особенно в новых, низка дисциплина и успеваемость. Воспитанники не берегут имущество и носильные вещи. За полторы недели разбито 103 стакана. Кое-кто успел порвать куртки и штаны. А если бы собрать все потерянные пуговицы и, ради смеха, пришить их к одной рубахе, то на ней не хватило бы для этого места. А как воспитанники едят! Кусков хлеба и огрызков яблок под столами не сосчитать. А послушать, что делается в некоторых спальнях после отбоя — смех, разговоры, возня.

Целый переполох был в школе из-за пропавшего второклассника. Позавтракал вместе со всеми, а потом исчез. Хватились его в классе. Воспитатели с ног сбились, искали до самого обеда. Обшарили всю территорию интерната, ближние улицы, звонили в милицию. Наконец поехали к нему домой, почти на другой конец города. Но и там его не оказалось. А только вышли из дома, смотрят — идет навстречу. Идет и улыбается.

— Ты почему, — говорят, — ушел без спроса?

А он погладил голубя за пазухой и говорит:

— По голубям соскучился.

И еще на каждой линейке шел разговор об успеваемости. Ох, эти двойки, двойки! В классных журналах и дневниках они появлялись, как грибы после теплого дождя. Особенно отличился седьмой «Б». Здесь лишь немногие могли похвастаться, что не принадлежат к позорному племени двоечников.

Была двойка и у Андрея — по английскому, а Митяй успел за это время, как он выражался, «схватить три пары». Однако это не повлияло ни на его аппетит, ни на общее состояние духа. Можно было подумать, что Митяй даже гордился своими двойками. Во всяком случае, к лучшим ученикам класса — Лене Куликову и Диме Расторгуеву — он относился с пренебрежением: дескать, мне на вас, отличники и пай-мальчики, даже смотреть скучно. Особую неприязнь он высказывал к Лене, которого уже четырежды вызывали к доске, и каждый раз он получал пятерки. Когда Леня своим тоненьким голоском толково и обстоятельно отвечал урок или, сжимая мел в маленьком кулачке, уверенно решал на доске задачу, Митяй, глядя на него вприщурку, с презрением цедил сквозь зубы:

— Зубрилка! Клякса чернильная!

Это он напрасно: «зубрилкой» Леню нельзя было назвать. На домашние задания он тратил времени не больше, чем остальные ребята. Вся разница была в том, что едва раздавался звонок к началу самоподготовки, как Леня и Дима занимали свои места, доставали учебники, тетради, и уже ничто не могло оторвать их от работы. А про других этого не скажешь. У них много времени тратилось попусту. И если при Раисе Павловне они еще работали так-сяк — у нее не очень расшалишься! — то когда на часы самоподготовки приходила Маргарита Ефимовна, в классе поднимался такой шум, что воспитательница совершенно терялась. Ребята без спроса вставали с места, переговаривались, откровенно переписывали друг у друга домашние задания.

В иные минуты Маргарита Ефимовна, вконец выведенная из терпения, хватала карандаш и стучала им по столу. Ребята в недоумении затихали, словно удивлялись: как, она может сердиться? Потом, желая успокоить воспитательницу, кто-нибудь поднимал руку и задавал провокационный вопрос:

— Маргарита Ефимовна, а это правду некоторые говорят, что теперь главное для нас научиться хорошо работать в мастерских, а заниматься хорошо — это не главное?

Или так говорили:

— Маргарита Ефимовна, по-моему, примеры по алгебре делать не обязательно…

— Почему? — всерьез интересовалась воспитательница.

— А для чего их делать? И вообще алгебра теперь нам ни к чему. Ведь одна электронно-счетная машина заменяет тысячу математиков.

Маргарита Ефимовна немедленно спешила к ученику, задавшему вопрос, и тихим голосом, чтобы не мешать другим, принималась объяснять и без того понятное всем. Она подходила лишь на минутку, но ребята, быстро понявшие ее пристрастие к длинным, общим разговорам, с наивным видом простачков ловко ввертывали новые вопросы. Маргарита Ефимовна увлекалась, присаживалась рядышком на парту, и беседа затягивалась. В классе тем временем начинался прежний беспорядок.

Понятно, что большинство учеников домашние задания выполняли кое-как, и потому в классном журнале от двоек рябило в глазах.

Учителя без конца стыдили их за плохую учебу, за шум на уроках и постоянно ставили в пример соседей — седьмой класс «А». Там, по их словам, дисциплина и успеваемость такие, что лучше и желать не надо.

Седьмой «Б» так часто ругали, а соседей так часто хвалили, что первые скоро привыкли к этому, из принципа перестали завидовать «ашкам» и, кажется, уже открыто ненавидели их.

Подкрепление

Но не надо думать, что в те первые дни ребята только и делали, что получали двойки, рвали одежду и били стаканы. Нет, было в интернате и немало хорошего. Да посмотреть хотя бы на «молнии» и объявления, что появлялись на фанерном щите в вестибюле школы:

«Слава сводному отряду огородников! Они вырастили и убрали 120 центнеров картофеля!»

«Поздравляем юных кролиководов! Ваше обещание выполнено досрочно — есть сотый кролик!»

«Молодцы! — так сказали нашим восьмиклассникам на первом уроке производственной практики!»

Много в интернате говорили о дружбе. Ходили слухи, что в ближайшее время по пятницам будут устраиваться в актовом зале школьные балы — с играми, песнями, танцами.

Итак, все было — и хорошее и плохое. Но с плохим не собирались мириться. С недостатками воевали. То наступали на них крупными подразделениями — общешкольными линейками, сборами пионерской дружины, — то мелкими силами атаковали. Радио не уставало критиковать лентяев, нерях и забывашек. По ним же вела огонь и артиллерия разных калибров: стенгазета «Зоркий глаз», сатирическая «Колючка», фотоокно с интригующим названием «По всем углам».

В первом же выпуске фотоокна были помещены два обвинительных документа: бой подушками в спальне мальчиков шестого класса и дежурство третьеклассников — один метет дорожку, а другой сзади цепляет ему за хлястик бумажного голубя. У фотографа чувствовалась набитая рука — моменты были схвачены удачно.

Но самое интересное произошло в седьмом «Б». Случилось это в пятницу, перед началом уроков. В класс вошла Раиса Павловна и сказала:

— Черный, Касьянов и Лютикова! Возьмите свои тетради и идите за мной.

В классе сделалось тихо. Ясно: эти трое в чем-то провинились и теперь их ведут к завучу или к самому директору. Когда за ними закрылась дверь, Лерчик Орешкин, смешливый и любопытный парнишка, выскочил в коридор, но вдруг, как ошпаренный, снова вбежал в класс и в полном недоумении воскликнул:

— Ребята! Их к «ашкам» повели!

Это прозвучало как гром с ясного неба. К «ашкам»? Для чего? Начали было гадать — что да почему, но ничего стоящего придумать не успели. В дверях появилась Раиса Павловна, за ней — серьезная, деловитая Светлана, потом — высокий, черноволосый, как цыган, паренек с нахмуренным, некрасивым лицом и еще один — пониже, с золотистым вихорком и большими, умными глазами.

— Садитесь на свободные места, — сказала воспитательница.

Место для Светланы оказалось в первом ряду на третьей парте, возле Гусевой — девочки с большим ртом.

— Эти ребята, — обращаясь к классу, проговорила Раиса Павловна, — пришли из седьмого «А». Теперь будут заниматься в нашем классе. Так постановил педагогический совет. Надеюсь, не станете обижать новичков?

— А мы не очень и боимся, — заметил на это черноволосый.

«О, парень с перцем!» — подумал Андрей. А Митяй прошипел:

— Еще и задается! Головешка!

Вскоре дали звонок, и начался урок математики. Андрей слушал учителя рассеянно и время от времени поглядывал на Светлану. Он, конечно, обидел ее, и она теперь долго будет сердиться. А потом задумался: хорошо это или плохо, что Светлана пришла в их класс? «Наверно, все-таки хорошо», — в конце концов решил он, глядя на ее русые косы и кумачовый косячок пионерского галстука, видневшийся между ними.

Митяй был иного мнения о приходе новичков. Он недовольно бурчал:

— Самые активисты. Вон того, черного, длинного; знаю — фотограф. Для этого снимает… как его? «По всем углам».

К этому событию в классе отнеслись по-разному. Одни считали, что хваленые, самоуверенные «ашки» будут только мешать, другие глубокомысленно рассуждали: поживем — увидим. Третьи радовались и уверяли, что дела в классе пойдут лучше и веселей.

На переменке Леня Куликов говорил в кружке ребят:

— Что ж тут плохого? Взяли слабых, двоечников, а прислали лучших. Я считаю, правильно сделали. А то, действительно, обросли мы двойками, ни в одном классе столько нет…

После отбоя

На втором уроке Андрей услышал фамилию парнишки с золотистым вихорком — Лужков. «Так это, значит, он сделал ту настольную лампу, — вспомнил Андрей. — Надо познакомиться с ним».

После урока он подошел к Толе Лужкову и спросил, с уважением оглядев его коренастую фигуру:

— Это твоя лампа на выставке?

— Моя.

— Хорошая. Долго делал?..

Они разговорились.

Толя оказался общительным и приветливым человеком. Обо всем отзывался со спокойной доброжелательностью, много знал, и Андрею было приятно с ним. Он сказал:

— Рядом со мной Касьянов спал. Его в ваш класс перевели. Ложись на его кровать.

Толя согласился. Прохаживаясь по двору, они проговорили целую переменку. Митяй даже приревновал Андрея. В классе с обидой спросил:

— Ну, наговорился? Налюбовался?

— Ты — о чем? — не понял Андрей.

— Друзей начинаешь забывать.

— Ох, и чудак! — засмеялся Андрей. — Просто он хороший парень. В электротехнике разбирается. Помнишь лампу на выставке? Он сделал. Помогал школу радиофицировать. Даже приемники может ремонтировать…

— Наболтать все можно! Было бы кому уши развешивать.

— Не знаю, чего в бутылку лезешь, — недовольно произнес Андрей.

Трое «новичков» в этот день уже и обедали за столом седьмого «Б», и на самоподготовке сидели вместе с ними, и спать отправились не в свою прежнюю спальню, а на новое место. Толя, как и договорились, занял кровать рядом с Андреем, а товарищ его — Олег Шилов — в другом ряду, возле Лерчика Орешкина. Олег молча разостлал новую простыню, переменил наволочку, разделся аккуратно и, точно на выставку, сложил вещи. Потом лег, ровно вытянувшись под одеялом, и сказал:

— Если будете болтать, то не больше десяти минут!

Андрею не понравились ни аккуратность его, ни этот категорический тон.

— Как понимать вас, милорд, — спросил он, — это ультиматум или что?

— При чем тут ультиматум, — без улыбки ответил Олег. — Дан отбой — надо спать. А милордом меня звать нечего, не подходит…

Пока Андрей, не ожидавший такого отпора, подыскивал ответ пообидней, на помощь ему подоспел Митяй.

Весь день дувший губы, злой как черт, он только и ждал случая затеять скандал:

— А ты не больно командуй! Фотограф! У нас своих командиров хватает! И староста спальни есть. Димка, скажи ему!

— А чего говорить, — ответил Расторгуев. — Правильно. Порядок есть порядок.

— Эх, мочалка! — обругал его Митяй. — А нам с Королем на ваш порядок начхать. Правда, Король?

Андрею вдруг почему-то стал неприятен Митяй со своим резким, чуть хриплым голосом, и он ничего не ответил.

А Митяй не унимался. По уговору что-нибудь забавное сегодня должен был рассказывать Лерчик Орешкин, однако Митяй, желая досадить Олегу, вдруг хохотнул и полез всей пятерней в рыжий затылок.

— Ну, ребята, выдам историю — животы надорвете! Как надумали мы с дружком путешествовать…

Он начал длинно рассказывать, потом, прервав рассказ, спросил:

— Эй, фотограф? Время засек?

Олег не ответил. Может быть, уже спал?

— Не трогайте вы его, — примирительно произнес Толя. — Он у нас жуть до чего упрямый. — И, подавшись к Андрею, тихонько, только для него, добавил: — Сердитый. Не хотел к вам идти. Я знаю: он уже нацелился на самолете покататься, снимочки сделать, а тут Светлана придумала в класс к вам идти, на помощь…

— Это она сама захотела? — изумился Андрей.

— Ну да. И к директору сама ходила, доказывала. Э, вы не знаете Светку!

Митяй еще долго рассказывал. Но не очень смешно, — больше смеялся сам. Лежа с открытыми глазами, Андрей все думал о странном решении Светланы. Потом его начал одолевать сон.

— Кончай волынку, — сказал он Митяю. — Завел на целый час.

Обиженно засопев, дружок его замолчал.

Железный человек

Олег Шилов был человек не совсем обыкновенный. Едва утром послышался звук горна и Андрей еще не успел как следует открыть глаза — Олег уже был на ногах. Сделав несколько энергичных приседаний, он сбросил с себя майку.

— Бр-р! — садясь на кровати, поежился Толя. — Олег, а не холодно сегодня? Может, не снимал бы майку…

Натягивая синие спортивные шаровары, Олег укоризненно взглянул на приятеля:

— Я, Толик, всегда говорил: безмолвие — самое слабое твое место. — И Олег быстро скрылся за дверью.

— Куда это он? — спросил Андрей. — На зарядку?

— Нет, сначала побегать. У него норма — четыре раза вокруг общежития. Мы доказывали — наоборот: зарядка, а потом пробежка. Не слушает. «У меня, говорит, свой метод». Железо, а не человек. Что задумает — расшибется, но сделает. — Все это Толя говорил с доброй усмешкой. Чувствовалось: он уважает друга и гордится им. — Меня все критикует, что воля слабая, принципов никаких нет, говорит, ничего толкового из меня не выйдет. Может, и не выйдет. А из него — точно выйдет. Жуть до чего упорный… Не видно его там? — Толя подошел к окну. — На второй круг, наверно, пошел.

Андрей тоже посмотрел в окно. Небо — темно-синее, почти фиолетовое — было глубоким, холодным. Над желтеющими деревьями висела туча. Где-то за тучей, подсвечивая ее края, пряталось солнце. На верхушках деревьев сидели нахохлившиеся вороны. Их раскачивало на ветру.

— А он, значит, голышом? — спросил с невольным уважением Андрей.

— Это ему хоть бы что! В прошлом году нам спортивные шаровары только зимой выдали, так он всю осень в трусиках бегал.

— Добегается! — завязывая шнурок ботинка, презрительно сказал Митяй. — Схватит воспаление легких, и будь здоров, Иван Петров! Прямым сообщением в больницу! Тут хоть подушкой загораживай окно, а он голый бегает…

— А что, — вдруг хлопнул Андрей Митяя по спине, — разве и нам попробовать? Ну, хотя бы в маечках, а? — И, схватив приятеля под бока, замотал из стороны в сторону.

— Пусти! Пусти! — сердито отбивался Митяй. Он явно не желал забывать вчерашнюю размолвку. Потом, одергивая курточку, сказал: — Дуракам закон не писан. Иди.

— И пойду! Ты как, Толя, согласен — в маечках?

— Да попробую…

Олег заканчивал четвертый круг, когда начали строиться на зарядку. Теперь в шеренге крайним справа стоял уже не Андрей, а Олег. Ростом он, пожалуй, и не перегнал Андрея, но оттого, что был поуже в плечах, потоньше, — казался чуть выше. Олег был ловок и силен. В каждое упражнение этой обыкновенной утренней зарядки он вкладывал столько энергии, что, конечно, ему и в самом деле нисколько не было холодно.

После зарядки Олег вымылся по пояс холодной водой, докрасна растерся полотенцем. За что он ни брался — все делал решительно, быстро. Хоть и чистил зубы, и растирался полотенцем, но пришел из умывальной комнаты раньше всех. И в столовой не замешкался: покончил с завтраком в пять минут. Сказав дежурным девочкам: «Большое спасибо», чем привел их в смущение, он подошел к Толе и снял с плеча фотоаппарат на тонком ремешке.

— Если увидишь что, щелкни для «окошка». А я пойду новую профессию осваивать…

— Это какую новую профессию? — поинтересовался Андрей у Толи.

— Мы же за птицей ухаживали в этом месяце, а теперь придется коридор убирать. Сегодня как раз Олега очередь.

— Повезло!

— Ничего. Пустяки. Он на работу, как тигр на ягненка, набрасывается. Честное слово! — Толя рассмеялся, и Андрей опять почувствовал, что Толя страшно гордится своим другом — этим неутомимым, железным человеком.

А тебя мальчишка спрашивал!

Пофотографировать Толе не удалось. После задорной «Лявонихи» в громкоговорителе послышался легкий щелчок, и все репродукторы школы и общежития разнесли голос директора интерната Сергея Ивановича — звонкий, почти мальчишеский голос:

— Воспитанник Лужков! Прошу зайти ко мне.

Толя, похоже, чего-то испугался. Лицо его побледнело, он торопливо закрыл аппарат и бегом пустился к школе.

Мимо Андрея, будто около пустого места, прошла Светлана. Не взглянула, не повела бровью. Андрей вздохнул и от нечего делать поплелся к волейбольной площадке, где ребята играли в мяч. Он тоже хотел было стать в круг, но неожиданно увидел черноглазого Сеньку. Испуганно отвернувшись, Андрей поспешил уйти.

Что делать? Чем заняться? До уроков — целый час.

Он постоял около распахнутых ворот гаража, где интернатовский шофер дядя Вася — человек угрюмого вида, в коричневой кожаной тужурке, горбоносый, с вечной цигаркой в зубах — копался в моторе старой облезлой полуторки. Потом двинулся было к птичнику — может, там чего интересного увидит? — но в эту минуту в дверях школы показался Толя.

— Ну, зачем директор вызывал? — подойдя к нему, спросил Андрей.

Лицо у Толи было грустное, осунувшееся. Помолчав, он сказал:

— Мама у меня болеет. В больнице она… Сергей Иванович спрашивал, пойду ли к ней. Сказал, чтобы цветов нарвал…

Андрей даже не догадался поинтересоваться, чем больна его мать. Когда Толя сказал о цветах, он вдруг подумал, что сегодня суббота, он пойдет домой и увидит Евгению Константиновну. Ведь она уже вернулась из Ялты.

И это чувство радостного ожидания не покидало его весь день. Все, кого он видел, казались ему лучше, добрей, и он сам был добрей. Митяя хотелось хлопнуть по спине и сказать: «Да будет, рыжий! Давай мириться!» Сонечке на уроке он пощекотал бумажкой шею, и она лукаво погрозила ему пальчиком. Об Олеге, который сидел на парте так прямо, словно проглотил кол, подумал: «Конечно — сухарь, перпендикуляр, но все равно — парень стоящий».

И солнце, давно выбравшееся из-за тучи, радовало Андрея. Светило ярко, пригревало по-летнему. Даже угрюмый дядя Вася оказался совсем не таким угрюмым. Проходя после уроков мимо гаража, Андрей увидел — возле шофера собралась куча ребят и он, посмеиваясь, что-то рассказывает. Андрей и сам хотел подойти послушать, но его окликнули.

Это была Раиса Павловна.

— Так снова напоминаю — не забудь постричься.

— Ладно, — поспешно согласился он.

— Говоришь «ладно», а сам опять явишься нестриженый. Может быть, написать записку матери?..

— При чем тут мать! — грубовато сказал он.

— Что значит — при чем? Она же мать.

Он передернул плечами, не ответил.

— Ты где живешь?

— На Замковой.

— Вот как! Недалеко от меня. Знаешь улицу Мечникова? Я там живу.

Андрей знал эту улицу, но промолчал. Раиса Павловна еще спросила о том, где работает его мать, по сменам или только днем…

Этот разговор оставил неприятный осадок. Уж не собирается ли воспитательница прийти к ним домой? Ну и пусть! Разве он что плохое делал? — подумал было Андрей — и осекся.

Внимательно глядя в окно трамвая, Андрей старался отогнать неприятные мысли. А дома и совсем забыл о них. Встретила его Нинка, подушила ручонками, почмокала в щеку и сказала:

— А тебя мальчишка спрашивал! Голова вот такущая. — Она широко развела руки.

Андрей сразу посерьезнел. Васек спрашивал. Это неспроста. Значит, Зубей ждет его.

Посидев немного и выпив наспех чашку чаю, чтобы не очень огорчать мать (она, как и в прошлую субботу, напекла ради него пирогов), Андрей взял на всякий случай альбомчик с марками и побежал к Зубею.

Не ошибся: Зубей его поджидал. И снова на столе у него Андрей увидел арбуз.

— Здорово, интернат, — подставляя для гостя стул, сказал Зубей. — Садись! Наворачивай! — Он отрезал толстый, хрустнувший под ножом ломоть арбуза, протянул его Андрею. — Рассказывай!

Впрочем, слушать рассказ Андрея он, как видно, не имел ни малейшего желания. Закурив, с минуту пытливо, прищурившись, смотрел на Андрея, евшего арбуз, потом щелчком желтого прокуренного ногтя стряхнул пепел и спросил:

— Ну, изучил филателию?

Андрей кивнул. Полез в карман за альбомом.

— Вот, проверь. О любой марке спроси…

— Ладно, — небрежным жестом руки остановил Зубей. — Теперь, малыш, слушай. Разговор будет серьезный…

Это было так…

Сначала Нинка очень огорчилась, когда Андрей сказал, что не хочет идти в кино. Она собиралась даже заплакать, но раздумала. На улице светит солнышко, а небо такое нарядное, будто нарисовано ее толстым синим карандашом. И белые голуби кругами по нему летают. Ну, как тут заплачешь! Нет, лучше попить чаю и побежать с девочками на улицу. Будут играть в классы или больницу.

За столом Нинка трещала, как сорока:

— Мама, а коровы тоже болеют ангиной? А лошади?.. А почему я не видела лошадей с завязанной шеей?.. Мама, ну почему?

Ирина Федоровна сказала с досадой:

— Хоть минутку, Нина, помолчи. Голова от тебя идет кругом… Андрюша, еще чаю налить?

Андрей рассеянно перекатывал ложечкой вишню в блюдце с вареньем.

— Чаю тебе налить? — повторила Ирина Федоровна.

Он поднял голову.

— А? Чаю?.. Налей… Хотя не надо, больше не хочу. — И опять погрузился в свои мысли. Мать видела: он чем-то озабочен, и ей хотелось расспросить его, узнать, дать совет, если нужно. И еще хотелось прижать его непокорную, упрямую голову к груди, погладить по волосам. Давно, давно не ласкала она его. И сейчас не решилась. Лишь спросила участливо:

— Ты о чем задумался, сынок?

— Да так, ни о чем, — сказал он, поднимаясь из-за стола. В передней надел фуражку и, подумав секунду, проговорил, глядя в сторону: — Я пошел… Погуляю.

А через полчаса в дверь постучали. Ирина Федоровна, вышедшая из кухни открыть, узнала в маленькой, симпатичной женщине с пышными волосами и чуть, курносым, вздернутым носиком воспитательницу интерната Раису Павловну. В первую минуту Ирина Федоровна перепугалась — решила, что Андрей натворил что-то в школе и теперь пришли жаловаться на него. Однако Раиса Павловна, увидев на ее лице это испуганное выражение, поспешила успокоить: пришла просто так, познакомиться. Это ее обязанность — знать, в каких условиях живут дома ее воспитанники.

— Ничего живем, спасибо, — все еще волнуясь, заговорила Ирина Федоровна. — Комната у нас, правда, одна… Вы проходите, пожалуйста… Но, как видите, и просторная, и сухая… Садитесь, прошу вас. Вот на стул, пожалуйста. Или на диван, помягче…

Раиса Павловна улыбнулась:

— За мной не ухаживайте. Не из робких. — Она сняла с себя теплый жакет, повесила его в передней. Прошлась по комнате, оглядела все, сказала: — Хорошо у вас. А где спит Андрей?

— Вот здесь, на диване, — ответила Ирина Федоровна. — Это его место. А мы с дочкой на кровати, вместе пока.

— Сколько же вашей дочке лет? — посмотрев на седеющую женщину, спросила Раиса Павловна.

— Шестой пошёл от июня. Еще маленькая… — Подумав, Ирина Федоровна сказала: — Наверно, удивляетесь, откуда у пожилой женщины пятилетняя дочка? Приемная она у меня, Ниночка. От покойницы Любы, сестры моей, осталась. Четвертый год живет. Хорошая девочка. Смышленая, добрая, а уж веселая! С ней не заскучаешь. Рисовать очень любит.

Ирина Федоровна достала Нинкины рисунки. Воспитательница с улыбкой рассматривала их, а сама ждала, когда же собеседница заговорит о сыне. Ведь именно из-за Андрея она пришла сюда сегодня, в воскресный день. Пришла, обеспокоенная его вчерашними такими безразличными и холодными словами, сказанными о матери.

— Забавные рисунки, похвалила она. — А скажите, Андрюша хорошо относится к сестренке?

— Да, любит ее. Не обижает.

— И вы довольны им? Он — заботливый сын? Помогает вам?

Ах, много ли надо, чтобы разбередить свежую материнскую рану! Больно было рассказывать Ирине Федоровне о сыне, но не могла удержаться, не пожаловаться.

— Неладно у меня с ним, — вздохнула она тяжело. — Неладно. Вся душа изболелась. И так и этак пробовала подходить — не получается. Чужой, недобрый. Я для него — никто. Заболей, слезами умойся — не пожалеет, не подойдет. И все с тех пор, как узнал, что я ему неродная.

— Вы ему неродная? — переспросила Раиса Павловна.

Ирина Федоровна сжала губы, чтобы унять их дрожь. Выговорила:

— Что же из того, что неродная?.. Я же ничего для него не жалела, все отдала… Эх, такая, видно, горькая моя судьба. Вспомнить страшно, как жизнь потрепала. Чего я только не перенесла…

И снова задрожали у нее губы.

— Успокойтесь, — сказала Раиса Павловна. — Если вам тяжело, не надо рассказывать.

Ирина Федоровна, казалось, не слышала ее. Помолчав, справилась с волнением и уже более спокойным голосом продолжала:

— Как раньше жила — долго рассказывать. Скажу только, что было нас у матери четверо. Все девочки. Я старшая. Сколько в детстве ни помню себя — все была в няньках. Только Оришу вынянчила, Любушка родилась. Не успела она подняться — появилась Наташа. В школу ходить не пришлось. Не до учебы. Хорошо хоть потом читать да писать выучилась. В тридцатом году замуж вышла. Повезло мне. Золотой попался человек. За всю нашу жизнь, до самой, значит, войны, не сказал мне Василий Никитич плохого слова. Хороший был человек. Был… Пришла война, все перевернула. Все отняла. В ту пору, как начал немец подступать к городу, решила я вместе с другими податься на восток. Андрюше тогда десять было, Олюшке — восемь лет. И не большие ребята, и не малые. Собрали мы, помню, вещички и пошли на завод, где муж до войны работал. Там и грузились. Втиснулись в вагон, расположились кое-как, да скоро и тронулись. Темно, дождь льет, колеса стучат. Поугомонился народ, поутих, и мои ребятишки прикорнули… В последний разочек…

Ирина Федоровна вытерла кулаком слезу, помолчала.

— А ночью самолеты налетели фашистские. Поезд остановился. Гудят вверху, завывают. Жуть. Белую ракету бросили. Стало видно, как днем. Тут закричали, чтобы выбегали из вагонов, бежали в поле, прятались. Заволновался народ. Крик, шум, дети ревут. Я Андрюше и говорю: «Беги, сынок, с Олечкой. Ложитесь там». А Оленька заплакала, вцепилась в меня ручонками: «Не пойду, мама, боюсь». Я прикрикнула на нее. Они и побежали. А я у вагона осталась помогать. Детишек малых принимала, стариков ссаживала. А он уже летит, воет, стервятник. Только кинулась я от вагона — слышу: взрыв. Потом ближе — второй. Кто-то рванул меня за руку: «Ложись!» А тут и еще взрыв. Третий… Этим и накрыло их…

Голос ее оборвался. Уже не вытирая слез, катившихся по щекам, она отвернулась к окну.

— Хоть бы что-нибудь осталось от них, — почти шепотом продолжала она. — Точно и не было у меня деток. Ни Андрюши, ни Оленьки… Как все вынесла, пережила — до сих пор удивляюсь, — повернулась она к Раисе Павловне. — Мужу с полгода не сообщала о детях. А потом написала. Да, видно, напрасно написала. Через три месяца пришла о нем похоронная. Может, оттого и сложил свою голову, что сердцем ожесточился и не поберегся от пули.

Кончилась война, а у меня никого, ничего, пусто. Была семья, и нет. Новую заводить поздно. И надумала я сыночка взять на воспитание. Поговорила где нужно, дали мне адрес Дома ребенка. Прихожу. Хорошая заведующая, очень душевная женщина. Поплакала я у нее, рассказала про свою жизнь. «Не уберегла, говорю, детей. Ни Оленьку, ни Андрюшу». А заведующая и говорит: «А у нас есть Андрюша, круглый сирота. Только плохонький он. Воспаление легких перенес». — «Дайте, говорю, мне его. Вместо сына будет». — «Да посмотрите сначала». Принесли, показали. Маленький, худой, страшненький. Как только в нем душа держалась!

Оформила документы, все как полагается. Дали ему мою фамилию. Принесла домой. Соседи сбежались. «Ну и красавчика, говорят, выбрала». А я никого не слушаю — только бы здоров был. А какое в нем здоровье! Не прошло и недели — заболел. И так сразу схватило: задыхается, весь горит, головку не держит. Положили в больницу. Сама не отхожу от него. А ему все хуже. Вижу — кончается ребенок. И врачи предупредили: вряд ли выживет. «Подождем, говорят, до завтра». Что делать? Достала стаканчик меду. Стала поить его. Разожму зубики да ложечкой и покапаю. Потом кое-как теплого молочка влила. И, знаете, ожил. А потом и беды с ним не знала. В рост хорошо пошел, лицом выправился. Как в школу начал ходить, — неплохо учился. И меня слушался. Конечно, и пошалит, бывало, не без этого. Да то все ничего. И продолжалось так, пока не сказали ему, что неродной он мне.

— Да кто же мог сказать? — с негодованием воскликнула Раиса Павловна.

— Нашелся недобрый человек, — печально проговорила Ирина Федоровна. Затем, перебирая Нинкины рисунки, она ласково сказала: — Одна у меня теперь утеха — Ниночка. На Андрюшу надежды нет. Совсем отошел от меня. Недавно заявил: для чего, вообще, взяла его на воспитание. Другим, мол, часы, велосипеды покупают.

— Неужели так и сказал?

— Да, — вздохнула Ирина Федоровна. — Сильно он этими часами обидел меня. Все-таки трое нас. Одеться, обуться надо. А на них, сами, знаете, будто горит все. Месяц минул — ботинки покупай, еще месяц — вторые. Кушают они у меня сытно, вдоволь, в этом не отказываю. Ну, а откуда на часы возьму? Ведь не тысячи получаю. Хоть и не скажу, что обижены заработком. Не меньше молодых зарабатываю. А они, молодые, — шустрые, быстрые.

Лицо Ирины Федоровны прояснилось. Она улыбнулась, и Раиса Павловна увидела, какие у нее добрые и теплые глаза.

— Беда с этими девчатами! Они меня все на участке называют мамой. И верно. В матери гожусь им. Молоденькие! В апреле постановили они бороться за звание бригады коммунистического труда. Ну, обязательства всякие взяли — учиться, значит, всем, нормы перевыполнять, в быту вести себя как полагается, с недостатками бороться. Я и говорю: «Меня-то не считайте. Всю песню вам испорчу. Поздно уж мне бороться, на пенсию скоро». Куда там! И слушать не хотят. «Вы наша мама и будете всегда с нами». Ну и таскают меня всюду. Недавно в театре с ними была. Теперь хотят на выставку картин, повести.

Вспомнив что-то, Ирина Федоровна засмеялась:

— А во вторник, смотрю, фабричного фотографа ко мне ведут. «Снимите, говорят, ее, чтобы в полной красе была! Сколько, мол, лет может то желтое страшилище висеть на Доске почета!» Это верно: лет десять висит моя карточка. Пожелтела. Уж вертел меня фотограф, вертел, но снял на совесть. Сам остался доволен. Мне три карточки подарил.

Ирина Федоровна достала из комода фотографии. Снята она была чуть в профиль и улыбалась молодо, хорошо.

Еще поговорили. Воспитательница рассказала, как Андрей привыкает к интернату, как ведет себя, учится. Потом стала прощаться. Уже в передней сказала:

— А вы не могли бы, Ирина Федоровна, дать мне на несколько дней свою, фотографию? Я возвращу.

— Да зачем она?

— Я… потом скажу, — немного таинственно, с обычной веселой улыбкой ответила Раиса Павловна.

— Что ж, пожалуйста, — сказала Ирина Федоровна и, взяв со стола карточку, протянула ее воспитательнице.

По приказу Зубея

Уже четвертый раз, проходя мимо будки телефона-автомата, Андрей принимался считать шаги. От будки до гранитной урны, похожей на большую вазу, трижды выходило одинаково — сто восемнадцать шагов. На этот раз получилось меньше — сто шестнадцать. Может, со счета сбился, а может, оттого не досчитался двух шагов, что начал нервничать, шагать быстрее и шире… Сколько еще ждать? Наверно, не меньше часа прошло… Стараясь не торопиться, двинулся обратно. Десять, двадцать, сорок шагов… сто… Что-то говоря в телефонную трубку, радостно улыбается девушка в голубом берете. Встретился мальчишка — нес банку с красными рыбками. Проковылял сгорбленный старик с палкой.

Андрей все видел. И девушку в будке телефона-автомата, и мальчишку с рыбками, и старика. Но только лишь видел. Он не оглядывался им вслед, не провожал взглядом. Все его внимание было приковано к противоположной стороне улицы, к неширокому проходу между домами. Вот Андрей поравнялся с проходом. Открылся кусок двора — невысокие деревья с желтой листвой, газон, неизменные мамаши и бабушки с детскими колясками. На одной из скамеек, закинув ногу на ногу, по-прежнему, как и час назад, сидел Зубей. В руках держал газету, читал.

Андрей прошел дальше. Остановился около витрины текстильного магазина. Не оборачиваясь, видел в толстом стекле витрины отражение домов другой стороны улицы. В проходе между домами никто не появлялся, и Андрей, успокаивая себя, уже начал думать, что с этой затеей ничего у них с Зубеем не получится, напрасно только потеряют время. Послышался низкий, звучный гудок электрички. Железная дорога была рядом — отчетливо доносился стук колес. Через несколько секунд стук слился в сплошной металлический гул — поезд пронесся по мосту — и сразу стих. Это уже третья или четвертая электричка с тех пор, как они здесь… И неожиданно он увидел Зубея. Андрей поспешно перешел улицу. Зубей стоял в проходе между домами и нетерпеливо похлопывал по ладони газетой.

— Топай! — быстро сказал он Андрею и, чуть обернувшись, показал прищуренными глазами: — Вон, у дерева стоит. Видишь? В коричневой куртке. Обязательно постарайся сегодня обтяпать. Такой случай не скоро представится. Но смотри — осторожно. Кишки выпущу! Понял?

— Ладно, — хмуро ответил Андрей и пошел во двор.

Паренек в коричневой куртке был, пожалуй, одних лет с Андреем. Только на нем были не брюки, а короткие штаны с напуском. Зажав между кулаками травинку и дуя в нее, паренек пищал петушиным голосом. Он так увлекся этим занятием, что Андрею, подошедшему к нему, пришлось дважды позвать:

— Эй, приятель!.. Слышишь, приятель! Не знаешь, где тут Шимановский живет?

— Не знаю такого, — ответил паренек.

— Ну, как же, Толькой его зовут. Он еще марки собирает…

— У нас многие марки собирают.

— Вот черт! А мне сказали, здесь живет. Улица Конечная, дом 25. Хотел дублями поменяться. — Андрей достал из кармана альбомчик с марками. Но раскрывать его не спешил.

— Можно посмотреть? — с любопытством спросил паренек.

— Смотри. За смотр денег не берут.

Это было сразу заметно: паренек знает толк в марках. На одних марках он и секунды не задерживал взгляда, другие же — хотя и не такие красивые — рассматривал подолгу и при этом с уважением приговаривал:

— Боливия. Десять сентаво… Новая Зеландия… О, даже Золотой Берег!..

Просмотрев марки и с сожалением возвращая альбомчик, он спросил:

— И ты хотел бы поменять эти марки?

— Затем и пришел, — сказал Андрей. — А ты что, тоже собираешь?

— Да. У меня уже три полных альбома.

— Ну так давай. Мне все равно с кем меняться — с Толькой или с тобой. Были бы марки подходящие.

— У меня найдутся! — живо ответил паренек. — Как-никак около семи тысяч штук!

— Ого! Сила! А как бы посмотреть твои марки?

Андрей с напряженным вниманием ждал, что на это скажет его собеседник. А тот, похоже, раздумывал, как ему поступить. То ли вынести марки на улицу, то ли позвать этого незнакомого парнишку к себе домой?.. Но дома никого нет…

И тогда, вспомнив наказ Зубея, Андрей одним, точно рассчитанным ударом положил конец его колебаниям:

— Тащи альбом сюда. Может, другие ребята подойдут. Сразу все дубли и обменяю.

Другие ребята? Ну, конечно, — в одну минуту прибегут. Нет, так не годится. Конкуренты не нужны. Просто глупо упускать такие марки. Да и какой уважающий себя филателист потащит альбомы с марками на улицу!

— Идем ко мне домой, — предложил он.

Андрей обрадовался, однако заученным небрежным тоном сказал:

— Зачем? Неси лучше сюда.

— Нет-нет, идем. Не пожалеешь, у меня хорошие марки!

Они вошли в парадное четырехэтажного дома и стали подниматься по лестнице. Андрей, шагая сзади, слышал тревожный и частый стук своего сердца. И это было неприятно ему. Миновали второй этаж… Еще ступеньки. А вот и площадка третьего этажа. Налево дверь, направо дверь. Паренек остановился возле правой двери. Она — высокая, массивная, выкрашенная темной краской под дуб. Наверху — белый, овальный номерок «6». Сердце стучит все сильней и сильней. Даже шум электрички, несшейся по мосту, не мог заглушить его. Андрею казалось, что и паренек должен слышать эти гулкие удары его сердца. Но нет, тот спокойно достает из кармана штанов ключи на цепочке. Ключа — два, большой и маленький, желтый. Вставив большой ключ в замок, он дважды повернул его налево. Затем маленьким отпер английский замок, и дверь распахнулась.

— Заходи, — сказал он.

Волнение Андрея достигло предела. Захлопывая за собой дверь, он, не отрываясь, смотрел на руку паренька: куда положит ключи? И когда тот, войдя в комнату и что-то говоря на ходу, положил ключи на черную, полированную крышку рояля, Андрей вдруг почувствовал, как внутри у него все ослабло, и ему захотелось сесть.

— Проходи, — сказал между тем хозяин квартиры. — Чего там остановился?

— Ноги вытираю. У вас такие чистые полы.

— Это у нас бабушка следит за чистотой. Она вообще такая аккуратистка! Прямо житья от нее нет. Мне-то еще ничего, а дедушке достается! Он — художник, дедушка. И вообще очень рассеянный человек. Бывает, испачкает что-нибудь красками, так она ругает его, ругает. Да ты проходи. Не бойся — бабушки нет дома. С дедушкой на дачу уехала. И вообще, она не страшная, даже добрая. А тебя как звать?

Андрей сказал.

— А меня Севой зовут.

Испугавшись, что Сева начнет расспрашивать его, где живет, в какой школе учится, Андрей поспешил сказать:

— А когда же ты успел семь тысяч марок собрать?

— Это еще мой папа собирал, — ответил Сева. — Потом мне передал. Папа мой на Севере. В полярной авиации служит.

Все это было очень интересно. Андрей с удовольствием послушал бы рассказ словоохотливого Севы и о дедушке-художнике и о полярнике-отце, но Зубей, Зубей ждет внизу!.. Опять заныло в груди. Он даже не рассмотрел как следует комнату, где по стенам было развешено много картин. Заметил только над роялем в темной раме портрет молодой красивой женщины, написанный маслом.

— Ну, покажи, что у тебя за марки? — глухо сказал Андрей.

Сева раскрыл стеклянные дверцы книжного шкафа, полки которого были тесно уставлены книгами с разноцветными корешками, и достал оттуда три больших альбома.

Такого количества марок Андрей никогда не видел. Но как ни велика была Севина коллекция, многих марок (из тех, что принес Андрей) в ней не оказалось.

Приступили к обмену. Вооружившись пинцетом, Сева отобрал из альбома Андрея интересующие его марки и стал выкладывать свои дубли.

К истинному удовольствию Севы его новый приятель был вполне покладистым человеком. Он не капризничал, не торговался. Не прошло и получаса, как обменная операция закончилась. Обе стороны остались чрезвычайно довольны друг другом.

Потом Сева еще долго листал свои альбомы, показывая марки. Андрей же, украдкой поглядывая на ключи, лежавшие на крышке рояля, лихорадочно вспоминал совет Зубея, как сделать, чтобы Сева хоть на минутку оставил комнату. Ага, прежде всего надо убрать альбомы, чтобы Сева не боялся за них. Притворно зевнув, Андрей взял Севин альбом, закрыл его и провел рукой по тисненной золотом обложке.

— Красивый.

— Да, — с готовностью подтвердил Сева. — Старинный.

Андрей сложил друг на друга все три альбома, отодвинул их в дальний угол стола и принялся рассматривать свои новые марки. Затем, просительно взглянув на Севу, сказал хриплым от волнения голосом:

— Пить что-то хочется. Принеси, пожалуйста, воды.

— Это можно. Сырой, кипяченой?

— Все равно.

Едва Сева скрылся за дверью, как Андрей поднялся из-за стола и быстро подошел к роялю. Осторожно взяв ключи, вынул из кармана кусок пластилина и торопливо, заученным движением, вдавил в него сначала один ключ, потом — второй. Послышались шаги. Андрей положил ключи на место. Когда в комнату вошел Сева, Андрей, заложив руки за спину и подняв голову, смотрел на портрет молодой женщины.

— Кто это? — спросил он, принимая стакан с водой.

— Моя мама, — тихо ответил Сева. — Она была певицей.

— А сейчас где она?

— Она умерла, когда мне было шесть лет… А это ее рояль, — помолчав, печально произнес Сева. — Она очень любила играть на нем. Шумана, Моцарта, Чайковского… Ты любишь музыку?

— Да как сказать… И сам не знаю.

— А я люблю. Я с бабушкой часто хожу в филармонию. Позавчера слушали концерт Мендельсона…

Андрей взглянул на стенные часы.

— Ого! Третий час. Мне пора.

На прощание Сева сказал: если у Андрея будут новые марки, пусть приходит к нему.

Отпирая замок, Андрей еще раз оглядел дверь — ни крючков, ни задвижек не было.

— До свидания, — сказал Сева. — Обязательно приходи! С дедушкой познакомлю.

Андрей понимал — на это надо бы веселым голосом ответить: «Обязательно приду!», но Сева до того приветливо улыбался ему, что у Андрея язык не повернулся так бессовестно солгать. Он лишь кивнул головой.

Дверь захлопнулась. Андрей стоял на лестнице, не решаясь идти вниз. Ему было нехорошо, нехорошо до тошноты. Да, это не чемодан доставить по адресу и даже не ловкая афера с мальчишками-футболистами. Тут дело серьезней. Куда серьезней. Что-то дальше будет?.. Может быть, свернуть в черный ход и удрать от Зубея? Но разве от него спрячешься? Все равно найдет, и тогда… Андрей вздохнул и, усталый, подавленный, пошел вниз.

Зубей нетерпеливо поджидал его на улице.

— Ну, как? — спросил он.

— В порядке, — сдержанно ответил Андрей.

— Оттиски?

— Вот. — Андрей вынул из кармана пластилин.

Зубей внимательно осмотрел отпечатки ключей и с восхищением сказал:

— Молодец, чертяка! Ты далеко пойдешь! — Завернув пластилин в носовой платок, он подмигнул: — Ну, по такому случаю завернем, малыш, в одно заветное местечко!

Догадавшись, о чем он говорит, Андрей нерешительно заметил:

— Мне же в интернат надо…

— Малыш! — Зубей хлопнул его по плечу. — Запомни, человек должен быть свободен и сам распоряжаться собой. К тому же еще ни один настоящий мужчина не отказывался от ста граммов. Поехали, малыш!

Говорил Зубей улыбаясь, но слова его звучали, как приказание.

Вскоре они сидели за столиком ближайшего ресторана, и Андрей вынужден был подробно рассказать о двери, о замках, о том, какие вещи видел в квартире, о чем они говорили с Севой. Услышав, что Сева часто ходит с бабушкой в филармонию, Зубей удовлетворенно сказал:

— Это нам может здорово пригодиться… Так, говоришь, шикарная обстановочка?

— Да. Рояль, картин много…

— О картинах знаю. Не товар. Старик сам рисует. Все знаю! — хвастливо сказал Зубей. — Так-то, малыш! Надо иметь глаза, надо уметь терпеливо слушать болтливых старушек, а главное — нужны мозги высокого качества! Отсюда — и полная информация. Все разыграем как по нотам. Чувствую: хороший кусочек отхватим! Мать-то парнишки певичкой была. И не какая-нибудь — известная. У нее, болтали старушки, и бриллиантики, и золотые вещички были. А старики, сам убедился, живут не бедно. Еще и дачку имеют. Поэтому барахлишко дочери, конечно, в сохранности и только нас с тобой дожидается…

Зубей все говорил и говорил. Андрей сидел неподвижно, смотрел на узкую тарелку, где среди светлых кружочков лука лежала селедочная голова. Мутный глаз ее был полуоткрыт. И Андрею, давно отвыкшему от слез, хотелось плакать.

Когда вышли из ресторана, Зубей остановил легковую машину и, открыв дверцу, сказал Андрею:

— Прошу, маэстро! Привыкай к красивой жизни!

Зубей был в отличном расположении духа. Развалясь на мягком сиденье, он всю дорогу мурлыкал какую-то песенку.

Во дворе, расставаясь с Андреем, сунул ему горсть мелких денег:

— Пока авансик. Обтяпаем все дельце — хорошую долю получишь… — Он помолчал минутку, пристально вглядываясь в лицо Андрея. — Да ты никак раскис, малыш?

Андрей молчал. Тогда, подойдя вплотную, Зубей свистящим шепотом спросил:

— Или что надумал? Смотри у меня! Не вздумай донести — мои дружки в тот же день тебя разыщут. Так-то, малыш. — И, похлопав Андрея по плечу, громко добавил: — Ну, пока! До скорой встречи!

Ты просто трус!

Собрание собранию рознь. Конечно, двоечникам нигде не рады. Однако можно и о них говорить спокойно, тихо. Пожурить слегка, взять обещание, что к такому-то сроку исправят плохие оценки, и все.

Это собрание было другим. Тон задала Светлана.

— Вы, наверно, на меня рассердитесь. Что ж, сердитесь. Но я все скажу. Всего несколько дней мы здесь, а уже столько видели плохого, что просто обидно за вас. Ребята, ведь мы пионеры, это значит — юные ленинцы. Вы поймите, слово-то какое — ленинцы! И вот представьте — вы только на минуту представьте, — к нам в класс входит Владимир Ильич. Скажите, порадовался бы он, глядя на нас?..

Светлану слушали открыв рты. А она, стоя у доски и сама волнуясь, то шагнет вперед, то отступит, то взглянет на Раису Павловну. И все, кажется, в Светлане жило, двигалось, возмущалось и радовалось вместе с ней. И тонкие, быстрые руки, и упругие косы. Острые кончики пионерского галстука и те вздрагивали. Андрей смотрел на Светлану, слушал, и ему не верилось, что тогда у березки она так горько плакала. Да уж плакала ли она — эта гордая, смелая девочка?

Вряд ли кто остался равнодушным после выступления Светланы. Леня Куликов, попросив слова, не вышел, а подбежал к доске. Минут пять он с жаром говорил о чести класса, говорил красиво, как профессор. В заключение предложил выпускать сатирическую газету, где стихами и прозой беспощадно критиковать лодырей и нарушителей порядка.

— Эй! — совсем войдя в азарт, крикнул Леня классу. — Берегитесь, лентяи, проныры! Будем клеймить вас оружием сатиры!

Ребята засмеялись, захлопали. А Раиса Павловна, весело округлив черные глаза, сказала:

— Да ты, Куликов, как настоящий поэт!

Митяй не улыбнулся. Он не любил, когда хвалили других.

Затем выступил Дима Расторгуев. Говорил толково, обстоятельно, обходясь без восклицательных знаков.

«На этом и кончат, — удовлетворенно подумал Митяй. — Сколько можно толочь об одном и том же!» Но нет, теперь Гусева (еще бы, тоже без пяти минут отличница!) захотела высказаться. И опять — срывающийся от волнения голос и всякие обидные слова по адресу двоечников. Под конец она предложила, чтобы самые неуспевающие ученики выступили сейчас и рассказали, как они дальше думают учиться.

— Дельное предложение, — одобрила Раиса Павловна и, садясь на последнюю свободную парту, добавила: — Дима, веди собрание.

Да, с уходом Черного, Касьянова и Лютиковой лагерь двоечников сильно ослабел. Правда, есть и похлеще двоечники, чем Шашаев, но Дима почему-то его первого назвал.

Митяй, не выходя из-за парты, буркнул:

— Ну, исправлю. Подумаешь, первый раз, что ли!

Дима нахмурился, но промолчал. Человек он был добродушный, покладистый. Ладно. Что возьмешь с этого Митяя? Однако поднялась Светлана и сказала:

— По-моему, это несерьезно. Ты, Шашаев, выйди, пожалуйста, к столу и объясни классу, как думаешь подтягиваться в учебе.

Митяй не тронулся с места.

— Мне и здесь неплохо.

Такой пренебрежительный тон даже Диму покоробил.

— Ты все-таки выйди, — миролюбиво посоветовал он.

— Не хочу.

Дима явно не знал, что делать. Беспомощно посмотрел на Раису Павловну. А та не спешила вмешиваться. Класс замер в настороженной тишине. Все ждали, чем это кончится, чья возьмет. И тут, будто подброшенный пружиной, вскочил Олег Шилов. Крикнул, сжав кулаки:

— Ты знаешь кто? Трус! Ты — просто трус! А выйти к столу мы тебя все равно заставим!

Шашаев от злости скрипнул зубами. Но в цыганском, смуглом лице Олега было столько решительности, что Митяй и в самом деле струсил. Чтобы скрыть это, он разыграл роль смертельно и незаслуженно оскорбленного человека.

— Я — трус?! — презрительно переспросил он. — Пожалуйста, могу выйти. Я к вашим услугам. Так что вы желаете от меня узнать?

Как ни валял Митяй дурака, а пришлось ему перед всеми держать ответ.

После Митяя никто из двоечников уже не ломался, не капризничал — выходили к столу, и хочешь не хочешь, а приходилось каяться в своих грехах, оправдываться, виновато чесать затылки, обещать исправиться.

Потом избирали старосту класса. Раиса Павловна предложила кандидатуру Олега, но ребята захотели избрать Диму Расторгуева. Он мог бы отказаться — ведь имел нагрузку, но Дима и не подумал возражать. Раиса Павловна сказала:

— Таким образом, от нашего класса в совете коллектива интерната будут двое: Расторгуев, как староста класса, и Светлана Пащенко, как председатель санитарной комиссии.

Затем избрали физорга, санитарную комиссию класса и редколлегию стенной газеты. Всем было ясно, что редактором должен стать Леня Куликов.

Собрание закончилось, но в классе остались Раиса Павловна, бывшие «ашки», Дима, Леня и Гусева. О чем они совещались и чем занимались до самого отбоя, никто не знал.

Об этом стало известно на другой день, когда ребята пришли на занятия в школу. Возле двери их класса на стене висел фанерный щит, оклеенный черной бумагой. В нижнем углу была изображена часть диска Земли. От нее, через весь черный простор Вселенной, усыпанной звездами, круто взмывала космическая трасса к Луне, нарисованной в противоположном углу щита. На ближних подступах к Луне неслась краснозвездная ракета. Под ней был реактивный самолет, еще ниже — легковой автомобиль, а на самой Земле, лишь приподняв голову, стояла обыкновенная черепаха.

К заветной цели космонавты — ученики седьмого «Б» — стремились на всех видах транспорта. Шестеро лучших учеников облюбовали места на ракете, четверо сидели на самолете, человек пять довольствовались автомобилем. Остальные расположились на широкой спине черепахи. Среди пассажиров этого тихохода Андрей разыскал и свою фамилию (подвел английский!). Там же, разумеется, расположился и Митяй.

По черному космосу белыми буквами были написаны стихи, сочиненные Леней:

Вымпел наш достиг Луны!

Наш — советский, красный!

Так помчимся же и мы

По космичным трассам!

Путь наш труден и далек.

Путь к познаньям, свету.

Так садись скорей, дружок,

В лунную ракету!

На переменках около лунной диаграммы не переставал толкаться народ. Приходили ученики других классов, даже с других этажей. Шум, смех. Андрей держался подальше от этого оживленного места. Что приятного смотреть, как сидишь на черепахе, и тем более слушать всякие ядовитые шуточки. А разъяренный Митяй ходил по коридору, нарочно задевал плечами встречных и на их сердитое «Чего толкаешься?» отвечал, стискивая кулаки:

— Я тебе поговорю! Высеку искры из глаз!

Слонялся Митяй в одиночестве, и не с кем ему было перемолвиться словечком, некому пожаловаться. Был дружок — Король, и тот изменил. С Толькой Лужковым стал дружбу водить. Ходят вместе, шепчутся по ночам.

Митяй преувеличивал. По ночам Толя и Андрей не шептались. Просто вчера вечером, когда легли спать, Толя, весь день ходивший грустный, сказал Андрею, что мать все лежит в больнице, чувствует себя плохо, плачет и говорит, что вряд ли встанет.

Андрей молча сочувствовал. Что он мог сказать, чем мог утешить Толю?.. Да и мысли его были далеко, далеко. Невеселые мысли, тягучие, как смола. Мысли о Зубее, о Севиной квартире на улице Конечной. О том, что его ждет впереди…

Предупреждение

До начала занятий оставалось минут пятнадцать, а двери слесарной мастерской были гостеприимно раскрыты.

Водрузив на крючковатый нос очки, Никанор Васильевич сидел на железном стуле и ел нарезанное аккуратными дольками яблоко.

В мастерскую один за другим входили ребята, с удовольствием здоровались со старым мастером и, отыскав среди других неоконченных молотков свои, показывали их учителю. Никанор Васильевич отставлял молоток едва не на вытянутую руку и давал оценку:

— Хорошо, Королев! Даже очень хорошо! Опиловка чистая, разметка сделана верно, по чертежу. Сейчас получишь сверло и начнешь обработку отверстия. Если и с этим так же справишься — отдам твой молоток на выставку.

— А у тебя, Шашаев, — неодобрительно покачивал головой учитель, — дело не идет, а, извиняюсь, плетется, как конь некормленый.

— Сталь такая попалась, — как всегда, начинал оправдываться Митяй.

— Не в стали, дружок, дело, а в лени, которая сидит у тебя на шее и даже ноги свесила — до того ей удобно.

О молотке Олега Шилова Никанор Васильевич произнес целую хвалебную речь. Олег мог бы немножко и загордиться, однако он выслушал похвалу спокойно, даже хмурясь. Отойдя к верстаку, он натянул нарукавники, но к работе не приступал. Чего-то ждал. Когда в мастерской собрались все ученики, Олег пошептался с Димой, и тот громко позвал:

— Ребята, идите сюда на минутку.

— Началось, — проворчал Митяй. — Не успели старостой выбрать, а уже командует!

— Ребята, — сказал Дима, — тут вот Олег хочет кое-что сообщить.

Насупившись, Олег произнес:

— Вот о чем хочу предупредить — чтобы по тумбочкам не шныряли. Слышали, вчера на линейке говорили — в шестом «Б» пропажа случилась? В прошлом году тоже было такое. Здорово кое-кого взгрели…

Леня Куликов, близоруко щуря большие глаза, заметил:

— Я считаю, в нашем классе это исключено. У меня с первого дня в тумбочке лежат два рубля и целы.

— За всех не ручайся, — сказал Олег. Посмотрев на Ивана Кравчука, стоявшего с опущенной головой, добавил: — Я об этом неспроста сказал. Полчаса назад застал в спальне вот его. — Олег кивнул на Кравчука. — Шарил в моей тумбочке.

— Ничего не шарил! — вспыхнув, ответил Иван. — Я же говорю, что только фотоаппарат хотел посмотреть. Какая светосила.

— Об этом мог и меня спросить. А по тумбочкам нечего шнырять.

Весь урок Иван работал не поднимая головы. Лишь изредка, разгибая уставшую спину, недобро взглядывал на Олега. В перерыв подошел к нему и сказал:

— Ты не думай, что я хотел аппарат взять или там объектив вывернуть. Слово чести.

— Что, может, фотографией интересуешься? — спросил Олег.

— Еще бы! У моего брата — «Зоркий-2». Я тоже фотографировал. И карточки сам проявлял.

— Ну, раз интересуешься, записывайся в фотокружок. Вместе будем ходить.

В какой кружок?

Разговор о всевозможных кружках шел не первый день. Но лишь сегодня официально объявили, в какие кружки производится запись, дни и часы их работы. Об этом сообщали по радио, об этом же извещало объявление в вестибюле школы.

Кружков было много — семнадцать. Глаза разбегались — в какой записаться. Тут были и хоровой кружок, и танцевальный, драматический, литературный, духовых инструментов, художественной гимнастики, математический, рисования, кружок «Умелые руки», фотолюбителей, авиамодельный. Даже любителей футбола не забыли. Для них организовали специальную секцию юных футболистов. Андрей охотно бы записался в эту секцию, но ведь туда, конечно, первым примчится Сенька. А быть с ним в одной секции — это совершенно невозможно.

Урок математики начался шумно. То ли обсуждение новости о кружках было тому причиной, то ли возбуждение после работы в мастерской, но учителю пришлось несколько раз делать классу замечание, требуя тишины. Особенно беспокойно вела себя голубоглазая Сонечка Маркина. Сначала кому-то подавала таинственные знаки, потом тихонько переговаривалась с соседкой по парте и наконец, обернувшись к Андрею, шепнула:

— Ты бы не хотел, Король, записаться в драматический кружок? По-моему, ты можешь прекрасно играть на сцене…

— Точно! — фыркнул Митяй. — Роль влюбленного в одну блондиночку с голубыми глазами.

— Дурак! — краснея, процедил сквозь зубы Андрей.

— Опять шум на задней парте! — сказал учитель.

Бойко постукивая мелком, Гусева решала на доске алгебраический пример, Андрей смотрел на ее торчавшие из-под волос уши и прикидывал в уме: «Может, и правда, записаться в какой-нибудь кружок? Но в какой?» Вспомнив, как ловко обвел вокруг пальца мальчишек с улицы Гастелло, подумал, что в драматическом кружке он бы, пожалуй, смог играть, но опять же — нельзя. Нельзя ему быть на виду. И особенно теперь, когда пришлось остричь длинные волосы. Ох, этот Сенька, Сенька!..

Оторвав клочок промокашки, Андрей написал: «Толик, какой кружок выбрал?» Через минуту Толя прислал ответ: «Умелые руки». И тебе советую». — «Правильно, — решил Андрей. — Туда и запишусь».

Митяй все видел. И как Андрей посылал записку, и что Толя ему ответил. «А меня и не подумал спросить». Митяй искоса взглянул на Андрея, и до того ему захотелось чем-нибудь обидеть своего недавнего приятеля, что даже носом засопел, как перед дракой.

Сонечка была настойчива в достижении своих целей. После звонка она вместе с Андреем вышла в коридор и быстро заговорила, то и дело поднимая на него голубые глаза и дотрагиваясь до его руки:

— Серьезно, почему бы тебе не записаться в драматический кружок? Я уверена — у тебя прекрасно получится. По-моему, у тебя есть призвание к сцене. Я не шучу, Король. Правда, записывайся. Вместе будем выступать. Вообще, мальчики в драматическом коллективе — это проблема. Почему-то не хотят идти. А девочки, наоборот, охотно идут. У нас даже Гусева хочет записаться. Представляешь, с таким ртом и ушами — на сцену. Фи!

Идя рядом с хорошенькой Сонечкой, Андрей немного смущался. Улыбаясь, слушал ее, поддакивал. Но так это продолжалось лишь до тех пор, пока не увидел Светлану, шедшую им навстречу. Оборвав Сонечку на полуслове, резко сказал:

— Пустой разговор затеяла. В артисты я вовсе не собираюсь. И вообще, спешу.

Не успел он отойти от огорченной Сонечки и десяти» шагов — новая неожиданная встреча. Прямо к нему решительной и деловой походкой направлялся черноглазый Сенька. Андрей резко свернул в сторону и, не поднимая глаз, не дыша, остановился. Нет, не им интересовался Сенька — прошел дальше. «Что ему нужно на этом этаже?» — со страхом подумал Андрей.

С Сенькой были две девочки с красными повязками на рукавах. Сенька и его спутницы подошли к группе семиклассников, и там завязался оживленный разговор. Андрей увидел, что в руках одной из девочек появился блокнот, и она что-то записывает. Андрей осторожно подошел к ребятам. Из разговора понял — пионерская разведка, собирают предложения о плане работы пионерской организации. Стоять рядом с Сенькой было рискованно: разговаривая, он беспрестанно вертел головой и каждую секунду мог заметить Андрея.

Отходя от них, Андрей невесело подумал: «Активный парнишка. Если докопается до меня — большие будут неприятности…»

Почему не пролезает стол?

В тот же день после обеда Маргарита Ефимовна сказала Андрею, что он ей нужен для небольшого разговора, и вместе с ним вышла из столовой. Сначала он не понял, чего она хочет от него. Оказывается, для спален приобретены карнизы и занавеси на окна. Занавеси красивые, и — хотя стоят недешево — она согласна с директором школы, не побоявшимся расходов. Ведь красота во всех ее проявлениях облагораживает детскую душу…

«Что ей надо?» — глядя на крохотные за выпуклыми стеклами очков глаза воспитательницы, подумал Андрей. Все оказалось очень просто: он рослый мальчик, и она хочет, чтобы он вбил в спальне гвозди для карнизов. Только и всего? Стоило для этого тратить такое количество слов!

— Вбить гвозди? Это в два счета, — согласился Андрей.

— Кого бы тебе дать в помощь? — вслух подумала; Маргарита Ефимовна. Увидев Митяя, выходившего из столовой, она позвала: — Шашаев, подойди, пожалуйста… — Ты не мог бы, Шашаев, помочь Королеву укрепить в спальне карнизы?

Лицо Митяя было недовольное, надутое. Андрей вспомнил о размолвке с ним и сказал:

— Не нужно никакой помощи. Экая работа!

— Хорошо, — согласилась Маргарита Ефимовна. — Я сама тебе помогу.

Порученное дело оказалось не столько трудным, как хлопотливым. В кладовой ему выдали карнизы и сказали: железных костылей для забивки в стену у них нет, надо получить в слесарной мастерской. Лестницу тоже дать не могут — взяли шестиклассники.

Андрей вернулся в спальню, сдвинул у окна кровати и в освободившееся место втащил стол, а на него поставил стул. Ничего, можно и без лестницы обойтись. Потом пошел в мастерскую, где четверо восьмиклассников под руководством Никанора Васильевича выполняли спецзаказ: точили деревянные пробки, гнули из толстой проволоки костыли, заостряли их и делали зубилом насечку, чтобы крепче держались.

Вручая Андрею костыли, Никанор Васильевич, разумеется, не забыл подробно проинструктировать Андрея, как действовать шлямбуром, как укреплять пробку…

— Да ясно, ясно, — нетерпеливо повторял Андрей. — Видел, как это делается…

— Головой не тряси, слушай, чему учат, — сердясь, сказал мастер. — Во всяком деле сноровка нужна и аккуратность. Это на носу заруби. А то прибьешь, извиняюсь, сикось-накось, так что добрые люди смеяться будут. Понял?

— Все понял, Никанор Васильевич!

— Ну, то-то. Иди.

В спальне Андрей взгромоздился на свое высотное сооружение, примерил карниз и уверенно принялся за работу. Не зря инструктировал его старый мастер: через двадцать минут костыли были крепко забиты в стену, и карниз ровно лег на свое место.

Маргарита Ефимовна, появившаяся с занавесями в руках, пришла в восторг от мастерства Андрея.

— Чудесно!

Повесив с помощью воспитательницы тюлевые занавеси на первом окне, Андрей начал было выдвигать стол, но тут, к немалому удивлению, обнаружил, что стол между кроватями не пролезает. Странно, кровати он больше не двигал, а стол теперь почему-то не пролезает. Может, без него кто-то заходил в спальню и двигал кровати?..

Но долго ломать голову над этим странным обстоятельством было некогда, потому что Маргарита Ефимовна сказала:

— Хорошо бы и у девочек повесить сегодня гардины. — Это она сказала таким жалобным тоном, что Андрею ничего не оставалось, как ответить:

— Можно и у девочек. Времени хватит.

Однако времени едва-едва хватило. Звонок на самоподготовку прозвенел как раз в ту минуту, когда Андрей вколачивал в деревянную пробку последний костыль. Поспешно закончив работу, он покинул спальню девочек и вышел во двор.

Посреди двора стоял завуч Владимир Семенович. Человек он был небольшого роста, с круглым животиком и голосом, похожим на крик рассерженного гуся. Редкий день не выходил завуч к пяти часам вот так во двор, чтобы лично проконтролировать, как учащиеся собираются на самоподготовку. Ребята боялись завуча, и если почему-либо опаздывали в школу, то старались прошмыгнуть в двери незаметно. Но редко кому это удавалось. Место для кругового обзора Владимир Семенович выбирал хитро. И как бы опоздавший ни мудрил, все равно его настигал резкий голос завуча:

— Па-ачему, па-ачему гуляете? Быстро в школу!

Других неприятностей от завуча нарушители школьного распорядка пока не знали, тем не менее встреч таких боялись как огня.

На этот раз Владимир Семенович, стоя посреди двора, был занят разговором с воспитательницей третьего класса, и Андрей, благополучно добравшийся почти до самых дверей школы, уже думал, что завуч не заметит его, но ошибся — в последний момент услышал за спиной:

— Па-ачему гуляешь, Королев? Быстро в школу!

Андрей опаздывал по уважительной причине и потому посчитал себя вправе обидеться: «Вот глазастый! Все видит!»

Обыскивать никого не будем!

Около семи часов вечера Леня Куликов, зашедший в спальню, чтобы взять и постирать воротничок, обнаружил: из его тумбочки исчезли те самые два рубля, о которых он утром говорил ребятам.

Простодушный и доверчивый Леня не хотел этому верить. Неужели он ошибался в ребятах? Неужели кто-то решился на такой подлый поступок? Сначала Леня сообщил о пропаже Диме, тот — Олегу, и не пробыло получаса, как об этом узнали и Маргарита Ефимовна, и старший воспитатель, и завуч.

Происшествие было из ряда вон выходящим. В спальню были срочно собраны все ее обитатели.

Кузовкин велел ребятам встать у двери. Строгий и подтянутый, в черном костюме, он несколько секунд испытующе смотрел на ребят. Затем, чеканя и отделяя каждое слово, сказал:

— Сегодня здесь, в спальне, произошло ЧП — украдены деньги. Проступок чрезвычайно серьезный. И я требую, чтобы виновный в этом сейчас же, немедленно — слышите, немедленно, признался. Только это смягчит его вину. Иначе будет хуже. Взявший деньги рано или поздно будет найден!

Кузовкин замолчал. Молчали и ребята. Никто вперед не выходил.

Маргарита Ефимовна, как громом пораженная известием о краже, сидела у стола, через каждые пять секунд вздыхала и, не в силах смотреть на ребят, печально покачивала головой. Весь ее вид как бы говорил: не могу поверить!

Завуч с интересом рассматривал учеников и постукивал пухлыми пальцами по столу.

Переждав с минуту, Кузовкин понял: первая атака отбита. Тогда он иным, мягким голосом заговорил о том, что самое лучшее в человеке — это скромность и честность. И тот, кто встал на путь даже малой лжи, даже мелких проступков, тот в конце концов может прийти к большому обману, преступлению.

Слушая его, Андрей все ниже опускал голову. Казалось, что старший воспитатель говорит о нем, Королеве. Но он же не брал чужих денег, не брал! И все-таки Андрей не мог поднять глаз.

— Пусть сегодняшний виновник кражи, — продолжал Кузовкин, — хорошенько осознает свой поступок, и если не сейчас, то завтра, послезавтра найдет в себе мужество во всем признаться.

Завуч, слушая старшего воспитателя и внимательно оглядывая мальчиков, согласно кивал головой.

— Кстати, — будто с треском расколов грецкий орех, спросил он, — ты почему, Королев, опоздал сегодня на самоподготовку?

Вопрос прозвучал неожиданно. Андрей растерялся.

— Я прибивал карнизы в спальне, — не поднимая глаз, не сразу ответил он.

И вдруг сильно покраснел, подумав, что его ответ прозвучал странно. В самом деле, он возился в спальне с карнизами, и в это же время украдены деньги. Это каждому покажется подозрительным. И что завуч хотел этим сказать?

Андрея выручила Маргарита Ефимовна. Она сказала, что это по ее просьбе Королев вешал гардины. Здесь повесил и в спальне у девочек. Хорошо справился с поручением.

— Прошу вас, Леонид Данилович, — добавила она, — отметить усердие Королева на школьной линейке.

— Все же это не повод для опозданий, — заметил Владимир Семенович. — Дела с успеваемостью у него неважные.

— Товарищ старший воспитатель, — вдруг послышался голос Митяя. — Как же это получается? Виноватый не признается, а подозрение, значит, на всех? Это и на меня и на любого другого могут подумать. Лучше — обыскать каждого. Сразу будет ясно, кто виноват.

— Обыскивать никого не будем! — ответил Кузовкин. — Виновный сам должен найти в себе мужество признаться.

— Но ведь он, может быть, совсем и не из нашей спальни, — жалобно сказал Леня. — Зашел кто-нибудь и взял…

— Мы это попытаемся выяснить, — проговорил Кузовкин. — А теперь можете идти.

В этот вечер после отбоя стояла непривычная, тягостная тишина. Никто не разговаривал, не шутил.

Многое передумал Андрей. И о своем знакомстве с Зубеем, и о ключах от Севиной квартиры, и о Сенькиных товарищах, которых он так подло обманул… Жалко ребятишек. Забавные. Уж так они радовались, что получат настоящую форму! Эх, если б он был знаменитым артистом или изобретателем и было бы у него много денег! Пошел бы тогда в магазин, купил двадцать три футбольные формы, упаковал в ящик и послал бы почтой на их имя. Можно еще и по мячу каждому. Вот бы здорово! Получают здоровенный ящик, от кого — неизвестно. Распаковывают, а там…

Мечты, мечты… Андрей неслышно вздыхал. И опять его охватывали тревожные думы. Не спится от них, прочь бежит сон. Где уж тут спать! Думал, думал Андрей, да вдруг как вскочит — сел на кровати. Так вот почему не пролезал стол! Ясно! Сдвигая кровати, он же загородил тумбочку Лени, и, чтобы попасть в нее, кому-то потребовалось отодвинуть кровать. Значит, пока Андрей ходил в мастерскую, кто-то побывал в спальне. Но кто?.. Нет, это не посторонний. Ведь только свои знали, что именно у Лени в тумбочке лежат деньги. Кто-то из своих. Кто же?..

Перед балом

Спал Андрей в ту ночь плохо. Проснулся еще до горна. За окном рассветало медленно, робко. По углам комнаты прятались тени. И опять у Андрея все мысли — о вчерашней краже. Приподняв от подушки голову, рассматривал спящих ребят. Который из них? Он спрашивал себя об этом не просто из любопытства. Вот проснутся сейчас ребята, и каждый тоже будет об этом думать, перебирать в уме своих товарищей. И как ни оправдывала его вчера воспитательница — больше всего подозрений падает на него. На их месте он бы и сам так думал. Правильно предлагал Митяй, чтобы обыскать всех. Может, и нашли бы пропавшие деньги.

В первые часы после подъема Андрей с особым вниманием следил за каждым словом и взглядом ребят. Хотел выяснить, как относятся к нему. Олег, обежавший, как всегда, четыре раза вокруг общежития, так сильно размахивал на зарядке руками, так энергично выполнял приседания, что Андрей подумал: «Этому все равно. Знай делает свое дело».

А староста спальни? Нет, Дима Расторгуев ничего не имел против Андрея. Выходя вместе с ним из спальни, сказал:

— А красиво с занавесями. Как дома.

Леня Куликов, умываясь в туалетной комнате, случайно встретился глазами с Андреем и тотчас опустил их. Это неприятно кольнуло Андрея.

Странно вел себя Иван Кравчук. Завтракая, он не поднимал головы, даже лица его невозможно было рассмотреть — до того низко наклонился над тарелкой. Неужели Иван? Однако надо быть последним глупцом, чтобы лезть в тумбочку, когда в этот день тебя уже застали за некрасивым делом. Но, может быть, как раз утром и взял? Тогда кто же отодвигал кровать? Абсолютно ничего не мог понять Андрей…

Девочки, разумеется, знали о случае в спальне мальчиков. Андрей готов был и от них ожидать тайных, косых взглядов. Но ничего подобного. Девочки были заняты своими важными делами. Правда, сначала Сонечка здорово напугала его. Остановив Андрея в столовой, она подняла пальчик и значительно сказала:

— А я что-то знаю о тебе… — Внутри у него будто все оборвалось. А Сонечка, плутовато кося на него глаза, продолжала: — Оказывается, ты можешь быть рыцарем. Ведь это ты повесил у нас гардины? Ага, смутился!

Андрей и сам почувствовал, что щеки его пылают.

Да, центром разговора у девочек был не случай в мальчишеской спальне. Это было сразу видно. Отодвинув недопитый стакан чаю и наклонясь к соседке, Светлана что-то рисовала на листке. Андрей расслышал ее слова: «Забираешь точно в талию, здесь проходишь потайным подшивочным швом…» А Гусева то подбирала своей подруге волосы на затылок, то надвигала их волной на лоб.

«Что это с ними? — подумал Андрей. — Будто на бал готовятся».

Так оно и было. Еще издали бросалось в глаза большое объявление:

СЕГОДНЯ ШКОЛЬНЫЙ БАЛ!

ИГРЫ, ПЕСНИ, ТАНЦЫ, ВИКТОРИНА!

ВЕСЕЛЫМ — ДВЕРИ НАСТЕЖЬ!

УГРЮМЫМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!

ЖДЕМ ВАС РОВНО В СЕМЬ ЧАСОВ!

Школьный бал, по мнению мальчиков, совсем не такое великое событие, каким оно представляется девочкам. Ну, придут, поиграют. Да, еще танцы. С девчонками, что ли? Любопытно… Но, в общем, волноваться не из-за чего.

Но бал есть бал, и готовиться к нему надо. Ради бала даже время самоподготовки передвинули на два часа раньше. Это не шутка, такого еще не было! А что значит готовиться? Надо и ботинки почистить, и выгладить брюки, пионерский галстук, и пришить свежий воротничок, и постричь ногти. Ребята, конечно, и не проявили бы тут большого рвения, не догадались бы, что и как делать, но это уж им подсказала Раиса Павловна. И не только подсказала. Она учила, как через влажную тряпку гладить брюки. А если у кого-то все же не получалось, сама бралась за утюг. Она заставила всех до такого блеска начистить ботинки, что ребята удивились — как новые стали! А ровно пришить воротничок? Это еще не каждому было по силам. И снова воспитательница показывала, разъясняла, над одним подшучивала: «Вилку лучше держишь, чем иголку», другого хвалила: «У тебя скоро девочки будут учиться шить!»

А в специальных комнатах первого этажа общежития, носивших громкое название «Комбинат бытового обслуживания», со своим директором — строгой девочкой из восьмого класса, — царило в эти часы такое оживление, толпы девочек суетились в таком волнении, что мальчики невольно и сами заразились праздничным настроением.

Мальчики, приглашайте девочек!

Все же приготовления к балу мужской половины интерната не могли идти ни в какое сравнение с приготовлениями девочек. Изобретательность и старания девочек мальчики смогли по достоинству оценить лишь на самом школьном балу. Ряды стульев в актовом зале интерната были придвинуты к стенам, и зал — просторный, высокий, ярко освещенный тридцатью двумя матовыми светильниками, — был открыт взорам во всем своем великолепии.

Девочки, слегка оробев, держались небольшими стайками, и было видно, какие они все чистенькие, красивые, праздничные. Многие надели парадную школьную форму, но некоторые могли похвастаться и собственноручно сшитыми бальными платьями. Это были девочки из восьмого класса и трое — из седьмого «А».

Среди учениц седьмого «Б» лишь Светлана красовалась в таком наряде. Белая кофточка с коротенькими рукавами и маленьким вырезом у шеи и белая же широкая юбка. На груди приколот красный цветок. Никак не скажешь, что это та самая заляпанная мелом девчонка, которую Андрей видел летом.

Через зал, к сцене, прошел директор школы Сергей Иванович в модном коричневом костюме и ярком галстуке. Он легко взбежал по ступенькам.

— Друзья, — сказал Сергей Иванович, — много больших дел предстоит совершить вам в жизни. И чтобы эти дела шли у вас хорошо, работа спорилась, вы должны иметь много настоящих и верных друзей. Мы надеемся, что этот первый школьный бал поможет вам лучше узнать друг друга. А надобность в этом есть. Вот я смотрю на вас, дорогие наши девочки и мальчики, и вижу (Сергей Иванович хитро улыбнулся): не дружно живете. Вы как враждующие лагери — держитесь друг от друга на почтительном расстоянии. Мальчики делают равнодушные лица, дескать, мы люди серьезные. Девочки тоже губы дуют: подумаешь, очень вы нам нужны! Да, не дружно живете. А не лучше ли так? Отношения — самые товарищеские, дружба — крепкая, настоящая! Если радость пришла, то каждому по полной охапке, беда случилась, то все поровну делят! Вот и призываю вас к такой дружбе… А для начала, — совсем по-домашнему предложил Сергей Иванович, давайте потанцуем. Поднимите руку, кто умеет танцевать?.. Э-э, мальчики, что же так мало рук? Ничего, научимся… Екатерина Петровна, — обратился он к учительнице пения, сидевшей у пианино, — прошу вас — «Школьный вальс».

Сойдя со сцены, он подошел к Раисе Павловне, и они быстро и легко заскользили по блестящему паркету.

Сделав круг, директор сказал, обращаясь ко всем:

— Правда же, нетрудно танцевать вальс? А теперь приглашайте друг друга. Начнем разучивать танец.

Удивительная вещь: оказывается, совсем не легкое дело мальчику седьмого класса пригласить на танец девочку, с которой он сегодня, может быть, даже сидел за одной партой. Для этого, оказывается, надо собрать всю свою волю и решимость. Этому, оказывается, предшествует отчаянная борьба с самим собой. С одной стороны, и хочется пригласить, а с другой упрямое самолюбие твердит: «Что? Я должен приглашать девчонку? На виду у всех?..»

Девочки и мальчики из четвертых и пятых классов были не такими самолюбивыми людьми. Они уже стояли парами, а старшеклассники все еще в нерешительности косились друг на друга.

— Мальчики! О, храбрые мальчики! — шутя, восклицала Раиса Павловна. — Приглашайте девочек. Королев, ну пригласи Свету!

Если приказывают — другое дело. Андрей собрался с духом и решительно направился к Светлане. Увидев это, та вдруг упрямо мотнула головой и торопливо сказала:

— Раиса Павловна, можно я с Олегом буду танцевать?

— Пожалуйста. Как хочешь.

Для Андрея это было словно пощечина. За что она сердится? За старое или потому, что у них случилась в спальне кража и она подозревает его? Андрею хотелось уйти, скрыться. Но куда уйдешь? Однако и стоять с дурацким видом тоже неудобно. Андрей подошел к Сонечке.

— С удовольствием, — опустив глаза, жеманно проговорила она и положила невесомую руку на его плечо.

Когда плохое настроение, то никакое дело не ладится. Разучивая вальс, Андрей никак не мог сосредоточиться, без конца сбивался, и Соня, с досадой хмуря бровки, говорила:

— Ах, до чего вы, мальчики, неспособные к танцам.

Потом начались игры. Прыгали в мешках наперегонки. Завязывали двоим глаза, и они кормили друг дружку киселем. В зале стоял хохот. Андрей не смеялся. Стоял в углу мрачный, безучастный и ждал, чтобы скорей все это кончилось…

Уехал!

На другой день (как это бывает по субботам) заговорили о доме, о родных, кто как завтра проведет воскресенье. Забыв о краже в спальне, о школьном бале, Андрей уже с беспокойством думал, — что его ожидает дома? Позовет его Зубей или нет?

В этот день Андрею выпала очередь дежурить в столовой. Он явился туда за несколько минут до обеда и, повязав белый передник, вместе с другими дежурными принялся раскладывать на столе хлеб, солонки, ложки. Ложки — все тридцать штук — раскладывал на столе по порядку, как сидят ребята. Вот Митяя место. Вот Гусевой, Оли, Тамары, Светланы. Светлане ложка досталась горбатая, с перекрученным черенком. Какой-то проказник, видно, засунул черенок в щель стола и несколько раз перекрутил. Закончив работу, Андрей снова взглянул на изуродованную ложку Светланы. Подумал, вздохнул и унес ее. В ящике, у раздаточного окна, выбрал новую, блестящую ложку и положил ее Светлане.

Вскоре дали звонок на обед. Столовая наполнилась шумом, голосами. Тут успевай поворачиваться! Первое — борщ с бараниной и сметаной — Андрей разносил на подносе сразу по четыре порции. Остановившись возле Светланы, тихо произнес:

— Возьми тарелку.

— Спасибо, — услышал в ответ. Она произнесла это, почти не раскрывая губ, не удостоив его взглядом. И тогда Андрей остро ощутил вчерашнюю обиду. И так у него сделалось нехорошо на душе, что ушел бы вон из столовой. Ожидая у раздаточного окна своей очереди, он вдруг с отчаянной решимостью подумал: «Все равно! Позовет, так позовет. От Зубея не спрячешься».

…Начало смеркаться, когда Андрей подошел к дому. Поднявшись на площадку четвертого этажа, услышал за дверью квартиры Евгении Константиновны музыку, голоса, звон посуды. Вернулись! Уже и гости у них.

Дома ему, как всегда, обрадовались. Нинка с восторгом рассматривала брата — его белоснежный воротничок, выглаженные для вчерашнего бала брюки, начищенные ботинки.

— Разве сегодня праздник? — спросила она и так широко раскрыла глаза, что они сделались круглые, как пуговицы.

Он засмеялся, рассеянно потрепал ее по спине. Пока Ирина Федоровна собирала на стол, Андрей тихонько спросил Нинку:

— Меня никто не спрашивал?

— Никто.

— А этот, с такой вот головой, тоже не спрашивал?

— Тоже не спрашивал…

— Андрей вздохнул с облегчением.

Дома Андрею показалось непривычно тихо, скучно. Пили чай. Об интернатских новостях он рассказывал не очень охотно, и мать не настаивала, не расспрашивала. После чая она принялась за свои обычные дела: мыла посуду, потом села за машинку что-то шить. Андрей поиграл с сестренкой, послушал радио, А что еще делать? Только девять часов. Сходить бы к Евгении Константиновне. Но у нее гости. Придется ждать до завтра.

На следующее утро, позавтракав, Андрей захватил журнал и отправился к соседям. Ему открыл сам Роговин. Он только что кончил бриться — около ушей и носа белели остатки мыльной пены. Открыв дверь, инженер не посторонился, чтобы пропустить Андрея. Он стоял перед ним, большой, широкий, и за его спиной невозможно было увидеть, что делается в квартире.

— Что тебе? — спросил он.

Андрей помялся и ничего другого не нашел, как сказать:

— Журнал у вас брал… еще давно. Вот принес.

— Хорошо, — сказал инженер и, подождав секунду, нетерпеливо спросил: — Все?

— Все. Спасибо.

Дверь захлопнулась, и Андрей ни с чем вернулся домой.

Погода хмурилась, было прохладно. Во дворе почти никто не гулял. До самого ухода в интернат Андрей провалялся с книжкой на диване. Вечером, направляясь к трамвайной остановке, он увидел Васька. Тот нес в сетке хлеб. Андрей хотел было пройти мимо, но, поняв, что Васек его тоже увидел, остановил мальчугана:

— Зубей дома?

— Чего? — словно удивился Васек.

— Брат, спрашиваю, дома?

— Он же уехал.

— Как уехал?! Куда? — изумился Андрей.

— Сам не знаю. Прибежал, собрал чемодан и ушел. Уже четыре дня как ушел.

— Но куда? Зачем?

Васек приподнял острые, узенькие плечи:

— Сам не знаю.

— «Вот тебе и раз, — растерянно и в то же время с радостью подумал Андрей. — Что же это может значить? А вдруг совсем уехал?!»

Иные пошли времена

Не появился Зубей и через неделю, и еще через неделю. Первое время Андрей немало думал о его неожиданном исчезновении, но шли дни, каждый из них приносил свои заботы, беспокойства, радости, печали, и мысли о Зубее как бы отдалялись и тускнели.

Жизнь в школе-интернате входила в нормальную колею. Дежурства и самообслуживание, работа в школьных мастерских и шефство над малышами — все это постепенно становилось таким же привычным, как ежедневные занятия в школе. Поправлялись дела и в седьмом «Б». На линейках о нем уже не вспоминали, как о самом отстающем. Число пассажиров на черепахе уменьшилось чуть ли не наполовину. Большинство «космонавтов» спешило к Луне на легковом автомобиле. Кое-кто пересел на реактивный самолет.

Да, иные пошли времена! А попробуй теперь сказать кому-нибудь: дай, мол, упражнение перекатать — ни-ни! За такие вещи можно угодить в классную сатирическую газету «Жало». Больно она жалила, эта газетка! Так разрисуют, такой Леня Куликов стишок придумает — неделю потом будут подсмеиваться. Или, как бывало раньше, задай во время самоподготовки этакий «наивный» вопросик Маргарите Ефимовне. Не выйдет! Поднимется та же Светлана и спросит насмешливо:

— А ты, Орешкин, не желаешь узнать, почему ночью темно, а днем светло? Маргарита Ефимовна, не отвечайте ему. Он нарочно спрашивает — время волынит.

Да что там Светлана! Какой невозмутимый и покладистый человек был Дима Расторгуев, но и он научился голос поднимать:

— Васильев, не вертись! Маркина, разговорчики!

Как ни вздыхали лентяи, как ни сердились, а пришлось заниматься. После этого и дела пошли в тору.

Андрей уже давно простился с черепахой, удобно расположившись на легковой машине. И сосед его по парте — Митяй Шашаев — тоже вот-вот расстанется с четвероногим тихоходом. Надо сказать, что дружба Митяя и Андрея так и не наладилась. Особенных конфликтов между ними не возникало, но и прежнего расположения не чувствовалось. Митяй замкнулся в себе, присмирел, уже не слыл злостным нарушителем дисциплины. Как-то, увидев на его парте чернильную кляксу, Раиса Павловна потребовала, чтобы немедленно привел парту в порядок. И хоть бы слово Митяй возразил. Принес теплой воды, мыло, тряпочку и так вымыл парту, что на другой день и Андрею пришлось наводить на своей половине порядок, чтобы не казалась грязной.

Хитрый этот Митяй. Стали все в учебе подтягиваться, и он начал двойки исправлять. Улучшилась в классе дисциплина, и он попритих. Но шагал Митяй ровно настолько, чтобы не отстать и не оказаться у всех на виду. Он не спешил. Предпочитал держаться в тени. Ни в какой кружок не записывался. После Андрея ни с кем близко не сходился. Жил себе помаленьку, втихомолку. Вечерами то сидит в библиотеке — журналы листает, то костяшками домино стучит. Телевизор включат — туда идет.

Андрей за это время сдружился с Толей Лужковым. Вместе свободное время проводили, вместе занимались в кружке «Умелые руки».

В классе, кажется, все нашли дело по душе. Светлана увлекалась шитьем и художественной гимнастикой. Олегу доверили руководить кружком фотолюбителей. За ним неотступно, тенью ходил Иван Кравчук, тоже влюбленный в фотографию.

В последние недели Олег выпустил несколько фотоокон «По всем углам». Под каждым снимком помещались стихи Лени Куликова — он слыл первым поэтом интерната.

Сонечка ходила в драмкружок, но не очень была довольна. Как-то сказала Андрею:

— Жаль, Король, что ты не записался к нам. Нет талантов. Понабрали всяких сереньких, вроде Гусевой, а какой толк?.. И вообще, — наморщив носик, добавила она, — по-моему, наш руководитель не очень разбирается в искусстве.

На его вопрос, почему она так думает, Сонечка объясняла долго, путано, и Андрей лишь понял, что ее будто бы пока не замечают, не дают простора и никто по-настоящему не смог оценить ее артистического дарования.

Ромка

Шел октябрь. Теперь седьмой «Б» дежурил не в коридорах общежития, а следил за порядком и чистотой на школьном дворе. В их ведении находился обширный участок двора вместе с прудами.

В классе радовались: наконец-то дела поправятся! Наверстают упущенное! Не о первенстве в конкурсе мечтали они, не об экскурсии на самолете. На это уже было трудно надеяться. Просто заразились общим настроением. И как не заразиться! Возле графика конкурса чистоты вечно торчат ребята. Спорят, горячатся, подсчитывают очки. А когда вечером, незадолго до ужина, там появляется Светлана с пузырьками разноцветной туши и начинает малевать яркие квадратики, — страсти разгораются с особенной силой. А народу сбегается столько, что можно подумать, будто здесь проходит какое-то собрание.

Нет, никак невозможно было остаться ко всему этому равнодушным! Потому-то в седьмом «Б» и радовались, что будут теперь убирать не коридоры общежития, а двор. Это, мол, легче и веселей. Но где там легче!

В одну из ночей вдруг ударил первый морозец, и листья с плакучих ив посыпались, точно дождь из темной тучи. Каждый раз, приходя после завтрака на свой участок, они видели множество узеньких золотистых листочков, усыпавших и землю, и холодную, сверкающую поверхность пруда.

Нечего было и думать справиться с уборкой силами одних дежурных. Трудиться приходилось всем — и семиклассникам, и их маленьким, шустрым подшефным. Малышам нравилась эта работа. Они носились по участку и кричали:

— Не трогай! Это мои листья! Мои!

Но были среди первоклассников и такие, кто лишь бегал, шумел, а дела не делал. Особенно выделялся среди шалунов Ромка — подвижный, как ртуть, курносый мальчишка с родимым пятнышком на щеке. Он больше всех кричал, вихрем кружил по участку, толкался, дергал девочек за косы и только мешал всем работать.

Дима Расторгуев пробовал урезонить Ромку, но тот и слушать не стал. И Андрею надоело смотреть на его беготню. Поймав мальчишку за руку, он сердито сказал:

— Чего без толку гоняешь? Не работаешь?

— И без меня уберут! — вырвавшись, крикнул Ромка.

В тот же день Андрей взял в слесарной мастерской железный прут, насадил его на ручку, а с другого конца немного заострил. Утром подозвал Ромку и вручил прут:

— Вот тебе рапира. Сражайся с листьями. Накалывай их.

От рапиры Ромка пришел в восторг. Ромка заважничал. Ромка поднял нос. Ромка перестал бегать. Ромка считал Андрея лучшим из всех людей. Остальные первоклассники умирали от зависти. Они толпой ходили за Андреем и просили, чтобы тоже смастерил им рапиры. И Андрей обещал. После обеда он до пяти часов провозился в мастерской и на другое утро принес десяток рапир.

Раздавая их, предупредил:

— Если кто вздумает драться ими, из того сделаю отбивную котлету, а может, и настоящий винегрет!

И хотя малыши поняли, что это шутка, но никто из них не посмел ослушаться этого замечательного человека.

— Ты, видать, умеешь с ними ладить, — с уважением сказал Дима.

— Да ничего, слушаются.

Пока малыши, вооруженные рапирами, охотились за листьями на земле, старшие занимались очисткой пруда. Это было очень нелегкое дело. В ход пускались специальные сачки на длинных шестах, грабли и просто палки. И как обидно было: уберут утром, все до листочка уберут, а к обеду столько навалится новых, что все кругом желто от них.

Лицом к лицу

Уборка листьев, учеба, занятия в кружках… Жизнь шла своим чередом. Но однажды ее нормальное течение для Андрея нарушилось.

В этот день в школу привезли две машины угля. Его ссыпали здоровенной кучей у маленьких, узких — вровень с землей — окошек котельной. Старший воспитатель отобрал шестерых ребят посильнее и поручил им убрать уголь. В числе этих шести были Андрей, Митяй и четверо восьмиклассников.

Сначала около работавших толкалось много любопытных мальчишек. Но скоро им надоело глазеть, как черные окошки котельной, словно пасти ненасытных животных, пожирают все новые и новые порции угля. Если бы хоть поработать дали эти большие! Не дают. Ну и не надо. Подумаешь, охота глотать пыль! Ребятишки разбежались. Лишь Ромка продолжал преданно вертеться возле Андрея. Он клянчил лопату и все повторял:

— Дай — я. Ну, один разочек!

— Отстань, — говорил Андрей. — И так лопата еле держится.

Черенок его лопаты в самом деле был надломлен, и всякий раз, когда Андрей поднимал лопату с углем, в ней что-то скрипело, точно она жаловалась на тяжелую работу и собиралась развалиться надвое.

— С такой лопатой только намаешься, — посочувствовал восьмиклассник Гена Мухин — коренастый, загорелый паренек, первый силач интерната. Сходи к дяде Васе в гараж, попроси совковую.

— И правда! — оживился Андрей и, протянув счастливому Ромке лопату, добавил с улыбкой: — Попробуй, попробуй, чем это пахнет.

Обогнув школьное здание, Андрей направился в дальний конец двора, к гаражу.

Дядя Вася лежал под машиной на рогожной подстилке, что-то подкручивал гаечным ключом и, держа во рту неизменную цигарку, ворчливо говорил:

— Ну, кем я теперь стал возле этой музейной старушки? Сказать смешно. Не уважаемый всеми шофер высокого класса Василий Иванович Точилкин, а никому не ведомый — дядя Вася Чинилкин. Это порядок разве: час езжу — день чиню!..

В первую минуту Андрей решил, что рассерженный шофер разговаривает сам с собой, но это было не так. С другого бока полуторки сидели на корточках двое мальчишек. Им-то, оказывается, и жаловался на свою печальную шоферскую судьбу дядя Вася. Андрей увидел мальчишек лишь после того, как сам присел. И то не самих мальчишек увидел, а их согнутые коленки.

А дядя Вася не переставал ворчать. Пригрозив напоследок, что ей-ей наплюет на все и уйдет, если не дадут новую машину, он наконец умолк. Сильнее залязгал его гаечный ключ.

— Дядя Вася, — воспользовавшись паузой, спросил Андрей. — У вас лопаты не найдется?

Шофер пыхнул в сторону Андрея дымом.

— Зачем тебе?

— Уголь нам поручили убирать. Знаете, чтобы в школе топить…

— Ясно. Возьми. Только с возвратом.

— А где она?

— В углу. Направо.

Андрей посмотрел направо, налево.

— Что-то не видно…

— Вот она — лопата, — вдруг послышался голос, и тотчас из-за машины появился… Сенька.

Андрей остолбенел. Он как открыл рот, так и стоял — секунду, другую, третью. И черноглазый Сенька с любопытством, внимательно, будто силясь что-то вспомнить, глядел на Андрея. Не дыша, Король машинально, молча взял лопату и шагнул, в распахнутые ворота гаража. Он шел и, не смея оглянуться, чувствовал на себе пристальный взгляд Сеньки. Этот взгляд давил, прижимал Короля к земле. И чтобы скорее избавиться от него, Андрей направился не к школе, а свернул к общежитию. Зайдя за угол, остановился. «Попался. Теперь я попался. Кажется, узнал. А если не узнал, то теперь уже обязательно вспомнит. И расскажет. А что же тогда?.. Тогда и кражу в спальне припишут мне? Нет, этого допустить нельзя! Но что же придумать? Что?..»

Минута текла за минутой. Над волейбольной площадкой весело взлетал мяч. Рядом белобрысая девочка, крутя веревку, безостановочно, как заводная игрушка, подпрыгивала то на одной ноге, то на другой. Тонюсенькие косички с красными ленточками смешно трепыхались на ее головенке. Блестя серебристыми крыльями, стороной, над пригородами, проплыл по небу пассажирский самолет.

Что же делать? Что?.. Кажется, лучше всего пойти и самому открыться Сеньке, пока не поздно. И упросить, наобещать, запугать — что угодно, но только добиться, чтобы молчал.

Но прошло еще немало минут, пока Андрей окончательно понял: иного выхода у него нет.

К гаражу он подходил медленным, тяжелым шагом. Удастся ли убедить Сеньку? Как сказать ему?

Так же, по-прежнему, распахнуты ворота гаража. А может, все-таки не ходить, обождать?.. Чего ждать — неминуемой беды! Коротко вздохнув, Король вытер ладонью широкий вспотевший лоб и вошел в гараж. Дядя Вася уже вылез из-под машины и теперь подкручивал в заднем колесе болты. Андрей огляделся, отыскивая глазами Сеньку.

— Скоро ты наработался, — чуть усмехаясь, сказал дядя Вася. — Или лопата не по руке?

Андрей, кажется, не слышал ни насмешки в словах шофера, ни самих его слов.

— А где те ребята, что были тут? — спросил он.

— Ребятишки-то? Да по делам своим ускакали. Что за интерес здесь толкаться. Была бы машина стоящая — другой разговор. А тут и смотреть-то не на что — позавчерашняя техника.

И опять Андрей, не понимая, не слыша, что говорит дядя Вася, с отчаянием спросил:

— А не знаете, куда они пошли?

— Этого не скажу. Не докладывали.

Вдруг Андрею пришла в голову мысль, от которой сразу сделалось жарко: а что, если Сенька уже сидит сейчас у директора и обо всем рассказывает? Сунув в угол лопату, Андрей чуть не бегом выскочил из гаража. Дядя Вася удивленно посмотрел ему вслед.

Беда не ходит одна

В послеобеденный час, да если и погода хорошая, школа — тиха и пустынна. Поднявшись на второй этаж, где помещался кабинет Сергея Ивановича, Андрей постоял, огляделся и на цыпочках подошел к двери. Она оказалась закрытой. Однако в кабинете были люди: оттуда доносились голоса. Затаив дыхание, Андрей приложил ухо к щели и весь похолодел: голос Сеньки! И тотчас у самой двери скрипнул пол. Может быть, это под его ногами скрипнули дощечки паркета? Но где там было разбираться! Отскочив от двери, Андрей быстро-быстро зашагал по коридору. Со страхом ждал — вот сейчас откроется за спиной дверь, его увидят и окликнут. Дверь не открылась, его не окликнули. И, когда схлынул испуг, Андрей ощутил такую слабость, что, казалось, не схватись за перила лестницы, он не удержался бы на ногах. Вот и все. Конец… Теперь — милиция, допросы… Стой! А если ни в чем не признаваться? Знать, мол, ничего не знаю… Правильно, это самое лучшее. Попробуй докажи. Разве он виноват, что похож на какого-то там афериста, который обобрал ребят. Да, только так! Ни в коем случае не признаваться. Все отрицать.

Это решение немного успокоило его. Но сердце продолжало тревожно биться. От каждого подозрительного звука он слегка вздрагивал. Король стоял на лестнице и ждал. А чего ждал — и сам объяснить бы не мог. Так минуло еще немало долгих минут. Наконец из кабинета директора вышли люди. Андрей ничего не успел рассмотреть. Стремглав взбежал наверх. Вот удобное место. Отсюда видна часть лестницы. Вышедшие из кабинета еще не показались, но уже хорошо слышны голоса.

— Отлично, Алла Аркадьевна, — говорил директор, — комнату для вашего биологического кабинета непременно выделим.

— Спасибо за помощь. — Андрей узнал голос учительницы биологии. — А уж экспонаты, таблицы, препараты — все сами изготовим. Энтузиастов у нас хоть отбавляй. Правда, Коля?..

И тут Андрей увидел их — Сергея Ивановича, Аллу Аркадьевну, двух парнишек и девочку. А где же Сенька? Андрей вытянул шею, выпучил глаза. Ну и чудеса! Сеньки-то никакого нет! Бурная радость охватила Андрея. Вот дурила! Этак от страха недолго и писк воробья за паровозный гудок принять! Пронесло. Ничего, глядишь, все и обойдется. Во всяком случае, Сеньке пока ничего говорить не надо. Зачем лезть волку в пасть? Поживем — увидим.

Пока Андрей избежал беды. Но недаром говорят: беда не ходит одна. Тучи набегали с другой стороны. Набегали и сгущались над ним. Когда Андрей еще только крадучись подходил к директорскому кабинету, недавний дружок его Митяй снова, в который раз, бросил лопату и со злостью сказал:

— С меня хватит! Довольно! Кто-то гуляет, а мы — втыкай!

Ребята только устало улыбнулись в ответ, а Гена Мухин шутливо посоветовал:

— Иди, иди, попей молочка!

Сами восьмиклассники работали как заведенные, без лишних разговоров, без нытья. Под их дружным напором куча угля таяла на глазах. Тут же суетился и Ромка. То хватал скрипучую лопату Андрея и кидал в черное окошко уголь, то срывался с места и, размахивая рапирой, вихрем уносился за школу. В поисках Андрея он успел побывать в гараже, общежитии, несколько раз обежал школьный двор. Вот и сейчас, будто ракета, вылетел из-за угла.

— Короля нету?

Митяй сердито проворчал:

— Не такой он дурак, чтобы гнуть спину!

В это время мимо работавших проходил Олег. На плече его висел фотоаппарат. Ромка радостно закричал:

— Фотограф! Фотограф! Снимай меня! — Воткнув в землю рапиру, Ромка подбоченился и застыл, будто» на картинке.

Олег засмеялся и пошел дальше. Но тут его остановил голос Митяя:

— Эй, «По всем углам»! Заверни-ка сюда, материалец есть.

— В чем дело? — подойдя к нему, сухо спросил Олег.

— Да вот трудимся, понимаешь, соленым потом обливаемся, а кое-кто погуливает себе, как в праздник.

— Ты про кого?

Митяй не заставил повторять вопрос. Через минуту фотокору все стало известно.

— А вы что скажете? — спросил он восьмиклассников.

Гена Мухин разогнул затекшую спину. Лицо его было покрыто угольной пылью. Он сказал:

— Факты — упрямая вещь. Поступок, конечно, свинский.

Олег повернулся к Ромке.

— Так, говоришь, хочешь сфотографироваться? Могу. Бери лопату… Загребай уголь… Вот так… Замри.

В одну секунду Олег навел на резкость и нажал спуск.

— Готово! — сказал он.

Происшествие в спальне

Если тебе встретились двое, если они вдруг прервали разговор, посмотрели на тебя, перемигнулись и чему-то засмеялись, то сразу поймешь: тебя ожидают неприятности.

Такая красноречивая сценка была разыграна перед Королем, когда он шел к школьному корпусу. Что бы это значило? Неужели Сенька рассказал о нем? Ноги у Андрея подкашивались, и опять в горячих висках его будто молоточками, стучало: «Попался. Попался.»

Он медленно, со страхом открыл школьную дверь. В вестибюле, у фотоокна, толпилось несколько человек. Смеялись, переговаривались.

— Расступись, — услышал Андрей сдавленный от смеха голос.

Это относилось к нему. Ошибиться было невозможно: все обернулись в его сторону. Стараясь казаться спокойным, Андрей подошел. Ему не мешали. Перед ним расступились. И он увидел фотографию: Ромка стоит возле, угольной кучи, в руках у него лопата. Ромка доволен. Улыбается. До того радостно улыбается — и курносым носом, и плутоватыми глазами, что так и кажется — сейчас скажет: «Ага! Работаю!» Под фотографией были помещены стихи:

Первоклассник, взяв лопату,

Уголь подбирает.

Королев же, ростом с папу,

Бросив все, гуляет.

Уважать лентяев? Нет!

Вам — презренье! Слышите?

В песню радостных побед

Своих имен не впишете.

Андрей раз прочитал стихи, другой и лишь тогда понял, в чем обвиняют. Ну, это еще не так страшно… Только вот стишки очень уж ядовитые. Андрей еще раз прочитал их. Вот как! Ну, ладно… Ни на кого не взглянув, Король молча и быстро зашагал по лестнице.

На Олега Андрей почти не обижался. Что с него возьмешь! Такая обязанность — смотреть по всем углам. Олег и не мог поступить иначе. Бросил Андрей работу? Бросил. Какие могут быть разговоры! А вот простить Лене его ядовитые стишки… Нет, Андрей не хотел прощать. Андрею казалось — Леня только потому так зло и посмеялся над ним, что не может забыть двух пропавших рублей. Значит, все-таки подозревает его?

На уроках Андрей сидел угрюмый, сердитый. А Митяй только радовался этому. На его лице было словно написано: «Обожди, еще и не такого дождешься от них! Отвернулся от меня, не захотел дружить — еще пожалеешь!»

Сам он, сменив гнев на милость, открыто шел на примирение. То и дело заговаривал с Андреем, смотрел ему в глаза, предупредительно подсовывал промокашку, а когда на уроке черчения у Андрея сломался карандашный грифель в циркуле, Митяй великодушно предложил свой циркуль.

Андрей не спешил идти на сближение. Однако и оставаться глухим к откровенным знакам внимания Митяя он тоже не мог. Поступать иначе было не в его характере. Раз человек протягивает руку, тем более в такую трудную для Андрея минуту, — отчего не принять ее?

Почувствовав дружеское расположение соседа, Митяй доверительно шепнул, кивая в сторону Лени:

— Прижать хвост ему следует. Поэтику!

Король не ответил, хотя про себя и подумал, что проучить Леню было бы неплохо. Но как это сделать? Ведь не станешь его бить. Но не так думал Митяй. Раз их отношения с Королем налаживаются, то какой же он «будет ему друг, если не поможет как следует отомстить за оскорбление. Надо обязательно отлупить Леньку. Пусть хорошенько запомнит!

Случай представился на другой же день. Андрей и Митяй в то утро дежурили по спальне.

Подметя пол, Андрей отправился за водой — полить цветы. Когда он возвратился, то в спальне застал Митяя не одного. Возле него, словно взъерошенный воробей, в воинственной позе стоял Леня Куликов. Митяй, видно, успел здорово разозлить его — лицо у Лени было красное от возбуждения. Он быстро и сердито говорил:

— А что, не имею права писать? И разве я неверно написал? — Заметив в дверях Андрея, упрямо повторил: — Разве неверно написал?

Андрей, чувствуя, как в нем закипает гнев, поставил банку с водой на стол и, вплотную подступая к Лене, медленно процедил:

— Вранье все это!

Леня не испугался. Лишь побледнел, да глаза будто сделались еще больше.

— Можешь выражаться как угодно, но я за свои слова отвечаю.

— Отвечаешь? — грозно спросил Андрей. — За все слова?

— За все.

— И за эти слова: «Вам — презренье!», «Лентяй», «Ростом с папу»?

— Отвечаю, — не дрогнул Леня. — А разве не так? Посмотри на себя — какой верзила. А разве не бросил работу? Кто так поступает?..

— Так, по-твоему, я лентяй?

— Да, лентяй. Я и написал об этом. И всегда буду писать! Все, что думаю о вас!

«Это он — о пропавших деньгах», — пронеслось в голове Андрея.

— Только попробуй! — сжимая кулаки, прошипел он.

— А что, — вскинулся Леня. — Бить будешь? Ну, бей!

Нет, бить Леню Андрей не собирался. Но столько, видно, скопилось в нем ярости, что и сам не заметил, как поднялась рука, и он сильно толкнул Леню в грудь.

А много ли надо Лене! Теряя равновесие, он зацепился ногой за ковровую дорожку и растянулся на полу.

И не успел еще подняться, как в коридоре послышались торопливые шаги, голоса, и в спальню вбежала Светлана с девочками.

— Что тут за шум? Леня! Что с тобой? Кто тебя?.. Это ты, Королев, ударил его?..

Так начался этот длинный, тяжелый и полный для Андрея неприятностей день.

Совет коллектива

Еще до начала уроков у него был разговор с Раисой Павловной. Разговор короткий, строгий, как допрос. Ударил? Ударил. За что? Молчание. Шашаев участвовал в избиении? Нет, не участвовал. Так это что — расправа за критику? Молчание. Но он хоть понимает, как серьезен его проступок? Да, понимает.

Разговор с воспитательницей убедил Андрея, что неприятности на этом далеко не кончились. В большую перемену его вызвали в кабинет завуча. Там же находился и старший воспитатель. И снова — те же вопросы, те же ответы. Затем строгие нотации. А в заключение — не очень приятная новость.

Владимир Семенович сказал резким голосом:

— Я считаю, это должно явиться предметом обсуждения на совете коллектива.

— Только так, — подтвердил Кузовкин. — Лучше, если ребята сами вынесут решение. Слышишь, Королев, не мы — сами ребята накажут.

Ему уже было все равно, кто будет обсуждать его поступок, какие еще испытания ждут его.

Сидя в классе за партой, Андрей тупо глядел перед собой. Объяснения учителей не слушал. Думал, думал. Как же так получилось? Ведь знал, что неприятности могут быть, и все же ударил. Слово за словом, вспоминал весь спор с Куликовым и находил, что горячиться-то было не из-за чего.

Ребята с Андреем демонстративно не разговаривали. Только Дима в сердцах сказал:

— Эх, Королев, как же ты так оплошал?

На переменках Андрей уходил в дальний конец коридора и до самого звонка отсутствующим взглядом смотрел, как ветер срывает с деревьев последние листья… скоро зима. Лыжи, коньки… Здесь и на коньках не покатаешься… Интересно, могут его исключить из интерната? Пусть, все равно… А что мать скажет? Неужели все-таки исключат? Только за один этот случай? Нет, не должны бы…

Сзади к Андрею тихонько подошел Митяй. Помолчали. Потом, желая оправдаться, начал говорить, что пусть Андрей не переживает, ничего страшного не будет. Андрей оборвал:

— Знаешь, иди-ка ты от меня подальше!

Хотелось упрекнуть Митяя — зачем утром зазвал Леню в спальню, для чего затеял тот дурацкий спор, но передумал, не стал упрекать. Зачем? Это ничего не изменит.

В семь часов вечера в кабинете директора собрался совет коллектива интерната — старосты классов, председатели комиссий. За письменным столом, где обычно сидел Сергей Иванович, на этот раз важно восседал председатель совета коллектива восьмиклассник Женя Саблин. На стульях вдоль стен и на диване расположились остальные члены совета — всего человек двадцать. Тут же, среди ребят, сидели директор и Раиса Павловна.

Сначала обсуждали вопрос о строительстве школьной теплицы, затем — о шефской работе над малышами. Проступок Королева в повестке дня был последним.

Стоя в коридоре возле кабинета директора и томясь тревожным ожиданием, Андрей вздрогнул, когда дверь открылась и ему предложили войти.

— Остановись здесь, — постучав карандашом по столу, сказал Женя Саблин. — Вот сюда, правее, под люстру, чтобы лучше видели тебя.

Слово взял Дима Расторгуев. Он коротко объяснил суть дела. Сердце у Димы все же было доброе. Хотя Королев и сильно виноват, сказал он, но в прошлом никаких особенных срывов у него не было.

— Не защищай, — бросила Светлана. — Мало знаешь его.

Саблин постучал карандашом.

— Пащенко, тебе слова не давали!

«Теперь она все припомнит», — с тоской подумал Андрей.

Саблин начал задавать все те же, смертельно надоевшие Андрею вопросы, на которые он и хотел бы, но не мог ответить. Ну как объяснить, почему бросил работу — не стал убирать уголь? И почему толкнул Куликова? Только ли из-за тех обидных стихов? Или в другом причина? Нет, никак нельзя объяснить этого.

И Андрей, стоя посреди комнаты, у всех на виду, потный и красный от стыда и невозможности сказать правду, с опущенной головой, ждал той минуты, когда все это кончится. Чем кончится — для него было безразлично.

Односложно отвечая на вопросы, он поворачивал голову к Саблину, а тот все повторял, постукивая карандашом:

— Не на меня — на ребят, на директора смотри!

Это было настоящей пыткой.

Светлана, взяв слово, говорила откровенно, все, что знала. Это не первый случай у Королева. Он еще летом пытался однажды обидеть их воспитанника. И вообще — груб, невыдержан, курил.

— И сейчас куришь? — спросил Саблин.

— Нет-нет, — почему-то поспешно ответила за Андрея Светлана. — Сейчас он уже не курит.

Выступали и другие ребята. Все в том же духе: не оправдывали, не защищали.

— Какие будут предложения? — спросил председатель.

Предложений было два. Вынести Королеву строгий выговор с предупреждением. И другое: исключить из интерната.

— Исключить, и все! — требовало несколько человек. — Безобразие! Расправа за критику! За это судить надо!

Андрею казалось, что он готов ко всему. Но услышать от ребят эти слова было все же очень обидно. Это хлестнуло, как плетью. Хорошо, хоть Светлана не требовала исключения.

Слова попросил Сергей Иванович. Директор сказал, что ребята, по его мнению, слишком строго подходят к проступку воспитанника Королева. Конечно, проступок неприятный, безобразный, но будет ли правильно сразу исключать Королева? Не значит ли это, что становящийся на ноги коллектив интерната расписывается в своей беспомощности? Не лучше ли воздействовать на Королева этим коллективом? Он, например, считает, что так было бы правильней.

Предложение директора понравилось. Действительно, что они, не в состоянии перевоспитать человека? Теперь за предложение Сергея Ивановича проголосовали и те, кто недавно требовал исключения Королева.

Андрея в интернате оставили. Ему объявили строгий выговор, о его проступке будет сообщено матери, а ему перед всем классом придется попросить у Куликова прощения.

На этом совещание совета коллектива закончилось. Когда кабинет опустел, директор спросил Раису Павловну:

— Какое у вас впечатление?

— Я всегда опасалась за Королева, — сказала она. — Есть в нем какая-то отчужденность, замкнутость, будто он что-то таит в себе. Вот и с матерью у него такие ненормальные отношения. Помните, я вам рассказывала…

— Что ж, — заметил Сергей Иванович, — это лишь подтверждает, что мы должны поспешить с вашей хорошей идеей. Кстати, как с этим обстоит дело?

— Все идет отлично, — сказала Раиса Павловна. — Я уже побывала кое-где, собрала интересный материал…

— Интересный? А ну, расскажите. Любопытно…

Как распутать узел?

Для Андрея стало обычной позой: сидеть за партой со склоненной головой. Это удобно. Если смотреть в окно, то каждый учитель обязательно скажет: «Королев, не отвлекайся!» А когда он сидит, уткнувшись в парту, то кому придет в голову спрашивать, чем он занимается. Все нормально: сидит тихо, слушает, смотрит в учебник.

И Андрей действительно слушал, смотрел в учебник, но временами мысли его уносились далеко от стен интерната. В причудливом наплыве белой краски на парте ему мерещились то контуры какого-то острова, и тогда он вспоминал о недавно прочитанном романе Жюля Верна «Таинственный остров». То в этих очертаниях он вдруг с испугом угадывал лицо Зубея и начинал думать о нем. Что же приключилось с Зубеем? Неужели арестован? Но он же сам взял вещи… От Зубея мысли перескакивали на Сеньку. Пока Сенька молчал. Но это — пока. Все-таки странное было у него тогда в гараже лицо. Вот и вчера в столовой он как-то особенно посмотрел на Андрея. Может, вспомнил, но еще не уверен, присматривался. Да, если разоблачат, то уж тогда-то он наверняка вылетит из интерната. А там — вызовы в милицию, допросы, акты, свидетели… А если бы еще дознались, как пробирался в квартиру Севы, снимал отпечатки ключей! Брр… Вот если бы Зубея и в самом деле арестовали!

В последние дни Андрею пришлось пережить немало неприятных минут. Публично просить прощения у Лени. Слушать тяжелые вздохи матери, увидевшей дневник с короткой записью: «Вызывали на совет коллектива. Объявлен строгий выговор». Спасибо, хоть в классе на него не смотрели волком.

Это верно. Одноклассники не помнили долго зла и не старались избегать Андрея. Они были добрые, отзывчивые ребята и, конечно, считали, что теперь Король станет лучше. Ведь всем известно, что критика помогает человеку исправляться.

Однако Андрей сам избегал ребят. И не хотел этого, да не мог иначе. Совсем не просто — вот так сразу, как ни в чем не бывало снова заговорить с ребятами, засмеяться весело вместе с ними. Нет, это не так просто. В один день это не делается. Да разве до смеха ему было сейчас, до веселья, когда дела его в такой узел сплелись! Как этот узел распутать? Наверно, никак. По крайней мере, Андрей ничего не мог придумать.

Даже новое событие, бурно обсуждавшееся в классе, не могло отвлечь Андрея от его переживаний. Казалось, наоборот, — оно еще больше пригнуло его к земле.

Откуда-то ребятам стало известно, что Маргарита Ефимовна уходит из интерната. Об этом толковали по-разному.

Олег Шилов сердито сказал:

— От таких сбежишь! Что ни день, то подарочек подкидываем!

А Дима так определил:

— Сердце у нее было к нам неприспособленное.

Эту же мысль Митяй выразил на свой лад:

— Точно! Одну ухлопали!

Среди девочек тоже велись об этом всякие разговоры.

— Жаль Маргариту Ефимовну. Она хороший человек, — сказала Гусева.

Сонечка, посмотрев на ее большой рот, презрительно скривила губы:

— А по-моему, ее просто выгнали с работы. Какая она воспитательница?

— Замолчи! — вспыхнула Светлана. — Нам всем должно быть стыдно. Свиньи мы перед Маргаритой Ефимовной.

Новый воспитатель

Не успели затихнуть споры о Маргарите Ефимовне — еще новость. В их класс назначается воспитателем сам Кузовкин.

— Ну, этот даст жару! — решили ребята.

Но в первый же вечер мнение о новом воспитателе изменилось. Минут за десять до отбоя Кузовкин явился в спальню мальчиков.

— Ну, посмотрим, — сказал он, — как вы тут живете.

Он обошел кровати, потрогал подушки — не твердые ли. Затем осмотрел окна и сказал Диме:

— Пора заклеивать. Выдели на завтра бригаду. Я покажу, как это делать.

Подойдя к Лерчику Орешкину, спросил, не холодно ли спать?

— Немножко. Под утро холодно.

— Ишь неженка! — засмеялся воспитатель. — Ничего, выдадим по второму одеялу, топить будем лучше. Не замерзнете.

Усевшись на стул и оглядев ребят, Кузовкин, будто вспоминая что-то, сокрушенно покачал головой, сказал:

— Холодно, говорите. Эх, ребятки! Вот, помню, в войну, в сорок втором…

Начал рассказывать и увлекся. А ребятам интересно. Подсели ближе. Слушают, открыв рты. Война! О войне они и слышали немало, и читали, и смотрели в кино. Но все равно — для них война что-то далекое, будто невзаправдашнее, одним словом, — история. А вот для взрослых никакая она не история. Вспоминают о ней так, будто это было вчера. В этих рассказах — и горе, и забавные случаи, и геройские поступки, и печаль о погибших друзьях. Невозможно без волнения слушать об этом. Вот и сейчас: сидят ребята, не шелохнутся. А вспоминает Кузовкин не о каких-то необыкновенных подвигах, о самых простых вещах говорит. О фронтовых землянках, о том, как по неделе не могли просушить одежду, как страшно подниматься в атаку. Но поднимались, только многих недосчитывались после этих атак. Многих…

Война, война… Как страшный сон. Если бы сон!.. Встрепенувшись, Леонид Данилович посмотрел на часы, схватился за голову:

— Братцы, нарушение! Двенадцать минут пересидели! А ну, по кроватям! — Когда все улеглись, сказал, подмигивая: — На первый раз прощается. Верно? — И добавил, потушив свет: — Спокойной ночи, ребята.

Едва закрылась за ним дверь, как Митяй, выражая общее мнение, проговорил:

— Ну, с ним можно жить! Мировой мужик!

Очень пришелся Леонид Данилович Митяю по душе. Утром, сидя в столовой рядом с Гусевой, он, блестя глазами, сообщил:

— Слушай! Вот чудеса в решете! Приходит к нам вчера вечером старший. Ну, думаем, начнет пилить. А он уселся, и давай про войну рассказывать! Сам же и правила нарушил!

— Какие правила? — удивилась Гусева.

Она слушала рассказ Митяя с таким интересом, что даже есть перестала.

Внимание польстило Митяю. По дороге на участок он рассказал о Кузовкине еще двум девочкам. А увидев Сонечку Маркину, стоявшую на берегу пруда рядом с Андреем, он крикнул:

— Слышишь, артистка! К нам вчера воспитатель пришел…

— Знаю, знаю! — перебила она. — Про войну рассказывал. Новость с бородой… — Обернувшись к Андрею, она продолжала прерванный разговор: — Напрасно не хочешь идти на бал. Сколько можно хандрить! Вот прошлый раз не был, а мы полечку разучивали. Чудесный танец! Только не с кем было танцевать. Представляешь, с Кравчуком танцевала! Фи! Руки потные, и молчит, как пень. Так придешь сегодня?

— Не приду, — ответил Андрей, медленно и с трудом ведя сачок на длинном шесте по воде, усыпанной листьями.

— Ну, как хочешь! — обиделась Сонечка. — Пожалуйста! Можешь грустить в одиночестве.

Так Андрей и поступил: грустил в одиночестве. Ребята отправились на бал, а он, надев пальто, вышел во двор.

Темно, пусто, прохладно. С небольшого взгорка, где стояло общежитие, школа — как на ладони. На первом этаже светятся четыре окна пионерской комнаты. Словно в хороводе, мелькают в окнах фигурки. Это для малышей вместо бала устраивают вечера игр. На третьем этаже светятся сразу восемь окон — актовый зал. Там тоже идет веселье… Им весело. А ему нет никакой охоты веселиться. Лучше посидеть над прудом, помечтать, подумать.

От неподвижной, стылой воды тянуло холодом. Андрей поежился, засунул руки поглубже в карманы. На воде, то здесь, то там, вспыхивали слабые искорки. Он не сразу догадался, что это звезды, появлявшиеся в просветах туч. Звезды! Далекие, неведомые миры… Андрей вспомнил, как на днях в пионерской комнате студент университета делал доклад о планетах солнечной системы. Интересно. Вот бы в самом деле полететь в космической ракете на Марс. Посмотреть на те загадочные каналы. Или — на Венеру. Что там за густыми облаками? Или до конца разрешить бы тайну колец Сатурна…

Юпитер, ты сердишься…

Вечер дружбы в актовом зале был в полном разгаре. Гремела музыка, кружились пары. Все танцевали — девочки, мальчики, воспитатели. Танцевал и директор школы Сергей Иванович. Зоркий все-таки у Сергея Ивановича глаз. На бал явилось почти триста человек, а он все же заметил: в переполненном зале отчего-то не видно воспитанника Королева.

«И в прошлый раз не был, — вспомнил директор. — Нехорошо». Подойдя к Светлане Пащенко, только что кончившей танцевать с Толей Лужковым польку, Сергей Иванович отвел ее в сторону.

— Что-то Королева не вижу. Ты не знаешь, где он?

— Я поищу его, Сергей Иванович. Хорошо? — вспыхнув, сказала Светлана и добавила, опустив глаза: — Только вы не думайте, что мы сторонимся его. Он сам не хочет дружить с нами.

Сергей Иванович проговорил:

— Сложно это, Светочка. Нелегко человеку ломать свой характер.

— Мы понимаем.

— А понимаете, так помогите. Немножко, слегка. Навязчивыми не надо быть, но совсем в стороне стоять — тоже неправильно.

Накинув в гардеробе пальто, Светлана вышла во двор. Осмотрелась. Справа — черный прямоугольник общежития. В спальнях — ни огонька. Где же он может быть? В пионерской комнате — малыши. Библиотека закрыта… Не у пруда ли?

…Услышав шаги, Андрей обернулся. Кто-то идет. Сюда.

— А, вот ты где! — услышал он голос Светланы. — Ты почему не пошел вместе со всеми на бал?

Он подумал и ответил:

— Так…

— А мне велели найти тебя и привести.

Она поняла: этого можно бы и не говорить. Что значит — привести! На это недолго и обидеться.

— Я не ребенок, — сухо, почти зло сказал Андрей.

— Зачем ты сердишься? — спросила она.

— Да брось ты, — перебил Андрей. — Вы мне на совете коллектива все подробно объяснили… А идти веселиться у меня нет никакого желания. Имею я все-таки право побыть один?

— Да, конечно. — Светлана поджала губы, но тут же заставила себя улыбнуться, сердито подумав: «Ах, какая гордая! Уже оскорбилась!» Она сбоку взглянула на его неподвижную, как статуя, фигуру с обиженно-приподнятыми плечами и тихонько рассмеялась. Он подозрительно покосился на нее. Светлана сказала:

— Юпитер, ты сердишься, значит, ты неправ.

— Чего-чего?

— Это говорят о человеке, когда он неправ, потому что сердится.

— А если не сержусь?

— Нет, сердишься. И вообще ведешь себя так, будто все кругом виноваты и неправы, кроме тебя.

— Ну, знаешь!..

— Юпитер, ты опять сердишься?

Андрей не видел лица Светланы. Он мог лишь догадываться: брови над карими глазами сейчас приподнялись, губы вот-вот дрогнут в улыбке. И он не удержался, сказал примирительно:

— Ладно, уж не сержусь.

— Давно бы так, — одобрила Светлана. Она уселась с другого конца скамейки и продолжала: — Мне кажется, надо в любых обстоятельствах не падать духом, быть сильным и мужественным. А ты раскис. Какой же ты Король…

— Других учить легко, — опять начиная сердиться, оборвал Андрей. — Ты будто очень сильная, мужественная!

— А что, — возразила она, — я стараюсь быть такой.

— Стараешься! А чуть что — глаза на мокром месте.

— Неправда!

Он раздумывал: сказать или нет?

— Совсем неправда, — повторила Светлана. Однако, помолчав, добавила: — Ну, может быть, в самом-самом крайнем случае.

— Чего уж там выкручиваться! Знаю!

— Что знаешь? — насторожилась она.

— А то, что плакала в лесу. Скажешь, нет?

— Откуда тебе известно? Шпионил?

— Ничего не шпионил. Так уж получилось, что знаю. Помнишь, мы тебя тогда обругали здорово. Напрасно, конечно, обругали. Вижу — расстроилась ты и зачем-то быстро пошла на улицу. «Может, под трамвай, — думаю, — хочет броситься». И побежал за тобой. А в лесу увидел: стоишь возле березы и плачешь.

— Да, я тогда плакала, — проговорила Света. — Уж очень обидно мне было…

Голос ее чуть дрогнул, — видно, обида до сих пор не прошла.

— Ты не сердись, — тихо сказал Андрей и замолчал, не в силах больше ничего придумать.

Пауза затягивалась.

Ветер гнал рваные облака, очищая небо. Темное, бездонное, оно все было усеяно яркими звездами.

— Как красиво! — легко вздохнув, сказала Света, и он обрадовался: «Простила!» — Вот если бы все в жизни такое красивое было! Правда, Андрей?

— Да, хорошо, когда люди красиво живут! Вот у нас соседи есть, у них все красивое — ковры, телевизор, цветы, — начал было Андрей…

— Не о том, не о том ты! — горячо перебила Света. — Разве в коврах дело? Надо, чтобы люди друг к другу относились красиво…

«Не простила!» — сжался Андрей. А Света уже спокойнее продолжала:

— Вот, например, дружба. Думал ли ты когда-нибудь, как настоящая дружба жизнь украшает? Только настоящая! Дружба… Это что-то такое большое, нет, громадное, прекрасное. Без нее и жить нельзя. Ты понимаешь?

Андрей молча смотрел на нее. И то ли ему привиделось, то ли отразились далекие звезды в ее широко раскрытых глазах, но ему показалось, что в них светятся голубые искорки.

— Потому я и плакала тогда, — совсем тихо промолвила Света. Андрей непроизвольно встал, но не мог произнести ни слова. А она, будто очнувшись, вдруг заторопилась: — Ну, я пошла. Ты идешь?

— Нет еще… Побуду здесь.

Она поднялась. Три-четыре секунды еще виднелось из-под пальто ее белое платье, а потом все пропало. И шаги затихли.

Толино горе

В интернате скучно не бывает. Развлечений сколько угодно. Было бы только время. Можно пойти в спортзал — поиграть в мяч, настольный теннис, изобразить на турнике «лягушку». Можно отправиться в библиотеку доступ к полкам с книгами свободный. Можно немало интересного найти в пионерской комнате. Тут и шахматы, и шашки, и куча головоломок, да таких, что битый час ломай голову и не сообразишь, как, например, в маленькое кольцо просунуть большую фигуру. Тут и подшивки газет, журналов, и аквариум с рыбками. Много занятных вещей…

Но если кого грызет забота, у кого тяжело на душе, то лучше всего заняться каким-нибудь делом. Андрей это на себе испытал. Приходя на занятия кружка «Умелые руки», он забывал обо всех своих невзгодах. Шуршание рубанка, повизгивание пилы, стук молотков, гул мотора электросверла, озабоченные голоса ребят были лучшей музыкой для него, а запах столярного клея, лака, жженой паяльной кислоты и свежих березовых стружек — лучшими запахами на свете.

Руководил кружком преподаватель столярного дела Иван Акимович Мудрецов. Ребята между собой звали его Мудрец. Другого имени не признавали — Мудрец, и все! Средних лет, сухонький, невзрачный, он никогда не повышал голоса, объяснял коротко, без лишних слов. Совсем незаметный с виду, простой человек, — однако ребята преклонялись перед ним. В мире, казалось, не было такого дела, которого бы не знал Иван Акимович. Все было известно ему — и как приготовить паяльную кислоту, и как деталь из обыкновенной фанеры довести до зеркального блеска или сделать такой, что не отличишь от бронзы. Знал он, как в одну секунду наточить ножницы, как из бутылки с помощью обрывка шпагата сделать одновременно стакан и воронку, как обрабатывать и склеивать органическое стекло. Перечислить все, что знал и умел Иван Акимович, невозможно.

В кружке занималось больше тридцати человек. Иван Акимович не сдерживал фантазии ребят. Каждый делал такую вещь, какую хотел. Одни выпиливали простенькие рамки. Других привлекала более сложная работа: шкатулки, резные полочки, чернильные приборы. Третьи мастерили игрушечную мебель. Некоторые, по просьбе учителей физики и химии, трудились над различными моделями и приборами. Толя Лужков задумал неимоверно трудное дело: катер, управляемый по радио. Ребята пробовали отговаривать Толю, уверяли, что ничего с этой затеей не получится, но он сказал: «Посмотрим».

Андрей взялся делать макет паровой турбины. Конечно, по сравнению с Толиным катером его паровая турбина, что телега против «Волги». Однако согнуть из жести тонкую разъемную трубочку, запаять ее и вмонтировать в пустую консервную банку, собрать колесо турбины с двенадцатью лопастями — все это оказалось чертовски тонкой работой. Но зато какой увлекательной работой! Даже в те дни, когда кружок не работал, Андрей приходил в мастерскую и что-то паял, точил, привинчивал. Все свободное время уходило на это. Теперь он лучше понимал Олега Шилова, который всегда куда-то спешил, вел счет каждой минуте и часто повторял где-то вычитанную фразу: «Даже реки можно повернуть, но время — никогда». Олег многое успевал сделать. Мало того, что отлично учился и замечательно фотографировал, он ещё находил время читать книги, посещал занятия в математическом кружке и духовом оркестре. Иногда появлялся и среди ребят кружка «Умелые руки». Над чем он трудился, Андрей не знал. Олег высверливал в тонких палочках отверстия, потом распиливал палочки на дольки.

Однажды Андрей, избегавший в последнее время Олега, все же спросил, что он мастерит. Тот загадочно улыбнулся:

— Это секрет. Сделаю — покажу.

Очень деловым человеком был Олег Шилов. Этой деловитостью, энергией он заразил и Кравчука. Иван тоже стал важной персоной. Повсюду ходил с фотоаппаратом через плечо и с таким выражением лица, словно озабочен государственными обязанностями. Фотографируя воспитанников, строго говорил:

— Никаких улыбочек! Снимаю для истории! — И чтобы ни у кого не оставалось сомнений, добавлял: — Почетное пионерское поручение! Мне доверено создание фотолетописи истории интерната!

И солидность сразу появилась у него, в голосе — басовые нотки. И плечи меньше сутулил, голову не опускал. Выражаться стал туманно, намеками. Когда на днях Андрей исправил по геометрии тройку на пятерку и его в «лунной диаграмме» с легковой машины пересадили на реактивный самолет, Иван покровительственно и туманно заметил:

— Ого, братец! За родителями хочешь угнаться?

— За какими родителями?

— Ну-ну! Знаем! — сказал Кравчук и, растопырив пальцы, сунул их Андрею под нос. — Видишь, какие руки?

— Обыкновенные.

— Не обыкновенные, а желтые. От проявителя. На тебя работаю. Понятно?

Абсолютно ничего понятного не было для Андрея в словах Ивана. Но расспрашивать не стал. Мало ли чего взбредет тому в голову!

В субботу Андрей не успел закончить паровую турбину. Взял ее домой. Он провозился целое воскресенье, но все же наладил. Опробовали вместе с Нинкой, которая не отходила от брата. Налив в котел горячей воды и соорудив под ним что-то наподобие спиртовки, Андрей начал кипятить воду. Нинка пришла в восторг, когда из тонкой трубочки показалась слабая струйка пара. Струйка окрепла, распрямилась и ударила в согнутую лопасть турбины. Колесо дрогнуло, повернулось и пошло крутиться! Со свистом вылетавшая струйка пара толкала лопасти так сильно, что их нельзя было уже рассмотреть — сплошной серебристый круг. Турбина работала!

Вечером Андрей мог бы продемонстрировать ребятам свою модель, но постеснялся. Еще подумают — хвастается. Зато на другой день в мастерской он запустил ее на полную мощность. Ребята только ахнули. Даже сам Иван Акимович признал, что работа выполнена аккуратно и чисто.

Лишь Толя ничего не сказал. Постоял с минуту и пошел на место. Андрея это задело. Его простенькая турбина, конечно, не катер, управляемый по радио, но разве он мало повозился с ней!

— Ну, как моя турбина, понравилась? — подошел он к Толе.

— Ничего, — ответил тот, и взялся было за напильник, но вдруг склонил голову и положил руки на тиски.

— Что с тобой? — Андрей вмиг забыл о турбине.

Толя не отвечал. Наконец снял с тисков руки, покрепче зажал деталь и принялся опиливать ее.

— Нет, правда, случилось что?

— Потом скажу, — тихо обронил Толя.

Сказал он об этом вечером, в спальне. Отведя Андрея к окну, вынул из кармана конверт и глухо произнес:

— Прочти.

На листке бумаги неровным почерком было написано:

«Дорогой товарищ директор! Пишет вам мать Толи Лужкова. Спасибо вам, товарищ директор, за сына. Хороший он у меня растет, заботливый, не нарадуюсь на него. Большое спасибо. Я теперь спокойна за Толю. Он мне рассказывал о вас. Хороший вы человек, дай бог доброго здоровья вам. А сама я, наверно, уже не встану. Болезнь у меня неизлечимая. Хоть врачи и говорят, что поднимусь на ноги, — я не верю. Еще раз от всего сердца благодарю за сына.

Зинаида Лужкова».

— Вот, — тяжело проговорил Толя, — написала такое письмо. Сказала, чтобы директору передал.

Толя отвернулся к окну. Смотрел в темень, молчал. Пряча конверт, сказал:

— Исхудала. Бледная. Ничего кушать не хочет…

— Ты не расстраивайся, — тронул его за плечо Андрей. — Может, и выздоровеет. Врачи же говорят, что поднимут на ноги.

— Это ей говорят… Рак у мамы.

И такая в его словах послышалась боль, что Андрей вдруг ясно понял, какое у Толи большое, огромное горе. И от этого собственные переживания, мысли о том, что у него неродная мать, показались маленькими и ненужными. А если быть до конца честным, разве скажешь, что мать его плохая? Разве она когда обижала его, ругала понапрасну? Нет, не обижала, не ругала. Так и нечего ему хныкать. Вот у Толи действительно горе. И ничем тут уже не поможешь.

— Толя, — тихо сказал Андрей, — идем в спальню. Уже поздно.

Андрею жмут руку

Олег, по мнению Андрея, вел себя в это утро странно. Вскочив с кровати и сбросив майку, он неожиданно подмигнул Андрею и сказал:

— Может, побегаем, а?

И хотя Андрей отказался, пробормотав, что не такое это большое удовольствие — носиться, будто сумасшедший вокруг общежития, но Олег на него не обиделся. В столовой, разнося порции рыбы, спросил:

— Поджаристую любишь? Или не особенно?

Такое откровенное внимание Олега и радовало и беспокоило Андрея. Завтракая, он украдкой посматривал на его остроносое, некрасивое лицо, на черные цыганские волосы и не мог понять, с чего это он такой, любезный. Опять какую-нибудь неприятность готовит? Вроде бы не похоже. Он не из тех, кто любит злорадствовать и ехидничать.

В школе Олег вконец озадачил Андрея. Подошел к нему и, пожимая руку, проговорил:

— Поздравляю!

— С чем это? — настороженно спросил Андрей.

А тут и Кравчук тянет пятерню:

— Он еще ничего не знает! Здорово! Идем — покажем! Эй, ребята, кто с нами? Интересные вещи увидите.

Охотников смотреть интересные вещи нашлось много. Спускаясь по лестнице и решительно ничего не понимая, Андрей с беспокойством спрашивал:

— А куда идем? Зачем?

— Не бойся! — смеясь, ответил Олег. — Думаешь, только для фотоокошка умеем снимать!

На первом этаже они свернули к пионерской комнате. Сразу же за щитом-выставкой лучших изделий воспитанников в глаза бросился высокий узкий плакат: «Остановись! Прочти! Запомни!» Дальше висели диаграммы с рисунками и яркими стрелами, устремленными круто вверх. За диаграммами шли портреты. Над ними — лозунг: «Трудом они славят Отчизну!» С портретов смотрели прославленные герои труда — прядильщица Валентина Гаганова, шахтер Николай Мамай, кукурузовод Евгения Долинюк. Потом шли портреты передовых людей их области и города. Молодые лица и пожилые, мужчины и женщины. И вдруг Андрей остановился. Рядом с портретом старичка с седой бородкой, по виду ученого, висел другой портрет. И с него на Андрея смотрела мать. Ошибиться было невозможно. Те же глаза, нос, волосы. Да вот и подпись: «И. Ф. Королева. Работница швейной фабрики № 2. Член бригады коммунистического труда».

— Сразу видно — узнал, — улыбаясь, сказал Олег. — Ну, напрасно поздравлял? То-то! — И Олег опять пожал Андрею руку.

И тут все ребята, что стояли рядом, принялись тискать его руку, поздравлять и говорить: «Вот это да! Сила! В коммунистической бригаде!» А Иван Кравчук всем показывал желтые пальцы и хвастался:

— А он не верил! Говорю ему: знаменитую мамашу твою проявляю, а он — ноль внимания. А что, плохой получился портрет? Сами увеличивали, печатали, ретушировали!

В те первые минуты Андрей еще не мог ясно понять свое новое положение, положение человека, имеющего знаменитых родителей. Он просто был удивлен, растерян, ему было приятно, что ребята поздравляют его, хлопают по спине и с одобрением говорят: «Смотри-ка, а скромничал, молчал!» Но постепенно Андрей все больше начинал осознавать сладкую прелесть славы. Хотя и чужой славы, но отблески которой все же падали и на него. На переменке к нему подошла Светлана и сказала с радостным удивлением:

— Значит, твоя мама на швейной фабрике работает? Шьет? Вот хорошо! А можно, мы когда-нибудь пригласим ее в интернат?

Ему доставило удовольствие ответить Светлане:

— Пожалуйста.

Потом в коридоре Андрея остановила англичанка и, положив ему на плечо пухлую руку, заговорила, чуть, задыхаясь (у нее было больное сердце):

— Я очень довольна, что у вас такая замечательная мать… Передайте ей наилучшие от меня пожелания… Я совсем еще девочкой, помню, тоже мечтала, стать портнихой… Впрочем, жизнь сложилась иначе… Но я и сейчас с удовольствием посвящаю свободные часы этому занятию…

А Сонечка перед началом урока спросила:

— Это правду говорят, что у тебя знаменитая мать? Кто она?

— Разве не знаешь? — сказал Митяй. — Заслуженная артистка!

— Король! Правда? — Сонечка широко раскрыла голубые глаза.

— Никакая не артистка, — ответил Андрей. — На швейной фабрике она работает.

Сонечка не произнесла своего обычного «Фи!», но по выражению ее лица Андрей понял, что она разочарована. Он упрямо повторил:

— Швеей работает. Обыкновенной швеей.

— Очень приятно, — равнодушно сказала Сонечка.

Важное поручение

Во двор высыпали все интернатовцы. Еще бы! Поздняя осень не часто радует теплыми днями. А сегодня день был чудесный! Будто весной, пригревало солнышко, нарядно синело над головой небо. По территории разносилась какая-то знакомая музыка. Это по школьному радиоузлу передавали музыкальную викторину. Несмотря на то что победителям викторины были обещаны призы, желающих получить их было, кажется, не так уж много. Разве только девочки, тихо сидевшие у пруда, прислушивались и гадали, что это за музыка, кто ее сочинил? Другие же были слишком поглощены своими делами, чтобы замечать что-то кругом. Некоторые девочки, обнявшись, ходили парами и секретничали. У девочек — тем более, когда их двое, — всегда найдутся секреты. Другие, пригревшись на солнышке, читали.

На площадке, между мастерскими и общежитием, носились неугомонные футболисты. В воротах пятого «Б» стоял черноглазый Сенька в кожаных перчатках и кепке с козырьком, надвинутым на самые глаза. У городошников тоже шло жаркое состязание. Оттуда доносился сухой треск палок. Даже Митяй, обычно слонявшийся без дела, примкнул к городошникам. Около баскетбольных щитов стайками вились мальчишки — бросали мяч в корзину. Было шумно и у волейболистов. Здесь седьмой «Б», вызвав на единоборство восьмиклассников, упорно старался завоевать нелегкую победу. Получив от Олега высокую подачу, Андрей подпрыгнул и послал сильный мяч в угол площадки. Довольный ударом, Андрей, улыбаясь, отошел на шаг от сетки, присел и в ту же секунду услышал свою фамилию. Так и есть: директор интерната зачем-то вызывал Андрея по радио.

Андрей испугался. Он сразу подумал и о Сеньке, и о Зубее, и о ключах.

Из репродукторов снова лилась приятная музыка, а воспитанник Королев шагал по вызову директора и не слышал ни музыки, ни голосов ребят. Что сказать директору? Как оправдаться? Нет, отрицать, все отрицать…

В дверь кабинета Сергея Ивановича он постучал так тихо, что думал — не услышит. Однако из-за двери тотчас раздалось: «Да-да! Войдите!» И снова — знакомый кабинет, где недавно Андрей держал ответ перед своими строгими товарищами. Что-то ждет его сейчас?

— Здравствуй, Королев!

И по тону, каким он произнес это «здравствуй», Андрей понял: страшного ничего не будет.

— Поздравляю! — сказал Сергей Иванович. — Слышал. Видел. Очень приятно! Да-а, замечательный человек твоя мать. Она недавно рассказывала Раисе Павловне про свою жизнь. Поразительно! Всех потерять в войну — мужа, детей…

— Детей? — недоумевая, повторил Андрей и вдруг почувствовал странное волнение.

— Ты разве не знаешь? Была у нее семья, дети — Оля и Андрей. Их бомбой на ее глазах убило. — И, подойдя к ошеломленному Андрею, директор положил ему на плечо руку. — Попроси Ирину Федоровну рассказать тебе. Это ты обязательно должен знать. Знать, что за человек твоя мать, кому ты жизнью обязан. — Сергей Иванович помолчал. — Да, сильный она человек. Столько вынести и не пасть духом. Еще и детей взять на воспитание, заменять им мать. Это подвиг. Иначе и не назовешь.

Директор прошелся по кабинету, серьезно взглянул на воспитанника.

— Гордись, Андрей, матерью. А от меня передай ей большой привет. — Затем, усевшись на диван, Сергей Иванович произнес: — Я вот еще о чем хотел поговорить с тобой… Да ты садись, вот сюда, поближе.

Андрей, взволнованный словами Сергея Ивановича, сказанными о его матери, опять насторожился: «О чем он хочет говорить со мной?» — и тихонько опустился на краешек дивана.

— Слышал я, — сказал Сергей Иванович, — что ты неплохо ладишь с малышами. Даже пики им какие-то сделал для уборки листьев. Верно это?

— Вообще, сделал, — немного смутился Андрей. — Только что это — пустяки…

— Скромничаешь, — улыбнулся директор. — Ну, ладно, ближе к делу. Ты Рому Буряка из вашего подшефного класса знаешь?

— Ромку? — оживился Андрей. — Как же, знаю. Сорви-голова.

— Именно — сорви-голова. Рос без отца. Мать весь день на работе, внимания не уделяла. Вот и разболтался до последней степени. И сюда пришел — сладу нет. Не слушается, дерется, учится плохо, на уроках вытворяет что-то немыслимое. Просто не знаем, что и делать с ним. Решил с тобой посоветоваться.

Андрей смутился еще больше, с недоверием поднял глаза на Сергея Ивановича: «Шутит. Директор, и вдруг советуется со мной».

Сергей Иванович, угадав его мысли, сказал:

— Я — вполне серьезно. Мы, конечно, будем выправлять его, но нам нужна помощь. Рассчитываем на тебя.

— Значит, я должен шефствовать над ним?

— Больше, чем шефствовать. Надо взять его под особый, личный контроль. Я понимаю, это трудное задание, но, мне кажется, кое-чего ты смог бы добиться. Так согласен помочь?

— Я попробую, — нерешительно произнес Андрей. — Он парнишка хоть и балованный, но смышленый.

— Прекрасно. Я надеюсь на тебя. А мальчика надо выправлять. И как можно скорей… — Директор помолчал, прищурил глаз, будто решая в уме сложный пример, затем усмехнулся и доверительно взглянул на собеседника. — Тут, видишь, еще такое дело… Этого можно бы и не говорить, да ладно, ты уже большой, все понимаешь — скажу. Рома без отца рос, а теперь будет у него отец. И, кажется, человек очень порядочный. На днях ко мне приходила мать Ромы. Интересные вещи рассказывала. Она сиротой росла и, как говорится, всякого повидала. И вот встретился ей теперь человек, который, как она выразилась, «всю жизнь ее перевернул и глаза открыл на хорошее». Два часа она сидела тут, рассказывала. Будто, говорит, на свет заново родилась. В людей поверила, в хорошее, а главное, в себя поверила. Даже учиться снова собирается… Вот она мне и задала задачку. «Я же, говорит, теперь со стыда сгорю, если Рома будет так вести себя при Льве Васильевиче» (это будущий муж ее). Да-а, — протянул Сергей Иванович. — Вот какое в жизни бывает.

Он задумался, глядя перед собой, потом взъерошил пальцами густые русые волосы и добавил:

— И она права. Раньше с этим мирилась, потому что не понимала, безразлично было, а теперь сына хочет видеть уже не таким — лучше. Видишь, какую нам с тобой задачку задала. Нелегкая. А решить надо. Решим?

— Попробуем, Сергей Иванович, — солидно, как и подобает взрослому, ответил Андрей.

Сергей Иванович посоветовал, с чего лучше начать, как держать себя с Ромой, сказал, что, если трудно будет, пусть, не стесняясь, заходит. Напоследок предупредил:

— Разумеется, все, что я тебе говорил о матери Ромы, должно остаться между нами… — Да, кстати, — вспомнил директор. — Преподаватель физики показывал твою модель турбины. Хорошо сделал. Я и не знал, что ты такой мастер!

Андрей от удовольствия покраснел.

— А теперь можешь идти отдыхать, — вставая с дивана, сказал Сергей Иванович. — Ты, кажется, в волейбол играл? Поспеши, — улыбнулся он, — как бы там без тебя восьмиклассники не разделали вас под орех. А матери передай большой привет. Не забудешь?

— Обязательно передам, Сергей Иванович! До свидания! — радостно сказал Андрей и вышел из кабинета.

Салют!

Делегация французских учителей интересовалась решительно всем. Учителя побывали в общежитии, заглядывали в спальни. В столовой, увидев дежуривших шестиклассников, которые мыли после обеда посуду, они одобрительно заговорили о чем-то между собой, а высокий рыжеватый мужчина в желтом берете, заходя то с одной, то с другой стороны, щелкал затвором фотоаппарата, улыбался и благодарил: «Мерси, мерси». Посетили гости и животноводческую ферму интерната. Осмотрели крольчатник, птичник с курами и важными индюшками, свинарник. Учениками четвертых классов везде была наведена такая чистота, что француз в желтом берете израсходовал целую катушку фотопленки.

Делегацию сопровождало человек сорок интернатовцев. Была среди них и Светлана Пащенко. Она изучала французский язык, имела по нему твердую пятерку, и теперь ей было страшно интересно — сможет она хотя бы что-нибудь понять из того, что говорят иностранцы. Но как Светлана ни прислушивалась — разобрать почти ничего не могла. Только иногда улавливала отдельные знакомые слова и по ним смутно догадывалась, о чем идет речь. Светлана расстроилась: какая же она после этого отличница и гордость школы, как не раз повторяла учительница французского языка Вера Петровна.

Но все-таки не напрасно ее хвалила учительница. Когда, набравшись храбрости, Светлана подошла к худенькой женщине в очках и, красная от смущения, спросила по-французски, как ее зовут, иностранка до того обрадовалась, что обняла Светлану и что-то быстро сказала своим коллегам. Те окружали Светлану, ласково посматривая на нее и оживленно переговариваясь. А женщина в очках на ломаном русском языке сказала:

— Я называюсь Элиза. Элиза Шанто. — И она погладила Светлану по голове. — Ты… любишь французский язык? — спросила она.

Вера Петровна, стоявшая тут же, конечно, не удержалась, чтобы не похвастаться перед гостями своей лучшей ученицей.

— О! О! — с восхищением восклицали французы.

— Ты… хорошая девочка… Красивая… Похож моя девочка. Она называется Лилит… Она учится колледж, то есть школа.

Услышав о Лилит, Света обрадовалась. Она несколько секунд покусывала губы, соображая, как правильно построить фразу. Потом, набрав побольше воздуха, храбро приступила к трудному делу. И гости поняли, что она сказала. Чудесно! Эта очаровательная русская девочка желает переписываться с дочерью Элизы Шанто! Сама Элиза Шанто была в восторге от предложения Светланы. Она написала в блокнотике свой адрес и, вырвав листок, с удовольствием подала его девочке.

— Пожалуйста! — ослепительно сверкая зубами, сказала она. — Лилит будет радость… Большой радость…

— Счастливая Светлана медленно прочитала:

— Марсель… — И вдруг, забыв о французском языке, радостно сказала: — Я обязательно напишу! Обязательно, обязательно!

Побывали французские учителя и в мастерских, где ребята трудились над транспарантами к празднику Октября. Затем все направились в школьный корпус. Там Андрею снова пришлось пережить волнующие минуты, потому что Сергей Иванович, ознакомив иностранцев с выставкой работ учащихся, повел гостей к развешенным на стене диаграммам и портретам героев труда.

— О, Гаганова! Знаю! Знаю! — закивала головой Элиза Шанто. — А это кто?

Вера Петровна, называя имена героев, дошла до портрета Королевой. Заметив в толпе Андрея, Сергей Иванович подозвал его.

— Это его мать, — сказал он, похлопав смущенного Андрея по спине.

Переговариваясь, иностранцы с интересом рассматривали Андрея. Элиза Шанто, поправив очки, внимательно взглянула на портрет, потом на Андрея и улыбнулась:

— О, русские говорят: капли две воды.

Андрей невольно улыбнулся ее ошибке. Ведь он вовсе не похож на мать. Но если она считает, что похож, — пожалуйста, он только рад.

— Твой мама, — продолжала француженка, — есть артист?.. Доктор?..

Андрей помотал головой.

— Шьет она. Швея. — Увидев, что женщина недоуменно пожимает плечами, он покрутил рукой, показывая, как шьют на машинке. — Понимаете, шьет. На фабрике.

— О! — догадалась француженка, — Фабрик. Делает костюм… фасон… Это хорошо. Очень хорошо.

Потом она опять взглянула на портрет и добавила:

— Твой мама — наш салют! Понимаешь? Французкий люди — салют.

— Да, да, — ответил Андрей. — Передать от вас привет. Понимаю.

Я помогу тебе

Андрей со счета сбился — сколько этих приветов передавать матери. От французских учителей — раз, от директора — два, от англичанки — три. А когда в субботу собрался идти домой, то об этом же просили и Леонид Данилович, и Раиса Павловна, и Светлана. Еще — Олег, Дима, Кравчук, Гусева… Всех не упомнишь…

С чувством радостного нетерпения и какой-то озабоченности подходил на этот раз Андрей к родному дому. Как теперь смотреть на мать? Раньше все было просто: «Принеси!», «Хочу есть!», «Дай на кино!» О матери как-то и не думал. А если и думал, то больше о том, как бы похитрей соврать, почему едва не ночью явился из школы. Или беспокоился, чтобы не услышала запаха водки или табака. А теперь?.. Теперь иначе должно быть…

Взбежав на четвертый этаж, Андрей постучал в дверь. Открыла мать. Такая же, как всегда: ласковая и немного суетливая, в своей ситцевой косынке. И все же она была другая. Или только казалась ему другой?

— Ты что так смотришь, Андрюша? — чуть удивленно спросила Ирина Федоровна. — Проходи. Мы ждем тебя.

Он проговорил, волнуясь:

— Здравствуй… — Хотел добавить «мама», но язык не послушался. Сколько времени не называет ее этим словом. Как-то разучился и в последние годы привык обходиться без этого теплого, хорошего слова — «мама».

Андрей разделся, прошел в комнату, поднял на руки Нинку, которая по обыкновению лезла целоваться.

За чаем Нинка, как всегда, трещала о своих новостях, хвастала, какие выучила стихотворения к празднику Октября, и, выйдя на середину комнаты, громким голосом декламировала их. Андрей же посматривал на мать, и как-то не верилось ему — неужели это ее портрет висит в школе? Да, надо же сказать о портрете, о том, сколько ей приветов напередавали. И попросить рассказать о себе, о том Андрее, убитом бомбой. «Ты жизнью обязан», — повторял он слова Сергея Ивановича и, волнуясь, никак не мог начать разговор.

Когда Ирина Федоровна сказала Нинке, что, может быть, хватит тараторить, она просто рта не дает Андрюше раскрыть, — он неловко проговорил:

— Выставку у нас в школе открыли. Диаграммы всякие о семилетке, портреты героев труда. Там и твой портрет.

— Да ты что! — испугалась Ирина Федоровна. — Мой портрет? Это для чего же?

— Твой. Сам видел! Там еще написано, что ты в бригаде коммунистического труда.

— Это-то правильно. В конце прошлого месяца присвоили нам звание.

— А я и не знал. Ты мне ничего не рассказывала.

— Так что ж, Андрюша, рассказывать, — вздохнула Ирина Федоровна. — Ты не особенно интересуешься. Сам никогда ни о чем не спросишь. Ну, а к слову как-то не пришлось.

— И еще приветы тебе передавали. От директора, воспитателей, ребят. И от французов тоже.

— От французов? — удивилась мать.

— Делегация к нам приходила. Ну, директор показал твой портрет. А они, значит, привет передали. Сказали, что от французских людей.

— Смотри-ка! — развела руками Ирина Федоровна. — Даже от французов. Вот до чего дожила!

— А знаешь, как о тебе директор сказал? — не удержался Андрей. — Он сказал, что твоя жизнь — подвиг. Так и сказал. Это потому, что ты детей в войну потеряла и мужа. А потом нас взяла на воспитание. Расскажи об этом, а?

Ирина Федоровна вздохнула:

— Это рассказ не короткий. Устанете слушать.

— Все равно. Расскажи, расскажи! — потребовала Нинка, усаживаясь матери на колени и звонко целуя ее в щеку.

— Хоть чай бы допила, стрекоза, — улыбнулась Ирина Федоровна. Обняв Нинку, она сказала: — Ну, если хотите, так слушайте…

Она рассказывала тихо, спокойно, лишь по временам слегка запинаясь. А в широко раскрытых глазах Нинки, устремленных на мать, то и дело показывались слезы. Она всхлипывала и теснее прижималась к матери. Андрей тоже не сводил с ее лица сухих, блестящих глаз. И были минуты — он задыхался: к горлу подступал комок. Огромное чувство жалости, благодарности и любви охватило его. Но что он может сказать ей, чем отблагодарить? И вдруг обожгла страшная мысль — что будет с матерью, если она узнает о Зубее, о футболистах, о ключах?..

Заканчивая свой рассказ, Ирина Федоровна мельком взглянула на сына. Он сидел, низко опустив голову, и крутил в руках чайную ложечку.

Когда встали из-за стола и мать начала собирать посуду, Андрей, смущаясь, сказал:

— Я помогу тебе.

— Да зачем же! — запротестовала она, но всю ее так и обдало теплом от этого первого, еще робкого внимания сына.

В ту ночь Ирина Федоровна долго не спала. И опять вспоминала всю свою нелегкую жизнь, погибших детей, мужа. Неспокойное, прерывистое дыхание спящего Андрея возвращало ее к действительности. «Ведь он у меня чуткий, хороший. Я же знаю. Ну, ничего. Кажется, на поправку пошел», — с радостью думала она о сыне.

Утром Андрей вымылся до пояса под краном, растерся полотенцем. А потом, когда Ирина Федоровна за чем-то ушла к соседке, жившей этажом ниже, он стал выговаривать сестренке:

— Настригла бумаги, намусорила, а подмести за собой и не думаешь. Надеешься, что мать уберет. Будто самой трудно! Дай-ка веник… Смотри, как это делается… Ну, а теперь сама попробуй. Да не тычь веником! Ровно мети… Вот так, так, уже получается…

Как только мать возвратилась, Нинка принялась хвастаться: она подметала в комнате! Ее Андрюша научил!

— При чем тут научил! — оборвал он. — Раз намусорила — сама должна догадаться убрать. Няньку, что ли, приставить к тебе!

После завтрака он разогрел в баночке засохший гуталин и принялся чистить ботинки.

— Куда-то собираешься? — спросила мать.

— Воскресник у нас сегодня по сбору металлолома. Специально для новой железной дороги в Сибири.

— Вот оно что! — сказала Ирина Федоровна. — Что ж, иди. Нужное дело.

Простившись с матерью, Андрей сбежал с лестницы и в дверях парадного едва не столкнулся с Прасковьей Ульяновной.

— Здравствуйте, бабушка! — весело сказал он.

— А, здравствуй, касатик, — совсем, кажется, не радуясь неожиданной встрече, ответила она.

— Как живете, бабушка?

— А-а, — отчего-то вздохнула Прасковья Ульяновна и с тяжелой сумкой в руке пошла к лестнице.

«Что это она такая невеселая? — подумал Андрей. Вспомнив, что еще не видел Евгении Константиновны после возвращения из Крыма, он удивился: — А я ведь забыл зайти к ней!»

Фотография

К празднику Октябрьской революции четырем пионерским отрядам интерната присвоили почетное звание «отряда — спутника семилетки». Первым среди лучших был назван отряд шестого «А». Тот, что отличился по сбору металлолома. Другие классы собирали по двести — триста килограммов, а шестиклассники — полторы тонны!

Когда отряду шестого «А» присваивали звание «отряда-спутника», многие ворчали: где же справедливость, это бы каждый так мог получить звание! А ворчали вот почему. Пока ребята из других классов шныряли по дворам, выискивали старые тазы, ведра, прогоревшие печные колосники, пока ходили по квартирам и вели переговоры с хозяевами, убеждая их освободиться от ненужного хлама, — в это время во двор интерната вкатилась новенькая трехтонка. Из кабины выскочил сияющий вихрастый парнишка, а из кузова — его дружки, тоже сияющие, веселые. Это были ребята из шестого «А». В одну минуту борт машины был открыт, и на землю с тяжким лязгом повалились пудовые муфты, старые рессоры, погнувшиеся автомобильные оси.

Так шестиклассники утерли нос остальным ребятам.

Они были страшно горды этим и показывали точные расчеты, по которым получалось, что их металла хватит на девять метров знаменитой сибирской трассы. Другим ребятам оставалось только завидовать или ворчать:

— Работали бы наши отцы на автобазах — мы бы на целый километр навозили железа. А то подумаешь, отличились! За это и «спутника» им присвоили!

Но лучше бы ворчунам помолчать!

Если говорить честно, то звание «отряда-спутника» шестой «А» получил совсем не за это. Где самая образцовая дисциплина? У них. Где нет двоечников? Тоже у них. Кто лучше всех несет дежурство? Опять же они. Их отряд самый дружный, веселый и трудолюбивый. Они и потрепанные книги в библиотеке привели в порядок, и объявили войну подсказке, и стряпать научились. Проводили даже отрядный конкурс на самый вкусный и красивый пирог.

Вот им и присвоили почетное звание и признали победителями в школьном конкурсе чистоты!

Так и не пришлось Олегу Шилову полететь на самолете. Даже и на билет в оперный театр не мог рассчитывать. Вторая премия досталась хотя и седьмому классу, да только другому, из которого он когда-то ушел.

Но стоит ли жалеть об уходе? Ведь они не какие-нибудь перебежчики, они — добровольцы, как на войне. И разве малого добились? Обождите, объявят новый конкурс — они еще покажут себя!

Присвоение отрядам почетных званий было обставлено празднично. На торжественной линейке всей дружины, под грохот барабанов вынесли алое пионерское знамя. После сдачи рапортов выступала старшая пионервожатая. Голос ее звенел так сильно и говорила она так хорошо, что мороз подирал по коже и останавливалось дыхание.

Затем в актовом зале перед ребятами выступил старый большевик, когда-то лично видевший Ленина. Он был совсем седой, но держался прямо. Он говорил о тяжелой жизни при царе, о революции 1917 года, о Ленине. Ребятам, которые не застали даже Великой Отечественной войны, а о царе знали только по книгам, трудно было представить, что этот седой, низенького роста человек и на царской каторге был, и участвовал в маевках, и пережил целых пять войн.

Свое выступление старый большевик закончил так:

— Когда я смотрю на вас — молодых, здоровых, счастливых, то думаю: не напрасно народ принес такие жертвы, не напрасно гноили нас на царских каторгах. В вас мы видим свое будущее. Вы построите такую жизнь на земле, которая достойна человека. Коммунистическую жизнь!

Старому большевику горячо аплодировали.

Потом Олег фотографировал его вместе с ребятами. Был там и Андрей. Сначала он не хотел фотографироваться, но Светлана так по-приятельски закивала ему головой, что он не устоял и пристроился рядом с ней.

Вечером Андрей собирался отправиться в мастерскую, но вместо этого почему-то сам напросился у Олега пойти к нему в фотолабораторию. Пленку Олег проявил еще днем, и сейчас, сидя в полутемной комнате, чуть освещенной красным фонарем, приготовился печатать карточки.

Первый снимок они рассматривали вместе, при зажженном свете. Олег — придирчиво: хорошо ли вышел старый большевик, нет ли ребят с закрытыми глазами, не слишком ли серый фон. Андрей же смотрел на себя и Светлану. Они получились совсем маленькие, потому что стояли в последнем ряду.

— Можешь отпечатать для меня карточку? — спросил Андрей.

— Хоть две.

Между прочим, здесь, в фотолаборатории, Андрей узнал и тот «секрет», о котором говорил Олег в мастерской. На полочке стоял деревянный, составленный из ровных долек желтый ослик. С хвостиком, кожаными ушами и зелеными глазами-бусинками.

— Что это? — показал Андрей на ослика.

— Разве не узнаешь? Это самое послушное животное на свете. — Олег что-то нажал у ослика внизу, и тот наклонил голову, потом присел на передние ноги. Олег скомандовал: — Голову вверх! — И голова ослика послушно вздернулась.

На это было забавно смотреть. Андрей от души рассмеялся.

— Кому это сделал? — спросил он.

— Ослика для Валюши. У меня две сестрички. А вот — младшей, Танечке. — Олег достал новую игрушку: два выпиленных из фанеры медвежонка сидят у пенька. В лапах у них — топорики. Если дергать палочки то в одну, то в другую сторону, медвежата попеременно наклоняются и колотят топориками по пеньку. — К празднику им смастерил, — сказал Олег. — В подарок.

«А он вовсе не сухарь!» — подумал Андрей.

Неприятное известие

Каникулы! Целая неделя отдыха!

Андрей проснулся по привычке рано — за окнами было темно. Услышав ровное тиканье часов и разглядев полоску света под дверью в кухню, вспомнил, что он дома, лежит на своем диване, что можно пока не вставать, никуда не идти, не спешить. Вообще можно ничего не делать, хоть весь день ничего не делать. Хорошее время — каникулы!

Андрей повернулся на другой бок и задремал. Сквозь сон слышал, как поскрипывала дверь, как шепотом разговаривали мать и Нинка. Он лишь тогда окончательно проснулся, когда Ирина Федоровна тронула его за плечо.

— Андрюша, мы пошли. Завтрак на кухне. Если сейчас будешь вставать, то разогревать не надо — все горячее.

Нет, вставать он еще не будет. Куда торопиться? На то и каникулы, чтобы отдыхать в полное удовольствие. Андрей закрыл глаза, полежал минут пять. Однако спать уже не хотелось. Диван вдруг показался жестким, неудобным, какая-то пружина упирается в бок. Придется вставать.

Не одеваясь, он долго сидел на диване и размышлял: делать зарядку или не делать? В интернате, конечно, не стал бы раздумывать над этим. Там все ясно: пропел горн — надо вскакивать с кровати и вместе со всеми спешить на зарядку. Вместе со всеми. А тут — один. Сам себе хозяин. Правда, в последние два воскресенья он делал зарядку. Но ведь это лишь ради Нинки. Еще говорил наставительно:

— Хочешь жить до ста лет — делай по утрам зарядку.

Нинка в долгу не оставалась:

— А мы тоже в детском саду делаем вот так! — И, уперев руки в бока, высоко поднимая голые коленки, начинала маршировать по комнате.

Так делать сегодня зарядку или нет? Андрей посмотрел на свои крепкие, еще смуглые от летнего загара руки, пощупал твердые бугры мускулов.

«А что это я, в самом деле, расселся, как кисель!» Андрей вскочил, открыл форточку и, как был — в майке и трусах, — добросовестно проделал все упражнения. И сразу проникся к себе уважением. Вот так! Еще и водичкой обольемся! После холодной воды и крепкого растирания он почувствовал себя бодрым, подтянутым, захотелось что-нибудь делать. Ну, где какие непорядки? Ага, цветы! Хотя и не очень сухая земля, но полить не мешает. Что еще? Пол подмести? Не надо — чистый. А это что? Андрей посмотрел на Нинкину целлулоидную куклу Наташу. Когда-то это была настоящая красавица. Нинка спать без нее не ложилась. А теперь это и куклой нельзя было назвать. Будто злой Карабас-Барабас за что-то подверг Наташу страшной казни. Голова, руки, ноги, туловище — все лежало отдельно. Ясно — оборваны резинки. Поправим! Через полчаса с помощью резинки, спичек и вязального крючка он вернул кукле жизнь. Наташа снова могла сидеть, стоять, поднимать руки. Вот обрадуется Нинка!

Позавтракав, Андрей отправился на улицу. На лестничной клетке он невольно задержался: из-за дверей соседей слышались неясные голоса, Андрей узнал голос Евгении Константиновны. Слов не разобрать, — наверное, она в столовой. Затем совсем рядом, из кухни, послышался голос бабушки:

— Оттого твердое, — словно оправдывалась Прасковья Ульяновна, — что, видно, бык попался старый…

— Фу! Какие гадости говорите! — Это сказала Евгения Константиновна. Андрей хорошо расслышал ее слова.

Бабушка что-то проворчала в ответ и добавила:

— А с виду мясо как мясо. Кто ж его разберет, что оно старое. Четыре часа варила, и все без толку. Хоть адский огонь под ним разводи.

Прасковья Ульяновна замолчала. Все стихло. Невесело подумав: «Кажется, сердитая», Андрей пошел вниз.

Навстречу ему, быстро стуча каблуками, поднималась молодая женщина в модном пальто. Остановившись возле квартиры Роговиных, она позвонила.

— А-а! — услышал Андрей голос Евгении Константиновны. — Люсик! Как я рада! Проходи, раздевайся!..

— Нет, Женечка, раздеваться не буду. Женечка, я разыскала черную тафту — прелесть! Сейчас же бежим!

Выйдя во двор, Андрей дошел до ворот и остановился. Ждать пришлось недолго. Минут через пять в парадном показалась Евгения Константиновна с приятельницей.

Стоять на месте было неудобно — будто нарочно дожидается, и Андрей неторопливой походкой направился им навстречу. Евгения Константиновна, все такая же легкая, красивая, заметила его и заулыбалась своей ослепительной улыбкой.

— Здравствуй, Андрюша! — сказала она. — О, да ты, кажется, еще вырос! Возмужал. Стал настоящий мужчина.

Как Андрею было приятно это услышать! Он остановился, ожидая, что и Евгения Константиновна задержится. Хотя бы на минутку. Ему хотелось, чтобы она поговорила с ним, спросила, как живет, что нового. Но Евгения Константиновна ничего этого не сказала. Она даже не остановилась, а шедшая рядом приятельница вдруг спросила:

— Ну, хорошо — без выреза, лодочкой, а юбка?

— Юбка, разумеется, узкая, — тотчас ответила Евгения Константиновна. — Только узкая!..

Закусив губу, Андрей смотрел им вслед. Даже не остановилась! Впрочем, чего он ожидал? Тряпки для нее важнее всего на свете… И все-таки ему было грустно.

…Каникулы подходили к концу.

Вот и праздник остался позади. Это был самый интересный и яркий день за все каникулы. К центральной площади города — с трибунами, обитыми красной материей и украшенными флагами, портретами, — стекались праздничные колонны. Интернат шел одним из первых. Знамена, транспаранты, бумажные цветы на длинных палках, звенящая медь оркестров, смех, песни. И они, интернатовцы, пели, шутили, кричали «ура». У Светланы от смеха, песен и свежего ветерка так раскраснелись щеки, так сверкали глаза, что хоть поднимай ее вместо транспаранта и неси, показывай всем!

После праздника Андрей заскучал. Хотелось уже скорее в интернат.

В последний день каникул Андрей видел Васька. Он узнал от него, что перед тем, как неожиданно исчезнуть, Зубей не ночевал дома. И еще Васек сообщил: писем брат не шлет, но недавно к ним приходил какой-то парень и сказал матери, что Зубей жив-здоров и, может быть, скоро вернется домой.

Андрея это известие напугало. Зубея давно нет, Андрей привык к этому, и ему уже стало казаться, что так будет продолжаться вечно. И вот теперь… Острая тревога сжала сердце Андрея.

Власть над металлом

После праздника Никанор Васильевич вывесил объявление о записи семиклассников на курсы токарей и фрезеровщиков. Старый мастер не ожидал, что желающих работать на станках окажется так много.

— И девочки тоже? — удивился Никанор Васильевич. — Ну и времена! А что ж, оно и правильно! — уже с одобрением продолжал он. — Ведь рабочий класс — это основа основ, самая что ни на есть сердцевина. Куда ни глянь, любую вещь возьми — все руками рабочего человека сделано.

Разбив ребят на две группы, Никанор Васильевич каждый день занимался с ними после обеда. Директор школы, придя однажды в мастерскую и поглядев, как Никанор Васильевич командует у станков, сказал ему:

— А ведь мы, Никанор Васильевич, пока не сможем оплатить эти часы.

Старый мастер ответил:

— Я, Сергей Иванович, знаю это. Но что же с ними, шпингалетами, поделаешь? Работать хотят! Да и разве в деньгах только дело? Мне бы и пенсии хватило прожить. Душа моя с ними отдыхает.

Никанор Васильевич отдавался новой добровольной работе с таким увлечением, что можно было лишь удивляться — откуда у этого пожилого человека было столько энергии и любви к ребятам. Он терпеливо объяснял и показывал, как заточить резец и закрепить в патроне заготовку, какая должна быть глубина резания и величина подачи, как уберечься от коварной стружки.

Бедные, старенькие станки! Сколько они потрудились на своем веку! И вот на старости лет опять пришлось впрягаться в работу. Да еще в полную силу. Чуть не с утра до вечера толкутся около этих старых ветеранов быстроглазые ребятишки в пионерских галстуках и крутят, крутят их ручки, без того уже давно отполированные твердыми, мозолистыми руками рабочих. Снова и снова нажимают на кнопку включения. Случалось, кто-то по неопытности загонял резец глубоко в металл. Мотор всхрапывал, в станке что-то стучало, и тогда казалось, не только Никанор Васильевич, но и сам бедняга-станок сердится на маленького, неосторожного хозяина.

— Полегче, ребята! — строго говорил мастер. — Этак можно и внутренности у него порвать. А станок, — как и человек, ласку да подход уважает.

Недели через две Андрей уже без наблюдения мастера работал на токарном станке. Он научился затачивать резцы, по искре определяя твердость стали. А какое это было изумительное чувство, когда он впервые выточил простенькую деталь для физического прибора! Красивая и блестящая, она лежала у него на темной, масляной ладони, и ласковое тепло ее он ощущал не только рукой, но и сердцем.

Не один Андрей испытал тогда это волнующее чувство власти над металлом. У станков трудились Дима, Толя, Олег, Светлана, Лерчик Орешкин. Да и не только они. Даже Леня Куликов — совсем, казалось бы, не подходящий для подобной работы человек — и тот выучился работать на фрезерном станке. И еще как выучился! Сверкающая фреза, послушная его худенькой руке, урча и всхрапывая, вгрызалась в неподатливую сталь с такой яростью, что мелкая стружка, летевшая из-под фрезы, была горяча, как огонь.

Умение работать на станках пригодилось. В мастерские, а также ребятам кружка «Умелые руки», поступало все больше и больше заказов. Мастерили приборы для физического и химического кабинетов, делали полки, вешалки, табуретки, точили городки, ручки для молотков. Разве все перечислишь! Приходит, например, Петя (теперь он уже не замзавом был, а самим товарищем заведующим), приходит и такое задание дает: изготовить тридцать клеток! И возразить ему невозможно — растет кроличья семья! А недавно явился староста и режиссер драмкружка, этакий взлохмаченный и очень самоуверенный человек из седьмого «А». Он потребовал: сделайте дом!

— Настоящий дом? — изумились ребята.

— Настоящий нам ни к чему! — не счел нужным улыбнуться режиссер. — Дом вот такой, в метр высоты. Для кума Тыквы. Поэтому дверь делайте пошире. И чтобы крыша была, стены, окошко. Впрочем, пол и заднюю стену можете не делать, — милостиво разрешил он.

И ему отказать нельзя. Драматический кружок уже не одну неделю репетирует пьесу «Приключения Чиполлино».

Даже Иван Акимович покачал головой, удивляясь такому заказу.

— Раз надо — сделаем, — сказал он.

А Митяй, который тоже пришел сюда — не столько работать, сколько потолкаться среди ребят, — спросил:

— А места в первом ряду будут обеспечены?

— Посмотрим, как справитесь с заказом, — важно ответил режиссер.

Я им докажу!

Наказа Сергея Ивановича о шефстве над Ромкой Андрей не забывал. Он решил занять шалуна каким-нибудь делом.

— Слушай, — с самым серьезным видом сказал Андрей Ромке. — Хочешь, будем делать с тобой космическую ракету?

— Космическую ракету? — замирая, повторил Ромка. — Настоящую?

— Настоящую! — улыбаясь, подтвердил Королев. — Да еще такую, чтобы не сгорела в плотных слоях атмосферы, а опускалась на парашюте на землю. Идет?

О, еще бы! Ромка смотрел на Андрея влюбленными глазами. Он готов был идти за ним куда угодно, делать все, что скажет шеф.

На токарном станке Андрей выточил из деревянного чурбака корпус ракеты и высверлил в нем углубление для стрелы — так, как он видел в «Пионерской правде». Затем они с Ромкой отпилили носовую часть ракеты, выдолбили в ней место для парашюта, закрепили его гвоздиком, а чтобы головка ракеты могла откидываться, скрепили ее с корпусом петелькой и снабдили проволочным противовесом с грузиком.

Ромка два дня не отходил от шефа. Он и столярный клей варил, и чистил шкуркой крылья стабилизатора, и тяжи привязывал к парашюту. А сколько ему пришлось потрудиться, чтобы отыскать космических пассажиров! Было уже холодно, жучки спрятались глубоко в землю, и Ромка целый час без устали орудовал лопатой. Жучков посадили в маленькую кабину и закрыли их там кусочком отмытой фотопленки.

— Они все будут видеть! — радовался Ромка. — Ведь окошко прозрачное!

Из длинной палки вырезали лук, который заменял реактивный двигатель, туго стянули его концы бечевкой и отправились на площадку — испытывать космический снаряд.

Ракета действовала безотказно. Взлетев метров на тридцать — сорок, она переворачивалась, и в ту же секунду над ней вспыхивал красный купол парашюта. Ромка кричал и визжал от восторга. Он и сам пробовал запускать ракету. Получалось не так хорошо, но Андрей успокоил Ромку:

— Ничего, натренируешься — до Луны долетит!

Скоро на площадку, где они запускали ракету, сбежалось много ребят. Среди них Андрей вдруг увидел черноглазого Сеньку.

— Ну, ты сам тут осваивай! — быстро отдав Ромке лук и ракету, сказал Андрей и поспешил уйти.

По берегу пруда ходила Сонечка и будто разговаривала сама с собой. То вдруг останавливалась и поднимала руки, то вскидывала голову, потом шла дальше.

«Репетирует», — догадался Андрей.

— Слушай, звезда экрана, — подойдя к Сонечке, спросил он, — чего это ваш режиссер прибегал в мастерскую? Дом велел строить. Для какого-то кума Тыквы.

— Ай! Не спрашивай меня ни о чем! — замахала руками Сонечка и тут же принялась жаловаться: — Я вообще не понимаю, почему они выбрали эту пьесу. Какая-то сказка. Ходят и говорят огородные чучела: Тыква, Редиска, Горошек, синьор Помидор, солдат Лимошка! Фи! Будто нельзя было выбрать порядочную пьесу! И представляешь — самое возмутительное: меня осчастливили ролью Редиски! Какая-то деревенская девчонка! «Я охотно вам помогу. И моя тачка тоже!» Это самый длинный ее монолог. Во всей пьесе появляется лишь два-три раза. «Может быть, — сказала я, — вы мне предложите роль пса Мастино, чтобы я прыгала по сцене и лаяла, как настоящая дворняжка!» Я им категорически сказала: или мне дают другую роль, или я ухожу из кружка. И знаешь, они мне заявили: кроме роли Вишенки, ничего нет. «Но Вишенка же мальчик! — сказала я. — Дайте мне роль Землянички». — «Земляничку, — говорят, — будет играть Гусева». Король, ты представляешь, почти центральную роль отдать Гусевой! Но я им докажу! Я даже Вишенку так сыграю, что они ахнут! И еще пожалеют, что не дали мне главную роль! Хорошо, я буду мальчиком! Король, — подбоченясь, топнула Сонечка ножкой, — скажи, могу я сыграть мальчика?

Андрей поднял широкие, темные брови:

— Что за вопрос! Ты кого угодно сыграешь!

— Да! Я докажу! Они поймут, с кем имеют дело!

Личным примером

Ракету Ромка делал с удовольствием. А вот заправлять кровать, мыться и чистить зубы категорически не желал. Сначала Андрей пробовал ругать подшефного, однако Ромка не очень-то прислушивался к его словам. А то и вовсе не хотел слушать. Махнет рукой и — бежать со всех ног. Андрей сердился еще больше. Кричал, стыдил, а с Ромки это как с гуся вода. Андрей совсем растерялся. И наверняка краснеть бы ему перед директором, да выручил его… сам Ромка.

Стал однажды Андрей ругать своего подшефного, а этот в ответ:

— Говоришь уши мыть, а сам не моешь! Вот тут-то Андрей по-настоящему и понял, какое трудное задание дал ему Сергей Иванович. Желаешь кого-то научить хорошему, — сам будь хорошим. И нравится не нравится, а пришлось Андрею смотреть за собой. Хоть и трудно было на первых порах, другого ему ничего не оставалось, как воспитывать мальчугана личным примером.

И действительно, дело тогда быстро пошло на лад.

Каждое утро после зарядки Андрей в одну минуту заправлял постель и спешил в спальню первоклассников к своему подшефному.

Вертун и непоседа Ромка в это время обычно стоял с опущенными руками возле кровати и обескураженно смотрел на смятое одеяло и простыню.

— Ну, чего ты? — спрашивал Андрей. — Руки, что ли, пришиты к рубахе? Ну-ка, подними руки. Нет, не пришиты. За чем же остановка? Начинай. Складывай одеяло… Простыню расстели. Так… Теперь заверни ее, натяни ровненько… Подушку поправь…

Когда общими усилиями кровать оказывалась застеленной, Андрей весело спрашивал:

— Вооружение готово? Полотенце, мыло, зубная щетка — ничего не забыл?

В умывальной комнате он заставлял Ромку снять; рубашку и командовал:

— Набирай в руку воды! Лей на себя. Да осторожно, не на штаны лей!.. Вот так, так… Крепче три. И воды не жалей!..

Чтобы Ромка мог видеть, как это делается, Андрей обильно плескал себе на грудь, бока и руки воду, энергично растирался и приговаривал:

— Эх, водичка! Давай, Ромка, смелей! Не бойся воды. От нее здоровей будешь. Вот скажи, если дерево не поливать, что с ним сделается?

— Засохнет.

— Правильно! Вот и поливай себя каждый день — вырастешь с дерево.

Ромка хохотал:

— А где жить буду?

— Специальный дом тебе выстроят. До неба. Хочешь вырасти до неба?

— Угу! — отвечал Ромка и так яростно тер лицо, что казалось, сотрет со щеки родимое пятнышко.

Глядя на Андрея, Ромка вынужден был и зубы чистить, и мыть шею, уши. Но все это делалось под шуточки, подмигивания, и Ромка ничуть не тяготился опекой своего шефа.

Позавтракав, дежурные из седьмого «Б» оставались в столовой. В этом месяце на их обязанности было следить здесь за чистотой, собирать со столов, мыть посуду. Ромка и тут вертелся возле Андрея. Пока тот подметал, он сдвигал стулья, чтобы его шеф мог вымести под столом, а потом снова в порядке расставлял их.

Это время Андрей считал удобным для словесных поучений.

— Воспитательница говорила — опять Валю дергал за косы.

— Всего два раза.

— А зачем?

— Пусть язык не показывает!

— Подумаешь, обидели! И ты бы язык показал. А еще лучше — не обращал бы внимания. Она же девочка, ее и простить можно. А двойку по чистописанию получил?

— Получил, — вздыхал Ромка.

— Видишь! За косы девочек хватать — мастер, а палочку в тетради ровно провести лень!

— Это все «цы». С этой «цы» у меня беда. Учительница говорит, хвостик маленький делайте, как у зайчика, а у меня выходит большой, как у лисы или белки. Ведь у белки тоже хвостик кругленький.

— Ты сказки про хвостики не рассказывай! — обрывал Андрей. — Лучше скажи, почему не стараешься? Из-за такой чепухи двойки получаешь! Думаешь, матери приятно это? Заботится о тебе, беспокоится, а на тебя двойки цепляются, как глупые караси на крючок. Через неделю у тебя именины, гости придут, мать, дядя Лева. Чем их порадуешь? Вот сегодня при мне напишешь страницу этих самых «цы»!

— Целую страницу? — испугался Ромка.

— Ну, ладно, — говорил Андрей, — так и быть, напишешь две страницы.

Ромка, сбитый с толку, открывал рот, моргал, потом начинал хитро улыбаться.

— А ты тоже в это время уроки будешь делать? Тогда и я с тобой. У-у! Я так выучу эту «цы» писать, что лучше всех будет! Учительница сразу пятерку поставит! А когда мамка придет на именины, покажу тетрадку и скажу: «Давай шоколадку!» И дядя Лева пусть дает. Раз он мне отец — пусть дает!

— Чудилка! Ты не для матери, не для отца учишься, а для себя. И нечего выпрашивать шоколадку. Раз именины — значит, подарок тебе обеспечен!

Слово Ромка сдержал. Правда, не пятерку получил по чистописанию, а четверку, но и этой отметкой он страшно гордился.

Разговор равных

День рождения воспитанников отмечался 30 числа каждого месяца. На этот раз именинников оказалось больше двадцати человек. Чистые, аккуратно одетые, они сидели за отдельным праздничным столом, на виду у всех, и воистину чувствовали себя именинниками. Тут были представители всех возрастов. И самые маленькие, вроде Ромки, и самые большие — двое восьмиклассников. Из седьмого «Б» за именинным столом сидели трое: Гусева, Дима Расторгуев и Леня Куликов.

Леня Куликов считал себя стопроцентным именинником. Это потому, что он родился не пятого, не десятого, не пятнадцатого или какого другого числа, а именно в этот день — тридцатого ноября. По этому случаю Леня был в ударе. Беспрестанно шутил, смеялся и даже продекламировал свое стихотворение. В нем он благодарил учителей, воспитателей, обещал, что ребята оправдают их надежды — вырастут настоящими людьми. Стихотворение Леня закончил так:

И до последних дней заката,

Пусть хоть на Марсе будем жить,

Родные стены интерната

Нам все равно не позабыть!

Лене аплодировали и директор, и учителя, и воспитатели, и гости, и все ребята. Андрей, сидя вместе с ребятами за другим столом, не без гордости подумал: «Вот какие в нашем классе!»

Виновникам торжества желали хорошо учиться быть здоровыми и дожить до тысячи лет. Специально, для них умелые кулинары из шестого «А» испекли именинный пирог. Под звуки марша его внесли на украшенных розовой бумагой носилках. Носилки покоились на плечах четырех бравых, румяных поваров в белых колпаках, передниках и с поварешками за поясом.

Затем родители преподносили своим счастливым сынкам и дочкам подарки. Ромка получил от матери и дяди Левы не шоколадку, а целую коробку конфет. Он не стал, как другие именинники, томиться долгим ожиданием — в одну минуту развязал шелковую ленточку и раскрыл коробку. И хотя он был так сыт, что не мог доесть своего куска именинного пирога, для конфет нашлось место. Одну за другой он отправил их несколько штук в рот, затем вскочил со стула и помчался к столу своего шефа.

— Во, сладкие! Ух! Бери! Шоколад!

Андрей смутился:

— Зачем? Тебе же подарили.

— Бери! — рассердился Ромка.

— Ладно, — взяв конфету, поспешно проговорил Андрей. — А теперь иди на место. Соскочил, неизвестно чего!

Сергей Иванович, видевший все это, улыбнулся. Он подошел к матери Ромы, очень молодой, круглолицей, в нарядном сиреневом платье, и высокому статному мужчине с внимательным взглядом темных, спокойных, глаз.

— Вон тот молодой человек, — сказал директор, — к которому сейчас подбегал Рома, — это шеф его, Королев. Иначе говоря, наставник, старший товарищ. Хорошо справляется. Рома к нему очень привязан.

— Он просто без ума от него! — счастливо улыбаясь, так, что на щеках и подбородке появились веселые ямочки, сказала молодая женщина. — Дома только и слышно от Ромы: Король! Король! И знаете, лучше стал. В прошлое воскресенье в квартире помогал убирать, четверку по чистописанию принес.

— Да, — поддержал Сергей Иванович, — мальчик меняется на глазах. Мы очень довольны работой Королева.

— Простите, — звучным, приятным голосом произнес Лев Васильевич, обращаясь к директору, — мы, то есть я и Лидия Петровна, хотели бы поговорить с Королевым. Вы не возражаете?

— Пожалуйста!

— Благодарю вас.

Направляясь к столу, где сидел Королев, Сергей Иванович с удовольствием подумал о новом отце Ромы: «Очень приятный и положительный человек. Пожалуй, стоит подумать о том, чтобы Андрей и домой к Роме приходил. Тем более что скоро новогодние каникулы».

Андрей только кончил пить чай с ватрушкой, когда ему на плечо легла чья-то рука. Он удивился — за его спиной стоял директор интерната.

— Выйди на минуточку, — попросил Сергей Иванович.

Еще пуще удивился Андрей, услышав о том, чтобы после чая он никуда не уходил, — с ним хотят побеседовать родители Ромы.

— Да что со мной беседовать? — испугался Андрей. — Пусть лучше поговорят с воспитательницей. Она больше знает.

— С ней они, конечно, поговорят. Но и ты кое-что интересное можешь сообщить. Как, например, приучаешь Рому к порядку. Объяснишь, отчего он тебя слушается. Ведь слушается?

— Слушается.

— Вот и расскажи Льву Васильевичу. Сам должен понимать, как это важно для него. Так смотри, я на тебя надеюсь, — крепко взяв Андрея за плечи, заключил Сергей Иванович.

Как после этих слов директора было не взволноваться, не почувствовать ответственности за своего маленького беспокойного подшефного!

Долго будет помнить Андрей тот разговор. Они беседовали в конце коридора. Лидия Петровна слушала и смотрела на Андрея с таким уважением, словно он был если и не самим директором интерната, то по крайней мере его заместителем. Андрей говорил серьезно, обстоятельно (сам не подозревал, что может так говорить!), и Лев Васильевич слушал его тоже очень внимательно, не перебивал и время от времени произносил: «Я вот еще хочу о чем посоветоваться…» На прощание Лев Васильевич благодарно пожал Андрею руку.

— Выпадет в субботу или воскресенье свободный час — милости прошу к нам. Верно, Лидуша? — обернулся он к жене.

— Ой, да конечно! — сказала она. — В любое время…

По лестнице на второй этаж Андрей поднимался не спеша, походкой взрослого, немало пожившего на свете человека. Разведя руки, он остановил мчавшегося сверху во весь дух мальчишку. Спросил строго:

— Что, вторую голову про запас купил?

— А? — Мальчишка непонимающе разинул рот.

— Сбавь, говорю, скорость. И береги эту штуковину! — Андрей тронул рукой его лоб. — Понял?

— Ага! — обрадовался тот. — Понял!

А в коридоре на него чуть не наехал лихой всадник — Венька Кусков, отчаянный озорник и забияка. «Скакал» Венька на своем однокласснике, который и слабее был, и ростом меньше. Раньше Андрей равнодушно проходил мимо таких вещей, а тут возмутился — схватил Веньку за шиворот и сдернул на пол.

— Еще такое увижу — к старшему воспитателю отведу! Все понял?

Венька только засопел, как паровоз, но огрызнуться не осмелился.

В эти минуты Андрей казался себе большим, сильным, добрым и справедливым.

Премьера

Зима словно нарочно дожидалась, когда будет сорван последний ноябрьский листок календаря. Если до этого и выпадал снежок, то лежал день-два. Потом вдруг налетал теплый, влажный ветер, и снег превращался в серую кашицу, таял. Во дворе становилось так неприятно, мокро, грязь так прилипала к подметкам, что ребята, занятые кладкой низеньких стен теплицы, старались ступать по разбросанным обломкам кирпича.

Зато с начала декабря зима полновластной хозяйкой вступила в свои права. Надежно и, кажется, надолго укутала землю белым, пушистым ковром, а чтобы бесшабашные мальчики не забывали надевать шапки, велела морозу больно щипать их за уши.

Стены теплицы закончили до морозов, а вот узкий и длинный ров для газовой трубы прорыть не успели. Но ребята решили — не отступать! Да и осталось каких-нибудь пятнадцать — двадцать метров. «Сделаем!» — объявила пионерская дружина. И делали! Долбили мерзлую землю кирками, лопатами — метр за метром продвигались вперед.

Больше часа работал Андрей. Вспотели под шапкой волосы, ныли плечи и спина, а он все бил и бил тяжелым ломом по твердой, словно камень, земле.

— Андрей! — подойдя к работавшим, строго сказал Леонид Данилович. — Я же тебе говорил — довольно! Ну-ка, марш отдыхать! — И, похлопав рукавицами, уже с улыбкой добавил: — Иди, иди, вон как замучился. Дай-ка ломик — погреюсь немножко…

Приятно отдохнуть после тяжелой работы! Андрей сидел в пионерской комнате и читал журнал «Техника — молодежи», когда музыка, передававшаяся по радио, смолкла и знакомый голос девочки-диктора объявил:

— А сейчас, ребята, послушайте очередной репортаж наших постоянных корреспондентов Нытика-Сомневалкина и Оптимистиковой. Репортаж из цикла «С магнитофоном по кружкам».

Андрей отложил журнал. Эти репортажи ребята слушали всегда с интересом.

— Итак, — бодрым голосом начала Оптимистикова, — куда же нам отправиться? Я думаю, начнем знакомство с нашего замечательного духового оркестра.

— Эге! — недовольно ответил Нытик-Сомневалкин. — Охота была тащиться на третий этаж! Тебе-то хорошо, а я магнитофон несу. А знаешь, сколько в нем весу? Десять пудов!

— Ничего, зато услышим чудесную музыку!

— Как же, услышим! Они, поди, еще и нот не выучили.

— Ты ошибся! Слышишь, какая доносится прелестная музыка!

— Вот так прелестная! Коровы в стаде и то лучше мычат.

— Приготовь магнитофон! — распорядилась Оптимистикова. — Мы не будем им мешать, а только приоткроем дверь и запишем эту волшебную мелодию.

По радио зазвучал вальс «Дунайские волны». «Это и Олег там дует в трубу», — засмеялся про себя Андрей.

— Ах! — воскликнула Оптимистикова. — Закрой скорее дверь! А то я до утра не смогу остановиться! Меня будто на крыльях несет эта музыка! Как прекрасно играют!..

— Ну, а теперь куда пойдем? — хмуро спросил ее компаньон. — В этот, что ли, кружок пойдем… Как его?.. Шью-порю?

— Ты все на свете перепутал! — сказала Оптимистикова. — Не «шью-порю», а «Комбинат красоты»! Ты бы видел, какие там шьют вещи! Бежим!

— Ишь, бежим! А магнитофон? Потащила бы сама эту махину! В ней — двадцать пудов!

— Ах, стоит ли такому геркулесу говорить о подобных пустяках!

В пионерской комнате засмеялись. Ребята знали, что Нытик-Сомневалкин — это Костя Шкуркин из седьмого «А» — худенький, слабосильный парнишка в очках.

— А вот и «Комбинат красоты»! — радостно сказала Оптимистикова. — Видишь, над дверью плакат?

— Ничего не вижу.

— Ах, еще не успели повесить. Ничего, скоро здесь будет висеть плакат: «Приходите сюда учиться!».

— Мучиться? Правильно! Тут помучаются с нашими неумешками.

— О, замолкни, неисправимый нытик! Известно ли тебе, что изумительные мастерицы этого замечательного комбината будут демонстрировать свои образцы одежды на школьном празднике юных швей?

— А на этот праздник можно прийти с подушкой?

— Зачем тебе подушка?

— Чтобы хорошенько выспаться!

— Ах ты, лентяй! Бери лучше магнитофон! Я открываю дверь! Обрати внимание, как все увлечены работой! Как стучат машинки! А взгляни, какие чудесные вещи создаются руками мастериц! Приготовь магнитофон! Сейчас мы пригласим выступить одну из них. Вот, будьте добры, не можете ли вы на секунду оторваться от работы и сказать нашим радиослушателям несколько слов?

— Я охотно скажу, — услышал Андрей голос Светланы. — В нашем кружке занимается тридцать восемь человек. Мы шьем платья, халаты, рубашки, передники, нарукавники. После зимних каникул состоится демонстрация наших изделий. Мы, конечно, готовимся к ней и, конечно, волнуемся. Но я думаю, краснеть нам не придется.

— О, благодарю вас! — сказала Оптимистикова. — Мы желаем вам большого, громадного, космического успеха!

— Уф! Все, — отдуваясь, проговорил Нытик-Сомневалкин.

— Как все! Разве ты не желаешь взглянуть на будущих Щепкиных и Улановых? Мчимся туда!

— Не жела-а-аю!

— Ну, Нытик, ну, Сомневалкин, ну, миленький! Скорее! Мы можем опоздать!.. Вот, так и есть — никого. Сцена пуста. Ой, кто-то сидит. Смотри, лохматый, как настоящий режиссер… Скажите пожалуйста, вы не имеете отношения к драматическому коллективу?

— Я главный режиссер! Что вам угодно? Это было сказано таким важным тоном, что и сама Оптимистикова стушевалась.

— Вы бы не могли сказать, как идут дела с новой пьесой? Скоро ребята смогут увидеть ее?

— Премьера готова — следите за афишами!

Все, кто был в пионерской комнате, хохотали. Старшая пионервожатая даже вытирала платочком глаза.

Действительно, на другой день в вестибюле школы появилась громадная, раскрашенная афиша. Она извещала о том, что завтра состоится премьера спектакля «Приключения Чиполлино» по сказке итальянского поэта Джанни Родари.

К назначенному часу актовый зал был набит до отказа. Хотя Андрей и строил дом для кума Тыквы, место ему досталось в последнем ряду. После третьего звонка свет в зале потух, и спектакль начался.

По сцене ходили и разговаривали ребята, наряженные тыквой, виноградом, помидором, горошком. Все сидящие в зале без труда узнавали в них своих товарищей. Они видели, что дом, в который, кряхтя, влезал толстый кум Тыква, совсем не настоящий дом. И знали, что синьор Помидор, топавший ногами и кричавший на кума Тыкву, никакой не синьор, а восьмиклассник Витя Боков — очень безобидный и добрый человек. А злая графиня Вишня — девочка Настя из седьмого «А». Но уж такова сила искусства: видели это ребята, знали, а как, однако, волновались и сочувствовали попавшим в беду Тыкве, Груше и мастеру Винограду! Как ненавидели графиню Вишню! Они от души смеялись над глупыми и трусливыми бароном Апельсином и герцогом Мандарином. А как гордились смелым и находчивым Чиполлино!

На этом спектакле случилось то, чего Андрей никак не ожидал. Сонечка, собиравшаяся затмить остальных артистов, провалилась. Мальчик Вишенка, которого она играла, не был похож на самого себя. Когда он, прищурив глаза, говорил надменным голосом: «Здравствуйте, синьоры! Я не имею чести быть знакомым с вами…», то к этому красивенькому мальчику с пышным воротником и книгой в руке никто не испытывал симпатии. И не верилось, что он — сирота, хороший и добрый. Соня держалась натянуто, делала и говорила все так, будто любовалась собой и ни на минуту не забывала, что находится на сцене.

А Гусева, кажется, и не думала, как она выглядит со сцены, С листьями землянички на голове, в передничке, с подносом в руках, она, точно ветер, носилась туда и сюда, торопливо сыпала свои «Слушаюсь!», «Сию минутку!» и до того нравилась ребятам, что никто не замечал ни ее большого рта, ни торчавших ушей. По общему признанию, Гусева играла лучше всех.

Сонечка после спектакля дня три ни с кем не разговаривала. И лишь потом как-то сказала Андрею безразличным голосом:

— Говорят, я неважно сыграла. Возможно. Но та роль была совсем не для меня. Я сделала глупость, что согласилась на нее. И вообще ухожу из кружка. Да и руководитель такой. Я с ним не сработаюсь.

ЧП

Андрей стоял за токарным станком и вытачивал заготовки для болтиков, когда услышал за спиной взволнованный голос Димы Расторгуева:

— Король! Быстро!

Андрей обернулся. Дима — всегда спокойный, неторопливый Дима — бежал через всю мастерскую прямо» к нему. На Диме не было ни шапки, ни пальто.

— Что такое? — испугался Андрей.

— Идем скорей!

— Зачем? Куда?

— Потом расскажу! — Но, видимо, не мог удержаться, привстав на цыпочки, зашептал в самое ухо: — ЧП. У Лерчика деньги украли. Старший сказал, чтобы немедленно шли в класс. Бежим! Уже все, наверно, собрались.

Выключив станок, Андрей набросил на плечи пальто и вместе с Димой выскочил из мастерской.

По дороге Дима рассказывал:

— Целых тринадцать рублей украли! Ему мать дала, чтобы за интернат уплатил. А у него украли. Плачет.

— Когда это случилось?

— Говорят, сегодня. В книге лежали, а книга — в тумбочке. Вчера отдать не успел, а сейчас посмотрел — нет денег. Кинга на месте, а деньги пропали…

Когда Дима и Андрей вошли в класс, там уже все рыли в сборе. Ребята сидели притихшие, не разговаривали, пугливо посматривали на Кузовкина, который, заложив руки за спину, шагал от окна к двери и обратно.

Лерчик Орешкин сидел на своем месте. Глаза у него были красные, заплаканные.

— Ну, — спросил воспитатель, — все собрались?

— Теперь все, — сказал Дима. — Королев в мастерской был.

Кузовкин подошел к столу, оперся о него руками.

Мальчики, все шестнадцать человек, с застывшими в тревоге и ожидании лицами, сидели перед ним. Леонид Данилович молчал, внимательно вглядываясь в лица. Но не во все лица. Он уже достаточно знал о каждом из ребят, чтобы подозревать в краже всех.

— Так что? — наконец проговорил Кузовкин. — Будем выступать, произносить гневные речи? А виноватый будет сидеть среди нас и думать про себя: «Поговорите. Я терпеливый». Как в басне Крылова: «А Васька слушает да ест». Так, что ли?

На партах настороженно молчали.

— А может быть, нам, действительно, как предлагал тогда Шашаев, поискать у каждого в карманах? Митя, как ты считаешь?

Митяй медлил с ответом всего какую-то секунду, не больше:

— Конечно, Леонид Данилович. Обыскать, и все. Чтобы не думали на каждого.

— Согласен. Так, может, с тебя и начнем? — неожиданно проговорил Кузовкин и направился к последней парте. — Не возражаешь?

Ребятам показалось, что Митяй опять на секунду, всего на секунду, задержался с ответом. Но их подозрение тотчас рассеялось, когда он спокойным и равнодушным голосом сказал:

— Как хотите. С меня так с меня.

Сказав это, он полез в карман брюк, достал носовой платок, расческу и для пущей убедительности вывернул карман наружу. В других карманах у него оказались двадцатикопеечная монета, кусочек бечевки, синенький, использованный билет в кино, шарик, пробка. Все эти вещи, такие обыкновенные, безобидные, он не спеша раскладывал на парте, и ребятам было немножко неудобно за воспитателя, который подвергает их товарища этому унизительному обыску. И самому Кузовкину это было неприятно. Чтобы как-то разрядить неловкую, тягостную тишину, он спросил:

— А пробку-то зачем? Откуда она?

Митяй почесал рыжий затылок и охотно сказал:

— На улице валялась. Я и взял. Для поплавка пригодится. Может, в нашем пруду рыба заведется…

Ребята заулыбались и с облегчением подумали: «Напрасно старший подозревает Митяя».

Однако воспитатель почему-то медлил.

— Ну, а еще? — спросил он.

— Что еще? — Митяй посерьезнел. — У меня карманов больше нет. Все.

— А в ботинках?

— Что в ботинках?

— Что у тебя, спрашиваю, в ботинках? — сердясь, сказал Кузовкин.

— Ничего нет. — Митяй развел руками. — Ноги в ботинках.

— Шашаев! — резко сказал воспитатель. — Сними ботинки!

Нагнувшись, Митяй долго развязывал шнурок. Стаскивая с ноги ботинок, обиженно проговорил:

— Вот, смотрите. Пожалуйста.

— Сними второй!

— Пожалуйста. — И Митяй протянул воспитателю второй ботинок. При этом у него был такой обиженный и несчастный вид, что ребятам вконец стало жалко Митяя.

Кузовкин нагнулся и вдруг громко сказал:

— А это что? — Сдернув с ноги Митяя носок, повторил: — Что это такое, спрашиваю? — и поднял руку.

Все ахнули: в руке воспитатель держал синенькую пятирублевку.

— Орешкин, сколько у тебя было денег?

— Тринадцать рублей, — едва слышно ответил Лерчик.

— Правильно, — пересчитав деньги, сказал Кузовкин.

Вечером состоялось срочное заседание совета пионерской дружины и совета коллектива. Было единогласно решено — из пионеров Шашаева исключить. А в интернате после долгих и жарких споров его все же оставили. Во-первых, снова выступил директор и сказал, что для дружного коллектива интерната будет делом чести — вывести Шашаева на правильную дорогу. Во-вторых, просто пожалели Митяя. Он при всех по-настоящему раскаялся, стал рассказывать о своей жизни. Нелегкая оказалась она у него. Жил когда-то в пригородном селе с отцом и матерью. Имели свой дом, сад. Отец страшно пил, с матерью не ладил. С малых лет только и слышал Митя ссоры да брань. Но обо всем забывал он и почти не появлялся дома, когда наступала весна, зацветали яблони и вишни. И спал в саду, в маленьком шалашике, в обнимку с Барином — дворовым псом. Мать рано умерла, а отец продал дом, переселился в город к сестре, но скоро окончательно спился и умер. У тетки Митяю пришлось не сладко. Она была жадная и злая. Кормила его впроголодь, одевала в тряпье. Тогда-то вечно голодный Митяй и научился воровать. Таскал на базаре у зазевавшихся торговок зелень и яйца, спекулировал билетами в кино. Для дворовых мальчишек он стал настоящей грозой и не лупил только тех, кто аккуратно выплачивал ему дань деньгами и бутербродами.

Вот какую невеселую историю рассказал ребятам Митяй. И еще он признался, что прежняя кража в спальне была тоже совершена им.

Когда все спят

Еще не один день велись разговоры о Митяе. Ребята нередко спорили: правильно ли, что его оставил» в интернате? По мнению некоторых, он еще легко отделался, и это не послужит для него настоящим уроком, — и дальше будет красть. Им возражали: чепуха! Теперь его знают, он у всех на виду. О воровстве и речи не может быть. А что толку выгнать? Ну, будет учиться в обычной школе. Отсидит уроки — и ушел. И никто не знает: где он, с кем.

Разговоры о Митяе обычно кончались одним: а здорово старший воспитатель разоблачил его!

— Психологический расчет! Митяй же в первый раз тогда предложил: давайте обыск устроим. А видит, обыска не делают. Он и осмелел. А старший понял. Психология — великое дело!

— При чем тут психология? Просто побывал у его тетки, поговорил с соседями, и все стало ясно. И зима сейчас, снег. Куда спрячешь? В носок.

— Ну пусть так. Все равно, ловко его на чистую воду вывел! Как настоящий Шерлок Холмс!

— Вот теперь Шашай зубищами скрипит на старшего!

— Еще бы! Сто лет будет злиться…

Так бы оно, наверно, и было, если бы о Шашаеве забыли, не думали, не волновались. В тот же день, когда приключилась эта неприятная история и когда все ребята в интернате уже крепко спали, в кабинете Сергея Ивановича еще долго горел свет. Здесь говорили, спорили, думали, вспоминали советы Макаренко, отвергали одно и предлагали другое. А через три дня к Шашаеву после ужина подошел Леонид Данилович и попросил его подняться с ним на третий этаж, в комнату дежурного воспитателя.

Понуро шагая вслед за сухощавой, подтянутой фигурой Кузовкина, Митяй с неприязненным чувством думал: «Воспитывать будет. Мало того, что на весь интернат опозорил, теперь и нотации его слушай!»

Поначалу предположения. Митяя как будто оправдались. Кузовкин усадил его на стул, а сам, как всегда гладко выбритый, в черном, безукоризненно выглаженном костюме, несколько раз прошелся по комнате и наконец спросил:

— Ну, как дальше жить будем?

Митяй шевельнул плечом, вздохнул:

— Обыкновенно.

— То есть как обыкновенно? Как и раньше?

— Нет, с этим… ну… — Митяй отвел в сторону глаза. — Чтобы, значит, чужое брать, с этим — конец. Я же слово дал.

— И это все?

— А чего еще?

— Мы бы хотели от тебя большего. — Кузовкин еще раз измерил шагами комнату. Остановился. — Мы бы хотели, чтобы ты стал настоящим интернатовцем. Не плелся бы в хвосте по успеваемости, участвовал бы в общественной работе, не отлынивал от обязанностей. Ну и увлекся бы каким-то полезным делом. Почему ты ни в какой кружок не ходишь?

И снова нечего было ответить Митяю. «Так и знал, — с тоской подумал он. — Теперь замучает». Но дальше началось непонятное. Глядя в окно, Кузовкин неожиданно спросил:

— Скажи-ка, Митя, отчего молодые яблони белят весной? — И засмеялся: — Или вы этого еще не проходили на уроке?

— Я и так знаю, — сказал Митяй. — Чтобы вредители их не попортили и солнце не обжигало.

И когда уже ответил, то удивился: «Чего это старший вдруг о яблонях спросил?» А тот опять хитро прищурился:

— И знаешь, как с гусеницей бороться?

И это Митяю было известно: недаром в селе жил и каждое дерево в саду по сто раз излазил! Что же, если старшего это интересует, он может объяснить.

Когда Митяй кончил рассказывать, Кузовкин с уважением произнес:

— Молодец, разбираешься!

Трудно было в эту минуту удержаться Митяю, чтобы не подумать с самодовольным видом: «Будьте уверены, кое-что в этом соображаем!» Про себя-то он так и сказал, но вслух — ни слова. Промолчал.

— Есть у меня деловое предложение, — проговорил Кузовкин. — Хотим весной пионерский сад заложить. Не был за интернатом? Какой там склон холма — прекрасное место! Гектара на два-три можно заложить сад. Но для того чтобы построить дом, что еще нужно, кроме кирпича? Как по-твоему?

— Цемент, — подумав, сказал Митяй. — Доски. Железо на крышу.

— А еще? Что самое главное?

— Еще план дома нужен.

— Вот, в самую точку попал! — воскликнул Кузовкин и опустился на другой стул, рядом с Шашаевым. — Да, прежде всего нужен план. Так и с садом. Прежде чем сажать деревья, нужно спланировать сад, вымерить, определить — сколько и какого потребуется посадочного материала. За этим я и пригласил тебя. Хотим поручить эту ответственную работу тебе.

Кузовкин замолчал, с интересом наблюдая, какое впечатление произвели его слова на воспитанника. Однако вместо удивления, радости или недоверия, как он ожидал, на лицо Шашаева набежала тень озабоченности.

— А почему обязательно мне?

В голосе Митяя слышалось такое недовольство, что настала очередь удивиться Кузовкину. «Даже гордость и достоинство уснули в нем», — с горечью подумал воспитатель. Как можно спокойнее он сказал:

— Почему тебе хотим поручить? Да потому, что ты в этом деле разбираешься, знаешь, как дерево посадить, как ухаживать за ним. Почитаешь еще книжонки кое-какие. И я думаю, справишься. Справишься! — уверенно добавил Кузовкин. — Это большое дело, когда человек любит и понимает дерево.

Но взять Митяя было не так-то легко.

— Учительница биологии, наверно, получше разбирается, — сказал он.

— Алла Аркадьевна занята оборудованием биологического кабинета. У нее очень много работы.

А Митяй все не сдавался.

— Ну и что же, зато у нее там целый кружок. Пусть они и меряют сад, планируют. Конечно! Зачем же тогда кружок? Только на бумаге, значит? А как трудная работа — и нет их…

Толстые губы Митяя медленно и презрительно шевелились, рыжие брови, наоборот, оставались неподвижными и насупленными. На него неприятно было смотреть. Сердясь, Кузовкин быстро поднялся и заходил по комнате.

— Вот что, Шашаев! Я вижу, ты не хочешь понимать простых вещей. Так слушай! Если желаешь заслужить доверие товарищей, их уважение, то кончай с прежней жизнью! Помаленьку, полегоньку, моя хата с краю — так не пойдет! Потому и даем тебе возможность проявить себя на большом деле…

Он еще говорил о радости быть в коллективе, о том, как обогащается жизнь человека, когда он живет общими интересами, но Митяя слова воспитателя как будто совсем не трогали. Его лобастая, упрямо склоненная голова, казалось, говорила: «Доверие! Уважение! Жил без них, и еще проживу!»

Исчерпав запас доводов, Кузовкин сказал:

— А насчет нашего предложения подумай. Серьезно подумай. Большое дело доверяем.

— Ладно, подумаю, — буркнул Митяй и, обождав секунду, спросил: — Можно идти?

— Да. Больше не задерживаю.

И в этот вечер долго горел свет в кабинете директора. Среди многих забот нашлось время подумать и о Шашаеве — что дальше делать с ним?

— Что-то я не верю в этот эксперимент с садом, — говорил Кузовкин. — Представляете, Сергей Иванович, хотя бы любопытство шевельнулось в нем. Ничего! Все хорошее в душе Шашаева спит. Да и есть ли это хорошее?

— Есть! — убежденно сказал директор. — Ведь расплакался тогда, искренне расплакался. И сколько о себе рассказал! А ведь за язык не тянули. Какого вы мнения, Раиса Павловна?

Воспитательница с улыбкой взглянула на сумрачное лицо Кузовкина.

— Мне кажется, Леонид Данилович слишком спешит увидеть всходы. Но они будут. Надо ждать. Даже на камне растет трава.

Даже на камне растет трава

Это Раиса Павловна сказала, что на камне растет трава? Да где она видела? Прошла неделя и — хоть бы травинка! Митяй стал еще более угрюмым и молчаливым. Он по-прежнему не желал записываться ни в какой кружок, сторонился ребят и по-прежнему вздыхал, когда надо было взять в руки щетку или тряпку.

Но… Да, было маленькое «но». Такое маленькое, что пока его никто не мог заметить.

Каждый вечер соседи Митяя по койке — Андрей и Толя — после отбоя еще несколько минут шептались о всяких технических премудростях. Теперь Андрей считался «мастером на все руки». На выставке лучших работ красовался и его молоток, он уже заканчивал третью модель для физического кабинета. Толя продолжал работать над радиоуправляемым катером. Друзьям было о чем посоветоваться.

И вот, слушая их озабоченное перешептывание, Митяй не спешил, как бывало раньше, повернуться к ним спиной, а смотрел в темный потолок и думал. Думал о том, что если бы захотел, то утер бы нос и Андрею, и Толе, и всем другим ребятам. Спланировать на двух гектарах сад — это не какую-то там штуковину припаять! Но он за славой не гонится. Зачем? Лишние хлопоты, беготня, обязанности. Проживет и без этого.

И так во всем. Начнут кого-то хвалить, а Митяй лишь губы кривит. Со стороны кажется, что сердится, — ничуть нет. Это он усмехается: «Подумаешь, герой! Подвиг совершил! Расхваливают! Да если бы я захотел…» Или поведут на классном собрании речь о том, что вот теперь ребята стали жить дружнее, подтянулись в дежурствах, завоевали первенство по настольному теннису — это все хорошо, однако есть еще отдельные ученики… И среди этих «отдельных», как обычно, называют Шашаева, Маркину… А Митяй на это никак не реагирует, только снова повторяет про себя: «Да если бы я захотел…»

Но всему приходит конец. На уроке физкультуры, прыгая через «козла», Митяй крепко засел на его крутой кожаной спине. В зале дружно рассмеялись. Учитель улыбнулся:

— Ну и ленивый — прыгать разучился! — И добавил: — С такими бицепсами и грудью — мировые рекорды штурмовать, а ты… Давай-ка помогу, а то и не слезешь. — Учитель протянул обескураженному Митяю руку. Но Митяй не принял руки. Соскочил на пол и, красный, насупленный, пошел в конец шеренги.

Ай-ай, конфуз! Неужели и сейчас спрячется за спасительными словами «Если бы я захотел…»? Нет, на этот раз не вспомнил о них. По-настоящему обиделся. Чуть не до крови закусил губу. Подумал зло: «Смеетесь! Ну, ладно, обождите!»

Наконец-то проняло Митяя. Да и сколько можно терпеть: «Ты неспособный, ленивый, ты хуже всех!» Что он — каменный?

А тут еще Кузовкин повстречался во дворе. Преградил дорогу.

— Ух, какой жаркий! Будто лето ему. — И спросил, застегивая пуговицу на его пальто: — Что с садом надумал? Время не ждет. Берешься?

Опустив глаза, Митяй коротко кивнул.

— Вот и молодец! — обрадовался воспитатель. — Заходи вечерком, потолкуем.

А ребята будто нарочно, чтобы он не передумал, в который раз начинали вспоминать:

— Ну и потеха! Как ты козлика оседлал!..

Чтобы никого не видеть и не слышать, Митяй, едва дождавшись конца обеда, вышел на улицу. Было холодно. Гудя вверху телеграфными проводами, со стороны леса дул острый холодный ветер. Переметал по гладкой дороге мелкий, точно манная крупа, снег, укладывая его вдоль заборов длинными косами. Впереди Митяя прыгал серый тонконогий воробей — искал пропитания. Он очень хотел есть и надеялся на удачу. Но укатанная дорога была пуста, гола. Воробей прыгал и прыгал.

Гудели, стонали провода. Ветер забирался под воротник. Митяю сделалось до слез жалко себя. Почему они смеются? Что он — не как все? Просто такая жизнь у него. Попробовали бы сами…

Озябший воробей что-то нашел. Клюнул раз, другой, покосился на Митяя и, схватив добычу, полетел домой. Митяй проводил его взглядом и вдруг вспомнил, себя совсем маленьким. Ему было пять лет. Один раз, он чуть не заблудился в пургу. И отошел-то недалеко от дома. Он тогда страшно испугался. Ветер выл, точно стая волков; снег валил такой густой, что кругом не было ничего видно. Митя сбился с дороги и не знал, куда идти. Хотел кричать, а ветер будто ватой забивал рот. Он думал, что умрет или замерзнет. Его нашел Барин. Черный и лохматый, он вихрем налетел на него, вмиг облизал лицо и залился радостным лаем. Дома Митю уложили на теплую печку, напоили сладким и пахучим чаем. А потом мама держала его руку в своей и долго рассказывала сказку…

А теперь, если с ним что случится, никому и дела не будет, никто о нем и не вспомнит… Но тут же другой, внутренний голос перебил:

— Неправда! А разве Кузовкин и Раиса Павловна не думают обо мне? Думают.

— Ну и что! Нужна мне их забота! — фыркнул сам на себя Митяй. — И без них не пропаду. Вот план сада сделаю — посмотрим, что вы все запоете!

Обогнув территорию интерната, Митяй увидел пустынный пологий склон холма. Деревья не росли на нем, лишь кое-где торчали из снега голые кусты. Внизу холм огибала лента шоссе. Вот как раз по шоссе и можно сажать. Ого, садище будет! Митяй прикинул на глаз, перемножил в уме цифры. Деревьев пятьсот — шестьсот. Еще хорошо бы крыжовник посадить, красную смородину…

Начинало смеркаться. Митяй побрел обратно. Ребятам он, конечно, ничего говорить не станет. Будет себе потихоньку желать свое дело. А когда все будет готово — пусть поахают.

Без большой охоты отправился он вечером к Кузовкину. Но когда воспитатель вынул из ящика стола коленкоровую папку с красными завязками и подал ее Митяю, у того вдруг на мгновение вспыхнули глаза. На папке был приклеен квадратик бумаги, на нем четко выделено: «Генеральный план пионерского сада».

Подчеркивая значительность минуты, Кузовкин торжественно сказал:

— Все материалы будешь хранить здесь. Первым долгом сходи в областную библиотеку и подыщи литературу. Вопрос не из легких. Сад на юго-западном склоне холма. Много солнца. Нужно выяснить, какие лучше сажать деревья. Яблони или груши, вишни или черешни…

— Черешни ни к чему, — заметил Митяй. — Пользы в них мало, сладкая водичка.

— Вот как? А я и не знал. Затем надо посчитать, сколько заготовить удобрений, каких? Все должно быть продумано. Сад это, как дом, не на год-два, а на десятки лет. План сада нанеси на бумагу, укажи, где и что сажать. Потом обсудим на расширенном совете, наметим сроки, распределим обязанности. Вот еще десятиметровая рулетка тебе. Без нее не обойдешься… Ну, — весело спросил Кузовкин, — не боишься? Справишься?

Митяй озадаченно почесал в затылке. Что и говорить — работенки хватит.

— Ничего, — положив руку ему на плечо, успокоил воспитатель. — Я тебе помогу. Завтра вместе пойдем…

Никому не показывал Митяй свою коленкоровую папку, никому ни о чем не рассказывал, однако через несколько дней ребятам все стало известно. Когда Митяй понял это, он вытащил из тумбочки папку, но не стал ее показывать и хвастаться. Просто, уже больше не таясь, он деловито расхаживал с ней по интернату и, кажется, совсем не желал замечать почтительных взглядов тех, кому удавалось прочесть на ней четкие буквы: «Генеральный план…» В свободное время Митяй читал толстую книгу по садоводству или делал в тетрадке какие-то подсчеты. В своем поведении он мало изменился. Но теперь его замкнутость и молчание даже нравились ребятам. Нос кверху не дерет. Правильно!

Незадолго до Нового года состоялось заседание совета пионерской дружины. На нем Варя Гусева, избранная председателем совета отряда седьмого «Б», отчитывалась о работе отряда за вторую четверть. В числе пассивных вновь оказались Маркина и еще два-три человека. Шашаев на этот раз в «пассив» не попал. Все ж таки растет на камне трава!

Карнавал

Сонечку Маркину тоже пытались увлечь делом, но из этого ничего не получилось. Гусева два дня безуспешно уговаривала ее вернуться в драматический кружок. Сонечка не согласилась. А Светлана, как-то разговорившись с Соней о любимых артистах кино, долго рассматривала ее коллекцию фотографий киноактеров.

— Посмотри, какое оригинальное платье. — Света держала в руке портрет итальянской киноактрисы.

— Очень оригинальное, — сказала Сонечка.

И тогда Света предложила:

— Приходи к нам в кружок. Скоро моделирование начнем. Так интересно!

Сонечка вяло улыбнулась:

— Интересно? Не нахожу. Этим шитьем я сыта по горло на уроках труда.

— Но ты же хочешь стать артисткой?

— Хочу.

— Тогда это пригодится тебе.

— Мне? — У Сонечки в голубых глазах запрыгали смешинки. — Ошибаешься. Для этого существуют художники и всякие ассистенты по костюмам, гриму. Артистка должна играть, а не шить.

— Ну, знаешь!.. — Светлана кинула за спину косу. От негодования лицо ее покраснело, даже бледные веснушки вдруг пропали на нем. — Это в тебе барство сидит! Слушать обидно.

— Не слушай.

— Нет, все-таки не понимаю, как можно не хотеть научиться шить! Через неделю новогодний маскарад, а ты, значит, без костюма останешься?

— Не волнуйся. Мне мама шьет. Получше ваших будет.

Ничего нельзя было поделать с Соней. На маскарадный вечер, явно желая затмить других, она действительно пришла в новом голубом платье, усыпанном серебряными звездами, с бесчисленными оборочками, фонариками и громадным бантом на груди. Золотистые волосы распущены до плеч, а на глазах, чуть-чуть скрывая лицо, надеты розовые бумажные очки.

Но затмить было нелегко. В празднично убранном актовом зале, с большущей, сверкающей посредине елкой, важно расхаживали рыцари в доспехах, сновали черные испанки, порхали бабочки. Блестя прозрачными колпаками на головах, важно шествовали покорители космоса, а жители Марса и Венеры поражали костюмами немыслимых расцветок. В картонных, пахнувших клеем масках бродили по залу медведи, львы и бегемоты.

Тут же, возле огромной елки, выступали интернатовские артисты. То малыши, наряженные зайцами, исполняли веселый танец. То двумя цепочками — в белых коротких юбочках и шапочках с бомбошками — выбегали к елке быстроногие девочки. Замирали, потом раскачиваясь в такт вальса и взмахивая шарами-снежинками на тонких палочках, плавно, на носочках, окружали елку и тоже танцевали. То вдруг звонкоголосые затейники кричали, чтобы все брались за руки. И тогда по залу, в три-четыре круга, водили хоровод и пели:

Мы убрали нашу елку,

Огоньки на ней зажгли,

Поглядели — и запели,

И плясать вокруг пошли.

Потом все, на ком были маскарадные костюмы, проходили цепочкой мимо бородатого Деда Мороза, и он время от времени указывал на кого-либо рукой в красной рукавице. Отобранные счастливчики стояли кучкой в сторонке — ожидали заслуженной награды за лучшие маскарадные костюмы.

Среди отобранных оказалась и Сонечка.

Весь ее вид говорил: «Смотрите, мой костюм лучше всех!»

И действительно. Дед Мороз, взяв из корзинки прозрачный мешочек с конфетами, подошел к Сонечке. Но вдруг какая-то девочка из толпы громко сказала:

— А ей мама шила платье.

Дед Мороз, уперев суковатый посох в пол, строго посмотрел на Соню:

— Это верно? Ты не сама шила?

В длинных прорезях розовой маски растерянно заморгали голубые Сонечкины глаза.

— Да, это моя мама…

Длинная белая борода Деда Мороза замоталась из стороны в сторону. Послышался хриплый старческий голос:

— У тебя чудесное платье. Но награды ты не получишь. Я награждаю только умелых и трудолюбивых.

Сонечка закусила губы и, наклонив голову, поспешила скрыться в толпе.

…А веселье все продолжалось. Музыка, хороводы, смех, песни. Да, оставаться в этот вечер угрюмым или даже просто невеселым было невозможно. Во-первых, Новый год, затем — елка, карнавал, подарки и наконец — каникулы!

Каникулы

Каникул, как и везде, как и во все времена, ожидали с великим нетерпением. А пришли они, эти долгожданные дни отдыха, наступила пора почти на две недели расстаться — и у многих отчего-то слегка заныло в груди. Четыре месяца, и каждый день вместе. Общие печали, радости, волнения, общая работа, пионерские сборы. Привыкли, сдружились. В седьмом «Б» так решили: жалко расставаться? И не надо! Выход предложила Варя Гусева, председатель совета отряда:

— Давайте вместе проводить время. Сходим в кино, в цирк. Ведь мы же — пионерский отряд.

— Правильно! — одобрили ребята.

— Предлагаю еще вылазку на лыжах, — сказал Олег.

И это одобрили. Условились о дне первой встречи. Конечно, дело добровольное. Кто не хочет, может не приходить.

Услышав о решении ребят, Раиса Павловна обрадовалась.

— В цирк бы и я не отказалась, — весело намекнула она. — Примете в компанию?

Все, и особенно девочки, пришли в восторг. Конечно, примут!

— А на лыжах с нами пойдете?

— На лыжах? Да я уже лет десять не каталась. Боюсь. И лыж у меня нет.

— Я могу вам принести, — вызвался Лерчик. — У сестры возьму.

— Идемте, Раиса Павловна! — дружно просили девочки.

— Хорошо! — смеясь, согласилась она. — Разобью нос — вы будете за мной ухаживать!

Вот и получилось, что за все каникулы Андрей почти и дома не посидел, лишь вечерами появлялся.

Если бы только с ребятами встречаться, в кино да цирк ходить, — времени бы, конечно, на все хватило. Но ведь кроме этого ему, по просьбе Сергея Ивановича, приходилось целыми днями возиться с Ромкой. Правда, делал он это с охотой, даже с удовольствием. Домой к Ромке являлся по утрам. Пока Лев Васильевич и Лидия Петровна были на работе, они с Ромкой (тому в квартире своего нового отца тоже многое было в диковинку) с истинным наслаждением рассматривали богатую коллекцию старинных монет, листали комплекты журналов, откуда Андрей читал Ромке всякие забавные рассказы о животных и птицах. Ромка очень любил такие рассказы.

В четвертом часу возвращался из больницы Лев Васильевич, где работал врачом. Он вешал в передней пальто, шапку и, открыв дверь в комнату, говорил с порога, потирая озябшие руки:

— Ну-с, должен я вам сказать — морозец даже очень сердитый. — После этого здоровался с Андреем за руку, со вниманием расспрашивал, чем они тут занимались, и вдруг, словно бы только сейчас вспомнив, неумело подмаргивал Ромке: — Какую-то вкусную вещь купил к чаю!

Ромка стремглав кидался в переднюю и приносил в пергаментной бумаге половинку шоколадного, аппетитного торта.

— Полагаю, мама нас не очень заругает, если скушаем по маленькому кусочку!

— Да нет! Совсем не заругает! Она добрая! — горячо уверял Ромка, крутя от возбуждения носом.

Лев Васильевич отрезал всем по кусочку торта и, уже обращаясь к Андрею, интригующего произносил:

— А тебя еще хочу угостить любопытным дебютиком. Не посчитай за труд — расставь фигуры.

Час-полтора они сражались за шахматной доской. Когда же в передней раздавалось два коротких, словно торопливых звонка, Лев Васильевич оставлял игру и спешил к двери.

Андрей украдкой, с любопытством и каким-то неясным волнением наблюдал, как радостно суетился этот большой, ласковый человек — помогал жене снять пальто и ботинки, спрашивал — не замерзла ли, все ли благополучно на работе. Затем, держа ее за локоть, входил с ней в комнату и торжественно объявлял:

— А вот и наша мама!

Лидия Петровна, не привыкшая к такому обращению, смущалась. Ее розовые с холода щеки расцветали ямочками, розовели еще больше, и было видно, что ей приятно, хорошо и что она счастлива.

Потом Андрея заставляли сесть к столу — обедать. И опять он не переставал смотреть, как Лев Васильевич ухаживает за женой, как все лицо его светится сдержанной, тихой радостью.

Шагая затем к дому, Андрей размышлял о том, какие разные на свете люди. Взять Льва Васильевича и Зубея. Даже сравнить невозможно. «Хорошо, если бы мне никогда-никогда не пришлось больше встретиться с ним», — со страхом думал Андрей о Зубее.

Приглашение

В последние дни каникул морозы ослабли, еще навалило снегу, и не пойти на лыжах просто никак было нельзя. Договорились, что вылазку устроят в пятницу. Накануне смотрели кино, потом всей компанией ходили по белому городу, забрели в безлюдный, молчаливый парк, где на скамейках ровными пуховиками лежал снег. Дурачились, смеялись, играли в снежки. Расставаться не хотелось. Но зимний день короток. В парке сгущались тени. Гусева сказала: пора по домам. Сбор — завтра в одиннадцать часов, здесь, в парке. А Лерчик пусть сегодня же сходит к Раисе Павловне и узнает — в ботинках она пойдет или в валенках. Снимет мерку и подгонит крепления лыж.

— Будет исполнено, товарищ отрядный! — весело ответил Лерчик.

Когда выходили из парка, Света подула на летевшую снежинку и сказала шедшему рядом Андрею:

— Заходи утром за мной. Хорошо?

Он не совсем понял, растерянно спросил:

— К тебе? Домой?

— Конечно. — Она взглянула на него и улыбнулась карими, лукавыми глазами. — Посмотришь крепления моих лыж. Я в этом году еще не каталась. Может, рассохлись за лето.

Ладно, — тихо сказал он.

— Часам к десяти. Дом ты знаешь, а квартира — пять.

Дом он знал. Прошлый раз, возвращаясь из цирка, они до самого ее дома шли вместе. Он еще тогда пошутил: «Нам почти по пути». Это «почти» было в пять-шесть кварталов. Крюк изрядный. Только он почему-то показался Андрею совсем не таким большим. Однако громадная разница: вроде бы случайно пройти мимо ее дома или зайти в дом. Андрей еще ни к одной девочке никогда не приходил. И вот… А удобно ли это? Андрей ворочался на диване, вспоминал ее лицо — бледные веснушки возле прямого, тонкого носа, лукавые глаза — и боялся поверить, что она хочет с ним дружить. Зачем? Нет, это не нужно и… как можно? Если бы она знала о нем…

Проснулся Андрей рано. Ирина Федоровна еще не вставала. Десять раз он говорил себе, что не пойдет к Светлане, и все же пошел. В конце концов, это ничего не значит. Разве он ей не школьный товарищ! И крепления надо проверить. Эти девчонки никогда толком не могут все проверить и подремонтировать! А попробуй-ка, свяжи на морозе лыжный ремень!

Оставалось пройти полтораста-двести метров до ее дома, а на больших уличных часах стрелки показывали только двадцать минут десятого. Андрей потолкался в продовольственном магазине, постоял под часами. Стоять было холодно. Лыжный костюм и фуфайка хороши для быстрой ходьбы, а долго стоять в них не очень весело. Да и врут всегда эти уличные часы. Даже фельетон об этом читал в газете. Положив на плечо связанные лыжи, Андрей зашагал к дому Светланы, храбро поднялся на второй этаж и постучал.

Света была еще не готова. Она встретила его на пороге с распущенной косой, в синем с цветочками халатике и тапочках на босу ногу.

— Ой, так рано? — сказала она.

— Разве нет десяти? — краснея, удивился Андрей. — Знаешь, эти уличные часы!.. Не разберешь. На одних больше, на других меньше, третьи вовсе стоят. Не читала фельетона, как у одного гражданина сто бед приключилось из-за этих часов?..

Он говорил торопливо, не глядя на девочку. Поставил в углу лыжи, сиял шапку и, подталкиваемый Светой, вошел в комнату. Очень простая обстановка. Две кровати, уже аккуратно застеленные, простые, железные, без никеля и шариков. Стол с рябенькой клеенкой. Длинное зеркало без рамы. Фикус в голубой кадке. Возле фикуса стояла на табуретке худенькая девочка и вытирала тряпкой листья.

— Это моя сестренка — Люся, — сказала Света.

— Здравствуйте! — улыбнулась сверху Люся, и Андрей поразился — до чего похожа на Светлану! И косы точно такие же.

— А это Виталька, — кивнула Светлана на дверь, откуда на минутку выглянул мальчик. — Входи, Виталька. С Королем познакомлю.

Виталька, круглолицый, сбитый крепко и плотно, оказался человеком предприимчивым и знающим, несмотря на свои одиннадцать лет. Он сообщил, где можно купить хорошую лыжную мазь. Потом принялся советовать, куда им пойти кататься.

— Жаль, что мы на каток с ребятами уговорились, показал бы места! Ух, знаю, где кататься! Такой трамплин — голову сломаешь!

— Спасибо! Нам головы еще пригодятся! — заплетая косу, перебила Света болтливого Витальку. — Лучше принеси, пожалуйста, мои лыжи. Посмотрим крепления.

По единодушному мнению обоих мужчин, крепления нуждались в ремонте.

— Без шила и крепкой нитки не обойтись, — заключил Андрей.

— Это надо у папы. Он у нас главный сапожник, — сказала Светлана и, приоткрыв другую дверь, осторожно спросила: — Папа, ты еще не спишь?.. Дай, пожалуйста, шило и нитки.

Через минуту вошел среднего роста человек в серой чистой рубахе. Узкое лицо, русые волосы, те же карие, как у дочерей, глаза.

— Доброе утро, — приветливо и как-то удивительно хорошо сказал он. — Ремонтом решили заняться?

— На всякий случай, — сказал Андрей. — Лучше сейчас все поправить.

— Это правильно. Вот — шило, нитки.

Было видно, что Светланиному отцу нравится хозяйственность Андрея. Он с уважением оглядел его ладную фигуру. Широкие плечи, крепкие руки. На такого можно положиться!

— Вы уж, молодой человек, пожалуйста, возьмите шефство над Светочкой, — сказал он. — Она у меня отчаянная. С любой горы готова лететь. А вдруг — камень, пенек. Надо смотреть…

— Папочка, может быть, мне и на ровном месте нельзя кататься? — она сказала это без обиды, смеясь. Но он не принял шутки и так же серьезно добавил:

— Во всяком случае прошу тебя — будь осторожна.

Он ушел, а вслед за ним — и Светлана, переодеваться.

Орудуя шилом, Андрей подумал о Светланином отце: «Заботливый. А как они все похожи!»

В синей байковой куртке и брюках, в синей вязаной шапочке и таких же варежках (сама вязала), Светлана до того нравилась Андрею, что он боялся на нее смотреть.

— Хороший у тебя отец, — желая сделать ей приятное, проговорил он, когда они вышли на улицу.

— Да, очень хороший, — просто сказала она. — Устал, бедный. Только что с электростанции пришел, с ночного дежурства.

— Ты здорово похожа на него. А где же ваша мама? — Не обратив внимания на молчание Светы, он спросил: — На дневной смене, наверное?

— Наша мама умерла, — опустив голову, тихо сказала Света.

— Умерла!.. — с волнением и раскаянием повторил Андрей. — А как же вы теперь?

— У нас бабушка есть. Хорошая! Меня в интернат не пускала. Но я сама захотела. Трудно ведь — пять человек. А зарплата у папы не такая уж большая. Я и решила: Люся и Виталик маленькие, пусть дома растут, а я каждую субботу буду приходить из интерната и помогать бабушке — шить, стирать, полы мыть. Я все умею! И Виталька помогает. Вот даже сейчас сидит у окна и дежурит — когда бабушка будет с базара идти, он сбежит вниз и корзину поможет нести.

Видно, Света с удовольствием рассказывала о своей семье. Но вдруг голос ее снова упал, она вздохнула.

— Только вот мамы нету… — И глянула на Андрея странно взрослыми, серьезными глазами. — Тебе ведь хорошо с мамой? Даже по карточке видно: она у тебя тихая, славная, добрая. Правда?

— Очень добрая, — так же серьезно ответил Андрей.

А ты изменился

Напрасно Виталька хвастался, что знает отличные места, — кататься по длинному спуску к реке и склонам широкого оврага было тоже очень хорошо. Золотистое солнце в пелене белесого неба, искристый снег, пушистый иней на ветках, ребята, ветром летящие с крутых гор, — от всего этого и на душе становилось светлей. Давно не смеялась так Раиса Павловна, давно не дышалось ей так легко. До того разошлась, что и самой захотелось съехать с горы. Но встала на самом краю, посмотрела вниз — и голова закружилась.

— Ой, девочки, не могу.

— Не бойтесь! — подзадорила Варя Гусева. — Смотрите, как я! — Она оттолкнулась палками и понеслась. Только кончики шарфика трепещут на ветру.

А снизу мальчики кричат:

— Раиса Павловна! Будем ловить!

Эх, была не была! Сделала шаг вперед, наклонилась и — хочешь не хочешь — поздно, понесло! Быстрей, быстрей! В лицо — упругий ветер. Хорошо! Только бы не упасть! И не успела об этом подумать — как очутилась в сугробе. А к ней уже бежали:

— Раиса Павловна! Раиса Павловна!

Подбежали, подняли.

— Ушиблись? Не больно?

И тут же видят ее улыбку:

— Жива, мальчики.

— Ох, мы испугались! Вы рано разогнулись, оттого и потеряли равновесие…

У каждого нашлась куча советов. Окружили, улыбаются. Светлана и Гусева отряхивают снег. Лерчик побежал за укатившейся лыжей, Андрей подает варежку. Олег, привстав на колено, щелкает затвором фотоаппарата.

— А хорошо, — говорит Раиса Павловна. — Попробую еще раз!

И съехала. Не упала. Она довольна. А ребята — еще больше. Смотрят влюбленными глазами. И, конечно, горды: вот какая у нас воспитательница.

Катались часов до трех, пока вдруг не почувствовали, что страшно проголодались. Из восемнадцати человек лишь две девочки да хозяйственный Дима Расторгуев догадались взять бутерброды. Эти скудные запасы были честно поделены на всех.

Двинулись в обратную дорогу. Разговоры, смех, шутки. Оживленные, раскрасневшиеся лица. Принялись вспоминать, кто с какой горы скатился, сколько раз упал. Смеялись над Кравчуком. Съезжая под нависшей веткой дерева, он не наклонил голову и оставил на сучке шапку. Говорили, что Олег сделал много забавных снимков и что, когда они появятся в фотоокне, другие классы позавидуют.

И говорили о том, что хорошо бы для пионеров старших классов организовать лыжный поход. Может быть, даже на несколько дней. С пионерским дозором, с кострами, с ночевкой в каком-нибудь колхозе. Там можно бы и концерт для колхозников дать.

— А хорошо, когда вот так дружно, вместе!

Это Андрей сказал.

Светлана подняла на Андрея внимательные глаза и вполголоса проговорила:

— А ты изменился… Совсем другим стал.

Он смутился и, чтобы скрыть это, спросил с деланной веселостью:

— Что — хуже?

— Не знаю, — шутливо сказала она. — Подумай сам.

Он, недоумевая, пожал плечами, а Светлана засмеялась:

— Очень просто. Был Король и весь вышел. Остался Андрей.

Это не сразу и поймешь. Но Андрей чувствовал: она довольна им. И ему было хорошо.

Заметка в газете

Казалось бы, радоваться надо. Они становятся со Светой друзьями. Кто бы ни мечтал дружить с такой девочкой! Однако не было спокойствия и радости в душе Андрея. Скрылась Света в дверях парадного, мелькнула в последний раз ее синяя шапочка, и мысли — тревожные, неотступные мысли — зашевелились в его голове. Не замечая людей и дороги, побрел к дому…

По стене и потолку медленно, дрожа ползут бледные квадраты. Это свет фар далеких машин, что идут на подъем. Лежа на диване, Андрей смотрит на эти вздрагивающие, тусклые квадраты, и мысли его ползут так же медленно, тяжело. Как жить дальше?

Тикают ходики. Стучит сердце. Как жить дальше? Как прежде — нельзя. Этот постоянный обман, эти мысли, которые все чаще и чаще грызут его, становятся невыносимыми. Дико и страшно подумать — вдруг все раскроется? Это невозможно. Что скажут Светлана, директор, Раиса Павловна, Лев Васильевич… А мать? Нет-нет! По спине Андрея проходит жаркая волна. Да как после этого взглянуть на Светлану?.. Ах, что бы он дал — только бы не знать никакого Сеньки, тех украденных денег! Вот достать бы эти деньги… Тогда, честное слово, пошел бы к директору, выложил их на стол и все рассказал бы. Нет, не все. О Зубее не надо говорить. Ни слова о нем. С Зубеем — кончено. Он его больше не знает. На всю жизнь забудет.

Но где достать столько денег? Ведь пятьдесят рублей унес тогда у ребят. Если бы лето было — другое дело. Можно бы пойти куда-нибудь на стройку или в мастерскую. Умеет же на станках работать! Паять, сверлить, клепать умеет. Или устроиться расклейщиком афиш. Да мало ли как можно заработать деньги, было бы только время. Но сейчас — зима, и он в интернате…

Невеселые его раздумья прервал знакомый стук двери. Андрей включил свет и посмотрел на часы — уже вечер, восьмой час. Долго они что-то задержались. Оказывается, ходили покупать Нинке ботиночки.

— Погляди, красненькие! — еще с порога закричала Нинка.

От Нинкиного радостного визга по случаю обновки звенело в ушах. Она десять раз заставила брата повторить, что лучше ботиночек, чем эти, он ни у кого, ни у кого не видел.

Ирина Федоровна тоже была в этот вечер необычно оживлена. Смеясь, она за чаем принялась рассказывать, что девчата в их бригаде совсем осмелели. Раньше со многими недостатками мирились, а с тех пор как начали называться бригадой коммунистического труда, такого жару дают — только держись! И порядки в столовой критикуют, и слабая вентиляция в цехе, и машины требуют переставить по-своему, чтобы удобнее было работать. Начальство не раз обещало: «Через неделю, девочки, все будет сделано!» А уж сколько тех недель прошло, — ни до чего рук не приложили. Девчата и написали в газету.

— И меня заставили подписаться, — улыбнулась Ирина Федоровна. — А сегодня напечатали нашу статью. Ну и забегало начальство! Чуть не плачут: зачем в газету написали! Осрамили на всю область! А девчата смеются: «Мало! Надо бы на весь Союз расписать!»

Ирина Федоровна достала из сумки газету, не без гордости развернула ее.

— Вот до чего дожила, — писательницей стала! Ой, беда мне с девчонками! Теперь хотят, чтобы с ними вместе посещала университет культуры…

Андрей прочитал статью, подписанную всеми девятью членами бригады (фамилия матери стояла второй, после бригадира), и заметил:

— Здорово разделали!

— А что же в самом деле стесняться! — с задором сказала Ирина Федоровна. — Так с ними и надо! Пообещали — сделайте!

Размешивая в чашке сахар, Андрей просматривал газетную полосу. Тут и стихи были, и карикатура, и мелкие информации. Внимание его привлекла коротенькая заметка «Помнить о нуждах фотолюбителей». В ней говорилось, что тысячи людей увлекаются фотографией. Но заботятся о них еще мало. В магазинах нельзя найти обыкновенной кадрирующей рамки. Неужели фотолюбители должны изготовлять их собственными силами? Не лучше ли будет, спрашивал автор заметки, если этим нехитрым делом займется какая-нибудь промысловая артель?

Андрей задумался. Кадрирующая рамка… Как же, видел такую. Вообще, ничего сложного: прямоугольная отшлифованная доска, угольник на петлях, а на нем укреплены раздвижные металлические линейки. Вот и все… А почему бы в интернатской мастерской не делать такие рамки? Вполне бы справились. Посложней мастерили вещи. А действительно, почему бы и нет? Он даже читал — точно, читал! — будто в какой-то школе ребята целый завод открыли. Кажется, игрушки выпускали или мебель для детского сада. И деньги им платили…

— Андрюша, чай остынет, — напомнила Ирина Федоровна.

Э, какой там чай! Разве теперь до чая! С кем бы посоветоваться? С Олегом? Правильно! В школу — через два дня. Это долго. Завтра же схожу к нему!

Олег жил на другом конце города, но уже в десятом часу утра Андрей звонил возле его двери. А еще через час два товарища сидели за столом и, отчаянно споря, морща лбы, то и дело хватаясь за карандаш, искали лучший вариант кадрирующей рамки.

Олег был не из тех людей, кто сразу, как спичка, загорается какой-то идеей. И потому мысль Андрея о производстве в интернате рамок сначала показалась ему сомнительной. Однако Андрей так горячо убеждал, рисовал такие заманчивые картины (накануне до двенадцати ночи ворочался на своем диване и строил планы), что Олег в конце концов поверил в это. А когда поверил, то и сам загорелся.

И вот теперь надо найти самый простой и удобный вариант рамки. От этого зависит очень многое. В рамке не должно быть ничего лишнего. Ведь делать их не пять или десять, а сотни. Каждый винтик, резьба, лишняя пайка — это уйма работы.

После долгих споров такой вариант нашли. Затем на толстых листах из альбома аккуратно вычертили отдельные детали и саму рамку. Хотели, чтобы работа выглядела солидно, по-настоящему. Дело-то настоящее! И когда через два дня эти чертежи вместе с газетой лежали на столе перед директором, а сами ребята нетерпеливо переминались с ноги на ногу и наперебой поясняли, что к чему, Сергей Иванович действительно смог по достоинству оценить их конструкторский талант.

— Очень хорошо. Толково, — еще раз пересмотрев чертежи, заключил он. — Да вы садитесь… Так, значит, решили заниматься серьезным делом? Настоящую продукцию выпускать?

Андрей и Олег насторожились. Неужели раскритикует? А они-то фантазировали — завод, очереди фотолюбителей в универмаге, зарплата… Конечно, раскритикует. Вот уже и смеется.

Сергей Иванович улыбался. Смотрел на них и улыбался. А потом сказал:

— Молодцы, ребята! Просто молодцы! Спасибо за подсказку. Сообщу по секрету, что мы и сами подумывали о пионерском заводе, а наши шефы даже солидный заказ обещали предложить. Но раз инициатива, как говорится, еще и снизу идет — совсем хорошо…

И Сергей Иванович рассказал ребятам о том, каким он представляет себе пионерский завод. Выберут своего директора, инженера, мастеров. Заработанные деньги частично будут передавать в общественный фонд интерната, остальные — на руки ребятам. Если дела пойдут хорошо и скопят достаточно средств, то лучших пошлют летом в Крым или на Кавказ.

— Ну, как? — весело спросил Сергей Иванович. — Нравится?

Об этом не надо было и спрашивать. У ребят блестели от волнения глаза.

В тот же день директор советовался с обоими мастерами по труду. Те ответили: нелегко будет наладить изготовление рамок, очень нелегко, но попробовать можно. Главное достать материалы. Надо жать на шефов. А ребята не подведут. Толковые есть ребята. А в принципе, что ж, — очень это нужное дело — завод.

Для Сергея Ивановича начались беспокойные дни. По многу раз ходил и звонил на мебельную фабрику (нельзя ли получить деревянные отходы), наведывался в отдел торговли. И когда увидел, что большого энтузиазма его предложения не встречают, поехал к секретарю райкома партии и уже с ним все уладил.

Вечером в кабинете директора состоялось расширенное техническое совещание. Пригласили мастеров по труду и человек пятнадцать активных, смекалистых ребят. Был и представитель шефов — инженер завода «Сельмаш». На совещании утвердили окончательный вариант рамки. Его Иван Акимович предложил. Сколько Андрей с Олегом тогда ни мучились, а кадрирующая рамка Мудрецова оказалась и удобней, и проще в изготовлении. Понятно — мудрец!

О материалах, кажется, больше не надо было беспокоиться. После звонка секретаря райкома директор мебельной фабрики стал сговорчивее — обещал снабжать нужными отходами. Инженер тоже сказал, что обрезки проволоки, полоски железа будут обеспечены. Труднее помочь штампами. Программа у завода жесткая, каждый человек на счету.

Иван Акимович и тут оказался на высоте: заявил, что штампы и кондуктор для сверловки отверстий они изготовят своими силами.

— Прекрасно! — застегивая портфель, сказал инженер.

— Да нет, не все еще. — Это Никанор Васильевич вмешался. — Был я, товарищ инженер, у вас на заводе. Экскурсию с ребятишками проводили. И вот приметил прессик в заготовительном цехе. Не в самом цехе, а в коридоре. Стоит он там, сердечный, без дела и, по всему видать, не первый месяц. Ржавчинка, между прочим, проступает. Это, — сняв очки, хитровато спросил мастер, — как понимать — брошенный прессик?

— Вижу, куда клоните, — засмеялся инженер. — Хорошо, выясню насчет пресса.

— Вот-вот! А нам бы этот прессик — ох как пригодился!

Затем под руководством Ивана Акимовича ребята с неделю трудились над опытными образцами рамки. До неимоверного блеска шлифовали доски, пилили, паяли, нарезали плашкой резьбу. Замечательные получились рамки! Даже лучше тех, которые Андрей рисовал себе в мечтах и за которыми воображаемые толпы фотолюбителей стояли у прилавков универмага в очереди. Андрей не сомневался, что придирчивые эксперты из торгового отдела, куда Сергей Иванович отвез рамки для утверждения, придут в восторг и немедленно закажут сразу тысячу, а то и больше рамок.

Он?!

В трамвае холодно. Стекла покрылись изморозью, и вагон кажется длинным ящиком, оклеенным белой бумагой. Кое-где на стеклах темнеют круглые, как пятачки, окошечки. Это работа беспаспортных пассажиров. Ну, какой мальчик или девочка не выдует на стекле такое окошечко, чтобы видеть улицу!

Андрей сидел с поднятым воротником пальто, засунув руки глубоко в карманы, и через темное окошечко на стекле смотрел на улицу. Мелькали неясные очертания зданий, огоньков. Но что в такой пятачок рассмотришь! Поленились девочки выдуть побольше. А девочки старались. Вот и память о себе оставили — ногтем на стекле нацарапали: «Вера», «Тома». Андрей добродушно усмехнулся. И как ни тепло было в кармане руке, вытащил на холод. В руке у него — голубая, ровненькая бумажка, сложенная вдвое. Сверху — печатные буквы: «Пригласительный билет». Андрей раскрыл его. Аккуратным, круглым почерком выведено: «Уважаемая Ирина Федоровна! Убедительно просим Вас посетить наш школьный праздник юных швей. Праздник состоится пятого февраля в семь часов вечера». Это Светлана так старалась — выводила буквочки. Отдав Андрею билет, она сказала:

— Пусть мама обязательно приходит!

— Я передам, — ответил он. — А там уж сама решит. Знаешь, какая она теперь занятая! То — собрание, то — университет культуры, то в театр идет.

Андрей вспомнил карие, блестящие и будто испуганные глаза Светланы:

— Нет, нет, нет, — быстро сказала она. — Твоя мама должна обязательно быть! Скажи, что без нее праздник не начнем!

…Он улыбнулся и спрятал билет. Потом оглянулся на кондукторшу и нацарапал ногтем маленькие буквы: «Света». И от этих пяти букв, появившихся на белом от инея стекле, ему словно бы теплей стало.

Соскочив с подножки, Андрей бодрым шагом направился к дому. Ирина Федоровна удивилась его неожиданному приходу, даже испугалась. Но когда он, не снимая пальто, объяснил, зачем пришел, и отдал ей пригласительный билет, она заулыбалась, засуетилась.

— Раздевайся, Андрюша. Посидишь с нами, чаю выпьешь. С вареньем, а? Клубничного положу, твоего любимого…

В ее голосе столько было заботы, внимания, что Андрей сказал: «Да нет, я поеду, некогда», хотел добавить «мама», но в последнюю секунду отчего-то застеснялся и не сказал.

— Некогда мне, — повторил он. — Я только на минутку, билет передать. Да и кино должны показывать сегодня по телевизору. Еще партию в настольный теннис обещал сыграть… Так приходи послезавтра. Обязательно!

— Как же, приду, приду, — пообещала Ирина Федоровна.

— И я! — решительно заявила Нинка.

— Ну, конечно! Без тебя и праздник не начнется! — вспомнив слова Светланы, засмеялся Андрей и придавил Нинкин курносый носишко. — Би-би! Дайте дорогу! Мы поехали!

В полупустом вагоне он сел к заиндевевшему окну и такое выдул на стекле пятно — с арбуз получилось. Теперь смотреть удобно, будто в телевизор. Андрей глядел на проносившиеся мимо освещенные витрины магазинов, на людей. Не суббота, не воскресенье, а сколько людей! Одни куда-то спешат, другие прогуливаются. Парочками ходят. Вон молодая женщина в коричневой шубке. Круглую коробку несёт — торт. А вон двое мальчишек. Пальто расстегнуты. Сами трясутся от холода, а… Что это? Худощавый, чуть сутулый человек, входивший в магазин, показался Андрею знакомым. От испуга у Андрея замерло сердце. Зубей?! Неужели он? А может, и не он. Почему обязательно — он? Разве мало худощавых людей?

Нет, Андрей совсем не был уверен, что видел именно Зубея. И все-таки настроение у него сразу испортилось. Приехав в интернат, он не пошел смотреть передачу по телевизору, отказался от игры в настольный теннис. А улегшись после отбоя в кровать, он с добрый час ворочался с боку на бок и не мог заснуть.

Утвердили!

Однако пришло утро, наступил новый день, до отказа заполненный делами, заботами, и Андрей уже почти не вспоминал о человеке, похожем на Зубея. Надо было проследить за Ромкой, чтобы заправил постель, вымылся хорошенько. Потом во дворе делали малышам снежную горку. И еще Андрей в этот день дежурил по классу. А на втором уроке писали контрольную по алгебре.

Кончились уроки — новые заботы: как там дела с кадрирующей рамкой? Утвердили образец или нет? Шесть дней прошло. Андрей и Олег отправились к Сергею Ивановичу. Заглянув в кабинет, увидели: у директора посетители. Хотели было уходить, но в дверях показался сам Сергей Иванович.

— О рамке пришли узнать? — спросил он. — Пока никаких результатов. Но не унывайте. Все будет хорошо.

Перед началом самоподготовки разнесся слух — директор снова звонил в торговый отдел и там ему заявили: чего звонит, надоедает! Это так быстро не делается. Другие по месяцу ждут утверждения образцов. Сергей Иванович рассердился и сказал, что будет жаловаться секретарю райкома.

Ребята приуныли. Месяц! Да что там за бюрократы! Неужели долго посмотреть, годится их рамка или не годится!

На другой день опять больше всего разговоров у мальчиков было о заводе, о рамке. Опять ходили к директору. Он успокоил — секретарь райкома все знает и, безусловно, поможет.

Если мальчиков заботила судьба пионерского завода, то девочек волновал сегодняшний праздник юных швей. О празднике извещали объявления, радио. В швейной мастерской шли последние приготовления. Тщательнейшим образом утюжились вещи, которые предстояло демонстрировать. Снова и снова примерялись платья. Устранялись малейшие дефекты.

Пора было подумать и о специальном помосте для показа одежды. Конечно, можно было бы демонстрировать прямо со сцены, однако девочки хотели, чтобы все было непременно так, как в Доме моделей. Поэтому Раиса Павловна, ответственная за праздник, велела Андрею и другим большим мальчикам внести в актовый зал несколько столов, сдвинуть их в центре зала вплотную и к одному из крайних столов наклонно приставить деревянный щит. Потом все это застелили ковровыми дорожками. Получилось длинное сооружение, наподобие моста.

Андрей прохаживался по мосту, проверяя, не шатаются ли столы, надежно ли держится щит, когда в актовый зал вбежал Иван Кравчук.

— Ура! — закричал он. — Наша взяла! Утвердили!

— Ваня, — сказала Раиса Павловна, — можешь говорить потише?

Только тут Кравчук заметил воспитательницу.

— Нельзя тише, Раиса Павловна! Ведь утвердили! Мы теперь все магазины завалим рамками!.. Да, — увидев Андрея, вспомнил Иван, — тебя Нытик-Сомневалкин из радиостудии искал.

«Зачем я понадобился ему? — подумал Андрей. — Может, Иван перепутал…» Но нет, искали именно его. Из репродуктора вдруг послышалось:

— Просим Королева зайти в радиостудию.

«Что такое?» — удивился Андрей.

Перед дверью с внушительной табличкой «Пионерская радиостудия «Сигнал» он остановился и не без робости постучал. Встретили его радушно. Постоянный корреспондент Костя Шкуркин (он же — Нытик-Сомневалкин) крепко пожал Андрею руку, а Оптимистикова, сидевшая у стола перед микрофоном, приветливо сказала:

— Здравствуй, Королев! Садись, пожалуйста! — И она указала на свободный стул рядом с собой. — Мы слышали, — продолжала она, — что это тебе первому пришла идея изготовить нашим пионерским заводом рамки для фотографии. Так это?

— Вроде так, — скромно ответил Андрей.

— Чудесно! А ты не можешь рассказать, как все это произошло?

— Да чего тут особенного! Это еще в каникулы было. Пришла вечером мама, газету принесла…

И Андрей рассказал, как увидел заметку, как размечтался потом о заводе и на другой день утром побежал к Олегу.

— Спасибо! — сказала Оптимистикова, когда Андрей кончил говорить. Обращаясь к Шкуркину, спросила: — Прокручивать не будем?

— Зачем? — ответил Шкуркин. — Я по оптическому индикатору следил — отличная запись.

— Вы что, на магнитофон меня записали? — удивился Андрей.

— Разумеется! — солидно блестя стеклами очков, сказал Костя Шкуркин. — Непосредственность — залог успеха репортажа. Твое выступление украсит передачу о пионерском заводе. Следи за эфиром!

«Ловко у них дело поставлено!» — весело подумал Андрей, выходя из радиостудии.

Потом Андрея взял в оборот Леня Куликов. Садись и пиши в стенгазету заметку! И опять о том же: как ему в голову пришла эта великая идея. Тут Андрей рассердился. Не будет ничего писать! Подумаешь, подвиг совершил!

В общем, популярность Андрея росла. Митяй даже пошутил:

— Быть тебе, Король, директором завода или в крайнем случае — главным инженером!

Андрей хотел рассердиться, но не смог.

— Ну, а ты-то поступишь на завод?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Митяй. — Есть, дела и поважнее.

Праздник швей

К семи часам в актовый зал стали собираться гости. Возле входа в школу, на лестнице — всюду стояли дежурные с красными повязками на рукавах, мило улыбались гостям и показывали, куда пройти.

Ирину Федоровну и Нинку Андрей увидел в коридоре. В первую секунду даже не узнал их. На матери было новое коричневое платье с пояском, волосы стянуты на затылке в тугой узел. А Нинка и совсем расфрантилась. Бантики, ленточки, манжетики, воротничок. Глаза блестят, пуговицы блестят, туфельки красненькие блестят. На руке — часики, будто настоящие.

Праздник начался коротким выступлением директора. О юных швеях он говорил с гордостью. И было из-за чего! С начала учебного года девочки сшили очень много всякой одежды. Если бы эту работу выполняло ателье, то пришлось бы уплатить больше тысячи рублей. Директор зачитал приказ, в котором выносил благодарность юным швеям, и тут же, поочередно вызывая каждую из них, вручал подарки — билеты в театр.

После директора выступали девочки. Светлана, например, сказала, что они обязуются полностью обшивать малышей, а к лету для всех старших мальчиков будут готовы белые чесучовые брюки.

Затем началась демонстрация вещей, изготовленных руками юных швей. Одна за другой девочки поднимались по ковровой дорожке на мост и, опустив глаза, медленно, осторожно, будто внизу не паркетный пол, а простиралась водная гладь, шли к концу моста. Там они — опять же медленно, плавно — поворачивались, чтобы можно было со всех сторон рассмотреть их новенькие платья, кофточки, юбки, передники. Каждой девочке, сходившей вниз, ребята дружно и весело аплодировали.

Помимо родителей среди гостей было несколько человек из Дома моделей и швейных фабрик. В их числе — Ирина Федоровна. Эти специалисты швейного дела были членами жюри.

Светлана выходила дважды. Показывала ситцевую, красиво отделанную кофточку и костюм для работы в саду или огороде. Оба раза Светлану награждали особенно дружными аплодисментами. Ее вещи были сшиты безукоризненно. И потому никто не удивился, что первый приз жюри присудило именно ей.

Когда демонстрация одежды закончилась, столы вынесли из зала, сцену заняли ребята из духового оркестра, и начались танцы.

Оркестр играл вальс, Андрей держал в своей большой руке маленькую, тонкую руку Светланы. Андрею было хорошо. Ему хотелось одного, — чтобы никогда-никогда не кончался этот танец, этот вечер. Вечно бы вот так мелькал и кружился нарядный зал, сверкали бы огни, развевалось бы легкое, как облако, Светланино платье, смеялись бы ее карие, с искринкой глаза.

— Ты познакомишь меня со своей мамой? — спросила Светлана.

— Пожалуйста.

После танца они подошли к Ирине Федоровне. Андрей смущенно потер нос, не зная, как выйти из этого затруднительного положения. Выручила Светлана.

— Здравствуйте! — сказала она. — Я вас знаю. Вы — Ирина Федоровна. Я вам писала пригласительный билет. А я Света. Мы учимся с Андреем в одном классе.

— И я тебя знаю! — вдруг сказала Нинка. — Ты у Андрюши на карточке. Вас много-много там.

— Это со старым большевиком карточка? — обернулась Светлана к Андрею. И опять — к Нинке. — Да как же ты узнала меня? Я там с горошину.

— Потому что у меня такие глаза, как микроскопы!

Светлана прыснула со смеху и прижалась щекой к Нинкиному лицу…

Ирине Федоровне и Нинке пора было уходить. Вместе с Андреем Светлана вызвалась проводить их до трамвая. На улице было тихо и ясно. Под ногами поскрипывал снег. Говорили о школьном празднике, о морозах, восхищались Нинкиными резиновыми ботиками — такие быстрые, сами бегут! И, возвращаясь с трамвайной остановки, Андрей и Светлана смеялись, бросали друг в друга снегом. Когда за поворотом показался школьный корпус с золотой цепочкой освещенных окон актового зала (там еще веселились), Света вдруг сказала:

— Угадай, о чем я думаю?

Андрей добросовестно нахмурил лоб.

— Ну, о том, что первый приз получила.

— Нет.

— Что директор в приказе тебя отметил.

— Дальше этого твоя фантазия не идет?

Ах, вот как! Хорошо! И Андрей сказал:

— Знаю. О сумме углов треугольника.

— Почти угадал, рассмеялась она. — Но не совсем.

— Тогда не знаю. Можешь ставить двойку. Дневник подать?

— Ладно, скажу. Я думаю о том, что сегодня, кажется, никого-никого нет счастливее меня. Все так чудесно! А какие хорошие кругом люди! Просто замечательные! И Сергей Иванович, и твоя мама, и…

Взволнованный, Андрей обернулся к Свете. Он не боялся смотреть ей в глаза. Теперь можно. Теперь у него есть на это право. Откроется пионерский завод — в две смены будет работать, по воскресеньям, — только бы скорее расплатиться с Сенькиными товарищами!

Не обознался

Мороз ослабел, и Андрей, возвращавшийся субботним вечером домой, уже не выдувал в стекле окошек, чтобы видеть улицу. Стекла были чистые. Доехав до того магазина, где в прошлый раз видел человека, похожего на Зубея, Андрей стал вглядываться в людей, будто и сейчас тот человек мог оказаться здесь. Неужели это был Зубей? А вдруг — он? Васек же говорил, что Зубей жив и здоров и может скоро приехать.

Войдя в подъезд своего дома, Андрей услышал стук, шаги, знакомое сопение. Он взбежал на второй этаж. Так и есть — Нинка! Возвращается с гуляния. Идет и санки за собой тянет. Видно, давно на улице, вон какие щеки — как помидорчики. Взяв у сестренки санки, Андрей первым долгом поинтересовался:

— Меня никто не спрашивал?

— Никто не спрашивал, — ответила Нинка.

«И вовсе это не Зубей был, — с облегчением подумал Андрей. — Чего я выдумал! Будто мало людей с одинаковой походкой. Если бы лицо похожее — тогда конечно».

Дома вспоминали о вчерашнем школьном вечере. Праздник Ирине Федоровне понравился чрезвычайно. Восхищалась умением юных мастериц, хвалила директора, Светлану.

— Она у нас отличница! Общественница! — охотно поддержал Андрей. — А сколько книг перечитала! Умная. Мы сначала на ножах с ней были, а сейчас вроде, ничего. Даже подружились… — Он слегка смутился и поспешил перевести разговор на другое: — Вот скоро завод откроем…

Приятно все-таки дома! Особенно когда стол накрыт чистой скатертью, когда пахнет свежезаваренным чаем, когда на тебя ласково смотрят и со вниманием ловят каждое слово. И чашки давно опустели, и смешное свое отраженьице в чайнике Нинка могла без всякого страха трогать пальчиком — до того остыла вода, а Андрей все рассказывал об интернате.

А утром повалил густой пушистый снег.

Нинка, едва позавтракав, схватила санки и побежала во двор. Андрей решил немного почитать, а потом взять лыжи и тоже посмотреть — что там за красота такая на улице.

Но не прошло и пяти минут, как он услышал на лестнице стук.

«Опять Нинка санки волочит, — подумал Андрей, — Чего ей не гуляется». Он вышел на лестницу. Это действительно была Нинка.

— Иди, — сказала она. — Зовут тебя. — Кто? — быстро спросил Андрей.

— А с такой вот большой головой.

Андрей побледнел. Он стоял на лестнице до тех пор, пока внизу не затихли Нинкины шаги. «Ничего, — подумал с надеждой, — может, все обойдется».

Одевшись и выйдя во двор, он увидел не Васька, как ожидал, а самого Зубея. Тот стоял с засунутыми в карманы коротенького пальто руками, в белых бурках, пыжиковой шапке и смотрел на летевший снег.

— О! — осклабился Зубей. — Кого вижу! Король! Мой персональный! — Подав Андрею руку, подмигнул: — Ну, как живешь?.. Ты уже завтракал?

— Завтракал, — машинально ответил Андрей.

— Быстер! А я еще не успел. Ну, ладно, идем, компанию мне составишь.

— А куда? — хмурясь, спросил Андрей. Но уже догадывался: опять, наверно, в ресторан.

— Идем, идем, не прогадаешь! — сказал Зубей и взял его под руку.

«Водку пить ни за что не буду», — твердо решил про себя Андрей.

Шагая по мягкому пушистому снегу, который не успевали сметать с тротуаров, Зубей ни о чем не говорил, но было видно, что он в отличном расположении духа — попыхивал папироской, весело поглядывал на встречных девушек.

Андрей понемногу приходил в себя. Может, ничего такого здесь и нет. Ну, посидит, поговорит, а потом — до свидания. Немного успокоившись, он спросил:

— Где это ты пропадал столько времени?

Зубей недовольно покосился на него:

— Малыш, не люблю нескромных вопросов.

Но за столиком в ресторане, после выпитого стакана водки, Зубей сам рассказал:

— Некоторое дельце обтяпывали. Одного нашего попутали. Боялись — расколется на дороге. Пришлось на сторону податься. Но парень — молодец, все на себя взял. А теперь, как говорится, все шито-крыто и сургучом запечатано… Так что, не хочешь водки? Может, вина? Сто граммов, а? Выпьешь, выпьешь! Шашлычок заказать? Ну что ты сидишь как красная девица? Свободней себя чувствуй! Ты же мужчина! Под носом-то чернеет. Скоро с бритвой начнешь знакомиться… Может, все-таки выпьешь водочки?.. Ну, ладно, ладно, тогда — вина… Да не отказывайся. Всего сто граммов!..

«Что-то он больно ласковый», — с тревогой подумал Андрей.

Его опасения оказались ненапрасными. Заставив Андрея выпить вина, Зубей туманно проговорил:

— Пора бы тебе за свои труды полную плату получить.

— Какую плату? — насторожился Андрей.

— Слепочек-то, помнишь? Вот они — готовы! — И Зубей позвякал в кармане ключами.

У Андрея вывалилась из руки вилка. Он с нескрываемым ужасом смотрел на Зубея.

— Не трусь, малыш, — сказал Зубей, близко придвинувшись к Андрею и дыша на него крепким запахом, водки. — Дело верное. И никакого риска. Сегодня надо обтяпать. Самый подходящий момент. Я все узнал. Старуха с мальчишкой в филармонию идет. Как же, — Зубей засмеялся, — разве можно пропустить такое событие в жизни музыкальной общественности! «Первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром!» Я вчера до двенадцати часов проторчал у кассы. Старуха, конечно, притащилась. Два билета взяла. Начало в восемь часов. Порядок! Пусть себе наслаждаются. Ну, а старик, как всегда, отправится на вечерний моцион. Это у него закон — погулять вечером. Четыре раза ездил его проверять. Будто хронометр: в половине девятого, без пятнадцати — выходит на улицу. Один раз в дождь специально поехал. Все равно старикан выполз из дому. Так что в квартирке у них никого не будет. Ясно?

— Ну, а я-то зачем? — со страхом спросил Андрей. Ты и сам все сделаешь.

Зубей пронзительно, сквозь щелочки век посмотрел на него, усмехнулся:

— От доли отказываешься?.. — Он помолчал, о чем-то раздумывая, затем решительно помотал головой. — Нет, не годится. Начали дело вдвоем — вдвоем и кончать. И нужен ты мне. Тогда, в дождь, старик минут пятнадцать всего гулял. Сегодня тоже снег сырой. К вечеру, глядишь, и вовсе дождь пойдет. Сколько он будет гулять — неизвестно. Нет, мне без тебя не обойтись. Подежуришь возле дома. В случае чего — свистнешь. Видишь, никакого риска для тебя. Постоишь, и все. Считай, что денежки у тебя в кармане! А долю, отвалю хорошую! — Зубей похлопал Андрея по плечу. — Обижен не будешь!

— Но мне же в интернат надо. В десять часов отбой, — опять попытался возражать Андрей.

— Ну, к десяти-то пять раз успеешь вернуться! В общем, малыш, так договоримся. — Зубей посмотрел на часы. — В семь часов жду тебя во дворе. И чтобы, — в голосе его послышался металл, — без опозданий! Слышишь — без опозданий! Я этого не люблю! Ну, а пока отдыхай. Вот тебе, — Зубей вынул из кармана рубль и подал Андрею. — Иди развлекайся. В кино сходи или куда там еще… Так помни — в семь часов!

На улице Конечной

Чем ближе стрелка на циферблате приближалась к семи, тем сильнее волновался Андрей. Он лежал на диване, смотрел в раскрытую книгу, но уже давно не различал ни строчек, ни букв. Что делать? Как выбраться из беды? Если совсем не выйти в семь часов к Зубею?.. Нет, не годится. С ним шутить нельзя. Андрей вспомнил, как Зубей с хрустом разрезал своим большим складным ножом арбуз, и снова подумал: «Шутить с ним нельзя. Может, и правду тогда говорили о нем, что человека зарезал». А если прямо сказать, что не хочет никуда идти с ним, не хочет больше мучиться вечными страхами, хочет жить честно? Но разве Зубея этим проймешь! Он только засмеется и скажет: «Малыш, оставь громкие слова для других! Смотри на меня и учись красиво жить!» Но что же тогда остается? Что? Пойти и просить, умолять, чтобы Зубей отпустил его? Не надо ему никаких денег, он ничего-ничего не хочет. Пусть только отпустит по-хорошему, не впутывает в свои дела. А если в милицию позвонить? Но ведь Зубей сразу догадается и выдаст его, ключи покажет. И об этом весь интернат узнает, Света, мать… Нет, нет, только не это. И вдруг мелькнула мысль: «А если все-таки пойду с ним? В последний раз пойду. А потом десятой дорогой буду обегать его…» Он отгонял эту мысль, отгонял много раз, но она снова и снова осторожным, хитрым зверьком подкрадывалась к нему.

А стрелка все ближе и ближе — к цифре семь. Что же делать? Но больше раздумывать некогда: без двух минут семь. Одевшись и стараясь не глядеть на мать, Андрей сказал:

— Я пошел… До свидания.

Выйдя на лестничную площадку, он с надеждой подумал: «А вдруг Зубея нет во дворе? Тогда обожду минуту, всего минуту, и уйду. Потом в случае чего скажу: тебя же не было на месте! Сам сказал — приходить точно». Он прильнул к маленькому окошку. Вглядывался в темноту. Так и есть — никого не видно.

Андрей быстро сбежал с лестницы — и чуть не споткнулся: Зубей стоял возле дверей парадного и курил.

— Минута в минуту! — с одобрением сказал он, — Пошли.

Погода, как и предсказывал Зубей, вконец испортилась. Хотя и не дождь шел, а снег, но был он тяжелый, сырой.

Зубей выругался и проворчал:

— В такую погодку старикан много не нагуляет.

Андрей понял: просить Зубея, чтобы тот отпустил его, — бессмысленно.

До улицы Конечной добирались двумя трамваями. А вот и знакомая улица. Впрочем, сейчас, зимним вечером, она показалась Андрею совсем незнакомой. Только разве будка телефона-автомата да витрина текстильного магазина напоминали, что он когда-то целый час бродил здесь.

— Ага, старик дома, — сказал Зубей. — Видишь, на третьем этаже два крайних окна светятся? Это их окна. Видишь?

— Вижу, — хмуро ответил Андрей.

— А ты чего, — вдруг спросил Зубей, — будто на похороны пришел?

Андрей посмотрел на длинную белую улицу, на отвесно падавший тяжелый снег в свете электрических фонарей и с тоской проговорил:

— Отпустил бы ты меня. Не нужно мне никаких денег. Ничего не нужно…

— Что?! — Зубей схватил его за грудь и сильно тряхнул. — Замолчи, щенок! Дело хочешь сорвать? Слюни распустил! Я что, в дом тебя заставляю идти! Размазня! Полчаса боишься постоять. Только не думай сбежать потихоньку! Ты меня знаешь — кишки выпущу и не оглянусь!

Видя, что Андрей совсем сник, идет, уронив голову, Зубей смягчился:

— Не кисни, малыш. Дело верное. Сам видишь, никакого риска для тебя. А денежки — вот они, рядом. Не обижу…

Андрей слушал его с отвращением.

Прошло минут двадцать, полчаса. Старик все не показывался. Зубей начал нервничать:

— Заснул он, что ли, старый хрыч!

«А может быть, Севин дедушка совсем не выйдет? — подумал Андрей. — Зачем ему обязательно выходить? Хочет подышать свежим воздухом — пусть форточку откроет».

Несмотря на воскресенье, прохожих на этой небольшой окраинной улице почти не было видно. Да и кому приятно гулять в такую погоду?

«Ну зачем тебе выходить? Сиди дома, дедушка, сиди», — мысленно повторял Андрей. Но тут он увидел, что свет в крайних окнах третьего этажа погас.

— Порядок! — Зубей взглянул на часы. — Как по расписанию!

Они стояли на противоположной стороне улицы и ждали. Зубей отрывисто говорил:

— Хорошенько рассмотри старика. И с места не сходи. Гляди в оба! Если будет возвращаться — свистни. Три раза свистни. Громче. Но не бойся, я раньше успею.

Через минуту в узком проходе между домами показался высокий, сутулый старик. Зубей сжал Андрею руку, шепнул:

— Вот он.

Подняв воротник пальто, старик неторопливо направился вдоль улицы.

— Запомнил? Гляди в оба! Я пошел.

Зубей пересек улицу, свернул за угол, юркнул в подъезд дома и быстро зашагал по лестнице. На площадке третьего этажа был полумрак. Лампочка не горела. Зубей остановился у двери, прислушался. Все спокойно. Достав ключ, приложил его к замочной скважине. Но что это? Черт возьми! Неужели толста болванка? Сильнее надавил на дужку ключа. Никакого результата. Ладони под перчатками сразу вспотели. Стиснув зубы, надавил изо всей силы. В ту же секунду раздался громкий, как выстрел, треск. Зубей замер. Послушал. Тихо. Смахнув со лба пот, облегченно вздохнул. Ключ — на месте, в замке. Он без труда повернул его дважды. И дважды легко щелкнул отпираемый замок. Теперь — вынуть ключ. Не тут-то было! Крепко застрял! Может, оттого не вынимается, что бородка наверху? Повернул ключ. Снова что-то держит.

В это время на четвертом этаже послышался звук открываемой двери, голоса.

Этого еще не хватало! Без паники! Так, попробуем английский замок. Порядок! Нажим — и дверь отворилась. Скорей! Войдя внутрь, Зубей тихонько прикрыл за собой дверь. Стоял, прислушиваясь.

Наверху еще разговаривали. Потом раздались шаги. Ближе. Вот уже на площадке. Зубей не дышал. Но нет, все благополучно. Не слышали. А увидеть оставленный в двери ключ почти невозможно. Черт с ним, пусть торчит!

Под стук колес

Как только Андрей остался один, страхи, угрызения совести, сомнения с новой силой охватили его. Зачем, зачем он согласился идти сюда? Не надо было соглашаться. Надо было твердо сказать, что не хочет идти с ним. Не хочет, и все! А что бы Зубей сделал? Ну, ударил бы, избил. Но уже все было бы кончено. А теперь…

Медленно текут минуты. Сколько их прошло? Пять, десять? На железнодорожном мосту прогрохотали вагоны электрички. Падал и падал снег… Сколько сейчас времени? Пожалуй, не меньше девяти. Ребята уже давно в интернате. Смеются, рассказывают, кто как провел выходной. Эх, до чего бы хорошо — очутиться сейчас в интернате, не думать о Зубее и разговаривать с Олегом, Толей, Светланой… Светланка! Как же он теперь посмотрит ей в глаза? Да и только ей разве? Завтра — общее собрание. Будут говорить о пионерском заводе, выбирать директора. Может быть, его действительно выберут инженером или, например, мастером? Да, могут выбрать… А он… Если бы они знали, если бы они только знали, где он сейчас! И кто он сейчас! Грабитель! Соучастник вон этого — гада!

Андрей с ненавистью посмотрел на окна третьего этажа. Ишь, забрался в чужую квартиру! Даже свет зажег, чтобы удобнее грабить!

Сколько же доставил ему неприятностей этот страшный человек! Вот думал, что освободился наконец, и опять — в самой грязи. Неужели он всегда должен будет ходить с этой грязью? Всегда мучиться страхами? Нет, нет, ни за что! И Андрей почувствовал, понял в эту минуту, что, если бы сейчас Зубей был здесь, он не побоялся бы бросить ему прямо в лицо: «Не хочу больше иметь с тобой дела! Не хочу знать тебя!» И пусть Зубей бил бы его как угодно, до крови. Пусть! Эх, был бы Зубей тут! А что, если постучать, пока не поздно, в дверь и прямо сказать ему об этом? Ну, ударит! Ну, сбросит с лестницы! Пусть! Ведь не станет же бить ножом. За это — тюрьма, расстрел… А что, в самом деле, неужто не хватит смелости? Да, только сейчас! Только сейчас! Потом будет поздно.

Андрей взглянул в ту сторону, куда удалился старик. Там никого не было видно. Андрей закусил губу, поправил шапку на голове и решительно перешел улицу.

Вот и Севин подъезд. Теперь — на третий этаж. Андрей поднимался все медленнее, медленнее. Как стучит сердце! Будто хочет выскочить из груди… Еще шаг… еще… Дверь справа. Здесь живет Сева. Ну, теперь постучать. Андрей занес руку. Ну… Ну… Да что же это? Неужели не сможет?.. И вдруг он увидел торчавший в двери ключ. Ключ! Зубей позабыл вынуть ключ! И бешено заработала мысль: «А что, если… Ведь он же — грабитель, злодей! Сегодня грабит, завтра кого-нибудь зарежет своим страшным ножом… Только повернуть ключ… Налево повернуть. Раз, два. И все. Зубей даже не услышит. Вот как раз электричка идет. Сейчас на мост въедет…»

И верно — через пять-шесть секунд по мосту загрохотали колеса. Андрей пощупал холодную дужку ключа. Ну! Пальцы надавили на дужку. Ключ повернулся. Все! Неужели все? Но можно обратно… Нет! И Андрей вторично надавил упругое колечко ключа.

По мосту все еще гулко стучали колеса электрички.

Пятясь, со страхом глядя на темневшую дверь, Андрей отступил назад. Ступенька, другая, третья. Затем на цыпочках спустился на второй этаж и вдруг бегом пустился вниз. Он выскочил во двор, свернул за угол и напрямик, через улицу, побежал к будке телефона-автомата. Будка свободна. Так. Сначала набрать 02. Снял трубку. Где же гудок?.. Ага, есть гудок. Прыгающими пальцами, не попадая в дырочки, повернул диск. И тотчас услышал в трубке:

— Дежурный милиционер слушает!

— Товарищ милиционер!.. — Голос Андрея прервался, — Товарищ милиционер! Здесь грабят. На улице Конечной. Дом двадцать пять. Квартира шесть.

— Минуточку… Улица Конечная. Дом двадцать пять. Какая квартира?

— Квартира шесть. Третий этаж.

— Сколько грабителей?

— Один.

— Кто говорит?

— Это… Это я…

…Как ни стучал по мосту поезд электрички, Зубей все же услышал легкий щелчок замка. Он насторожился и несколько секунд стоял, не шевелясь. Но из передней больше не доносилось ни звука. Крадучись, подошел к двери. Послушал. Потом, накинув цепочку, попробовал осторожно открыть дверь. Не поддалась. Нажал сильнее. Результат — тот же. «Кто-то запер!» — молнией пронеслось в голове. Зубей навалился на дверь плечом. Куда там! Бревном не вышибешь! Но кто это? Старик? Тогда почему же Андрей не свистел? Зубей кинулся к окну. И сразу бросилось в глаза: Андрей перебегает улицу. Зубей еще ничего не понимал. И лишь когда увидел, как Андрей вбежал в будку телефона-автомата, ему все стало ясно.

— Сволочь! — рявкнул Зубей. Сорвав с кровати простыню, бросился в другую комнату. Распахнул балконную дверь. Упал на колени, тугим узлом завязал конец простыни, перекинул ноги через перила и, перехватывая руками, стал быстро спускаться вниз. До земли еще оставалось метров шесть. Зубей отпустил конец простыни. Сильный толчок, резкая боль в колене. Зубей не удержался на ногах. Но тут же вскочил и, припадая на ушибленную ногу, на ходу вынимая из кармана нож, побежал со двора на улицу.

Андрей еще был в будке. Прижимая трубку к уху, он стоял к улице спиной и не видел подбегавшего Зубея. А Зубей — уже рядом. Рванул дверь. Не успел Андрей повернуть головы, как в воздухе блеснуло лезвие ножа.

— А-а-а! — в ужасе закричал Андрей. Второй удар пришелся ему в грудь. Андрей начал тяжело оседать на пол.

Невдалеке, послышались крики. Зубей кинулся бежать. Впереди на его пути мелькнули две фигуры.

«Врешь! Уйду!» — Он повернул в сторону и тут же почувствовал острую боль в разбитом колене…

Пирог с капустой

Для посетителей самый главный начальник — дядя Миша, дежурный швейцар. На дяде Мише — белый халат, белая докторская шапочка. Очки в черной оправе придают его лицу такое значительное выражение, что даже бывалые люди проникаются к швейцару уважением.

К дяде Мише надо уметь подойти. Если открыть дверь и просто заявить — хочу повидать больного в такой-то палате, то дядя Миша может строго сказать: «Познакомьтесь, гражданин, с расписанием времени посещения больных». Или холодно ответит: «Больничная палата — не базар. Семь человек зашло. Подождите».

Результат получается лучше, если начинать просьбу такими словами: «Дядя Миша, я вас очень прошу…» Но надежнее всего поступать так: встать с обратной стороны двери и, уперев нос в стекло, молча, жалобно глядеть на швейцара. Больше пяти минут дядя Миша не выдерживает. Он откладывает газету, с которой никогда не расстается, и ворчливым тоном говорит, открывая дверь:

— Ну, снимайте пальто. Берите халаты.

Особенно хорошо это получалось у Димы. Он так печально смотрел на грозного дядю Мишу, что минуты через три тот начинал проявлять признаки беспокойства: отрывал взгляд от газеты, косился на дверь, вздыхал.

Сегодня Дима поставил рекорд: его грустный взгляд заставил дядю Мишу подняться с места через две минуты.

— Ну, живо давайте! — сказал он. — Не шуметь мне! И чтобы через десять минут возвратились!

Дима, Светлана и Олег идут по широкому больничному коридору. На окнах белоснежные занавеси, повсюду цветы, на паркетном натертом полу — ни пылинки. Здесь даже чище, чем в интернате. Возле дверей палаты № 14 они останавливаются. Тихо, на цыпочках входят. Просторная комната, кровати, запах лекарства. На второй кровати справа, на высоко поднятом, изломанном матраце полулежит Андрей. Лицо его бледно, щеки опали, нос и скулы заострились, а глаза будто стали больше. Похудевшие, с синими прожилками руки лежат поверх одеяла.

Андрей улыбается друзьям. Дима и Олег подходят к нему, и, хотя можно сесть на свободные стулья, они почему-то не садятся. На что уж Олег — волевой, собранный, но и его угнетает бледность и худоба Андрея, больничные запахи, костыли, деревянная стойка для переливания крови, а главное — неподвижно лежащие на кроватях люди.

Светлана держится увереннее. Прежде всего заглядывает в температурную карточку.

— Сегодня на две десятых ниже, — удовлетворенно произносит она и, совсем как доктор, спрашивает: — Ну, как ты себя чувствуешь?

— Ничего, — разжимает он сухие губы. — Хорошо.

Сосед Андрея по койке — желтый, худой, пожилых лет мужчина — усмехается, болезненно кривя губы:

— Какое там хорошо. Руку поднять не может.

Андрей делает возмущенное лицо и, стараясь казаться совсем бодрым, произносит:

— Напрасно, папаша, сомневаетесь. Вот, пожалуйста! — И он сравнительно высоко поднимает руку.

— Лежи, лежи! — испуганно говорит Светлана, но видно, что она довольна.

— Вы его не слушайте, — шепчет Андрей. — Такой скептик — жуть! Вроде нашего Нытика-Сомневалкина.

Своего соседа Андрей действительно считает ужасным скептиком и пессимистом. Сосед, например, утверждает, что жизнь Андрея будто бы висела на волоске. И что спасла его главным образом не медицина, а мать, которая, не смыкая глаз, просидела над ним четыре ночи подряд. Ну, как можно так говорить? А врачи, а всякие лекарства, уколы, переливания крови? Это, выходит, не главное? Вот сам он вечно стонет, сомневается во всем — потому и лечение ему без пользы. Которую неделю лежит, а сломанная кость ноги не срастается…

Дима все-таки садится на краешек стула. Он достает из кармана пачечку вафель. Олег выкладывает на тумбочку два яблока. И Светлана пришла не с пустыми руками. Ее пирог завернут в бумагу. Она говорит:

— С капустой. Сама пекла. Покушаешь?

— Спасибо, — смущенно произносит Андрей. — Зачем вы это…

Светлана подробно расспрашивает, какие лекарства ему дают, что сказал на утреннем обходе профессор. И лишь после этого достает розовый конверт с иностранными марками.

— Второе письмо от Лилит получила. Хочешь, почитаю?

Медленно шевеля губами, Светлана выговаривает непонятные французские слова и тут же переводит. Андрей и слушает и не слушает. Смотрит на ее высокий чистый лоб и думает: вот впервые он может смело смотреть на нее, не отводить глаза…

Давно кончился десятиминутный срок, а они все не уходят. В дверях появляется внушительная фигура дяди Миши.

— Молодые люди!

— Ну, мы пошли, — поспешно говорит Дима.

А Олег добавляет:

— В общем, ты давай! Чтобы к следующему нашему приходу встал на ноги и гопак танцевал!

— Станцую, — обещает Андрей. — Только вы, ребята, не приносите ничего. Здесь сытно кормят. Да еще мать каждый день приносит.

— Ладно, сами знаем! — сердито отвечает Олег. — Твое дело поправляться! И не складывай в тумбочку!

Ребята уходят. Андрей долго смотрит в окно. На самой верхушке дерева серым комочком сидит ворона. И вдруг ее будто ветром снесло — полетела, махая крыльями. Ого, как машет! Какая сила в крыльях! Говорят, вороны долго живут. Ничего, теперь и он будет жить! Андрей, словно крылья, приподнял руки. И хотя почувствовал тупую боль в груди, улыбка на его лице не исчезла. Теперь уже все хорошо. Теперь, обходя по утрам больных, профессор спрашивает:

— Ну-с, молодой человек, как мы себя чувствуем?

Весело спрашивает. А были дни, когда возле его кровати собиралось много людей в белых халатах. Щупали пульс, смотрели записи температуры и произносили мудреные слова: «пневмоторакс», «асептическая экссудация». Андрей не понимал, что значат эти слова, и оттого еще больше пугался их. Удар в грудь едва не оказался роковым. Нож чуть-чуть не задел сердца. Трудное было положение. И когда бы в те дни Андрей ни открывал глаза, почти всегда видел рядом с собой мать. Бедная! Похудела, стало больше седых волос. Прав, конечно, сосед: мать — это великое дело… Толю жалко. Неделю назад умерла его мать. Если бы у Толи не это горе, он бы тоже, конечно, навестил Андрея. Уже многие из их класса приходили к нему. Все почти перебывали. И Раиса Павловна была, и Леонид Данилович. Даже Сонечка Маркина явилась. Она пришла вместе с Митяем. Сонечка смотрела на Андрея такими восторженными глазами, будто он необыкновенный герой. Оглядываясь на лежавших в палате больных, она тихо спрашивала: «Тебе очень страшно было? Ты не боялся смерти?» Митяй наконец разозлился, зашипел ей в самое ухо:

— Сдурела, что ли! Кто об этом спрашивает!

— Мне все нужно знать, — ответила Сонечка.

— Конечно! — презрительно скривился Митяй. — Артистка! Искусство требует жертв!

— А ты как думал! — И, обращаясь к Андрею, Сонечка с обидой зашептала, будто ища у него, такого слабого и больного, защиты: — Ты знаешь, Король, своими глупыми шутками и насмешками они просто выводят меня из терпения. На днях — специально, чтобы доказать всем, — я написала письмо одной известной киноактрисе и попросила ее ответить, что самое главное для артистки. По-моему…

— Талант, призвание, всякая там психология! — подделываясь под ее голос, передразнил Митяй.

— Да хватит вам спорить. Смеяться Андрею было больно, и он лишь улыбался. — Скажи лучше, как сад твой поживает?

— Порядочек! План утвердили. Кое-что пришлось переделать. Теперь начисто рисую. Поправляйся быстрей. Скоро деревья будем сажать.

Да, посетителей хватает. И каждый приносит подарки. Будто он и правда герой какой. А какой же он герой? Трус он. Все время молчал и трясся от страха.

Приходил в больницу и следователь. Он расспрашивал о Зубее. Зубей арестован. Его будут судить. Пусть судят. Заслужил.

А позавчера пришел директор. Принес мандарины. Андрей очень волновался. Он раз десять уже открывал было рот, чтобы сказать о Сеньке, но все не хватало храбрости. И только когда Сергей Иванович собрался уходить, Андрей решился:

— Сергей Иванович, я хочу сообщить одну тайну…

— Даже тайну? — улыбаясь, спросил директор.

— Вы знаете в пятом «Б» Семена Лоскутова?.. Я очень виноват перед ним… — И Андрей, запинаясь и краснея, рассказал, как они с Зубеем обманом забрали у ребятишек с улицы Гастелло деньги и скрылись.

— Но я отдам деньги, — горячо зашептал Андрей. — Заработаю и отдам. Сергей Иванович, честное слово, отдам! Я буду в две смены работать на нашем заводе. Я ни в какой Крым не хочу. Я и летом буду работать! Мне бы только собрать те деньги…

Директор молча смотрел на бледное, исхудавшее, взволнованное лицо воспитанника. Взял руку Андрея, тихонько пожал ее.

— Успокойся. Я верю тебе. Потом об этом поговорим. Обо всем поговорим. А сейчас успокойся. Признался — и хорошо. Главное, теперь скорей поправляйся. Кушай мандарины. Исключительно полезная вещь. И не переживай. Все будет хорошо.

И как только Андрей освободился от этого груза, дело с выздоровлением пошло лучше. Вот и руки уже поднимает. Андрей посмотрел на тумбочку и, протянув руку, взял пирог. Развернул бумагу. Пирог был ароматный, с поджаристой корочкой. И словно домом от него запахло. «Сама испекла!» — вспомнил Андрей и так счастливо улыбнулся, что хмурый сосед его неодобрительно кашлянул и отвернулся к стене.

Чего он отвернулся! Это же пирог с капустой. Самый вкусный пирог на свете!

Ты что болтаешь?

Март был на исходе. В тени заборов дотаивали последние грязно-серые ноздреватые пятна снега. По утрам широкие больничные окна заливало теплое солнце, а воробьи поднимали такой щебет, будто состязались, кто кого перекричит.

Андрей заскучал и при утренних обходах уже нетерпеливо спрашивал:

— Доктор, когда меня выпишут?

Ответ был один:

— Больше, чем нужно, никого не держим.

Поправлялся Андрей быстро. Гопак он, правда, не танцевал, но свободно ходил по палате, выполнял мелкие поручения лежачих больных: «Подай костыль», «Позови сестру». Он и няню освободил от забот о себе. Не надо было ухаживать за ним, приносить еду. Сам ходил в столовую.

Посетителей теперь уже не пускали к нему, а он сам выходил к ним за стеклянную дверь. И как-то совестно было теперь принимать кулечки со сладостями и слышать, как мать озабоченно говорит:

— А вчерашнее печенье скушал?

В воскресенье Ирина Федоровна пришла вместе с Нинкой. Нинка раскраснелась с улицы; она сидела на лавке, болтала ногами и всем-всем интересовалась: а зачем у тети проволока к руке привязана? А почему у того дяди на костылях такая толстая нога? А что такое гипс? Это такая вата?

Ирина Федоровна, увидев в коридоре врача, лечащего Андрея, поспешила к нему.

А Нинка все сыпала вопросы:

— Почему у того дяди такое страшное лицо?

— Потому что обжег, — пояснил Андрей.

— А больно, когда делают операцию?

— Пустяки! Вот недавно одному дяде вырезали аппендицит. Так он во время операции до того смешные анекдоты рассказывал, что доктор сказал: «Больной, прекратите разговоры. У меня от смеха иголка прыгает».

Нинка тоже смеялась, представляя, как в руке доктора прыгает иголка. Будто лягушка.

— Ой! — вдруг вспомнила она. — А что у нас было! Она как схватила ее за волосы! Да как закричала!

— Кто она?

— Ну, она. Которая рядом живет. С красными губами и белой сумкой.

— Евгения Константиновна?

— Ну да! Как схватила бабушку за волосы! «Уходи, говорит, видеть тебя не хочу!»

— Ты что болтаешь! — Он стиснул Нинкину руку. — Приснилось, что ли?

— Ничего не приснилось! Сама слышала! А что за волосы хватала — это бабушка приходила и рассказывала. И еще плакала…

Когда Ирина Федоровна, поговорив с врачом, вернулась, Андрей спросил ее:

— Чего это Нинка тут болтает, будто наша соседка бабушку побила.

— И не говори, Андрюша! Стыд, срам. Чтобы старого человека за волосы! И чем она ей не угодила? Такая работящая старушка. И в магазин сходит, и обед приготовит, и в комнатах приберет. А Евгения-то хороша! Кажется, и культурная, образованная, красивая, а так издевается над старым человеком! А все оттого, что избалованная, своевольная. Слова ей против не скажи. Так плакала старушка. «Не могу, говорит, больше у нее оставаться. Снова к дочери поеду. Хоть и тесно жить, да не обижают». И билет будто бы уже купила.

Новость поразила Андрея. Он думал об этом весь день, весь вечер. А ночью приснилось, что Евгения Константиновна бегает по комнате за бабушкой и ловит ее. Бабушка увертывается, и Андрею хочется, чтобы ее не поймали. Но молодая хозяйка все же схватила бабушку, прижала в угол и душит ее, рвет волосы. И тут он увидел, что на пальцах Евгении Константиновны острые когти, а лицо — злое, страшное, как у бабы-яги в Нинкиной книжке.

Утром Андрея разбудила сестра, подала градусник. Температура, как и во все последние дни, оказалась нормальной.

На этот раз профессор, осмотрев Андрея, сказал: — Ну, дружок, пожалуй, можно и выписывать тебя. Считай, что легко отделался. Крепкий организм.

К вечеру Андрей снял полосатую больничную пижаму и надел брюки и куртку, принесенные матерью из дома. Как это положено, он обошел в палате всех больных, попрощался с каждым за руку, пожелал скорого выздоровления и со смешанным чувством радости и неясной грусти покинул палату. Он и дяде Мише пожал руку. Тот, глядя сквозь очки, строго сказал:

— Хороший ты парень, да лучше не приходи сюда больше.

Мама

И вот он вновь дома, среди знакомых с детства вещей. Тишина, покой, розовый свет лампы, ходики на стене. После ужина Нинка демонстрирует перед ним моды. Куклы ее в новых платьях прохаживаются по чемодану…

Хорошо. До чего же все хорошо! Нет больше Зубея, не надо прятаться от Сеньки. Через несколько дней он пойдет в интернат… Если бы только не эти беспокойные мысли о Евгении Константиновне. Все-таки он не верит. Не могла она так поступить. Он же уверял бабушку, что все будет хорошо, и вдруг…

И на следующее утро он проснулся с этими же мыслями. Может, тут что-то не так. Может, никуда бабушка и не уехала, а хлопочет себе на кухне.

Дома никого не было. Ирина Федоровна ушла в магазин и скоро должна вернуться. На те дни, что Андрей будет дома, она взяла отпуск. Он говорил — пусть не беспокоится, сам все приготовит, но она его не послушала.

Андрей взял было книгу, но тут же отложил ее. Нет, видно, не успокоится, пока не узнает всю правду о Евгении Константиновне.

Не меньше минуты стоял он у двери, пока решился нажать кнопку звонка. Наконец позвонил. Открыла сама Евгения Константиновна.

После разговоров о ней с матерью и Нинкой, после того страшного сна он невольно представлял себе Евгению Константиновну какой-то другой — с сухим и злым лицом — и пугался этого.

Но ничего подобного! Евгения Константиновна была прежней: с ясной улыбкой и золотистыми волосами, только стала, кажется, еще красивей.

— Ах, ах! — обрадованно воскликнула она. — Это ты? Ну, проходи, покажись, какой ты есть! Я слышала, с тобой что-то произошло. Ты лежал в больнице?

Он отвечал односложно. Все смотрел на нее и думал: «Это на нее наговорили. Конечно, наговорили! Почему-то, правда, не слышно бабушки. Может быть, в магазин ушла?»

Выбрав подходящий момент, он осторожно спросил:

— А что это бабушки вашей не видно?

Расчесывая прозрачным гребнем волосы, она с улыбкой сказала:

— От этой музейной древности я, к счастью, избавилась. — И, трогая пальцами пружинистые локоны глядя на себя в зеркало, начала жаловаться: — Ну уж и потрепала я с ней нервы! Это, видите ли, желает делать по-своему, то ей не нравится. Дошло до того, что стала при муже делать мне замечания. А гостей хоть в дом не приглашай. От нее деревней за версту несет. Я ей сказала: когда гости — пусть сидит в кухне и носа не показывает! Так нет, ей нужно знать, что гости едят, о чем разговаривают. И такая неаккуратная. Сожгла капроновую кофточку. Пришлось хорошенько поговорить с ней.

— Так, значит, она уехала? — упавшим голосом спросил Андрей.

— Да, — весело ответила Евгения Константиновна. — Я сказала Павлу: убирай ее куда угодно!..

Андрей смотрел в пол, молчал. Выходит, все правда. Он угрюмо сказал:

— Но она же работала.

Евгения Константиновна не ответила. Кончив расчесывать волосы, взяла маленькое зеркало и принялась рассматривать себя со спины. Ему стало неприятно — сколько можно вертеться перед зеркалом! И он снова проговорил, уже настойчивее:

— Но она же работала у вас.

— Что мне нужно, я сама сделаю. А на большую уборку можно человека нанять, — сказала Евгения Константиновна. — Во всяком случае, я довольна, что эта развалина не будет торчать у меня перед глазами и лезть со своими глупыми замечаниями.

А в груди Андрея уже шевелился упрямый бес.

— Напрасно вы ее прогнали. Она хорошая.

Он сам почувствовал, что слова его прозвучали грубо, вызывающе, и Евгения Константиновна, конечно, рассердится. И не ошибся. Она обернулась к нему, посмотрела вприщурку и, чуть подняв бровь, холодно заметила:

— Мне кажется, я имела больше возможности узнать ее. А ты, по-моему, еще мал, чтобы судить о поступках взрослых.

Это задело его. Она думает — он слепой, глупый, ничего не видит, не понимает!

— А я уже не такой и маленький, — сказал Андрей и с вызовом посмотрел на нее. — Думаете, ни в чем не разбираюсь. Думаете, например, не вижу, как вы живете? Для себя живете! Ничего почти не делаете, не работаете, детей не имеете. Только наряжаетесь…

И тут Евгения Константиновна изменилась в лице. Да так, что Андрей невольно усмехнулся.

— Как ты смеешь! Посмотрите, еще критикует! — Она гневно топнула ногой, тряхнула золотыми локонами. — Да какое вам всем дело до того, как я живу! И еще о детях рассуждает! Молокосос! Да если у меня и будут дети, то свои. С улицы подбирать не стану, как твоя мать!

Тут Андрей вскочил с места — так, что боль резанула в груди. Выкрикнул ей в лицо:

— Не смейте говорить о моей матери! Вы — нехорошая. Вы — гадкая! Вы мизинца не стоите моей матери! — И, подскочив к двери, распахнул ее, изо всей силы толкнул обратно.

У него, наверно, было очень взволнованное лицо, потому что Ирина Федоровна испуганно спросила:

— Что с тобой? Где ты был?

Он стоял перед ней, все еще с трудом переводя дыхание. Глядя на ее встревоженные, добрые, родные глаза, произнес:

— Ничего не случилось. Все в порядке, мама.

И сам удивился: как просто и легко сказал это самое лучшее слово — мама.

Здорово, Лев Яшин!

Вышло это не случайно. Бегая по двору, Ромка то и дело посматривал вдоль железной изгороди на улицу» где появлялись все новые и новые интернатовцы. Это они возвращались после воскресного отдыха в школу. Своего шефа Ромка увидел сразу, хотя тот шел не один, а с группой ребят. Радостно завопив, Ромка со всех ног бросился к воротам.

Он едва не сбил Андрея. Крепко обхватил его и, глядя в лицо, кричал:

— Пришел! Пришел! — Потом вцепился Андрею в руку и не хотел больше отпускать от себя ни на шаг.

Как тут было Андрею не взволноваться! Как всем сердцем вдруг не понять — насколько дороги ему и эти ребята, что идут рядом, и Ромка с его бурной радостью, и весь интернат! Ему так этого не доставало, особенно в последние дни, когда уже чувствовал себя почти совсем здоровым!

Удивительными были этот первый вечер, следующий день. Андрею было как-то особенно легко и хорошо. Ребята наперебой ухаживали за ним. В столовой дежурные девочки выбрали для него самую поджаристую булочку и принесли вторую порцию масла. Он хотел рассердиться, но Олег и рта не дал ему открыть:

— Ты посмотри на себя — месяц отъедаться надо! Сейчас еще молока принесу.

— Эх, — вздохнул Митяй, — вот жизнь тебе!

Это Митяй, конечно, шутил. Он был страшно доволен, что Андрей вернулся. Осторожно похлопывая Андрея по плечу, подмигивал желтым глазом: — Порядочек!

И после уроков ребята не отходили от Андрея. Одни тянули его в мастерскую — там же пионерский завод теперь! Кто-то предлагал пойти посмотреть, какие вымахали в теплице помидорные кусты. Уже и маленькие помидорчики показались. Третьи не прочь были увести Андрея в тихий уголок, к прудам, чтобы без помехи расспросить все подробно — как преступника задержал. Митяй же тихонько нашептывал:

— Плюнь на них. Успеешь! Идем лучше взглянешь на участок. Не сад будет, а мечта! Уже триста ям выкопали! Под яблони и груши…

Все же Андрей предпочел сначала посмотреть пионерский завод. Отправились туда целой группой, человек десять. И хотя Андрей многое уже знал о заводе, ребята принялись наперебой рассказывать. Всего изготовили пятьдесят семь рамок. Мало, конечно. Потому что вручную пока делают. Пресс только недавно установили, и ещё не готовы штампы. Директором завода выбрали Валентина Кошкина из восьмого класса. Строгий. Но в деле разбирается. Инженер — тоже из их класса, Леня Буров. Голова! Чертежи, как книгу, читает!

— А я помощник начальника отдела кадров, — весело улыбнулся Лерчик Орешкин. — Но это так, по совместительству. Главная моя работа — полировка деревянных панелей. А мастером у нас Дима Расторгуев.

В мастерскую попасть не удалось. Никанор Васильевич только что запер ее — шел обедать. Узнав Андрея, он приподнял седые брови, собрал у глаз морщины.

— Наконец-то! Жив, здоров! Эх, Королев, хотел поставить тебя мастером на участок стопорных винтов, а ты вон, значит, по больницам вздумал лежать! Ну, да ладно, дело прошлое. Загляни вечерком, подыщем тебе работу.

— Рано еще ему, — сказал Олег. — Слабый он.

Андрей испугался, как бы Никанор Васильевич и в самом деле не передумал. Он сердито взглянул на Олега:

— Ничего не слабый! Если хочешь, давай поборемся!

— Ай, ай, петушки! — рассмеялся Никанор Васильевич. — Не ссорьтесь. Работу подыщем нетяжелую… Мастером назначим.

— Нет, — хмуро сказал Андрей. — Я буду простым рабочим.

Когда Никанор Васильевич ушел, Митяй взял Андрея под руку и решительно сказал:

— Ну, братцы, теперь расходитесь. Делать вам больше нечего, а я Королю кое-что хочу показать.

Дима безнадежно махнул рукой.

— Будет тебе хвастаться! И смотреть-то нечего там. Одни ямы. Уж лучше в гараж сходить. Не слышал, Андрей, — дядя Вася новую машину получил. Газик. Мотор — семьдесят лошадиных сил. Шесть цилиндров. Обе оси ведущие…

— Нет! Я придумал! — перебил Диму Лерчик. — Айда кроликов смотреть. Такие потешные! Я недавно чуть со смеху не лопнул. Один там — прямо артист! Пять минут на задних лапах стоял. А передними лапками то одно ухо потрет, то другое…

Из-за серенькой тучки выглянуло солнце, ярко осветило просторный школьный двор. Оттого еще более просторный, что деревья и кусты стояли пока голые, лишь лужайки да газоны начинали едва-едва зеленеть. У баскетбольных щитов уже носились мальчишки в синих шароварах. В другом конце двора, выбрав сухое местечко, тренировались футболисты. Андрей с минуту смотрел в их сторону, задумчиво покусывая губу. Наконец, будто на что-то решившись, торопливо сказал:

— Ладно, хлопцы, на кроликов потом посмотрим, А я пойду. Нужно мне.

Футбольными воротами Сеньке служили два тополя. Ворота были широкие, как настоящие. Мяч били метров с пятнадцати. В полосатых гетрах, наколенниках, фуфайке и кожаных перчатках, Сенька не боялся брать любые мячи.

Остановившись сбоку, недалеко от Сеньки, Андрей повторил про себя: «Да, лучше сразу. Зачем откладывать». И хотя решение было твердое, Андрей до того волновался, что не заметил, как и пуговицу на пальто скрутил. Положил пуговицу в карман. А как заговорить? Окликнуть? Отозвать? Ему помог сильно пробитый верховой мяч. Сенька подпрыгнул, но мяч, не задев рук, полетел дальше. Сенька обернулся и увидел Андрея. И тогда, широко улыбнувшись, Андрей сказал:

— Здорово, Лев Яшин!

Сенька смотрел на него с любопытством, выжидающе.

— Здорово…

— Как спортивные успехи?

— Ничего… Тренируемся…

Из-за ворот подали мяч. Кто-то крикнул: «Сеня, держи!» Тот не оглянулся. Вышел из ворот.

— Так, говоришь, ничего успехи?

— Ничего…

«Значит, директор еще не говорил ему. И Сенька ничего не знает. Неужели и не догадывается? А ну, что на это ответит?»

— И форму достал?

Черные глаза Сеньки впились в лицо Андрея. Смотрел, не мигая. Затем снял зачем-то кожаные перчатки, облизнул губы.

— Ага, достал… — И хрипло добавил: — Купил.

Лицо Андрея совсем побелело. Что это? Намек?

— И за сколько? — едва слышно спросил он.

Сенька понял, чего от него ждут.

— Со скидкой. За рубль сорок.

Андрей вздрогнул. Выходит — знал! Знал и молчал! Подавшись близко к Сеньке, путаясь в словах, Андрей свистящим, взволнованным шепотом заговорил?

— Ты не думай. Я не из тех. Все отдам, до копеечки расплачусь. В две смены буду работать. Летом буду… Веришь мне? Скажи, веришь?

Сенька опустил голову и тихо, утвердительно кивнул. Потом снова натянул перчатки, открыто взглянул на Андрея. От курносого носа, по щекам в рыжих веснушках дрогнули и легли веселые, радостные лучики. И Сенька опять кивнул:

— Верю.

Искусство требует жертв

В четверг на утренней линейке объявили, что сегодня привезут саженцы и после обеда интернатовцы начнут посадку пионерского сада.

Надо ли говорить, с каким гордым видом ходил Митяй. Впрочем, в этот день он не ходил, а бегал. На каждой переменке, схватив под мышку свою распухшую от бумаг коленкоровую папку, он мчался вниз и возвращался лишь к самому звонку.

— Безобразие! — ворчал он на первой переменке. — До сих пор калийную соль не привезли!

На второй переменке он прибежал сияющий:

— С калийной солью — полный порядочек! Сто двадцать килограммов! Хватит!

Отдуваясь, Митяй устало опустился на парту.

— Уф! Теперь полный комплект. — И стал загибать пальцы: — Известь есть. Суперфосфат есть. Калийная соль есть. Навоз есть…

Сонечка обернулась, сделала большие глаза:

— Навоз?!

— Именно, — ласково сказал Митяй. — Хороший, жирненький.

— Фи! Какая гадость! И близко не подойду!

— Подойдешь, — все так же ласково продолжал Митяй. — Сегодня не отвертишься. Два дерева заставим посадить. Не выйдет, как в прошлый раз: «Ах, от лопаты у меня ручки болят! Ах, для чего копать землю! Я — артистка!»

— Да-а, — пропела Сонечка. — И сегодня не заставите. Никогда не заставите. Мне это совершенно не нужно.

На большой переменке, не ожидая второго завтрака, Митяй снова умчался. Но на этот раз он возвратился почему-то очень скоро. Подбежав к дверям своего класса, закричал:

— Два вагона новостей! — И когда, пооткрывав рты, ребята окружили его, выпалил: — Дядя Вася привез шестьдесят саженцев яблонь! Уехал во второй рейс!.. И еще потрясающая новость!.. Где Маркина?.. Маркина, иди сюда!

— Меня твои саженцы, нисколько не волнуют, — равнодушно сказала Сонечка.

— А это? — Митяй выхватил из кармана письмо. — Будущей звезде экрана от знаменитой артистки!

Сонечка ойкнула и подскочила к Митяю:

— Дай сюда!

— Эге! Не так быстро. Танцуй «Лебединое озеро»!

— Отдай сейчас же письмо! Отдай!

— Зачем же царапаться? — миролюбиво сказал Митяй. — На, пожалуйста. Только читай вслух.

— Вслух! Вслух! — зашумели кругом. — Идемте в класс!

Событие было столь выдающееся, что дежурные пошли на явное нарушение порядка — открыли двери. Сонечка решительно возражала: письмо адресовано ей и вслух она читать не собирается. Это ее дело. И пусть не лезут! Все начали просить Сонечку, уговаривать. Она была непреклонна. Спрятала письмо на груди под платьем и сидела на парте, будто каменная. Тогда Светлана предложила:

— Ты только распечатай конверт и посмотри, как начинается. А потом сама решишь читать вслух или нет.

Это был хитрый план. Сонечке самой не терпелось прочесть письмо, и она не стала раздумывать, что из этого получится.

— Хорошо. Но пусть никто не подсматривает. Прошло не меньше минуты, пока удалось оттеснить сгрудившихся ребят. Сонечка достала письмо, немигающими глазами рассмотрела адрес, фамилию отправителя. Потом зажмурилась и осторожно, острыми ноготками оторвала узенькую кромку конверта. Все вытянули шеи.

— Отойдите, — тихо сказала Сонечка и вынула листок.

«Здравствуй, дорогая Соня!» — прочитала она и счастливо улыбнулась. Известная на всю страну артистка называет ее: дорогая Соня! Она быстро пробежала еще несколько строчек и сказала, торжествующе оглядев замерших в ожидании ребят:

— Слушайте! Все слушайте! «Здравствуй, дорогая Соня! С большим интересом прочла твое письмо. Даже друзьям своим показывала. С удовольствием отвечаю тебе. Да, чтобы стать артистом — настоящим артистом, способным зажечь сердце зрителя, донести до него жизнь во всей ее полноте и правде, нужны, в первую очередь, талант, призвание и неистребимая любовь к искусству»…

— Ну, что скажете? — снова обвела она всех торжествующим взглядом.

Сказать было нечего. Ребята молчали.

— «Но и этого еще мало, — продолжала читать Сонечка. — Чтобы до конца убеждать зрителя своей игрой, чтобы он безраздельно верил тебе, необходимо хорошо знать людей, понимать и любить их. А для этого надо всегда жить их интересами, делами. Вот ты пишешь, что в интернате тебя заставляют…»

Сонечка вдруг закусила губу и замолчала.

— Ну, дальше, дальше читай! — требовали ребята.

Хмуря тонкие брови, Сонечка молча пробегала глазами по строчкам. Так она дочитала до конца. Сложила письмо, молча всунула его в конверт.

— Что, дальше по-французски написано? — коварно спросил Митяй.

Сонечка не ответила.

Митяй потом целых два урока не давал ей покоя. Пощекочет шею бумажкой и шепнет:

— Деревья сажать пойдешь?

Она только сердито встряхивала волосами. Но Митяй все же донял ее. На уроке географии вырвал из тетради листок и нарисовал на нем тоненькую смешную девочку с загнутыми ресницами и бантиком в волосах. Держа в руках лопату, девочка сажала дерево. А сбоку, на массивной треноге, возвышался киноаппарат. Худой, как спичка, человек стоял рядом с аппаратом и крутил ручку. Внизу Митяй написал: «Путь в искусство». Рисунок получился очень смешной, и Сонечка, получив его, вдруг наклонила голову и прикрыла лицо рукой. Митяй потянул Андрея за рукав, приложив палец к губам и чуть слышно произнес:

— Смеется.

После урока он опять спросил:

— Так как насчет деревьев?

Сонечка вздохнула:

— Ладно уж. Только ради искусства.

— Ага! — обрадовался Митяй. — Я всегда говорил: искусство требует жертв!

Рука друга

На широком, пологом склоне — куда ни посмотришь — всюду, как муравьи, копошатся фигурки ребят. Солнце, будто напоминая, что идет апрель и оно может позволить себе уже и забраться на синем небе повыше, и погулять подольше, чем в марте, светит вовсю. Теплые лучи его согревают землю, иззябшую за долгие месяцы зимы, будят в ней жизнь. Уже вылезли из-под прошлогоднего рыжего сена тонкие, точно иглы, травинки, зазеленели бархатные шубки мхов. Радуют, веселят сердце и звездочки маленьких синих цветочков. Да сколько их!

А солнце все светит! Светит и греет. Греет и приговаривает: снимай-ка, дружок, пальто!

И снимают ребята пальто, мелькают в их проворных руках лопаты, грабли, ведра. Андрей бы тоже с удовольствием взял лопату, но не дают. Олег, не позволяет:

— Ты, пожалуйста, не чуди. Недавно с постели, и уже — работать! Ходи, гуляй, дыши воздухом.

Что же ему делать? Может, и правда, заложить руки в карманы и ходить да насвистывать? И это когда все работают! Все, все! Одни носят удобрения, другие воду, третьи закапывают ямы, следя, чтобы дерево было правильно посажено. За этим надо строго следить. Если главный садовод Дмитрий Шашаев увидит, что неправильно посадили дерево, — страшный шум поднимет.

— Вы что, до семи считать не умеете? Хоть удобрения-то положили? С плодородным слоем земли смешали?

Но Митяй не только кричал и распекал. Он то и дело сам брался за лопату. Работал. Ноздри его широкого носа раздувались, вбирая прелый, до слез знакомый запах пробужденной земли. И вспоминалось далекое детство, село, мать. Лицо у Митяя прояснялось, в желтых глазах светилась тихая грусть.

— Митя, Митя! — звала его Сонечка. — Слышишь?..

Он не сразу отзывался, придерживая рукой тонкий стволик саженца.

— Митя! Да слышишь ты? Землю вокруг утаптывать?

Он разгибал спину; ветерок шевелил его волосы.

— Ну, притопчи. Легонько… Вот так, так… Глянь-ка, — радостно удивлялся он. — И посадила ровно, и уровень выдержан. Быть тебе великой артисткой!

Сонечка смеялась.

— А что еще делать?..

Даже Сонечка хотела работать! Андрей подошел к Олегу, выдернул из земли лопату.

— Стой, стой! Положи на место!

Андрей уже не слушал. Зашагал вниз, где Светлана и ее подшефная — белобрысая малышка в красном беретике — сажали яблоньку. Светлана усердно закидывала землей широкую яму. Ей было жарко. Она давно сняла пальто и работала в одном платье.

— Вот какие вредные люди! — стараясь за веселым тоном скрыть смущение, сказал Андрей. — Дерева не дают посадить! Хоть тебе помогу.

Сначала Светлана тоже было перепугалась. Нет-нет, ни в коем случае он не должен копать! Но Андрей так умоляюще посмотрел ей в глаза, что вся ее непреклонность сразу пропала.

— Только, пожалуйста, потихоньку. Если не можешь — не надо. Я тебя прошу.

И несколько раз потом настороженно спрашивала:

— Не больно? Ничего не чувствуешь?

— Да нет. Сам профессор Кувшинов делал!

Она не успокаивалась:

— Честно? Не больно?

— Честно, Света, — отвечал он уже серьезно, без шуток. — Все хорошо.

Яма была засыпана почти доверху. Малышка отпустила яблоньку и, убедившись, что она держится в земле уже без ее помощи, строго сказала:

— Расти большая. Давай яблочки!

И очень довольная, побежала к своим подружкам, Светлана погладила рукой веточку с чуть набухшими почками, сказала задумчиво:

— Когда-то она еще вырастет.

— Лет через пять-шесть.

— О, к тому времени нас здесь уже не будет. Мы станем взрослыми… Как странно — взрослыми. Правда, странно?

Андрей попытался представить себя через шесть лет.

— Да, интересно… На заводе, наверно, буду работать. Может быть, в институт поступлю… — Больше он ничего не мог придумать.

— А мне и врачом хочется быть, и учителем. И шить, кроить очень люблю…

— Из тебя хороший получится врач, — уверенно сказал Андрей.

— Почему?

— Руки у тебя такие… надежные. Верные. С любой раной справятся.

Она смутилась от похвалы, сказала поспешно:

— А яблоньку-то забыли!..

На лезвиях лопат сверкало солнце. Яма наполнилась доверху. Делая вокруг дерева ровик, Светлана с затаенной улыбкой спросила:

— Угадай, о чем я думаю?

Андрей добродушно усмехнулся:

— Человек не карась — два раза на один крючок не поймаешь. О сумме углов треугольника думаешь. Угадал?

— Угадал, — кивнула Светлана. — А еще о чем?

Он прищурился.

— Нет, лучше ставь двойку.

— Мне жалко твой дневник пачкать. Хочешь… — Светлана смело вскинула на Андрея карие, чистые глаза. — Хочешь, скажу? Я думаю о хороших людях. Я много знаю хороших людей. И теперь еще узнала одного человека. Он очень хороший. Ты знаешь, о ком я говорю?

Андрей хотел ответить шуткой, но понял — не сможет. Да и с горлом что-то. Першит… И тогда он быстро взял ее маленькую, надежную руку, руку друга, и крепко пожал.

Светило яркое, весеннее солнце. По всему зеленеющему склону, до самой ленты шоссе, поднимались тонкие стволики яблонек, груш. Пока они слабы и беззащитны. Но пройдет время — деревца вырастут, возмужают, зашумят пышной листвой. И уже никакому урагану не сломать их. Потому что посажены надежно и стоят вместе, одной семьей. Друг рядом с другом.

1959 г.


home | my bookshelf | | Король живет в интернате |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 10
Средний рейтинг 4.1 из 5



Оцените эту книгу