Book: Год беспощадного солнца



Год беспощадного солнца

Николай Георгиевич Волынский

Год беспощадного солнца

Купить книгу "Год беспощадного солнца" Волынский Николай

Моему Ангелу Ларисе

1. Попутчица

Задыхаясь и кашляя, спотыкаясь на каждом шагу, Дмитрий Евграфович Мышкин – патологоанатом Успенской онкологической клиники, 42 года, рост 198 сантиметров при весе 82 кг, словом, кости и немного мускулов – из последних сил одолел кирпичные ступеньки вокзальной лестницы. На последней споткнулся и едва не рухнул грудью на мягкий, ползущий под ногами асфальт. Поймал у самой земли очки, выпрямился, вернул их на нос и огляделся.

Вокруг было пусто, тихо и бескрайно. Он сотни раз бывал на сосновском вокзале, но сейчас оказался на чужой планете. На чудовищно раскаленной, где все вокруг расплывается и дрожит в такой же раскаленной атмосфере и, может быть, в следующую секунду сгорит, а пепел испарится. Правда, одна деталь была знакомой, земной и бесспорной: далеко слева, у горизонта, темно-зеленой гусеницей лениво уползала за поворот электричка.

Мышкин оперся мокрой спиной о круглую афишную тумбу и едва не свалил ее. Хотел выругаться – опять не получилось: за горло снова схватил приступ кашля и душил, выворачивая легкие наизнанку. Сердце колотилось так, что вот-вот разорвется перикард – он с профессиональным спокойствием, четко представил себе эту картину.

«Все, бросаю курить. Немедленно. Нет, лучше завтра».

Он немного отдышался. «Пожалуй, лучше послезавтра… Хотя… какой смысл откладывать? Вечером… Вечером и брошу!»

В памяти всплыли строчки из записной книжки Марка Твена: «Бросить курить очень легко! – утверждал веселый американец. – Лично я бросал раз двести».

Что же, с болезненной надеждой отметил Дмитрий Евграфович, у него в запасе есть, по крайней мере, сто пятьдесят попыток. И еще он понял: как ни пытайся отвлечься от главной неприятности, никуда она не денется.

Следующая электричка в двенадцать. Поискать автобус? Частника? Никакого смысла: не успеет.

А ведь все решили какие-то пять-шесть минут. Только и надо было чуть раньше встать или сразу пресечь попытки приятеля влить в него сто граммов спирта на дорогу – при перспективе-то сорокаградусной жары.

– Знаешь, друг мой, – наконец заявил Мышкин и отвел его руку со стопкой в сторону. – Лошадь к водопою приведет один человек. Но напиться ее не заставят и сорок.

– Понял! – сдался приятель.

И опрокинул рюмку сам.

– Не забудь, – сказал он на прощанье Мышкину. – Ключи, как всегда, под бочкой. Захочешь – приезжай без меня. В любое время. Можешь даже не предупреждать.

Вчера было воскресенье, градусник показал сорок два в тени. Почти весь день они пролежали в надувном бассейне и незаметно влили в себя полтора литра ректификата. Запивали водой прямо из бассейна.

Вода была чистой и нежно-прохладной, хотя попахивала старым сараем и сырым торфом. Приятель, художник с замечательной фамилией Волкодавский, умудрился завернуть к себе на участок лесной ручей. Выкопал круглую яму полутораметровой глубины, уложил в нее китайский надувной бассейн – получилось замечательное проточное озерцо. Волкодавский утверждал, что в последние два месяца он окончательно сменил среду обитания: обжился в собственном озере и возвращаться на землю не собирается. Мышкин поверил: на земле было тяжко. Второй месяц держалась безумная жара.

– Пиявку бы не проглотить! – опасался Мышкин после каждой рюмки.

– В такое пекло, действительно, никакого аппетита, – соглашался художник Волкодавский. – Особенно с моим желудком.

– А что с желудком? Почему не знаю? – лениво поинтересовался Мышкин.

– Тебе знать всё про меня рановато, – опасливо возразил художник. – Вот будешь готовить меня к переезду в места счастливой охоты…

– Да, лишний покойник мне сейчас некстати. От своих деваться некуда. Но все-таки, что там у тебя? Крыса?

– Кислотность. Нулевая.

– Ерунда! – отмахнулся Мышкин. – У меня похожая заморочка. И ничего, живу. Радуюсь. Плюю на все.

– Ну-ка! – оживился Волкодавский, как любой хронический больной, надеясь услышать, что кому-то еще хуже. – Тоже желудок?

– Он, он, собака… По кислотности – превышение в три с половиной раза. В последнее время просто беда. Особенно, если закусываю маринованным грибочком или огурцом китайского приготовления. Как я понял, китайцы делают маринад на серной кислоте.

– А ведь рюмка без маринованного грибочка или нежинского огурчика – большое несчастье, – вздохнул Волкодавский.

– Да, – согласился Мышкин. – Зато худшее, что мне грозит, – язва.

– А мне? – забеспокоился Волкодавский.

– А вам, милостивый государь, – рачок-с… Канцер, то есть.

Волкодавский помрачнел и плюнул трижды через левое плечо.

– Вот это правильно! – одобрил Мышкин. – Так и надо – и на него, и на остальные хворобы! Они, гады, чувствуют отношение к себе издалека.

– Как болезни могут чувствовать? – мрачно спросил Волкодавский.

– Запомни: онкологические хвори, как, впрочем, и остальные, суть проблемы не столько тела, сколько духа. Пролезают в человека через слабые места в системе психической защиты. Но одновременно болезни человечеству несут в высшей степени гуманную миссию.

– Как же! Любимая песня Чубайса: «Слабый – на кладбище!» Или английской ведьмы Маргарет Тэтчер: «Половина населения России – нерентабельна».

– Не то! Польза болезней в том, что они подают человеку важный сигнал: что-то не так у него. Любит не так или ненавидит не того. Учти: сигналы о грядущих неприятностях со здоровьем получают все. Но мало у кого хватает ума их понять. Жизнь большинства – плавание на собственном «Титанике». Иному ангел-хранитель уже устал повторять: «Куда прешь? Айсберг! Остановись, задумайся! Не то делаешь, не так живешь!» А он огрызается: «Я не потопляемый!» И именно в тот момент, когда он больше всего верит в свою непотопляемость, айсберг, то есть канцер, – хрясть! – и в желудок ему.

– Ой! – отшатнулся Волкодавский.

– В печенку!

– Ой-ой!

– В мозги! В прямую кишку!

– Хватит! – взмолился художник.

– А еще хуже – в предстательную железу. Или в мошонку!

Потрясенный Волкодавский схватится за литровую бутыль со спиртом и отпил прямо из горлышка. Потом с шумом втянул в себя длинный глоток воды из бассейна.

– Да… В предстательную железу! – с безжалостным удовольствием повторил Мышкин. – Не каждому так повезет. Вот был у нас нейрохирург, Жора Телеев, кавказский еврей. Замечательный хирург. Это при том, что кавказцы почему-то в массе своей очень плохие врачи. Но если попадется среди них талант – так высшей пробы. Таким был Телеев. Особенно виртуозно Жора работал по опухолям головного мозга. Думаю, не меньше полутысячи разных мужчин и женщин, красивых и уродливых, милых и отвратительных, кого надо и кого не надо… короче, многих вытащил оттуда!

– Откуда? – поинтересовался художник.

– С того света. Откуда еще? А месяца два назад вдруг почувствовал наш гениальный доктор, что ему на стуле как-то не так сидится. А всего через неделю смотрит – в паху лимфатические узлы припухли. Еще через неделю опухли уже подмышками. А десять дней назад мы торжественно опустили Жору в печь крематория.

– Как быстро… – вздохнул Волкодавский.

– Очень! – подтвердил Мышкин. – В последние годы, друг мой, все чаще встречаются неведомые ранее скоропостижные формы рака. Никто не может дать объяснения, откуда они взялись и почему. Сила и особое коварство канцера в том, что он действует без объявления войны, медленно и незаметно. Процесс длится годы. Человек работает, бегает трусцой или по бабам, пьет коньяк или кефир перед сном. Он счастлив. Он уверен, что здоров, как бык. Все его любят, даже секретарша начальника. И вдруг – легкое неудобство, новое самоощущение, потом утомляемость, потом боль какая-то. Простудился, думает счастливчик. Или ушибся, а не заметил. И тут процесс идет с ускорением. В общем, многие опаздывают. Но в последнее время масса людей сгорает от рака за месяц. Да что там – даже за неделю! Никто не понимает, почему и отчего. Даже я.

– Ну, вот видишь! – с укором сказал Волкодавский.

– Что я должен видеть?

– Твоего хирурга – за что? Жил для людей. Добро делал.

– С чего ты взял, что он делал добро и жил для людей?

– Да ведь ты только что сам сказал!

– Нет, господин Клоподавский. Я не говорил, что Георгий Самуилович Телеев делал добро. А говорил, что он просто хорошо делал свою работу. И получал за это бабки. Очень большие, между прочим. Даже слишком. Мне да и тебе такие и во сне не увидеть!

– Конечно! От твоих пациентов дождешься.

– Именно, – спокойно согласился Мышкин и продолжил. – Жора Телеев построил себе за год два дома… Точнее, две виллы! Каждая в три этажа. Одну здесь, на Карельском, а другую – где бы ты подумал? В Ницце, товарищ Клоподавский!

– Так ведь не воровал, – примирительно напомнил художник.

– Не воровал. Но и добра не делал. Он честно делал работу, но лечил одно ворье: бандитов, банкиров, владельцев заводов и фабрик, разных слуг народа из Смольного, из Кремля… Но не лечил людей – учителей, ученых, участковых врачей, библиотекарей, художников, писателей, слесарей, сантехников, доярок, каменщиков, программистов, воспитателей детских садов… И еще многих-многих других людей. Впрочем, для клиентуры Телеева они – не люди. Всего лишь питательная среда.

– И в этом его вина? – возмутился Волкодавский. – Он просто встроился в систему. Как все мы. Да, система скотская, на людоедских принципах. Но не он ее создавал. И что ему теперь? Почему не зарабатывать, если можно? Он же не воровал, не убивал. Даже совсем наоборот. Какие к нему претензии?

– Никаких! – торжественно согласился Мышкин. – Да, не он строил наш демократический концлагерь. Но в итоге по каким-то счетам ему пришлось заплатить. Есть в жизни такой парадокс: «Наказания без вины не бывает!»

– Капитан угрозыска Жеглов из советского фильма «Место встречи изменить нельзя», – мрачно уточнил Волкодавский. – Достойный продукт НКВД. Тоже людоедство.

– Ты уверен?

– Вдумайся: не вины без наказания, а наоборот – наказания без вины! Вот ты попал под трамвай…

– Не надо! – решительно отказался Мышкин. – Давай про тебя!

– Вот я попал под трамвай… – послушно уточнил Волкодавский. – Совершенно случайно. Где моя вина?

– Ворон на улице не надо считать.

– Типично сталинская казуистика! – плюнул за борт Волкодавский. – Вот расстреляли, например, самого Берию. За что? И английский шпион, и японский, и немецко-фашистский… Еще и американский! Это про того, кто обеспечил создание атомной бомбы, чтобы заткнуть именно американцев. Судили бы действительно за преступления. А тут какая вина, по-твоему?

– Во-первых, не сталинская, а хрущевская казуистика. Бред, доживший до наших дней. Но все равно: сам себе подгадил товарищ Берия. Не надо было ему с главными палачами и организаторами репрессий, с Хрущевым и Маленковым, в заговор против Сталина вступать и участвовать в убийстве вождя. Вот и наказан. Все учел Главный Весовщик! Наверное, у него на все свои соображения.

– Наверное… – недовольно повторил художник. – Неужели только «наверное»? Ты, Дмитрий, так любишь повторять слово «народ». Страдает, замучен, вымирает, оскотинился… Теперь скажи мне: за что народу такое наказание? Он-то в чем виноват?

– В том, что согласился посадить мерзавцев себе на шею! – беспощадно отрезал Мышкин. – Теперь пусть мучается. Хотя, если быть честным, никто его не спрашивал. А потом была проведена самая гениальная реформа. После того, как нас всех обокрали, большинство было опущено на такой материальный уровень, при котором вроде не умираешь, но и жить невозможно. Человек панически боится потерять последнее, он деморализован, он днем и ночью в страхе и для драки у него нет сил.

– Неужели?

– Именно. Восстание начинается и побеждает лишь тогда, когда жизнь людей становится хуже смерти. И хуже не только в материальном смысле. Когда национальное унижение становится нетерпимым, а презрение правительства к своему народу безграничным, тогда-то наступает праздник: горят помещичьи усадьбы, библиотеки, картины, старинная мебель, начинается передел земли.

– И как твоя теория согласуется с историческим материализмом? – усмехнулся Волкодавский.

– Никак. Обдурили нас всех с этим историческим материализмом… Всех заставляли учить и экзамены сдавать. И по истмату, ничего того, что сейчас мы видим вокруг, не существует и существовать не может. Такая вот «наука»…Налейка-ка еще капельку… – и, выпив, добавил вполне миролюбиво. – Знаешь, что тут самое удивительное?

– Нет.

– То, что мы вообще интересуемся этими темами. Еще не оскотинились, наверное…

– Да, любишь себя похвалить…

– Это я о тебе.

– Ну, спасибо, друг! – обиделся Волкодавский.

– Любопытно, – спокойно продолжил Мышкин, снимая рюмку-наперсток с лоснящегося черного борта бассейна. – Вот наш Георгий Самуилович Телеев, смотрит сейчас с того света на свою виллу… На обе. Внимательно смотрит, изучает. И другие виллы изучает, которые построили другие богачи. И что же, мне интересно, Жора там думает? Чему радуется? О чем жалеет? О вилле жалеет? Нужна она ему там? Он и при жизни не смог бы жить сразу в шести этажах и в разных странах.

– Думает твой хирург? – усмехнулся Волкодавский. – С чего же ты решил, что он думает?

– Может, и не думает. А в карты играет.

– Где ж там такие ломберные столы? – поинтересовался Волкодавский.

– Он не успел сообщить точный адрес. Где-то там… – Мышкин неопределенно повел рукой вокруг себя и вверх.

– Веришь? При твоей-то профессии?

– А какая моя профессия? – удивился Мышкин.

– По-моему, самая что ни есть материалистическая.

– И что?

– Ты, когда вскрываешь человека, видишь, что все при нем. И никакой души внутри. Закопают его или сожгут… Умер, трава выросла – всё, как говорил дядя Ерошка у Толстого.

Мышкин грустно посмотрел на художника Волкодавского.

– Когда хирург вскрывает пациенту череп и роется в мозгах, он тоже видит: нет там никаких мыслей. Даже глупых. Но ты не будешь отрицать, что мысли существуют… иногда. А касаемо души… ох! – потянулся Мышкин. – Есть множество живых людей на свете, друг мой Клоподавский, у кого души вообще нет, не было и никогда не будет.

Художник Волкодавский вкрадчиво спросил:

– Скажи, доктор, честно: боишься смерти?

Мышкин ответил не сразу.

– Даже не знаю… – признался он. – До сих пор не решил для себя. Был бы верующим, сказал: конечно, не боюсь. Смерти нет, а есть жизнь вечная. И смерть – всего лишь один из атрибутов жизни. Иначе никакого смысла в жизни нет. Однако не может существовать то, в чем нет смысла! Значит, и мы с тобой созданы для какой-то цели. Так, Клоподавский?

– Практикой не подтверждается, – возразил художник.

– Практикой вообще мало что подтверждается. Самый ненадежный критерий.

– Что-то новое! – удивился Волкодавский. – Как без доказательств? Возьми закон всемирного тяготения…

– Ах, доказательства!.. Закон всемирного тяготения!.. – ядовито подхватил Мышкин. – Ну-ка, напомни, что там сэр Исаак Ньютон насчет своего закона всемирного тяготения? С чего начинает? Знаешь?

– Да кто же не знает? – добродушно удивился Волкодавский. – «Все тела обладают массой» – с того все и начинается.

– Кто так сказал?

– Ньютон.

– А откуда он это взял? Перещупал все тела во Вселенной?

Волкодавский молча уставился на Мышкина.

– Откуда? – повторил Мышкин. – Откуда он взял эту чушь?

Волкодавский сочувственно покачал головой.

– Ты, видно, в школу не ходил. Все знают: яблоко…

– Ах, яблоко! – перебил Мышкин. – Яблоко по башке!

– Не веришь?

Мышкин плюнул за борт бассейна и взял бутыль двумя руками. Сделав неудачный глоток, закашлялся.

– Верю… Но где оно его лупануло? В Англии, планета Земля. А в Альфе Центавра какие яблоки растут? И если растут, как падают? Сверху вниз или снизу вверх? Он был там, твой Исаак, в системе Альфы Центавра или хотя бы Проксимы? Проверил на практике?

– Единство Вселенной… – неуверенно начал Волкодавский.

Мышкин и слушать не стал.

– Единство Вселенной, по твоему же собственному утверждению, еще проверять надо. Практикой. Тут и за миллиард лет не управиться. Так и о смерти… – уже примирительнее добавил он.

Волкодавский молча осушил свой наперсток.

– Вижу, ты задумался, друг мой. Следовательно, есть у тебя чем думать и о чём, – великодушно отметил Мышкин. – Так и быть, слушай старинную японскую притчу. Рассказал мне ее интересный человек – настоятель монастыря на острове Коневец владыка Назарий.

– Люблю японские притчи, – оживился Волкодавский.

– Внук спрашивает: «Что такое смерть?» Дедушка отвечает: – «Как-то захотели три бабочки узнать, что такое огонь. Одна подлетела к горящей свече, почувствовала жар, испугалась и вернулась. Она ничего не узнала. Другая подлетела ближе, опалила крылья и в ужасе убежала, то есть, улетела. Тоже ничего не выяснила. Третья влетела прямо в пламя и… сгорела! Она узнала, что такое огонь. Но, увы, никому об этом уже не расскажет. Так и о смерти: тот, кто знает, рассказать не может».

– Боишься смерти? – тихо спросил Волкодавский.



– Смерти?.. – задумался Мышкин. – Наверное, все-таки не боюсь. А, может, и боюсь… Вот тебе еще притча, точнее, максима. От древнего грека, от философа Плотина. В свое время он сильно возмущался, почему люди решили, что смерть есть абсолютное зло и несчастье. Откуда они это взяли? Так может утверждать только тот, что проверил дело на практике, – точно, как ты требуешь, Клоподавский. Может, смерть, наоборот, – великое счастье? Не зря Бог посчитал, что самое страшное наказание Каину за убийство брата – бессмертие. В его случае именно бессмертие есть абсолютное зло. Я не смерти боюсь, Клоподавский, а боли. Хочется помереть мгновенно. Лучше всего во сне.

Волкодавский вздохнул.

– Так моя бабка умерла – во сне, – сказал он. – Смерть праведника.

– Завидуешь?

– Что за ерунда! – испугался Волкодавский. – Ведь я еще живой! Да и ты, наверное.

– Я больше, чем живой, – заявил Мышкин. – Несмотря на всю мерзость вокруг, все-таки, ты прав: мне лично грех жаловаться. Работа есть, наука движется. Одно мне нужно: чтоб никто не лез в мою жизнь и ко мне не прикасался. Я долго строил себе подводную лодку. И, в отличие от Робинзона Крузо, смог столкнуть ее с места. Мне уютно, спокойно, а все, что за бортом, меня, по большому счету, не касается. Честно говорю. Поэтому – лапы прочь от Мышкина!..

Над железнодорожной платформой дачного поселка Сосново так же, как и над всей Вселенной, висела тишина и давила тяжестью своей на маленькую планету Земля. В ушах стоял тонкий звон. От оплывающего битума поднимались тяжелые испарения, воздух колыхался горячими прозрачными волнами и наводил тоску. Безоблачное, но серое небо, кое-где с розовыми пятнами над горизонтом – вокруг города второй месяц пылали торфяные пожары. Их уже давно никто не тушил, и даже прессе надоело твердить о них каждый день. «Пик солнечной активности, как и обещалось… – тоскливо отметил Мышкин. – С ума сходят и люди, и природа. Ужо она покажет нам мать известного Кузьмы за все издевательства… Болота сохнут, половину лесов вырубили, вон в Архангельской области вообще все оголили капиталисты хреновы, оттого и горит все так страшно».

Он глянул на часы – половина седьмого. На самом же деле, по солнцу, половина пятого. Кремлевский шустряк, именуемый президентом России Медведевым, в ответ на мольбы населения возвратить часовые стрелки к реальному времени и отменить и летнее, и декретное время, не только не возвратил, а, словно издеваясь, приказал перевести стрелки еще на час вперед. Теперь и зимой Руссияния живет по суперлетнему времени.

Вокруг по-прежнему ни души, но скоро Мышкин почувствовал слева какое-то беспокойство. Что-то произошло. И почти сразу понял, что.

На последнюю ступеньку вокзальной кирпичной лестницы упала тень, вслед за ней на платформу поднялась девушка. Высокая, в белом кисейном платье без рукавов, на стройных сильных ногах – легкие сабо с высокими тонкими каблуками. Она неторопливо села на скамью в тени густого шиповника, достала из белой плетеной сумочки книгу, раскрыла, но, прежде скользнула взглядом вокруг, на секунду задержавшись на Мышкине.

Он обеспокоился еще больше. Потому что девушка была ему знакома, хотя сама она об этом еще не подозревала.

Ее длинные волосы ниже плеч, густые и легкие, издалека показались ему седыми, но приглядевшись, Мышкин понял: платина. Ему еще не встречалась женщина с волосами натурального платинового цвета.

От афишной тумбы он хорошо видел линию ее профиля, вздернутый, чуть тяжеловатый нос – сбоку он казался треугольным. Хорошо разглядел и даже почувствовал ее темные, точно переспелые вишни, губы («Надо же: без помады!» – отметил Мышкин).

Девушка почувствовала его взгляд и внимательнее посмотрела на долговязого очкарика в потертых джинсах и вылинявшей футболке. И тут у него заныло в груди: на скамейке сидела точная копия его бывшей жены Регины. В свою очередь, Регина была точной копией англо-французской кинокрасавицы Жаклин Биссет, которая объясняла свою несовременную любовь к Льву Толстому тем, что бабушка у нее у нее была русской.

Когда он познакомился с Региной, она была замужем. И оказалась соседкой – через два дома. Мало того, как и он, закончила педиатрический институт, только курсом позже. Регина не любила Льва Толстого. Плохо, конечно, в глазах Мышкина, но не очень. Хуже, что она оказалась женой офицера КГБ.

В тот роковой вечер он по глупости своей проводил Регину до ее дома. Ночевать у него она отказалась: наутро должен приехать муж из очередной шпионской командировки.

Только закрылась за ней дверь, как к Мышкину стремительно подошли двое вежливых молодых людей при черных костюмах, белых рубашках, в модных галстуках. В секунду затащили его во двор, под навес мусоросборника, и там минут пятнадцать сильно били. Напоследок, пнув его, лежащего, ногами, вежливо посоветовали не совращать замужних женщин.

Наутро Мышкин изучил в зеркале свою физиономию и поразился: ни синяка, и даже ссадины.

– Профессионально работают, мерзавцы! – был вынужден признать он.

Но мордобой не помог рогатому бойцу невидимого фронта. Уже через месяц Регина Сергеевна с ним развелась. И вышла за Мышкина.

Но они и двух лет не прожили вместе. Регину назначили главврачом роддома, она вся ушла в работу, они не виделись неделями, и Мышкину все это надоело.

На вопросы, почему он решил развестись, Дмитрий Евграфович всегда отвечал одинаково:

– У меня никогда не было жены. У меня был только главный врач. Причем, дома.

Теперь у него не было даже главврача. А судьба Регины Сергеевны повернулась неожиданно: она снова вышла замуж. И снова за бойца – за своего бывшего, за кагэбэшника, теперь фээсбэшника.

Вторая Жаклин Биссет сидела на ободранной деревянной скамейке в самом центре карельского перешейка. Ее терзали обычные сосновские комары. Не отрываясь от книги, она убивала сразу одного-двух точным движением ослепительно красивой руки.

Мышкин собрался с духом. «Может, это последний шанс в моей жизни».

– Вы даже себе не представляете, как я люблю вишни! – подойдя ближе, загадочным тоном сообщил он.

Девушка подняла на него глаза, но не ответила.

– Очень люблю вишни, – напомнил Дмитрий Евграфович уже не так уверенно.

Девушка продолжала молча его рассматривать. Наконец произнесла:

– Кажется, вы что-то перепутали. Рынок на другой стороне площади.

– Ваши губы похожи на спелые вишни! – убежденно заявил Дмитрий Евграфович.

Она чуть заметно пожала плечами и вернулась к своей книге.

– Помните «Тиля Уленшпигеля»? – схватился он за последнюю соломинку: в книге Шарля де Костера герой после фразы о спелых вишнях сразу целовал девушку.

– Стало быть, вы Тиль Уленшпигель? – усмехнулась девушка. – Самовнушение вещь небезопасная. Иных оно приводит прямо в сумасшедший дом.

Мышкин растерялся. Такое с ним произошло впервые. При том, что тактика знакомства с девушками на улице у него была отточена до совершенства.

Неожиданно выручил вокзальный репродуктор. Над вокзалом раздался гнусавый жестяный голос:

– Внимание, граждане… тьфу, чтоб вас черт побрал! – господа пассажиры! Внеочередной электропоезд «Сосново-Петербург» прибывает на первую платформу. Время стоянки одна минута. Повторяю: внеочередной…

Девушка вошла в тот же вагон, но с другого конца. Она села недалеко от тамбура, спиной к движению, лицом к Мышкину, и снова открыла книгу. Кроме них, никого не было.

Мышкин осторожно просунул голову в открытое окно и подставил лицо горячему ветру. Рядом с поездом бежало коричневое косматое солнце, оно с трудом пробивалось сквозь дымную завесу. Все хорошо. Он успевает.

Но почему-то снова почувствовал легкий укол тревоги.

Все вокруг оставалось прежним. Он глянул назад. Из третьего вагона вылетело сверкающее облако осколков и рассыпалось по земле. И сразу же из окна вывалился человек. За секунду до падения он взмахнул руками, словно пытался взлететь, и врезался спиной поперек рельсов соседней ветки. Мышкину даже показалось, что сквозь грохот поезда он услышал, как затрещали раздробленные кости.

«Череп, конечно, вдребезги, – механически отметил Мышкин. – Шпалы-то бетонные».

Он отшатнулся от окна и с тревогой глянул на девушку. Та медленно перевернула страницу, прочла несколько строк, потом посмотрела в окно и задумалась. Она, конечно, снова почувствовала его взгляд, потому что коротко, будто озябла, передернула плечами, мельком глянула на Мышкина и снова открыла книгу. В тот же момент с треском отлетела сторону тамбурная дверь.

В вагон вошли трое. Один – в камуфляжных заношенных штанах и в черной майке, руки до плеч – в густом черно-красном узоре татуировки. Другой – в спортивных штанах и голый по пояс. Третьего Мышкин разглядеть не успел, отметил только на его голове солдатскую тропическую панаму-афганку. Страх, разлившийся в груди, безошибочно подсказал: именно они только что выбросили на рельсы человека.

Они остановились, глянули на длинного очкарика у окна и тут же о нем забыли. Потом уставились на девушку. Переглянулись и двинулись к ней одинаково странной походкой – по-собачьи выпятив наружу зады и выгнув спины. Причем, ноги и колени двигались в одну сторону, зады – в другую.

Двое уселись напротив девушки, татуированный – за ее спиной. Она не поднимала глаз от книги, но Мышкин почувствовал, как она напряглась.

Те, напротив, что-то ей сказали и захохотали. Девушка не шевельнулась. Татуированный схватил сзади ее за волосы, намотал жгутом на руку и припечатал затылком к спинке скамейки.

Она закричала. Но Мышкин ничего не услышал. Внезапно он оглох. И совсем окоченел, увидев, как татуированный перелез вперед и все вместе они стали рвать на девушке платье. Полетели по вагону тонкие белые клочки. Потом в потолок ударился белый бюстгальтер и медленно опустился рядом с Мышкиным.

Он увидел, как метнулась из стороны в сторону ее крупная грудь с белыми пятнами незагоревших сосков. Платье затрещало ниже – теперь Мышкин все слышал, даже сквозь гром и лязг.

«Вот мне и конец», – обреченно подумал Мышкин, снял очки и сунул их в карман.

Без очков он оказался словно на дне аквариума, однако, и сквозь муть видел, как взметнулась длинная нога, и острый каблук вонзился в щеку татуированного. Тот отшатнулся, закрыл ладонями лицо, залившееся кровью. Все трое остолбенели.

И почти тотчас в них влетел живой снаряд весом в 82 килограмма. Мышкин схватил девушку поперек талии, отшвырнул к двери и крикнул:

– К машинисту! Бегите к машинисту! Пусть вызывает вокзальную полицию!

Тут же он получил сокрушительный удар в ухо, и второй – по затылку. На несколько секунд он потерял сознание. Когда очнулся, обнаружил, что его выталкивают через разбитое окно наружу, а он никак не пролезает. Тогда его потащили за ноги к тамбуру, он поехал затылком по полу и все время пытался поднять голову, потому что затылок невыносимо жгло. Потом с головы оторвался лоскут кожи, пошла кровь, затылок заскользил, и жжение почти прекратилось.

Завыли тормоза – поезд замедлил ход перед Ореховым. Двое с усилием раскрыли половинки вагонной двери, третий, залитый кровью, мощным пинком в зад вытолкнул Мышкина на соседние рельсы, между которыми бесконечной лестницей неслись назад железобетонные шпалы.

Он летел на них удивительно медленно, и потому успел осознать, что сейчас тоже превратится в мешок с костями, как тот, кого выбросили раньше. Однако в тело неожиданно ударил мощный поток горячего воздуха, который всегда тянется за поездом, как за поршнем гигантского наноса. Воздушного толчка хватило, чтобы Мышкин упал чуть дальше смертельных шпал.

Какое-то время он неподвижно лежал и видел над собой в сером небе, солнце – коричневое, в космах протуберанцев. Потом с трудом сунул руку в карман брюк. Очки на месте. Только вместо одного стекла – пустота и мелкие осколки в кармане.

Кряхтя от боли, Мышкин надел очки, приподнялся и в уцелевшее стекло увидел, как поезд на несколько секунд остановился и почти сразу начал движение – платформа была пуста. Но из первого вагона кто-то успел выскочить на ходу и побежал в его сторону.

Он с напряжением, боли в глазах, вгляделся и облегченно вздохнул: она. Легкие волосы развевались на бегу, сверкая серебром. На девушке осталась только белая юбка, точнее, уцелевшая нижняя часть платья. И вязаная сумочка на плече.

– Живы?.. Вы живы? – крикнула она, спрыгнула с платформы и подбежала к нему.

Мышкин попытался улыбнуться и с огромным трудом приподнялся на локте.

– Вот уж не знаю… Но полагаю, пациент скорее жив, чем мертв.

– Не шевелитесь! – приказала девушка.

Быстро, уверенно ощупала у него руки и ноги, провела пальцами по ребрам, потом по каждому позвонку. Дошла до головы, но Мышкин заорал так, что девушка отшатнулась.

– Похоже, трещина, – перевела дух она.

– Всего-то? – с подчеркнутой обидой протянул Мышкин. – Может, там у меня и головы нет! Ладно, чего уж… – слабо махнул он рукой. – Лоскут оторвался?

– Висит. Нужно шить. Или взять на скрепки. Противостолбнячное – срочно.

– Извините, у меня скрепок нет. Шить тоже нечем. И вакцину дома забыл.

– У меня все найдется, – успокоила она.

Девушка раскрыла свою сумочку, достала большую ампулу.

– Перекись водорода.

Оторвала с куста листок, обернула им шейку ампулы и отломила ее.

– Надо немножко потерпеть, – предупредила она.

И принялась струей поливать его затылок.

Мышкин дернулся и заорал.

– Ничего, ничего, – утешила девушка. – Сейчас все пройдет. Тетя больше не сделает больно…

Перекись перестала шипеть, Мышкин с облегчением вздохнул и уставился на ее голую грудь. Девушка покраснела и прикрылась руками:

– Извините…

– Нет, это уж вы меня извините! – проворчал он.

С усилием стащил с себя футболку и протянул девушке.

– Вот, – сказал Дмитрий Евграфович. – Ваш гонорар за медицинские услуги. Наденьте. Тогда, может быть, вас даже в сумасшедший дом не заберут.

Она быстро надела футболку, потом оторвала от своего подола лоскут, смочила остатками перекиси и ловко перевязала Мышкину голову.

– Так, кажется, лучше.

– Хм, – он потрогал повязку. – Жаль, зеркала нет.

Она протянула ему круглое зеркальце.

– До чего у меня мужественный вид! – торжественно заявил Дмитрий Евграфович. – Теперь только в Голливуд. Или в полицию.

– Нам туда все равно надо?

– В Голливуд?

– В полицию.

– Зачем? – спросил Мышкин.

– Но… Ведь на нас напали, – в свою очередь удивилась она. – На меня и на вас.

– Вы уверены?

– В чем?

– В том, что на нас напали?

Она странно посмотрела на него.

– Я с ума еще не сошел, – усмехнулся Мышкин. – Вот у вас точно крыша съедет, когда в полиции нам предъявят обвинение, что именно мы с вами напали на милых и безобидных молодых людей, нанесли им увечья, только что убить не успели. А если они вдруг окажутся членами какого-нибудь путинюгенда, тогда я за вашу и свою свободу не дам и рваного рубля.

– Вы это серьезно? – не поверила она.

– Вполне! Давайте лучше выбираться отсюда. Я спешу в город.

– Надо бы поискать здешний медпункт.

– Это еще зачем?

– Вам нужна операция. Нужен врач.

– А вот этого не надо! – веско заявил Мышкин. – Я сам врач.

– Неужели? – встрепенулась девушка. – А по специальности?

– Я? Моя специальность? Кто я по специальности? – задумался Мышкин. – Хирург я по специальности!

– Очень интересно. И какой же?

– Самого широкого профиля. Международного. Я специалист по человеку.

– Ясно, – кивнула девушка и в первый раз улыбнулась – широко и открыто, показав прекрасные белые зубы. – Вы, на самом деле – гроза хирургов. Я, кстати, тоже имею отношение к медицине. Терапевтическая стоматология.

Он снова потрогал повязку.

– Как вы меня, однако, ловко ощупали. Теперь моя очередь! Как врач и гроза хирургов, я должен убедиться…

– Нет необходимости, – мягко возразила девушка. – Со мной все хорошо. Но вот до больницы еще надо добираться. Обработать рану, взять на скрепки…

– Я же вам сказал: мне срочно нужно в город. Я очень спешу.

Она задумалась.

– Вот что: мы наймем машину и поедем ко мне. Я живу в Новой Деревне. Как раз с этой стороны города. Обработаю вас, а потом отпущу.

– Куда?

– Куда пожелаете. На все четыре стороны.

– Не согласен.

– На обработку?

– На все четыре стороны не согласен! Я потерпевший и пострадавший и потому требую к себе особого внимания.

– Ах, вот как! – вздохнула девушка. – Да, разумеется… Хорошо. Тогда отвезу вас потом в больницу. В вашу, к вам на работу.

– Я до сих пор не осознал, что произошло. И кто вы.

Девушка покачала головой, потом слегка коснулась кончиками пальцев его щеки. Он ощутил запах дорогих французских духов.

– Пожалуйста, потом все, – попросила она. – Сейчас я тоже не все понимаю… Еще надо прийти в себя.

Он посмотрел в ее глаза, темно-синие, с сиреневыми крапинками по краям радужки, и кивнул.

– Обоим надо.

Они быстро наняли машину и через час были в Новой Деревне.

2. Квартира профессора Шатрова

– Так в какой же вы больнице работаете? – спросила она, когда они вышли на неожиданно прохладном, сплошь затененном, словно бульвар, проспекте Шверника. – И как вас зовут, наконец?



Он изящно поклонился, прижав руку к сердцу.

– Мышкин Дмитрий…

Девушка вдруг рассмеялась.

– Евграфович?

– Совершенно верно, – удивился Мышкин.

– И работаете в Успенской онкологической.

– И это справедливо. Вы меня знаете?

– Кто же вас не знает! А я-то мучаюсь, никак не вспомнить, где вас видела.

– Я всегда был уверен, что слух обо мне пойдет по всей Руси великой… – с достоинством заметил Мышкин. – А я вас знаю?

– Скорее, нет, раз и вы не помните, что мы с вами когда-то виделись. Давно-давно. Сто лет назад.

– Интригуете. Есть шанс восстановить память?

– Все может быть. Но мне кажется, уже сейчас вы меня знаете больше, чем некоторые близкие.

Открывая дверь парадной, она сказала:

– Определенно, вас Бог любит.

Мышкин широко улыбнулся и сверкнул единственным стеклом.

– Конечно! Как всех гениев и идиотов.

– Вы себя к какой категории относите? – вежливо поинтересовалась девушка.

– А вы меня к кому отнесли бы? – отпарировал он.

– Не знаю. Для меня слишком неясна разница между теми и другими.

– Замечательный ответ! – оценил Мышкин. – Но как вас все-таки зовут?

– Сейчас… – они вошли в лифт. – Я живу в шестом этаже.

– Как? – удивился Мышкин. – Как вы сказали? Где живете?

– Шестой этаж.

– Неправда! Вы сказали: «В шестом этаже».

– Это так опасно? Поэтому вы разволновались?

– Потому разволновался, – заявил Мышкин, – что уже по незаметному предлогу «в» я, действительно, узнал о вас сейчас так много, чего наверняка не знают и близкие вам люди.

– О! Право, теперь вы меня интригуете. Я тоже хочу знать о себе много.

– Вот-вот! – закричал он. – Еще и это «право»!

Она усмехнулась, но ничего не сказала.

– Понимаете ли, – заговорил Мышкин, когда лифт, кряхтя, пополз вверх. – Так уже никто не говорит – «в этаже», «право», «определенно»… Так говорили только в Петербурге… в том Петербурге, – уточнил он, – и в послевоенном Ленинграде. Из этого вывод: вы петербурженка в третьем поколении или, как минимум, ленинградка. Кроме того, кто-то из ваших родителей или оба имеют отношение к литературе или истории.

– Это имеет большое значение?

– Для меня – да.

– Отчего же?

– Вы, конечно, поймете меня! – с жаром сказал Мышкин. – Ленинградцы были совершенно особым народом среди народов СССР… Совершенно особым субэтносом.

– Я вас не совсем понимаю.

– Вы знаете, что такое коринфская бронза?

– В первый раз слышу.

Она снова улыбнулась – так, что он пошатнулся. «Боже! – закричал Мышкин безмолвно. – Ну, почему я не встретил тебя десять лет назад!»

– Минутку, – попросила девушка, отпирая дверь квартиры. – Прошу в дом. Зовут меня Марина. Шатрова Марина Михайловна.

– Это ваша девичья фамилия?

– Да.

– А это значит, ваша квартира?

– Так что с коринфской бронзой? – не ответила на вопрос Марина.

– После одного громадного пожара в древнегреческом Коринфе среди пепла были обнаружены спекшиеся слитки бронзы. Она оказалась изумительного качества. Во время пожара она расплавилась, и к ней примешались какие-то другие металлы. Какие – неизвестно до сих пор. Похожее случилось и с ленинградцами – им пришлось пройти через четыре доменных печи. Жителей чванного, холодного столичного Петербурга плавили три революции, гражданская война, репрессии. А особенно – блокада, какой не знал никогда ни один город мира. Так получился совершенно особый народ – в массе своей честный, добрый, интеллигентный, бескорыстный. Конечно, не без мерзавцев – как без них? Без них ничего хорошего не бывает. Все дело в количестве. Были в блокадном городе и людоеды – самые обычные каннибалы. Но ведь не они определяли картину. А ленинградцев… Ленинградцев любила вся страна. Одна лишь принадлежность к городу была чем-то вроде почетного ордена.

– Пройдемте сначала на кухню, – предложила Марина. – У меня там операционная. Милости прошу.

Доставая из шкафа бинт, вату, спирт, коробку с хирургическими скрепками, зажимы Стилла и Бильрота, бранши, ампулы с лидокаином, одноразовые шприцы, она мельком поглядывала на Мышкина. Потом маникюрными ножницами выстригла волосы вокруг раны.

– Но сейчас… – продолжал он. – Сейчас ленинградцы… Куда они делись? Конечно, кто умер, кто постарел. Но ведь у них же есть или остались дети и внуки, воспитанные в ленинградских семьях. А ленинградцев практически нет.

Он глубоко вздохнул и сказал своим звучно-бархатным, хорошо поставленным баритоном, словно был в студенческой аудитории:

– Видите ли, Марина Михайловна… За какие-то десять-пятнадцать лет на наших глазах совершилась фантастическая вещь. Такое же чудо, как коринфская бронза или субэтнос под названием ленинградцы. Но только с обратным знаком: стремительная дегенерация этого субэтноса, а точнее, всего народа, превращение нации в стадо идиотов. Русские, может быть, не самый лучший народ на свете, но я, сколько себя помню, гордился, что я русский, а не американец и не француз. Теперь же…

– Вы сказали, нация, – мягко перебила она.

– А вот вы о чем, – усмехнулся Мышкин. – Не надо путать нацию и национальность. Нация может состоять из многих национальностей и этносов. Особенно русская. Вы обратили внимание, что только русская нация обозначается именем прилагательным, а не именем существительным, как остальные нации всей земли?

– В самом деле, только сейчас обратила…

– И к русской нации принадлежит потомки татарского хана Юсупова, турок по матери поэт Василий Жуковский, натуральный швед Владимир Даль, эфиоп Пушкин, разбавленный двумя поколениями русских со стороны матери. Русским, даже ярко выраженным, стал полуеврей Солженицын…

– Александр Исаевич!.. – воскликнула Марина. – С чего вы взяли? Ну, это уже…

Он внимательно посмотрел на нее и спросил обычным, не лекторским тоном:

– Вы что – обиделись? Он ваш знакомый? Родственник?

– Нет-нет. Но почему вы…

– У него же и прочитал. По-настоящему его зовут Александр Исаакович. Исаевич – отчество-псевдоним. Настоящее ему показалось неизящным. И тогда он по сути отказался от родного отца.

– А вы? Вы на его месте не отказались бы?

– От отца-еврея? Никогда! – искренне заявил Мышкин. – Никогда! – повторил он. – Мы же не выбираем себе родителей. Они у нас от Бога. И мы должны гордиться своими родителями. Независимо от их национальности, а значит, и нашей…

– Вот как! Интересно, очень…

Она застелила стол белой крахмальной простыней.

– Начнем, – сказала Марина, натягивая медицинские перчатки.

– Минутку, – попросил он. – Мне надо закончить мысль, иначе я буду вам мешать в гуманной работе.

Она рассмеялась, и он снова крикнул без звука: «Где ты была десять лет назад?..»

– Заканчивайте.

– Так вот… За десять-пятнадцать лет умный, добрый, необычайно одаренный и отзывчивый народ превратился в нацию дебилов. Исключения крайне редки. Поляризация ошеломляет. На одном полюсе людоеды, точнее, удавы. Их пять процентов от общей численности населения. Но этого особые удавы. У них отсутствует чувство насыщения. И потому они жрут без перерыва, глотают и глотают… На другом же полюсе – стадо перепуганных, мокрых от страха кроликов, которые исправно выполняют поставленную перед ними задачу: в порядке строгой очереди, соблюдая дисциплину, прыгать в пасть удавам. Иногда один-другой из них пищит. И даже в интернете свой писк публикует. Это когда удав его глотает без соблюдения демократической процедуры. Но за двадцать лет удавы научились демократии. И никто не пищит. Таких кроликов у нас восемьдесят пять процентов. Остальные десять – непонятно кто.

– И вас это так волнует? – выпрямилась Марина.

– Разумеется, нет, – решительно ответил Мышкин. – Давно не волнует. Но довольно часто доставляет мне боль. Физическую.

– Вы можете что-нибудь изменить?

– Разумеется, нет.

– Тогда ваша задача для начала – не радовать своих недругов. Они не должны радоваться оттого, что вам больно, не торжествовать потому, что вы страдаете.

Потрясенный до глубины души неожиданным выводом, он уставился на нее.

– В самом деле, – признался Мышкин. – Такая простая и хорошая мысль мне никогда в голову не приходила.

– Итак, больной! – приказала Марина, отламывая шейку от ампулы и наполняя шприц. – Прекращаем споры. Но молчать тоже не надо. Разрешаю и даже прошу читать мне стихи. Хорошо в работе помогают.

И она ввела ему под скальп лидокаин.

Мышкин откашлялся и, чуть вздрагивая, когда ему в скальп вонзалась очередная скрепка, вполголоса прочел:

В моей гостиной на старинном блюде

Выгравирован старый Амстердам.

Какие странные фигурки там!

Какие милые, смешные люди.

Мясник босой развешивает туши.

Стоит румяный бюргер у дверей.

Шагает франт. Ведут гуськом детей.

Разносчик продает большие груши.

Как хочется, когда порою глянешь

На медную картинку на стене,

Быть человеком с бантом на спине,

В высоких туфлях, в парике, кафтане.

И я, сейчас такой обыкновенный.

Глотающий из папиросы дым,

Казаться буду мелким и смешным

Когда-нибудь… И стану драгоценным.

– Очаровательно, – отозвалась девушка. – Конечно, это ваши стихи. Я даже не сомневаюсь.

Поколебавшись, Мышкин с большим трудом сказал правду:

– Владимир Пяст. Его почти никто не знает. Все тот же серебряный век…

Она управилась за час с небольшим, и Мышкин заявил, что у нее очень легкая рука.

– Как пушинка. Большое счастье для ваших пациентов. Вы можете рвать зубы без наркоза.

– Иногда я так и делаю. Когда пациенту наркоз не показан. Так могут работать еще два стоматолога в городе.

– Неужели? – изумился Мышкин. – Я-то полагал, это редкий феномен.

– Редкий. Но моей личной заслуги здесь нет. Спасибо предкам.

Осмотревшись, Дмитрий Евграфович спросил:

– Это действительно ваша квартира?

Она рассмеялась, и у него снова заныло сердце.

– Вы решили, что я вас привела в чужую?

Он еще раз огляделся:

– Я знаю эту квартиру. И вас знаю! Причем давно. Я здесь был несколько раз.

Выйдя после душа из ванной, Мышкин потянул носом воздух и растроганно покачал головой. Из кухни шел густой аромат чуть подгоревшего варенья и очень вредной, но очень вкусной сдобной выпечки, перед которой Мышкину ни разу не удалось устоять, тем более что на вес она не влияла.

– Как вы успели? – восхитился он. – Так быстро.

Марина откинула назад платиновую прядь.

– Старалась. В жару все печется быстрее.

Не дожидаясь приглашения, Мышкин уселся за стол, придвинул к себе сухарницу с горячими рогаликами и с шумом их обнюхал.

– Разрешается? – спросила Марина.

– Я не то хотел сказать… В каждой семье, вернее, в большинстве семей… во многих… всегда есть некий стандарт вкусовых предпочтений. Мать печет блины и кладет на пять граммов соды больше, чем принято у других хозяек, ее машинально повторяет дочка, потом внучка… Не зря же в каждой квартире пахнет по-своему.

– И что вы обнаружили?

– Мне знаком аромат ваших рогаликов.

– У меня нет настоящего кофе, – сказала она. – Только растворимый. Правда, говорят, из лучших.

– В свободной торговле и жженая пробка под названием «нестле» или «жокей» бывает разного качества, – согласился Мышкин. – Но с вашими рогаликами любая подделка покажется подлинником.

– Разве что «покажется», – усмехнулась Марина и поставила на стол бутылку московского коньяка.

Он выпил две рюмки. Марина, оказалось, не пьет вообще.

На голове Мышкина торчали двенадцать стальных скрепок, словно антенны космического шлемофона. Одет был в прекрасные фирменные джинсы, новую темно-синюю, очень дорогую, футболку с вышитым крокодилом на левой стороне. На ногах у него красовались настоящие английские кроссовки – он сразу заметил, что настоящие, а не китайская дрянь. Правда, одежка на нем слегка болталась.

– Так что же вы делали в моей квартире? – спросила Марина.

– Зачеты сдавал по истории медицины вашему отцу. И чай пил за этим самым столом. Между прочим, с такими же рогаликами.

– Да, папа всегда кормил студентов. Один, помню, отказывался, так папа пригрозил, если он не будет есть, не получит зачет. Я даже фамилию его запомнила. Кошкин.

– Да, это был я! – хохотнул Мышкин. – Я тогда очень торопился. Меня однокурсники ждали в пивной под Думской башней. Вот тогда я вас в первый раз увидел. Вам… тебе… вам было…

– Четырнадцать лет.

– Значит, сейчас двадцать семь?

– Двадцать девять. Совсем старуха.

– Двадцать девять… Надо же! – он покачал головой. – Конечно, во все времена юные хотят казаться взрослыми и нескромно годы себе прибавляют… – но так как она не оценила его прозрачный комплимент, Мышкин круто сменил курс. – Кстати, не думал, что Михаил Вениаминович так одевается. Мы всегда считали его несколько старомодным. Не могу представить его в кроссовках.

– Какой Михаил Вениаминович? – удивилась Марина.

Он уставился на нее.

– Как это «какой»? Да твой отец! Забыла, как отца родного зовут?

– Это не отца вещи.

– А чьи же?

– Мужа, – ответила Марина.

3. Литвак, мертвые старухи и синие черти

В патологоанатомическом отделении Мышкина встретили дружным ревом.

– Ну, что я говорил? Что я говорил?! Я всегда говорил, что наш Полиграфыч, если надо, ползком с того света доберется до любимой работы! – визжал прозектор Толя Клюкин, потрясая в воздухе худыми кулачками, – щуплый сорокалетний живчик, половина массы которого состояла из дремучей бороды. При каждом движении она громко шелестела, словно искусственная елка.

– Оттуда и дополз! – второй раз за сегодня сказал правду Дмитрий Евграфович.

Старший прозектор Татьяна Клементьева ничего не кричала. Мощная тридцативосьмилетняя девушка только улыбалась и ласково гладила шефа по плечу. Шеф машинально отметил, что рука Клементьевой, несмотря на всю нежность, как всегда, тяжелая. Прозвище Клементьевой было Большая Берта [1] .

В прошлом году она получила старшего, и в ПАО по этому поводу распечатали свежую сорокалитровую флягу со спиртом (в таких при социализме в колхозах возили молоко). Тогда начальником был еще Литвак. И под конец выпивки он вдруг заявил, что, как единственный суверен патанатомического отделения, имеет право первой ночи в отношении новой старшей и намерен осуществить его немедленно. И для начала пообещал добровольно и абсолютно бескорыстно исследовать все малодоступные места роскошного тела девушки Клементьевой.

Потом он клялся, что всего лишь пошутил. Это Татьяна напилась до потери чувства юмора. Да и вообще, Клементьева непомерно высокого мнения о себе и поэтому его слова приняла всерьез, хотя никаких оснований для того не было никогда.

А тогда, пообещав бесплатное исследование, Литвак только потянулся за рюмкой (в том же направлении сидела и новая старшая), как его словно взрывом отбросило назад. «Будто грузовик в морду въехал», – растерянно признавался потом Литвак. Но это был всего лишь женский кулачок.

Клементьева попала Литваку точно в зубы. У него сдвинулся золотой мост на верхней челюсти, кровь из разбитых губ хлынула струей. Мост ему вправили в соседней поликлинике, а губы, которые и до того выпирали из густопсовой раввинской бороды, в прежнюю форму не вернулись. С тех пор издалека казалось, что Литвак постоянно держит в зубах кусок сырой говядины.

При виде Мышкина он открыл рот (говядина исчезла), но ничего не сказал (говядина появилась), а принялся внимательно рассматривать новую одежду Дмитрия Евграфовича, словно примеривал на себя – они были почти одного роста, только Литвак чуть шире. Даже пощупал его джинсы. Наконец спросил:

– Что за прикид, шеф? На помойке нашел?

– Можно сказать, да, – вежливо ответил Мышкин.

– «Можно сказать»? Но можно и не сказать… Да?

– На барахолке, – уточнил Мышкин. – Знаешь, такие развалы на рынках, там на раскладушках торгуют краденым. Секонд-хенд называется.

– Краденое? Ну-ну! – он чуть ли не обнюхал Мышкина. – Похоже, очень похоже! Значит, ты у нас еще и скупщик краденого. Поздравляю. Узнать бы только, где украли эти джинсы и эту футболку. И кроссовки.

– И не надейся. Я тебе такого удовольствия не доставлю.

– Евгений Моисеевич! – возмутилась Клементьева. В минуты волнения она всем говорила «вы». – Как же вам не стыдно! Я думала, вы воспитанный человек. И такое про нашего Диму!..

– Слышал? – Литвак отвернулся от Клементьевой и показал большим пальцем себе за спину. – Упрекает, а до сих пор во мне начальника признает. Тебя – по имени, а меня все же по отчеству.

– Как конференция? – наконец с тревогой спросил Мышкин.

– Земная ось не содрогнулась, – успокоил Литвак. – Ждали тебя час. А потом за пять минут все провернули.

– Всего за пять минут? – поразился Мышкин. – Это потому, что без меня, – скромно объяснил он.

– Без тебя, без тебя! На кой черт мы им здесь вообще нужны! Уже сто лет. И ты первый не нужен, особенно в теперешнем качестве! – сообщил Евгений Литвак, его заместитель, а год назад – начальник.

– Бред среди бела дня, Женя! – обиделся Мышкин: когда дело касалось его профессионального престижа, он становился невероятно чувствителен. Тут обидеть его мог каждый.

Дмитрий Евграфович страшно дорожил своей репутацией: в научных кругах России, Европейских стран и даже Австралии его с недавнего времени стали называть одним из успешных специалистов по сосудистым патологиям головного мозга.

– По-человечески схохмить уже не в состоянии, да?

Литвак выкатил на него свои коровьи глаза и хохотнул, дохнув на начальника своей первой, почти без перегара, утренней порцией спирта.

– Когда ты, Полиграфыч, повзрослеешь? – спросил он. – «Панта рей» [2] – все вокруг течет, меняется, только ты ходишь с башкой, повернутой назад.

Мышкину это очень не понравилось.

– Скажи-ка, дядя: сколько раз я тебе говорил, чтоб ты не принимал ничего до двух часов дня хотя бы! – набросился он на Литвака. – Или до половины второго! Из-за тебя когда-нибудь мы все пострадаем.

– Поскорей бы! – заявил Литвак. – Хоть ясность какая-то наступит… А ты перестань бояться, – посоветовал он. – Только слепой не видит…

Дмитрий Евграфович уже шагнул к своему кабинету, но последние слова Литвака остановили.

– Чего не видит твой слепой? – подозрительно глянул он на Литвака.

– Того, что видят все! Утренняя конференция для тебя что утренняя молитва. Для наших эскулапов – комедия, где они перед начальством вытанцовывают с одной целью: всю ответственность, в случае чего, повесить на тебя!

Мышкина передернуло. Возразить по существу он опять не сумел, но чем-то ответить надо было.

– Еще раз засеку, что выпиваешь раньше четырнадцати!.. – начал Мышкин.

– И что? – радостно заинтересовался Литвак. – И что такое будет?

– Язык вырву! – твердо пообещал Мышкин. – Для твоего же добра.

– Так все-таки, что у тебя с башкой? – прищурившись, спросил Литвак.

– Парашют не раскрылся! – раздраженно буркнул Мышкин. – Второй дома забыл.

Прошел к себе и покрепче хлопнул дверью.

Он никогда не согласился бы с Литваком, но… В одном, по крайней мере, тот прав: количество разбирательств, комиссий и следствий по поводу врачебных ошибок в последние десять лет почти на стало. Прекратили и правоохранители обращаться в клинику для независимых экспертиз. Они теперь справляются сами и пишут себе экспертные заключения, какие хотят. Правда, ни полиции, ни прокуратуре пока не удалось скрутить руки городским судмедэкспертам. Там все еще цепляются за остатки независимости. Но это только потому, что главным судмедэкспертом в городе известный «совок» профессор Карташихин. И не берет, и по дружбе ничего не делает. Однако уже пошли слухи, что его песенка спета.

Без стука вошел Толя Клюкин.

– Ей-ей! – прошуршал он бородой справа налево. – Тут, пока тебя не было, Крачек велел тебя расчленить, как появишься. А меня назначить на твое место.

– Без расчленёнки никак? – проворчал Мышкин.

– Крачок никогда не откажет себе в таком удовольствии! – заявил Клюкин, сверкая очками с радужными цейсовскими линзами, отчего казалось, будто в каждый глаз ему вставили по фотоаппаратному объективу.

В одном Клюкин был прав, в другом ошибался. Да, начмед Борис Михайлович Крачков никогда не отказался бы от удовольствия расчленить Мышкина на мелкие части, лучше всего – живьем. А вот на его место поставить не Клюкина, конечно, а вернуть Литвака. Тем более что говорили, что за Литвака уже ненавязчиво хлопочет его дальний родственник. Сидит этот родственник у самого алтаря – в Швейцарии. С недавних пор Соломон Наумович Златкис – вице-президент Европейского антиракового фонда, который и есть настоящий владелец Успенской клиники. А самое главное, основной владелец фармацевтической фирмы «Югофарм».

Мажоритарный пакет акций когда-то югославского государственного предприятия «Югофарм» литваковскому родственнику достался за гроши, когда Югославия лежала в руинах после натовских бомбежек. Считалось, что «Югофарм» тоже разрушен начисто. Поэтому новый президент Сербии американская марионетка Воислав Коштуница и новое сербское правительство, куда янки собрали самых верных своих холуев, продали предприятие по цене бросового кирпича. Самые жирные куски «Югофарма» поделили между собой два высших чиновника Госдепартамента США и две шишки российского МИДа – тогдашний министр и его заместитель Соломон Златкис, тот самый литваковский родственник. Но Златкис пошел дальше: получил фантастически дешевый кредит израильского банка и выкупил большую часть акций «разрушенного» фармзавода.

Тут вся прелесть заключалась в том, что ни одна натовская ракета, ни одна бомба, ни один снаряд на территорию «Югофарма» не упали. Всё в радиусе двух километров лежало в руинах, черных от графита, распыленного натовцами в атмосфере, чтобы парализовать электроснабжение в Сербии. А фармацевтический завод остался, как новенький.

Он был, прежде всего, интересен тем, что югославы еще при последнем своем президенте Милошевиче, убитого «Гаагским трибуналом по бывшей Югославии», начали по наработкам кубинских ученых производство уникального онкологического препарата избирательного действия. Препарат накапливается он только в новообразованиях, лишая раковые клетки питания и при этом почти не разрушая другие органы и ткани. Правда, его эффективность, как и других лекарств, тоже зависит от вовремя поставленного диагноза.

Югославы только собрались приступить к серийному выпуску чудо-препарата, как началась террористическая акция НАТО под названием «Решительная сила». На крыльях натовских самолетов прилетела американская демократия, после чего самой Югославии не стало вообще. А Сербия, в частности, превратилась в неисчерпаемый источник человеческих внутренних органов для трансплантаций. Богатенькие западные Буратино платили за запчасти для своих изношенных организмов не торгуясь. А чего торговаться – дешевле во всем мире не найти.

Серьезный родственник давно вернул бы Литвака в кресло заведующего патанатомическим отделением, откуда Евгений Моисеевич слетел два года назад. Но имелось серьезное препятствие: Литвак был хроническим алкоголиком. Избавляться от пьянства он не собирался и даже бравировал своим алкоголизмом, зная, что уж из клиники-то его никто не посмеет выбросить на улицу.

Начинал свой ежедневный ритуал Евгений Моисеевич сразу после утренней конференции – по пятьдесят граммов каждые полтора часа. И к шести вечера поглощал ровно четыреста граммов чистейшего ректификата. Это была его норма – ни грамма больше. Однажды он превысил норму ровно на сто граммов и мертвецки пьяный заснул прямо в морге, где утром его обнаружил Толя Клюкин.

Но прежде чем будить Литвака, Клюкин вытащил из холодильного ящика свежий труп какой-то старухи и положил рядом с Евгением Моисеевичем. Потом с трудом его растолкал.

– Ваша? – деловито спросил он взлохмаченного Литвака. – То-то я смотрю, вы на молодежь переключились, Евгений Моисеевич. В прошлый раз вообще столетняя была.

Литвак дико всхрапнул и схватился за штаны. Они были расстегнуты: Толя и это предусмотрел. И дело, может быть, и осталось бы шуткой в истории ПАО, да вот только Мышкин, докладывая на утренней конференции, к эпикризу той самой старухи неожиданно для самого себя и непонятно зачем прибавил:

– Данных за некрофилическое изнасилование не обнаружено.

Конференция недоуменно зашелестела.

– Какое изнасилование? Какая такая некрофилия? – удивился главврач Демидов. – Что, нам прокуратура заказывала экспертизу? У них же теперь свои фальсификаторы – целый вагон! Обходятся без посторонних.

– Никто не заказывал, – ответил Мышкин.

– Тогда кто проводил экспертизу?

– Никто.

– А данные откуда? – продолжал удивляться Демидов.

– Так я же и говорю: нет данных, – ответил Мышкин. – Никто ею не занимался.

– В таком случае, зачем же… – поперхнулся Демидов. – Зачем вы тут чушь порете?

– Ну, это я так… от себя, – пояснил Мышкин. – Чтоб не скучно было.

– Не умно, Дмитрий Евграфович! – уже спокойнее заявил Демидов. – А главное, не смешно. Совсем не смешно. Полагаю, специалист вашего возраста, а, главное, вашего культурного уровня мог бы пошутить как-то поизящнее.

Так бы и сошло, но кое-кто из врачей понял, что Мышкин не просто так вбросил шутку, хоть и неумную. Значит, что-то его толкнуло. Пытались интересоваться. В ПАО все молчали, а Литвак на радостях, что его не выдали, в тот же день превысил норму уже на двести граммов. Наутро его разбудила в морге тогда еще младший прозектор Клементьева. На полу рядом с Литваком лежал труп женщины лет пятидесяти.

– Эта помоложе, – уважительно отметила Клементьева. – Везет же вам!

А Мышкин рассвирепел:

– В первый раз в жизни вижу еврея, который не только спирт ведрами жрет, но и все мозги пропил!

Литвак пыхтел, из-за его всклокоченной, черной, как сапог, бороды не было видно лица, только глаза дико выкатывались.

– Сейчас вывалятся шары твои – ищи их потом по всем углам! – с отвращением сказал Мышкин. – Контролируй харизму, Мозес!

И на следующей конференции, зачитав эпикриз очередной покойницы, Мышкин снова ни с того, ни с сего бухнул:

– Экспертиза на некрофилическое изнасилование не проводилась.

«Что за черт? – изумленно спросил он у себя самого. – Кто меня за язык потянул?»

– А? Что? – встрепенулся главврач: он беседовал со своим заместителем профессором Крачковым и потому слушал Мышкина вполуха. – Почему не проводилась? – строго спросил он. – Кто прошляпил?

– Так ведь никто не заказывал, – сообщил заведующий ПАО Мышкин.

– Не заказывал, – в раздумье повторил Демидов. – А должен был заказать?

Мышкин пожал плечами. Конференция закончилась в легком недоумении.

Вот когда слухи завертелись! Однако чем больше в ПАО отнекивались, тем горячее становились проклятые слухи. И они выросли дополнительным препятствием для реставрации Литвака.

Мышкин спустился в прозекторскую. Там были Литвак и Клементьева.

– Четырнадцать, – пересчитал Литвак скрепки.

– Двенадцать, – хмуро поправил Мышкин. – Уже с утра даже посчитать правильно не можешь.

– Так что там у тебя?

– Ты уже спрашивал! – огрызнулся Мышкин. – Фурункул.

– Затылочной доли мозга?

– Той самой доли, которой у тебя давно нет! – отрезал Мышкин и подошел к секционному столу.

На нержавеющей синеватой стали лежал пожилой грузный азиат.

– Наш? – спросил Мышкин.

– Из четвертого отделения, – ответила Клементьева.

Мышкин пролистал эпикриз. Опухоль желудочков головного мозга. «Почему не оперировали? Ага, неоперабелен. Вливали бывший югославский, а теперь швейцарский цитоплазмид. Двадцать четыре капельницы. Почему не помогло? Поздно проснулся. Тогда зачем капать? Глупый вопрос: теперь такое лечение называется у них «терапия отчаяния». Оперировать поздно, а изображать лечение надо, потому что заплачено и клиент богатенький, можно до смерти обдирать…»

Он бросил взгляд на лицо мертвеца. Широкая, не успевшая осунуться морда. Типичный бай. Березовский из Киргизии. Или Абрамович из Казахстана. «Что ж ты так поздно спохватился, Абрамович косоглазый? Решил, если денег мешок, то и болезнь подкупить можно, как следователя прокуратуры? Что для тебя одна капельница цитоплазмида – восемь тысяч долларов. Залился бы. На весь курс всего-то сорок капельниц. Копейки».

На шее у яремной вены у бая едва видна черная точка: след шприца. Похоже, в реанимационной вливали, пытались вытащить с того света, но без толку. И не помогли большие деньги косоглазому Абрамовичу: оказывается, смерть взяток не берет.

Он вспомнил, как на предпоследней конференции главврач Демидов огласил свежую статистику по онкологии. Выходило, что в России свирепствует самая настоящая эпидемия. Со всеми формальными признаками. Особенно страшно, что рак добрался до массы детей. Главврач утверждал, что основная причина широкого и необычайно быстрого распространения опухолевых заболеваний – системное ослабление иммунитета большей части населения России.

– Обратите внимание, коллеги, – сказал он на конференции. – Мне самому не нравится то, что я хочу вам сообщить, но вынужден. Эпидемия имеет место, и индуцирована она, прежде всего, факторами социальными. Богатые болеют меньше. По моим данным, которые, конечно, надо еще проверять и уточнять, сегодня основной причиной эпидемического распространения онкологических заболеваний по-прежнему остается то перманентное стрессовое состояние, в котором уже второе десятилетие пребывает большинство населения России. Но не менее важен и второй фактор – качество питания. Человек состоятельный не ест сосисок за двести рублей из генно-модернизированной сои, не ест генно-модернизированную картошку или помидоры, фаршированные генными вирусами. Он не пьет молоко из генно-модернизированного крахмала. Вся эта смертельно опасная и фантастически дешевая дрянь предназначена для бедных, которых у нас, даже по официальной статистике, не меньше семидесяти процентов от численности всего населения. Эти семьдесят процентов приговорены, безо всякой вины, к смертной казни, причем в самой мучительной ее форме. Эти люди никогда не смогут платить за цитоплазмид. Но, конечно, на самом деле приговоренных больше семидесяти процентов. Нозологический профиль различных новообразований становится все разнообразнее и, что характерно, все больше фиксируется у сельских жителей…

– У остатка сельских жителей, – буркнул Мышкин себе под нос, но его услышали все.

– Можно и так, – согласился главврач. – В любом случае, из абсолютно медицинских категорий вытекает вывод парамедицинский… Государство не имеет права равнодушно смотреть на эту ситуацию хотя бы потому, что если исчезнут эти бедные, то некому будет работать на богатых.

Он иногда позволял себе фрондерские выходки, но они всегда воспринимались в клинике как профессорское кокетничанье. Но в этот раз на Демидова кто-то донес, и его вызвали в горздрав.

Что там было, Демидов не сказал никому. А Мышкин поинтересовался.

– Я предложил задуматься о тех самых… о бедных, – хмуро проговорил Демидов. – Иначе государство останется вообще без подданных, а богачи без обслуги.

– Догадываюсь, что вам ответили, – кивнул Мышкин.

– Не догадываетесь. Что, по-вашему?

– Дескать, нет свободных денег, потому что экономический кризис у нас на дворе, и поэтому надо помогать в первую очередь банкирам.

– Ошибаетесь, любезнейший мой доктор! [3] Мне сказали другое: «Откуда ты взял столько бедных?» Предложили посмотреть в окно: вон сколько на улице автомобилей. Откуда бедным взяться, в самом деле, при таком количестве фордов и тойот?

– Су-ки, – медленно произнес Мышкин. – Это их главный аргумент. И ведь на кого-то действует: автомобиль ведь большой, у нас во дворе их полтора десятка, а кажется, что весь Питер загроможден. Пусть бы в Кострому съездили…

Главврач достал из бокового кармана алюминиевую тубу из-под кубинской сигары «белинда», вытряс оттуда на стол черный, еще жирный окурок («Бразильская! – определил Мышкин) и закурил. Сделав две затяжки, поплевал на окурок и снова сунул в тубу.

– Хоть бы сдохнуть поскорей, – прикрыв глаза, произнес Демидов. – Мне. Надоело все.

– Ни в коем случае! – возразил Мышкин. – Нам с вами, Сергей Сергеевич, надо досмотреть это кино до конца.

– Какой смысл?

– Большой! – убежденно ответил Дмитрий Евграфович. – Все удовольствие от любого боевика – в конце. Когда хорошие парни побеждают, смеются, пьют виски и хвалят билль о правах вместе со второй поправкой к конституции США. А плохие с пулями в головах плачут, играют на балалайках, пьют кружками водку и танцуют с медведями.

– Ворье пришло в Кремль надолго. Оттуда их никакими демократическими выборами не вышибить. Разве что танковыми пушками. Танк – да, он для них знакомый аргумент… Нет, не дождемся.

– Дождемся. На гнилом фундаменте ничего долго не устоит, – заявил Мышкин. – А в основании нашего химерического государства – фундамент хуже не придумаешь: несправедливость, алчность и ненависть к собственному народу.

– Нет, – покачал головой Демидов. – Эти, повторяю, надолго. Власть у них можно вырвать только вместе с руками…

Он снова вытащил окурок, сделал пару затяжек и стряхнул белый пепел в пепельницу из настоящего человеческого черепа, инкрустированного бронзой.

Пепельницу из настоящего человеческого черепа подарил главврачу Литвак, когда еще был заведующим. Дело случилось на всеобщем сборище в конференц-зале по случаю дня рождения главврача.

Голову для пепельницы он взял от невостребованного трупа какого-то бомжа. Литвак дело никому не доверил и два дня собственноручно вываривал голову и тщательно выскабливал. Вонь стояла по всей клинике и выходила на улицу, но обошлось.

На день рождения Литвак явился с черепом подмышкой, вручил его юбиляру и, не дожидаясь команды, сел за стол и набросился на выпивку.

Стол, накрытый в конференц-зале, был обычным – бутерброды с докторской колбасой, с ветчиной нескольких сортов, но с одинаковым вкусом хозяйственного мыла, и с балтийской килькой, выложенной на хлеб без сливочного масла. Был май, раньше женщины мариновали специально ко дню рождения Демидова знаменитую питерскую корюшку, но правящее ворье города засыпало часть Финского залива под бизнес-застройку и корюшка пропала. Теперь ее подают только в ресторанах по цене норвежской семги.

Выпивка была тоже традиционная: разбавленный водой из крана и охлажденный спирт, разлитый по химическим ретортам и по банкам для хранения человеческих органов. В спирте плавали лимонные корки.

Торжественная часть еще шла, но Литвак сумел опустошить две реторты подряд. Больше ему не дали: Демидов запретил.

Тогда сильно Литвак огорчился. Грустно посидел минут пять и спустился в патанатомическое отделение.

Большая молочная фляга на сорок литров была, как всегда, заперта на цепь и обычный амбарный замок. Литвак пошарил по карманам – ключа не оказалось.

– Странно, странно… – пробормотал он. – Кто-то меня обокрал. Мышкин – кто еще… Давно, гад, под меня копает.

Ключ от фляги со спиртом в ПАО – это скипетр и держава одновременно, символ реальной власти, терять его – плохая примета. Литвак сначала внимательно осмотрел свой стол, пошарил в бумагах, одновременно сбросив на пол тот самый ключ, который лежал на виду, рядом с настольной лампой. Обыскал ящики и тяжело задумался. Потом полез в стол к Мышкину.

Он хорошо знал, что в нижнем ящике Мышкин прячет самые любимые свои инструменты – хирургический молоток и долото фирмы «Becker-Solingen». Даже прикасаться к ним он никому не давал. Ага, вот он, Золинген.

На третьем ударе по замку долото выскользнуло у Литвака из рук и улетело куда-то в темный угол, звякнув на кафельном полу. Тогда он ударил по замку молотком. Замок остался на месте. Молоток отломился, упал на пол, в руках Литвака осталась только хромированная ручка.

– Немецкое качество! – возмутился Евгений Моисеевич. – Дерьмо, а не Золинген. Надули тебя, Дима, с твоим Золингеном.

«Что же теперь? – задумался он. – Не в ларек же за водкой бежать».

Он огляделся и остановил взгляд на стеллаже, уставленном банками со спиртом, в котором плавали препарированные человеческие органы. Тут Литвак хлопнул себя по лбу:

– Ну, конечно! А я что ищу?

Он решительно снял крышку с ближайшей банки, в которой плавали чьи-то мозги, посеревшие от времени. И с удовольствием отпил спирта сразу граммов двести.

Выкурив две сигареты подряд, Литвак с полчаса сидел, как каменный, подперев кулаком подбородок и глядя на свое отражение в стеклянном шкафу. Он подумал, что именно так и должен выглядеть настоящий мудрец, в отличие от каменного Поля Дирака, ученого, чей скульптурный портрет, высеченный знаменитым французским скульптором Огюстом Роденом, больше известен под названием «Мыслитель».

Скоро он с грустью отметил, что добавка не принесла ожидаемой эйфории в мозгу и облегчения в душе. Напротив, душа налилась тяжелой ненавистью, а мозг вообще отказывался работать.

Он достал третью сигарету, как вдруг обнаружил, что в банках с препаратами что-то шевелится. Пригляделся и остолбенел.

В банках сидели чертики, правда, небольшие, но все своё было при них – козлиные копытца, прямые острые рожки, хвосты с кисточками. Только были чертики не зеленые, а темно-синие, бархатные, и каждый – с физиономией главврача клиники профессора Демидова Сергея Сергеевича.

Литвак внимательно осмотрел все двадцать восемь банок. И в каждой нашел по маленькому темно-синему профессору Демидову с рожками и хвостиком.

Евгений Моисеевич стоял совершенно обалдевший, покачиваясь, как на молитве в синагоге, а чертики над ним потешались: скалили острые мелкие зубы, визжали, хохотали, корчили рожи, показывали крошечные волосатые кукиши. Один плевал в заведующего ПАО прямо сквозь стекло, и с такой интенсивностью и скоростью, что белый халат Литвака мгновенно оказался весь в плевках и соплях. Тут-то терпению его пришел конец.

– Ну, шеф! – возмутился Литвак, обращаясь ко всем чертям сразу. – Совсем обнаглел, однако! Мало, что поиздевался надо мной наверху!.. И здесь достал. Но даром тебе номер не пройдет! Уж я научу тебя и родину любить, и страховую медицину! И меня, Литвака, тоже любить научу. Подожди, я сейчас! – с угрозой пообещал он.

Литвак сбегал за электрофрезой для вскрытия черепов. Вернувшись, с удовлетворением отметил: все черти на месте. Не разбежались и продолжали вовсю хамить и издеваться, не подозревая, что их ждет.

Литвак врубил фрезу и прошелся алмазным резаком по всем банкам своей твердой рукой, привыкшей к ежедневной работе с инструментом. Черти завопили, заныли, запищали, захныкали, но он неуклонно шел к цели. Закончив, обвел взглядом стеллаж и остался доволен своей работой. Все банки были распилены точно посередине.

Черти в панике повыскакивали и все сразу, кучей, бросились бежать по ступенькам наверх. У двери возникла давка. Каждый рвался пролезть первым. Черти толкались, визжали, били друг друга по мордам, рвали хвосты, кусали друг друга за уши и, в смертельном страхе, оглядывались на Литвака.

– Беги, беги, профессор хренов! – кричал им вслед Литвак. – Думал меня голыми руками взять? Думал испугать меня, начальник? Так знай: теперь ты – бывший начальник! С завтрашнего дня главврач – я, а ты санитаром будешь на подхвате у Клюкина! И я тебе башку оторву за перерасход спирта.

Черти, наконец, пропихнулись в дверь и исчезли. Литвак был доволен – не скоро Демидов забудет нужный и полезный урок.

Выпив еще немножко, в самом радужном настроении Евгений Моисеевич вышел на Большой проспект Васильевского острова и принялся ловить мотор. Через пару минут около него резко затормозили белые жигули с синей полосой по бокам. Однако едва успел Литвак назвать водителю свой адрес, как из машины выскочили двое полицейских, затолкали его в машину и выгрузили только в вытрезвителе на Канареечной улице. Там его внимательно обыскали, изъяли 500 долларов США и пять тысяч рублей. Оставили отсыпаться на холодном бетонном полу, пропахшем застарелой мочой.

Наутро Мышкин пришел на работу первым. Открыл дверь, спустился по лестнице и неожиданно поскользнулся. Грохнулся на кафельный пол с такой силой, что очки отлетели на два метра в сторону.

Он включил свет, нашел очки, огляделся и сначала не понял, куда попал.

На кафельном полу валялись кишки, почки, отдельно желтела кучка раздавленного головного мозга со следами инсульта. Прямо под ногами Мышкина лежал мужской член, аккуратно разрезанный на тонкие кружки, словно салями в супермаркете.

Но самое ужасное, на полу валялся его любимый молоток, варварски разломанный. Бедный Мышкин сразу осознал, что отремонтировать молоток не получится – ни одна сварка не удержит прекрасную высоколегированную сталь.

От горя его отвлек местный телефон. Секретарша велела бежать к главному.

– Скажите мне честно, Дмитрий Евграфович, – спросил Демидов с какой-то тоской в глазах. – Только не обижайтесь… Вы когда в последний раз были в вытрезвителе?

Мышкин ошалел и, не говоря ни слова, таращился на начальника.

– Так когда же? – нетерпеливо переспросил Демидов. – Я никому не скажу. Ночевали там когда?

– Это вы так шутите? Смеяться уже можно или нет? – наконец спросил Мышкин.

– Я серьезен, как никогда.

– Побойтесь Бога, Сергей Сергеевич! Ни разу в жизни!

– А на Канареечной? Только честно.

– Я по-другому не умею, – заверил Мышкин. – Не знаю даже, где он там находится.

– Странно, – задумался главврач. – Очень странно…

– А при чем тут вытрезвитель?

– Ваш руководитель ночевал в вытрезвителе на Канареечной.

Мышкин рассмеялся, правда, смех вышел кисловатый.

– Шутить изволите, Сергей Сергеевич, – предположил он с надеждой.

– Какие, к дьяволу, шутки! – крикнул Демидов. – Я похож на идиота, способного на идиотские шуточки? – и добавил спокойнее. – Оттуда только что звонили. Надо его забрать. Литвак просил, чтоб только вы приехали и никто другой. Сказал, что вас там хорошо знают.

– Брешет, собака! – заявил Мышкин. – Наверное, от белой горячки еще не отошел.

– Ну, так и разберитесь на месте! Возьмите санитарную машину. Я уже распорядился.

Мышкин поднялся.

– Разрешите идти?

– Нет, не разрешаю. Сядьте. Значит так. Отвезете его домой. Пусть отсыпается. Да и видеть его не могу. Вчера нахамил, сегодня из вытрезвителя осчастливил…

– Понятно… Так я пойду?

– Да. То есть, нет! Жить дальше будем так: с завтрашнего дня Литвак у вас в подчинении. Вот такая рокировочка, как говаривал когда-то товарищ Ельцин. Приказ я уже подписал. Теперь можете идти.

Но Мышкин не сдвинулся с места. Тяжко вздохнул.

– Что, ошалел на радостях? – спросил Демидов.

– Спасибо за доверие, Сергей Сергеевич, – сказал Дмитрий Евграфович безо всякой радости. – Но очень уж неожиданно.

– Хорошие дела всегда неожиданны. Это плохих ждать не надо – сами приходят. Как в нашем случае… с Канареечной.

– Сергей Сергеевич! – решительно сказал Мышкин. – Мне кажется, в таком деле не стоит торопиться. Полагаю, с Литваком еще не все ясно. Может, он стал жертвой полицейского произвола. И потом, не могу я садиться на неостывшее место. Женя ведь мой приятель – еще с института. Мы с ним вместе пятнадцать лет работаем. Как я в глаза ему буду смотреть? Да и его родственник в Женеве… Тоже учитывать надо.

– В глаза? Честно будешь смотреть ему в глаза, Дмитрий Евграфович. Честно! Литвака так и так увольнять надо. Так уж лучше пока просто понизить. Никакой родственник возражать не станет, потому что репутацию нашей фирмы нельзя в вытрезвителе топтать. Даже на Канареечной. В нашем деле репутация – это деньги. Большие деньги. Это хоть ты понимаешь? И кого на его место ставить? Знаешь?

– Не знаю, – честно ответил Мышкин.

– Зато я знаю! Все. Пошел. Вези подлеца домой.

– Иду.

Но Демидов снова его остановил.

– У вас там все нормально? – неожиданно спросил он. – Говорят, шум там был какой-то ночью. Колотили что-то. Вскрывал сверхурочно?

И Мышкин, немного поколебавшись, с большой неохотой рассказал, как едва не сломал себе шею, поскользнувшись на кишках. Про молоток ничего не сказал.

Главврач молчал, снова достал окурок своей «бразиль». Глядя, как он прикуривает, Мышкин отметил, что каждый раз Демидов извлекает из «белинды» один и тот же окурок. «Самовозобновляемый он у него, что ли?»

– Так что же это было? – спросил Демидов.

– Сам не могу понять, – признался Мышкин, – Кому понадобилось? Кто разгром учинил?

– Delirium учинил. Вместе с tremens\'ом [4] , – деловито сообщил Демидов. – Тебе не понятно, видите ли… А мне все понятно! Охрана уже доложила: последним из ПАО уходил Литвак. Ключ после него никто не брал.

– Вот оно! – огорчился Мышкин. – Жаль, что так у него вышло.

– А ты: «Поспешили, гражданин начальник!» Иди отседова, гуманист недорезанный.

Так Мышкин стал заведующим патологоанатомическим отделением.

4. Бабушка русской демократии

Бросив эпикриз азиата на секционный стол, Мышкин вернулся к себе. Литвак увязался следом, продолжая на ходу его рассматривать.

Дмитрий Евграфович многозначительно глянул на часы, потом на Литвака. Тот притворился, что не понял.

– Жень, мне переодеться надо, – попросил Мышкин.

– Так и переодевайся. Мешаю? Ты же не баба.

– Вот именно. Поэтому особенно раздражаешь. Я ведь могу черт-те что подумать о твоей сексуальной ориентации.

Говядина пропала в литваковской бороде, но сказать он больше ничего не успел: послышался металлический лязг: широко отворилась входная дверь и ударилась о стенку. Мышкин выглянул – по лестнице спускались санитары с носилками.

– Клиент прибыл, – сказал Мышкин. – Будь другом, пойди глянь.

Литвак мрачно развернулся и пошаркал в прозекторскую.

Оставшись один, Мышкин неторопливо разделся до трусов – хоть и подвал и потолочный вентилятор сутками не выключается, но жара сверху и сюда достает. Надел свежий, только из прачечной, халат – жестяный от крахмала. Как-то он обронил, что любит жесткий крахмал. Клементьева, ни слова не говоря, взялась контролировать кастеляншу. «Димулька любит, чтоб халат на полу стоял», – повторяла Большая Берта, возвращая плохую работу. Мышкин не подозревал о такой заботе и всегда хвалил кастеляншу.

Он прошел в мертвецкую и остановился на пороге в восхищении. Полгода, каждое утро – одно и то же: Мышкин так и не привык еще к новенькому моргу и всякий раз радовался, будто зашел сюда впервые.

Всего шесть месяцев назад морг Успенской клиники представлял собой жуткое зрелище – поле Бородинского сражения после мародеров. Голые трупы с разрезанными и крупно зашитыми животами валялись тут как дрова – на полках, на полу, в общей куче без различия пола, возраста и причины смерти. Различались только бумажными номерками, привязанными к ногам. Бывало, что востребованного покойника искали в куче полдня, а то и до вечера. Родственники зверели, считая, что работники морга столь цинично-безжалостно вымогают деньги. А сотрудники ПАО сами готовы были помереть от стыда и занять в морге освободившиеся места. Особенная круговерть возникала, когда бумажные номерки отрывались, все путалось, трупы терялись, санитары и прозекторы сходили с ума, и часто вместо своего покойника несчастные родственники получали чужого.

Так продолжалось много лет. При Литваке путаница стала вообще привычной и системной. Иногда, правда, возникали обстоятельства из ряда вон, когда покойного удавалось найти и выдать за десять минут. Такие случаи считались и вовсе ненормальными.

Рефрижератора в морге не было никогда, а древняя холодильная установка «ЗИС», построенная еще при товарище Сталине, больше охлаждала не покойников, а сотрудников. Сотрудники часто простуживались, а трупы уже на второй день после прибытия покрывались лиловыми, потом синими пятнами, раздувались от стремительного газообразования и, бывало, даже взрывались.

Литвак к происходящему относился философски, а вот санитары, зашибающие левые деньги за гримирование покойников, были очень довольны.

Когда Мышкин стал заведующим, он не сразу, но решил, что систему надо ломать. Подтолкнула его случайная фраза Клюкина.

– Когда же это кончится, Дима? Смотри, вот молодая красивая девушка. А рядом с ней – пропойца, бомж, а может, и преступник. Неприлично. Как ты считаешь?

И Дмитрий Евграфович решительно направился к главврачу.

– Вы, Сергей Сергеевич, назначили меня заведующим, – напомнил он.

– В самом деле? – удивился Демидов. – Не может быть!

– Как не может? – опешил в свою очередь Мышкин.

– Если ты мне напоминаешь, как я управляю кадрами, то, безусловно, считаешь меня идиотом.

– Нет-нет! – в панике воскликнул Мышкин. – Скорее себя!

– Ну, это ближе к истине. А себя за что?

– Вы возложили на меня определенную ответственность.

– Возложил, – согласился Демидов. – Не буду отпираться и вводить прокурора в заблуждение.

– И на себя, таким образом, тоже возложили.

– И это преступление беру на себя. Будет минутка, напишу явку с повинной. Ты чего хочешь? Говори по-человечески.

– Театр начинается с вешалки. А Успенская клиника – с морга, – заявил Мышкин.

– Вот это да! – поразился Демидов. – А я-то, по неграмотности думал, что всё наоборот: моргом клиника заканчивается. Неправильно?

– Правильно, – великодушно согласился Мышкин. – Но не совсем: ПАО – тоже визитная карточка клиники. Ее обратная сторона. И по состоянию мертвецкой люди тоже судят, как мы здесь работаем и чего от нас можно ожидать. Точно так же по состоянию бесплатных общественных туалетов можно судить о цивилизованности нации. Вы хоть раз были в нашем морге?

– Еще нет. Но давно мечтаю. Приглашаешь?

– Да: приглашаю на экскурсию «Путешествие в мир прекрасного». Прямо сейчас. Дальше откладывать просто невозможно. Неприлично, считает прозектор Клюкин и весь народ с ним.

– Тогда пойдем, – застегнул пуговицы халата главврач.

Из путешествия в мир прекрасного Барсук вернулся злее черта. Через полторы недели Еврофонд выделил полтора миллиона швейцарских франков, и еще через неделю из Женевы прибыло настоящее чудо, сверкающее никелем и вороненой сталью – полное, под ключ, оборудование для морга. Осталось только собрать.

Теперь у каждого клиента свой нумерованный пенал с автономным охлаждением, исчез неистребимый запах формалина, смешанный с метаном – трупным газом, каждый сотрудник ПАО получил индивидуальный шкафчик со своим душем и туалетом, а для всех на десерт Фонд прислал самую настоящую сауну, из которой все работники ПАО, включая Большую Берту, по субботам не вылезали с девяти утра до семи вечера. Специально для таких суббот Мышкин за свои покупал два ящика пива, а Клементьева готовила двойную порцию буженины.

– Ну как? – спросил главврач. – Доволен?

И Дмитрий Евграфович чистосердечно признался:

– Я просто счастлив. Теперь и у нас, как у людей.

– Иди и работай еще лучше.

Оглядевшись еще раз, Мышкин направился в угол, где на полу лежал обычный сосновый гроб из некрашеных досок. Гроб был заколочен, но сбоку зияла дыра, в которую могла бы пролезть кошка. Только там была не кошка. Дмитрий Евграфович ударил ногой по гробу. Оттуда послышалась возня и злобное шипение. В гробу жил ручной африканский питон. Притащил его с полгода назад Литвак. «Хоть бы украл тебя какой-нибудь хороший человек! – пожелал питону Мышкин. – Всю жизнь Бога за вора молили бы!»

А на секционном столе Мышкина лежал свежий труп – старуха, исхудавшая так, что кожа на желтоватом теле обвисла складками. Лицо – в черноморском загаре, нос даже облупился: последствия лучевой терапии. Казалось, что голова одного человека приделана к туловищу другого.

Мышкин не торопясь взял большой секционный нож, сбалансировал его в руке, медленно поднял, чтобы вскрыть труп своим знаменитым приемом – секундным взмахом от гортани до лобка, чему каждый раз, будто впервые, восторгался Клюкин.

– Эй-эй! Стой! Дима, остановись! Стой – кому говорю! Не режь!

Нож остановился. К Мышкину спешил Литвак, отгребая в сторону воздух правой рукой.

– Не вскрывай! – крикнул он.

– Ты чего, Жень? – удивился Мышкин. – Что с тобой?

– Это с тобой сейчас что будет! Отставить вскрытие!

– С какой стати? Совсем уже окосел?

– Есть требование – не вскрывать.

– Кто потребовал?

– Кто-кто!.. Я, по-твоему? – возмутился Литвак. – Кто еще может потребовать?

– Родственники, что ли? – Мышкин опустил руку с ножом.

– А ты думал?

– Что-то они зачастили в последнее время, эти родственники… – проворчал Мышкин. – Так и на науку ничего не наскребешь… – положил нож на стол и взял историю болезни.

Так-с, Салье Марина Евгеньевна, 77 полных лет, обширная опухоль головного мозга, левая височная доля, с метастазами в молочные железы и паховые лимфатические узлы, которые при поступлении пациентки не просматривались. «Значит, проросли уже в клинике, – отметил Мышкин. – Быстро дело пошло…» А вот еще метастазы – в грудной отдел спинного мозга. «Ну-ка, глянем еще раз, какой ты к нам пришла…»

Прочитав предварительный диагноз, Мышкин с неодобрением покачал головой: поступила в приемный покой явно неоперабельной. Основные назначения: лучевая терапия («Мертвому припарки!» – хмыкнул Мышкин) и цитоплазмид, максимальная концентрация, капельницей каждые два часа непрерывно. То есть двенадцать раз в сутки, в том числе и ночью.

Он дошел до эпикриза и вдруг отшвырнул историю болезни и крепко выругался.

История полетела прямо в лицо Клементьевой, но Большая Берта с кошачьей ловкостью успела поймать ее в воздухе.

– Извини, Даниловна, – буркнул Мышкин. – Ей-богу, не хотел.

– А что там? – деликатно спросила она.

– Смерть!.. – голос Дмитрия Евграфовича зазвенел. – Смерть, понимаете ли, наступила от внезапной остановки сердца! А? Как тебе нравится?

– И что? – пожала плечами Клементьева. – Сплошь и рядом.

– Так ведь в реанимации! – заорал Мышкин. – В реанимации, дубина ты стоеросовая!

– Да уж… действительно, свинство, – торопливо согласилась Большая Берта.

Сердце старухи остановилось в том отделении клиники, где оно не должно останавливаться вообще. Для того и реанимация и реаниматоры, чтобы не давать жизни исчезнуть при любых обстоятельствах. Даже когда умирает головной мозг и пациент не более чем живой труп, нынешний реаниматор и в обычной больнице может без труда поддерживать жизнь тела неделями, а то и месяцами.

Большая Берта была права – смерти в реанимации и раньше всегда бывали. Но Мышкин все равно при каждом таком случае приходил в ярость и даже пообещал однажды, что внезапно остановит сердце главному реаниматологу Писаревскому – пусть попробует, каково это.

– Ненавижу дилетантов в любом деле! – повторял он. – Даже дворник должен быть профессионалом. А Писаревский – тем более. Хуже дворника, скотина.

Робко глядя в глаза шефа, Клементьева тихо сказала:

– Мне всегда больно смотреть, как вы расстраиваетесь. Вы же сами говорили: если ничего нельзя сделать, надо ничего не делать. И не жечь понапрасну нервы и сердце.

– Где-то я это уже слышал… Где-то за обедом. Какой-то дефект во мне есть, наверное. Дефективный у тебя шеф, Татьяна! – усмехнулся он. – А?

– Да уж не без того, – бесстрашно согласилась Большая Берта.

– Что?! – взревел Дмитрий Евграфович. – Повтори, что сказала?

– Я всего лишь повторила вашу мысль, – отпарировала Клементьева.

– Ну, так повтори еще раз! – угрожающе приказал заведующий.

– С удовольствием! Если нормальный человек попадает в банду сумасшедших, то сумасшедшим, сиречь дефективным, всегда будет считаться он. Но если он хочет жить, продолжать работу над докторской и изучать дальше сосудистые патологии головного мозга, ему не следует устраивать ежедневный цирк: подчеркивать свои достоинства, которые в системе сумасшедших и негодяев являются недостатками. И, кроме того, скромность надо иметь.

Потрясенный не столько глубиной мысли Большой Берты, сколько ее неслыханной смелостью, Дмитрий Евграфович принялся яростно протирать очки и минут через пять поинтересовался уже вполне миролюбиво:

– Значит, ты считаешь, что я должен быть хамелеоном? Никогда не поверю, что ты такая безнравственная! Кого же я пригрел на своей груди?! Нет, это конец… – он больно рухнул в свое деревянное вольтеровское кресло.

Большая Берта отложила работу.

– Вы, наверное, знаете, что дед мой был фронтовиком …

– Какой еще, к черту, дед?! Откуда ты деда выкопала? Отвечай на вопрос начальника!

– Я и отвечаю, только вы не даете. Девчонкой спросила: «У тебя столько орденов, значит, очень храбрый. Что такое быть храбрым? Первым идти в атаку? Не бояться смерти?» И до сих пор помню, что дедушка ответил. Как раз ваш случай.

– Ну-ну, просвети…

– Не смерти надо не бояться, а любить жизнь – первое.

– Второе?

– Не подставлять голову под пулю противника, а думать, как первым в него попасть. Вот так. Очень просто.

– И все? – удивился Дмитрий Евграфович. – Столько патетики – и все?

– Вам недостаточно?

– Какое это имеет отношение к моей оценке работы отделения реанимации Успенской онкологической клиники? Очень дорогой, между прочим. И не бесплатной.

Она огляделась: Литвак бросил вскрывать азиата и ушел, конечно, выпить без свидетелей. Клюкина тоже не было. Наклонившись к Мышкину, Клементьева произнесла вполголоса:

– Скажу, но только в первый и последний раз в моей жизни… Вас уважают здесь, Дмитрий Евграфович, очень многие даже любят, а есть и такие, кто ненавидит. Их тоже немало. Они только и ждут, чтоб вы оступились или сделали ошибку.

– Кто ненавидит? Имена, клички, явочные адреса?

Клементьева отрицательно покачала головой.

– Этого я вам никогда не скажу. Сами должны знать. Кстати, у меня к вам две личные просьбы. Можно? Исполните?

– Ну, валяй! – великодушно предложил Мышкин.

– Не надо больше разговоров, где попало, о преступной платной медицине и гуманной бесплатной – очень вас прошу… Разговоры-то пустые, согласитесь. За ними – ничего, только себя взвинчиваете и окружающих раздражаете. Причем, не только врагов, а и друзей тоже. Все давно знают, что такое платная медицина и в чем она заинтересована. Вот вчера по телевизору слушала я доктора Рошаля [5] …

– Ну да: «Национальный герой России», «Детский доктор всего мира», «Звезда Европы», «Человек десятилетия»!.. Из Голливуда, что ли, выскочил?

– А, по-моему, нормальный и порядочный человек. Оттого кремляди его ненавидят. Вы все-таки послушайте, что он про платную медицину.

– Что ее у нас мало! Надо еще больше. Угадал?

– Совсем неправда! Платной медицины не должно быть вообще! Вообще, понимаете? Для всех медицина одинаково бесплатная и одинаково доступная. Другое дело, если кто хочет, платить за отдельную палату, ковры на стене, кино с системой долби, устрицы в шампанском. Но помощь и лечение все должны получать одинаково. То есть, бедные не меньше, чем богачи. Разве он неправ?

– М-м-м…Резон, может, и есть… – неохотно согласился Мышкин. – Точнее, да, пожалуй, он прав… Вернее, мысль толковая. Еще, точнее, он абсолютно прав. А дальше?

– Вот он там ближе к власти, пусть и говорит, пусть выступает, может, добьется чего-то от двуглавого президента. А здесь не надо подставлять голову. Топор всегда на нее найдется. У меня личная шкурная заинтересованность. Я не хочу, чтоб у нас был другой заведующий. И Толя не хочет. И многие врачи. Вы бы о нас подумали, нас бы пожалели!

– Хорошо! Пожалею, – пообещал Мышкин. – Ну, все – заканчиваем треп, работать надо! – строго сказал он. – Что там у нас?.. Дай-ка мне снова историю этой мадам…

Трупные пятна на теле старухи росли на глазах – проклятая жара. Вставные челюсти, конечно, вынуты заблаговременно – рот у нее ввалился, синие губы втянуты. Седые космы свалялись; груди, тощие, сморщенные и длинные, как у козы, свисали по обеим сторонам исхудавшего, но все еще рыхлого тела. Дмитрий Евграфович ясно видел, что до смерти, а еще вернее, до болезни у нее было круглое мясистое лицо – теперь рак сожрал его.

На яремной вене старухи Мышкин увидел почти незаметную черную точку – след шприца. Что-то вливали ей буквально перед самой смертью. Что? В истории не отмечено. Да и Бог с ней – какая разница, потел больной Иванов перед смертью или нет. Хотя некоторые врачи считают, что это было очень хорошо и полезно для мертвого Иванова.

Уже собравшись уйти в свой кабинет, Дмитрий Евграфович вдруг почувствовал в себе легкую вибрацию, похожее на тихое гуденье жильной струны. Это ощущение он называл внутренним голосом и очень серьезно к нему относился – настолько серьезно, что даже общался с ним, как с реальным существом. Голос на что-то намекнул, и, вернувшись к старухе, Мышкин осознал, наконец, что это – не простая покойница, что он ее знает, вот только откуда? Болезнь, конечно, изменила ее до неузнаваемости.

Струна загудела сильнее, и он понял. Это же та самая Салье! Когда-то широко известная в городе и далеко за его пределами неистовая демократка, которая едва не посадила в тюрьму бывшего мэра Питера Собчака и будущего президента России Путина.

Ее называли «бабушкой русской демократии» по аналогии с эсеркой Брешко-Брешковской – ту звали «бабушкой русской революции». Да, подумал Мышкин, ведь история России могла пойти совсем в другую сторону, если бы депутат первого демократического Ленсовета, избранного единственный раз по-честному, Салье Марина Евгеньевна тогда довела дело до конца. Она широко замахнулась: собрала специальную комиссию Ленсовета и расследовала делишки первого и последнего мэра города Питера и его первого зама.

Мышкин стал вспоминать.

Конец 80-х. Дворцовая площадь. Здесь собралось несколько тысяч горожан, ополоумевших и пьяных от новенькой, вчера немыслимой, свободы публичного слова. На высокой деревянной трибуне перед Зимним дворцом – Салье. По-старчески полная, широкое крупное мужицкое лицо, седые лохмы развеваются на революционном ветру – вихри враждебные и все тут! Бабушка русской демократии бросает в толпу слова, полные ненависти к советской власти, они хрипло вырываются из двух черных, огромных, как книжные шкафы, громкоговорителей и накрывают сверху Дворцовую площадь. На каждое проклятие толпа отзывается торжествующим ревом. Салье указывает на крышу Зимнего дворца. Там развевается красный флаг. Его приказал установить в марте 1917 года министр юстиции Временного правительства Керенский.

– Сорвать красную коммунистическую тряпку! – кричит Салье.

– Сорвать! – ревет толпа. – Сорвать! Ура! Долой КПСС!

Большинство митингующих, да, пожалуй, все, и сообразить тогда не могли, какую свободу они себе готовят. Уже через полгода-год над ними, как и над большей частью простого, бесхитростного и доверчивого русского населения нависнет реальная угроза голода: демократический Ленсовет уничтожит систему продовольственного снабжения города. Снова, как в войну, появятся продовольственные карточки на хлеб, крупы, масло, мясо… На водку – отдельные. Две бутылки в месяц на человека.

Продуктов все равно не хватало. Мяса исчезло совсем, хотя до прихода демократов в городе было две трети своего, из совхозов Ленобласти. Теперь вместо мяса предлагалась заграничная тушенка. Консервы, многократно просроченные, предназначенные для помойки, пришли из стратегических запасов НАТО.

Тогда же у демократов стали складываться первые миллионные состояния. Когда в голодающий город пошла из-за границы бесплатная гуманитарная помощь, самые шустрые депутаты попросту захватывали консервы фурами и пускали в продажу без карточек. Это примитивное воровство они называли коммерцией.

Начало девяностых… Салье в телевизоре. Она добровольно возлагает на себя обязанности главного продснабженца города. Обещает беспощадно пресечь воровство и спекуляцию продуктами. Но к процессу подключилась только что созданная мэрия, и воровство увеличилось в несколько раз. В отличие от мэрских, сама Салье и ее немногочисленные соратники и друзья, не украли ни копейки.

А вот Салье в Мариинском дворце, на трибуне уже Петросовета. Перед ней гора бумаг – результаты депутатского расследования. Она обвиняет лично мэра Собчака и его первого зама Путина в неслыханных кражах, в контрабанде редкоземельными металлами, в превышении полномочий… Салье требует отставки Собчака и Путина и их ареста. И обещает, что все мэрское ворьё очень скоро окажется за решеткой.

Но это ее обещание, как и все другие, осталось пустыми словами. Собчак бежал за границу, прямо из-под ареста, а Путин совершенно некстати сделался президентом всей России. И тогда Салье бесследно исчезла.

Больше десяти лет о ней не было ни слуху, ни духу. Нет, слухи ходили, вспомнил Мышкин. Говорили, что спецслужбы сработали, как всегда, безупречно. И от Салье даже пепла не осталось. Конечно, врали. Единственное, что позволял себе Путин, расправляясь с личными врагами, – сажать их пожизненно.

В 2010 году демократическая общественность России и все прогрессивное человечество праздновали (именно праздновали!) очередной юбилей подозрительной смерти Собчака. И неожиданно из небытия всплыла Марина Евгеньевна, словно таинственная подводная лодка из-под арктических льдов. Ее чудом отыскали корреспонденты радио «Свобода» в глухой псковской деревушке, куда даже автобусы не ходят и где был всего один телефон, мобильный, да и тот у Салье.

Бабушка русской демократии дала мировой прессе большое интервью. Она заявила, во-первых, что Собчак никогда демократом не был, а вот диктатором – да. Причем, продажным. Сожалела, что бонапартик Собчак и его подельник Путин так и не сели за решетку. Заодно рассказала о причинах своего исчезновения.

Оказывается, когда Путин въехал в Кремль, он очень скоро личной телеграммой поздравил бабушку русской демократии с Новым годом. И пожелание высказал. «Свобода» процитировала: «Желаю Вам, Марина Евгеньевна, крепкого здоровья, а также возможности им воспользоваться ».

Бабушка всегда была сообразительной и сразу поняла: такой возможности может и не представиться. Поэтому и находилась в бегах целых десять лет.

Тут Дмитрий Евграфович вспомнил, как три месяца назад его вызвал начмед профессор Крачков. У него сидела седая, расплывшаяся старуха, на лице которой Мышкин сразу определил все признаки facies Hippocratica [6] .

Старуха что-то говорила с жаром, необычным для онкологической больной. Когда вошел Мышкин, она резко осеклась и с ненавистью посмотрела на него.

– Ничего-ничего, – успокоил ее Крачков. – Доктор Мышкин нам нисколько не помешает, даже совсем наоборот. Это один из лучших наших специалистов. Можете ему доверять. Все пациенты ему доверяют. Особенно, когда попадают к нему.

Мышкин скромно кивнул.

Тем не менее, старуха долго собиралась со словами, мяла мокрый носовой платок, прикладывала к носу и громко фыркала в него, словно лошадь в намордную торбу с овсом. В конце концов, Крачкову надоело.

– Поймите, Марина Евгеньевна, еще раз, – заговорил он. – Конечно, курс лечения необходимый вам, может показаться несколько… э-э-э… дороговатым, всего двести пятьдесят тысяч долларов. Но разве ваша жизнь, как и жизнь любого другого человека, не дороже стоит? Особенно ваша, – с уважительным значением добавил он.

Салье горько усмехнулась:

– Не нужно демагогии, Борис Михайлович, я ее наслышалась. И еще лучше умею. Жизнь вообще любого человека бесценна. Но где ему взять четверть миллиона долларов? Мне Чубайс не подарил нефтяную скважину, как Абрамовичу. Где взять нормальному человеку эти двести пятьдесят тысяч, скажите мне, где?!

– Пусть ищет, – дипломатично посоветовал Крачков.

– Где?! – взревела старуха совсем по-мужски. – Где это место, скажите мне? Под каким фонарем? В каком сундуке? Где может найти такие деньги простой школьный учитель? Или даже я – доктор геолого-минералогических наук?

Крачков равнодушно пожал плечами.

– Пусть ищет, где ему хочется. У нас теперь свобода. Никто ему не будет мешать.

Салье сникла, некоторое время оторопело смотрела на начмеда, на его щеки нежно-ветчинного оттенка, и заговорила – тихо и робко, словно решилась в первый раз в жизни просить милостыню:

– Но ведь существует страховка… У меня их даже две. Это такие огромные деньги! Все граждане России застрахованы, все предприятия платят огромные взносы на обязательное медицинское страхование, а на больных, при любом, самом затратном, раскладе уходит всегда три-четыре процента от всех сборов, не больше! Остальное – в карман страховщикам. Я специально интересовалась и все подсчитала. Почему я не могу лечиться у вас по страховому полису – даже по двум полисам сразу? Ведь это еще больше! Это очень большие средства! Вот!..

Она тыкала в нос Крачкову две бумажки с водяными знаками – желтую и синюю. Он осторожно, но решительно обе бумажки от носа отвел и сообщил с подчеркнутым пренебрежением:

– Страховых денег, госпожа Салье, по вашим двум полисам не хватит даже на зарплату нашей уборщицы.

Старуха отшатнулась, как от удара, и глухо замычала:

– Ну почему-у-у? По-че-му-у-у? – слезы хлынули ручьем и закапали на ковер. – Ведь у них, у страховщиков, такие огромные деньги!..

Крачков стал терять терпение.

– Да потому, дорогая моя, – хамски-игривым тоном ответил он, – что на таких клиентов, как вы, у страхователей денег никогда не хватает! Вы для них нерентабельный субъект.

– Ну что же это за государство? – еле слышно простонала старуха. – Теперь идти и помирать? Всё?

Крачков очень удивился.

– Государство? Это вы меня спрашиваете? Не я строил это государство. Вы строили. Со своими коллегами. Помнится, вы очень жарко требовали именно платной медицины. Вот и сбылись ваши мечты.

Салье встала, отшвырнула кресло в сторону и ушла, громко стуча пятками.

Крачков перевел дух.

– Видал? – спросил он. – Как они мне надоели! Представить себе не можешь, Дмитрий Евграфович!

– Ну почему же, – возразил Мышкин. – Представить я могу. Что же ей, в самом деле… Откуда взять?

– Найдет! – весело заверил Крачков. – Знаю, что говорю. У нее трехкомнатная на Васильевском острове, на берегу залива – красота! Воздух, солнце, шум волны… Миллиончиков на пять потянет. Я бы сам у нее купил. Для дочки, без посредников, – он задумался на несколько секунд. – Да! Так и надо сделать. Очень хорошая идея.

– Там, наверное, дороже, – усомнился Мышкин. – Там очень дорогое жилье. Трехкомнатная да у залива – восемь лимонов, не меньше.

– Отсталый ты человек, Дмитрий Евграфович! Восемь было вчера! А сегодня там строят порт, пассажирский, никому не нужный: рядом один уже есть. Теперь собираются превратить его в грузовой. Вместо морского фасада будет обычная промзона. И никаких просторов Финского залива, потому что его уже до половины засыпали. Так что цены уже сейчас упали. Но все равно дорого.

– Продаст квартиру, а потом ей куда? – спросил Мышкин.

– А зачем ей квартира на том свете? – резонно возразил Крачков.

«Значит, продала. И без толку, – подумал Мышкин. – Интересно, кто купил? Крачков ни за что не признается. Так ведь и обвинить его можно… в вымогаловке, например».

Он бегло перелистал историю еще раз и отложил.

– Ладно, – сказал он, обращаясь то ли к Большой Берте, то ли к самому себе. – Не вскрывать – нам же лучше, меньше работы. Только в башку я ей все же загляну.

Ему нужны были срезы головного мозга для докторской диссертации.

– Успеете, пока никого? – огляделась по сторонам Клементьева.

– А долго ли нам умеючи! – бодро заявил Мышкин.

– Так ведь все равно получится вскрытие.

– Все равно, но не совсем! – отрезал Дмитрий Евграфович. – Нужны мне срезы? Или ждать эпидемии флорентийской чумы? Так никогда докторскую не закончу. Все-то дела на пару минут!

Сделав круговой надрез на голове покойницы, Мышкин ловко завернул скальп в сторону. Потом провел электрофрезой вокруг верхней части черепа и снял аккуратную круглую крышку теменной кости.

– Вот она, родимая! – пробормотал он, сразу увидев опухоль, похожую на сливу – продолговатую и необычного темно-фиолетового цвета. – Что-то новенькое! Вот видишь? – обратился он к Большой Берте. – Тут, может, научный клад, золотые россыпи, Клондайк, а ты – «вскрытие, да чтоб никто не видел»…

Мышкин отхватил скальпелем кусок опухоли головного мозга бывшей бабушки русской демократии, на микротоме быстро сделал пять тончайших прозрачных срезов. Положил каждый срез на чистый прямоугольник предметного стекла, плотно прикрыл другим стеклом – препарат готов. Можно под микроскоп. Остаток опухоли швырнул в помойное ведро под столом.

– Приведи нашу любимую старушку в порядок, Танюша, все-таки она только что внесла свой вклад в развитие медицины, – ласково приказал он. – Ты это умеешь. Чтоб никто не заметил и ей обидно не было.

Клементьева аккуратно положила круглую крышку на место, накрыла скальпом и быстро крошечными стежками пришила. Накрыла шов седыми волосами покойницы, привела их в легкий естественный беспорядок и отступила на шаг, оценивая работу. Получилось: никаких следов.

Вошел Литвак.

– Шеф, – загудел он. – Превентивно докладываю: уже половина третьего… – и остановился, увидел в руках Большой Берты иглодержатель. – Вышивала? – подозрительно спросил он.

Клементьева покраснела. Но отвечать не понадобилось, потому что снова загремела входная дверь.

На пороге стоял пивной бочонок лет тридцати на кривых ногах и в замызганном, когда-то белом, халате. К верхней крышке бочонка была пришлепнута круглая, совершенно лысая голова. Прямо из ноздрей головы росли усы в коричневых пятнах от никотина.

– Эй, людоеды-потрошители, понимаешь! – заорал бочонок. – Большой привет, да?

Это явился санитар Бабкин с командой за очередным невостребованным или безымянным трупом для отправки на спецкладбище, где бульдозером их закапывали в братскую могилу. Памятником ставили простой деревянный столб с номерами покойников.

– Еще раз ударишь ногой в дверь, – холодно ответил Мышкин, – ею же и получишь по башке.

– Да брось, Полиграфыч! – Бабкин показал крупные желтоватые зубы. На правом верхнем резце он носил золотую фиксу, которую вывез из Адыгеи, где он родился от черкешенки и русского и прожил балбесом до тридцати лет, даже среднюю школу не закончил. Ассимилировался в Питере Бабкин быстро, только от северокавказского акцента до конца не избавился. – Боишься, постояльцев твоих разбужу, да?

– Еще раз услышу «Полиграфыча» – вообще башку оторву, – совсем ледяным тоном пообещал Мышкин. – И отправлю ее по почте малой скоростью в славный город Майкоп. Наложенным платежом. Без задатка.

– Сердитый, да? Большой руководитель стал? – обиделся Бабкин. – Что делается? – обратился он ко всем сразу. – Стоит только хорошему человеку начальником стать, как он…

– Ты, Бабка, лучше расскажи, как твоя прописка? – перебил его Клюкин.

– Что прописка? Прописка хорошо. Все по закону. В России гуманные законы.

– Слова-то какие выучил! – с уважением отметил Клюкин. – А хозяйка квартиры? Все по судам бегает?

– Ой, нет, не бегает уже! Такое горе… Такое горе! Такое большое!.. Старушка успокоилась, значит, скончалась, – несчастным голосом поведал Бабкин.

– Сама? Добровольно скончалась? По собственному желанию? – насмешливо прищурился Клюкин, и его очки полыхнули фиолетовым цейсовским огнем.

– Сама, сама! – закивал Бабкин. – Даже записку оставила по собственному желанию. «Прошу не винить арендатора», пишет. Бедная, да? Очень бедная!

– Вот оно что, – посочувствовал Клюкин. – Даже записку… Повесилась?

– Какой повесилась! От сердца умерла – никто не ждал, совсем не ждал, понимаешь, да? Вдруг взяла и померла.

– Вдруг? Внезапно? – удивился Клюкин.

– Ой, так внезапно, понимаешь, – снова запричитал Бабкин, словно наёмный плакальщик над свежей могилой. – Совсем никто не ждал.

– Ты ж сказал, что она записку перед смертью написала! Чтоб никого не винили! А тебя первого! – закричал Клюкин.

– Не винили, да, совсем не винили… – подтвердил Бабкин, однако, уже не так уверенно. Он не понял, что так поразило Клюкина, но почувствовал, что ляпнул что-то не то.

– Так где тут твоя внезапность? Откуда?! – завопил Клюкин.

Бабкин не ответил и растерянно переводил взгляд с Клюкина на Мышкина, а с него на Литвака.

Мышкин и Клюкин переглянулись и молча кивнули друг другу.

Бабкин появился в Питере два года назад. К тому времени путинское правительство, пребывая в своем обычном идиотизме, переходящем так же обычно в уголовное преступление, упростило процедуру регистрации приезжих из Средней Азии и Северного Кавказа. Теперь каждому гастарбайтеру достаточно послать в миграционную службу по почте заявление, указать любые данные и любой адрес своей прописки в Питере, чтобы получить вид на жительство. Согласия хозяев жилья, где прописывается мигрант, теперь не спрашивали. Предполагается, что они сами каким-то чудесным образом должны знать, что стали кандидатами в покойники.

Вся трудность для мигранта была теперь лишь в том, чтобы отыскать хороший адрес, в идеале – квартиру с одиноким пенсионером. Таких в Питере много, всем мигрантам хватит. К тому же появилась масса посредников, у которых нужный адрес можно купить сразу всего 1–2 тысячу долларов.

Пенсионерка, «прописавшая» к себе Бабкина, узнала, что у нее есть жилец, только когда получила двойной счет на квартплату. Старуха в ужасе побежала по прокурорам и судам. Ей показали текст нового закона. И заодно еще один, совсем свежий нормативный акт, гарантирующий права кавказских и азиатских приезжих. Теперь арендатора просто так не выселить – нужна долгая судебная волокита.

Новые арендаторы не дремали. Вселялись они в чужие квартиры с помощью полиции. Для этого достаточно показать удостоверение от миграционной службы и с указанной там временной пропиской и слегка приплатить. Полиция попросту взламывала двери квартир несчастных «арендодателей» и вселяла «арендаторов», которые немедленно приступали следующему этапу натурализации – отъему жилья.

Бабкина тоже вселила в квартиру полиция. За пятнадцать тысяч долларов. Хозяйка боролась за свою квартиру полтора года.

– И где же ты теперь живешь? – спросил Клюкин.

– Да там же, понимаешь, куда мне еще деваться? Совсем пропаду. Я скромно-тихо – на улице Зеленина, понимаешь. На Петроградской стороне.

– Аристократ! – значительно заявил Литвак. – Куда нам, плебеям.

– Ты чего, Бабкин, снова приперся? – спросил Мышкин. – Вчера уже был.

– Счас… – тот вытащил из кармана бумажку в целлофановом конверте. – Давай-ка мне сюда… невостребованного господина… Вот: Салье Мария Евгеньевна.

– Мария? – переспросил Мышкин. – Может, Марина?

Бабкин еще раз глянул в бумажку.

– Да, ты правильно, говоришь начальник: Салье Марина Евгеньевна! Семьдесят семь лет. Какая счастливая – сразу две семерки!

– С чего ты решил, что она не востребована?

– Я ничего не решал, понимаешь, да? – обиделся Бабкин. – Вместо меня есть кому решать.

– Покажи бумажку! – протянул руку Мышкин.

Странно. В накладной числилась бабушка русской революции.

– Вали отсюда, – великодушно разрешил Мышкин. – Ошибка вышла. Она будет востребована.

Бабкин сонно захлопал голыми, как у черепахи, веками.

– Ты ее востребуешь? – спросил он. – Ты, ее родственник, да?

– Рома, – с печалью сказал Мышкин, вспомнив Демидова. – Не сокращай мою и свою жизнь идиотскими вопросами. Я здесь хозяин. И я тебе говорю: она будет востребована. У нее есть родственники. Если откажутся – приходи и забирай.

– Нет у нее родственников! – с неожиданным упрямством заявил Бабкин. – Не я выдумал. А ты, наверное, умнее всех, да?

– Вот это ты правильно сказал! – похвалил Мышкин. – Умнее. Так что иди гуляй.

– А я говорю: нет родственников! Вот читай еще раз. Сам смотри. Плохо читал.

Мышкин посмотрел требование внимательнее. «Основание: близких родственников нет, тело не востребовано». Подпись Крачкова.

– Дурдом, а не клиника!.. – Мышкин растерянно возвратил бумажку и снова взял историю болезни. Да, в самом деле. Вот на первой странице, он не обратил внимания сразу: «Одинока. Близких родственников не имеет». Подумал и сказал решительно. – Нет, Бабка, не отдам. Скандал будет. Может, родственников и нет, но есть коллеги-демократы, что в сто раз хуже. Сейчас узнают, что померла, – толпой сюда нагрянут. По телевизору покажут. Такая реклама! Кто откажется? Нас тут сожрут, если труп пропадет.

– Ну все! Некогда мне ругаться! Сами начальники – сами решайте! – заявил Бабкин, взял носилки подмышку и ушел, загремев дверью.

– Литвак! – крикнул Мышкин.

– Я здесь, чего орешь? Не глухой, как некоторые! – недовольно отозвался от секционного стола Литвак. Он как раз взвешивал печень азиата.

Мышкин бросил на него косой взгляд: Дмитрий Евграфович, действительно, был глух на правое ухо.

– Брось ливер, подойди на секунду, пожалуйста, – вежливо сказал он.

Литвак со шлепком швырнул окровавленную печень обратно в брюшную полость трупа и нехотя подошел. Дмитрий Евграфович отметил, что струя алкогольного выхлопа у Литвака достигла полутора метров длины.

– Слишком ушел ты в работу, – проговорил Мышкин. – Не надорвись, драгоценный…

– Я вообще-то, всегда предпочитал полезный производительный труд, – пояснил Литвак. – Не заметил? А еще руководителем считаешься. На хрена нам такие руководители…

– Повтори мне, какие родственники запретили вскрывать Салье?

– Какую такую Салье? – коровьи глаза Литвака стали округляться и слегка выступили из глазниц.

– Вон ту! – указал Мышкин. – Бабушку русской революции.

– Бабушку демократии! – поправил Литвак.

– Видишь ее?

– Ну и что?

Мышкин глубоко вздохнул, задержал воздух ровно на двадцать секунд, медленно обвел взглядом прозекторскую, останавливаясь на каждом предмете, и когда почувствовал, что успокоился, медленно выдохнул. Литвак наблюдал за ним с нескрываемым интересом.

– Женя, – ласково спросил Мышкин. – Ты только что мне сказал, что вскрывать Салье запретили родственники.

– Я такое сказал? – удивился Литвак. – Ты сам слышал?

– И я слышала, – подала голос Клементьева.

– Я сказал? – ошеломленно повторил Литвак. – Именно я такое сказал?

– Ты, Женя, ты.

– Что-то не врубаюсь.

– Так врубись поскорее, потому что сейчас только три часа дня! – рявкнул Мышкин.

Глаза Литвака уже вываливались наружу, он тряс бородой и только мычал.

– Зенки придержи! – заорал Мышкин.

– Полиграфыч, – наконец заговорил Литвак. – Ты лучше прямо скажи, что ты от меня хочешь?

– Попробуем еще раз… – медленно произнес Мышкин. – Ты мне сообщил, – он чеканил каждое слово, – что вскрывать Салье нельзя. Ты орал это на всю клинику, даже покойницу перепугал. Ты вопил, что вскрывать нельзя, потому что родственники покойной не дают согласия. Так?

– Может, и так, – неожиданно согласился Литвак. – А может, и нет.

– Что значит «нет»? Откуда ты взял родственников? Нет у нее родственников! Ни одного!

– А я-то здесь причем? – удивился Литвак. – Я виноват, что ли, что у нее никого нет?

– Да при том, скотина, алкоголик чертов, что именно ты – да, именно ты визжал, что родственники против вскрытия! Где ты их видел? В белой горячке?

– Ты, Дима, думай, что говоришь. Я все ж твой заместитель, а ты со своим языком… – с обидой произнес Литвак. И добавил решительно: – Нигде я твоих родственников не видел. Это Клюкин мне сказал, что вскрывать нельзя.

– Клюкин!!! – заорал Мышкин. – Ко мне!!!

– Готов выполнить любое задание Родины и начальника ПАО! – подбежал Клюкин.

– Толь… – устало заговорил Мышкин. – Ну хоть ты поведай нам что-нибудь человеческое. Зачем ты сказал Литваку, что Салье запретили вскрывать родственники?

– Родственники? – удивился Клюкин. – Про родственников ничего не знаю. Позвонил Сукин и сказал… – он замолчал.

– Ну? Что сказал Сукин? – обреченно напомнил Мышкин.

Клюкин задумался.

– Что сказал? Что он сказал?.. – он яростно зачесал в затылке. – Сейчас вспомню. Вот! Сукин сказал, что Салье сама себя вскрывать не разрешает.

С воплем Мышкин вскочил, отшвырнул в сторону кресло, схватил большой секционный нож и метнул его в сторону канцелярского шкафа со стеклянными дверями. Нож впился точно в узкую деревянную раму и задрожал.

– Сговорились? – кричал Мышкин. – До «скворечника» [7] решили меня довести? Смерти моей хотите? Как она могла сказать Сукину? Как распорядилась? С того света телеграмму прислала? Или электронной почтой?

Клементьева поймала Мышкина за локоть, нежно прижала к себе и стала гладить по плечу.

– А ты позвони Сукину, – спокойно посоветовал Клюкин. – Он тебе скажет, откуда была телеграмма.

Заведующий вторым хирургическим отделением Сукин снял трубку сразу.

– Да, – сказал он. – Не вскрывать. Такова воля покойной. Есть завещание. Она при мне диктовала нотариусу, и я скреплял как свидетель.

– Хм… А почему ей так захотелось? – спросил угрюмо Мышкин.

– А черт ее знает! Нам-то какое дело… Сказала, по религиозным соображениям. Баптистской стала. Или адвентисткой. Не знаю. Я в них не разбираюсь.

– Что-то новое! – удивился Мышкин. – Какая может быть религия? Она же доктор наук!

– Так и что – доктор! – отозвался Сукин. – Что там доктора наук! У нас подполковники КГБ и президенты страны с юности стали православными – сразу, как в ленинский комсомол вступили. Им можно, а ей нельзя?

– Да можно! Можно, – раздраженно согласился Мышкин. – Все, спасибо.

Постучали в дверь.

– Открыто! – крикнул Клюкин.

Снова Бабкин.

– Так я забираю? Или еще нет? – спросил он.

– Забираешь… – устало произнес Мышкин. – Танюша, – попросил он. – Кофейку. И вот еще попрошу: сделай мне пару срезов из мозгов киргиза, его Литвак вскрывает как раз…

Однако выпить кофе ему не удалось. Позвонила секретарь главврача и потребовала Мышкина к начальству.

5. Во всем виновато солнце

У входа в приемную главврача стоял автоматический бахилонадеватель. Посетитель миновать его не мог так же, как пассажир в аэропорту – металлодетектор. Без бахил к главврачу лучше не входить: может и выгнать – по настроению.

Мышкин поставил на панель бахилонадевателя правую ногу, нажал кнопку, выждал семь секунд. Автомат с чавканьем плотно облепил его кроссовку синим прозрачным лаптем. Поставил другую ногу – получил второй лапоть. Пропуск имеется, можно входить.

Он отворил дверь, в лицо ударил подвальный промозглый холод. Мышкин поежился, виновато улыбнулся секретарше, шестидесятипятилетней Эсмеральде Тихоновне Фанатюк, и взялся за ручку двери кабинета Демидова.

– Дмитрий Евграфович! – остановила его Эсмеральда с мягким упреком в голосе. – Вы ражве не жаметили, што ждесь шекретарь, которого надо шпрошить, прежде чем двери начальника открывать?

– Но вы же сами меня вызвали!

Она глянула на его обувь – бахилы на месте; с полминуты рассматривала скрепки на его голове.

– Ижвините, там Швейчария на проводе. Из фонда жвонят. И доктор Шуки́н там.

Так она облагораживала фамилию доктора Сукина, но не подозревала, что лишний раз напоминает, на какую букву на самом деле падает ударение. Точно так психотерапевт приказывает параноику ни минуты не думать об обезьяне с красным задом, и тот старается, не выпускает красный зад из зоны своего внимания ни на минуту.

– Или вы шпешите куда?

– Вот уж нет! Я никогда никуда не спешу, – заявил Дмитрий Евграфович. – Мой modus vivendi [8] – не бежать за трамваем и за вчерашним днем. Посижу у вас, помечтаю.

Ледяная струя из кондиционера ударила сверху, как поток из душа, заломило нос. Мышкин ухватился двумя пальцами за переносицу, сжал покрепче, чтоб не чихнуть, но опоздал. В приемной раздался грохот.

Эсмеральда вздрогнула.

– Напугали вы меня, дружок. Предупреждать надо.

В ее взгляде Мышкин увидел хорошо сбалансированные строгость и сочувствие.

Он вытащил из кармана грязноватый платок, теперь уже высморкался от души и сказал виновато:

– Простите, Эсмеральда Тихоновна. Обидно, знаете ли, простудиться в таком пекле.

Эсмеральда подняла правую бровь и одновременно опустила левую – максимальный уровень сочувствия.

– Нишево, нишево, друг мой, чихайте, сколько нравится, – величественно кивнула она. С ее подбородка оторвался и медленно опустился на стол белый лепесток пудры.

«И где она ее берет, интересно? – подумал Мышкин. – На прилавках уже сто лет не увидишь порошка – ни зубного, ни пудры. Мел, наверное, по вечерам толчет в ступке…» Ему вдруг вспомнилось прутковское «Древнегреческой старухе, как если бы она домогалась любви моей»:

Отстань, беззубая!., твои противны ласки!

Со щек твоих искусственные краски,

Как известь, сыплются и падают на грудь

Припомни близкий Стикс и страсти позабудь!..

Он закусил губу, чтоб не рассмеяться. Потом отметил, что сегодня Эсмеральда шамкает больше обычного, но непонятно, почему: все три ее желтых зуба на месте.

– А Су́кин… извините, Суки́н давно там?

Фанатюк открыла крышку своего кулона на золотой цепочке:

– По хронометру, ангел мой, доктор Шуки́н жанят у Шергея Шергеевича девятнадцать минут и тридцать две шекунды.

– Мерси! Даже не представляете, как я рад за доктора Сукина́! – безрадостно сообщил Мышкин. «Окоченею здесь до смерти!..»

Тем временем Эсмеральда поставила на стол перед собой картонную коробку из-под женских сапог фирмы «Ленвест» двадцатилетней давности и принялась загружать ее женской мелочью. В картонку медленно легли пудреница, черный кошелек типа «ридикюль», зеркальце квадратное, потом зеркальце круглое, потом зеркальце овальное с ручкой; пустой флакон из-под духов «Чио-чио-сан», флакон с лаком для ногтей, лак-спрей для волос, тюбик старинной польской губной помады. Дальше Эсмеральда взвесила на ладони пачку открыток – поздравительных, издалека понял Мышкин. Поколебалась и ее отправила в коробку. Поймав, взгляд Дмитрия Евграфовича, вздохнула:

– Ухожу, дорогой мой. Покидаю родную обитель. А ведь двадцать три года жа этим столом!..

– Не может быть! Шутите?

– Какие тут могут быть шутки? – обиделась Эсмеральда.

– А мы? – закричал Мышкин. – Как же мы? Клиника? Больные? Врачи? Медсестры? Кошка Машка?

Взгляд Эсмеральды затуманился.

– На пеншию отправляют – а я не просила. Могу работать еще што лет. Ну, не што, – спохватилась секретарша, – а лет дешять-пятнадцать – шево же? Могу.

Мышкин согласился, что запенсионный возраст – не повод для увольнения. Он и в самом деле думал: работает человек, хорошо работает. Какая разница, сколько ему лет? Вот только челюсти давно надо было вставить.

Эсмеральда была такой же неотделимой принадлежностью клиники, как секционный стол или электронный микроскоп в морге. До клиники она была мелким партийным работником, но освоилась здесь очень быстро. И пережила всех начальников еще с тех времен, когда клиника была простой советской больницей. Она знала все: кто действительно хороший врач, а кто так себе, пусть он трижды доктор наук; прекрасно была осведомлена, у кого из врачей какая жена и какая любовница. И даже почитывала медицинскую литературу. Бывали моменты, когда Мышкину казалось, что не профессор Демидов, а секретарша Эсмеральда Тихоновна в клинике настоящий хозяин.

Дмитрий Евграфович подумал, что с уходом Эсмеральды клиника лишится чего-то очень нужного, а главное, привычного – того, на чем держится спокойствие, стабильность и даже уверенность в завтрашнем дне. Что бы ни случилось, а Эсмеральда даже с ее устрашающими клыками была всегда на своем месте, а часто и на месте главврача: не хуже начальства разводила проблемы и людей так, что пар с нее валил. То, что хороший секретарь в любой конторе важнее начальника, для Мышкина давно не было секретом. Он был уверен: возникни надобность, Эсмеральда и за операционный стол станет и наладит к делу именно тех врачей, лучше которых никто не справится. А уж дипломатом Эсмеральда была таким, какие и МИДе среди карьерных не часто попадаются.

– Нишево! – сказала она мстительно. – Посмотрим, кого они пошадят на мое мешто. И што новые кадры тут будут делать! Найдут девку с ногами от ушей – таких пруд пруди. А дальше? Работать кто будет?

– В самом деле, кто? – подхватил Мышкин.

– Кошку Машку я жаберу, – сообщила Эсмеральда. – Пропадет. Бешчувственные вы люди, врачи…

Тут открылась дверь, и вышел доктор Суки́н – весь красный и потный. А ведь у главного в кабинете, отметил Мышки, не один, а целых три кондиционера.

Пробегая мимо, Сукин спросил:

– Отдал бабушку?

– Отдал.

– Целой? Невредимой?

– А как еще? – возмутился Мышкин.

– Молодец! – похвалил Сукин. – Будут проблемы – заходи.

Мышкин сидел перед профессором Демидовым уже пять минут, но тот его не видел и смотрел в окно на раскаленный добела день. Сегодня он особенно напоминал хмурого раздражительного барсука, вполне оправдывая свою кличку. Потом медленно достал вечную «белинду», выпустил два кольца дыма, поплевал на окурок, сунул в тубу, завинтил, но в карман не спрятал, а положил перед собой. «Не может переключиться, – отметил Мышкин. – О чем же у них был разговор с Сукиным?»

Демидов побарабанил пальцами по столу, потом шлепнул по нему ладонью.

– Все! – с мрачной решительностью заявил он. – Ко всем чертям! И Златкиса тоже.

– Здравствуйте, Сергей Сергеевич, – деликатно напомнил о себе Мышкин.

Главврач смотрел на него и все еще не узнавал. «Сукин определенно в астрал его закинул».

И здесь в темя Мышкину хлестала ледяная струя плохо отрегулированного кондиционера. И только когда Дмитрий Евграфович чихнул с пушечным грохотом, Демидов вздрогнул и очнулся.

– Привет, пан Мышкин, – сумрачно произнес он. – Ты что здесь делаешь? Что надо?

Не выдавая удивления, Дмитрий Евграфович ответил:

– Вообще-то мне испанские боны нужны, – и, увидев, что брови Демидова поползли на лоб, поспешил добавить: – Эсмеральда вызвонила.

– В самом деле? – потер лоб Демидов. – Да, простите, любезнейший мой доктор: Сукин с толку сбил… Так о чем бишь? Да! Вспомнил! Зачем вы ко мне Бабкина пригнали? Создали конфликтную ситуацию…

Дмитрий Евграфович удивился.

– Никого я к вам не пригонял! Бабкина – тем более. Да и зачем? – он пожал плечами. – Никакой ситуации не было. Мелкая перебранка. Сукин все уладил за три секунды. Не понимаю, зачем из ерунды раздули проблему.

– Так ты все-таки выдал труп Бабкину? Не вскрывал?

«А тебя-то почему труп так волнует?» Но вслух сказал максимально убедительно и неопределенно:

– Все сделал, как надо, Сергей Сергеевич.

Похоже, именно неопределенность ответа убедила Демидова.

– Хорошо. Больше не впутывайте меня во всякую чушь. Личную жизнь мне сокращаете пустяками! И себе, кстати, тоже.

– Могу идти?

– Погоди немножко… У меня есть еще одна причина быть вами недовольным, сеньор заведующий.

Но тут главврач неожиданно сменил тон. Спросил голосом, полным сочувствия:

– Как вы считаете, Дмитрий Евграфович, не было бы рациональнее и надежнее весь казенный спирт хранить в одних руках и в одном месте? Скажем, передать его на баланс доктору Крачкову или в хозяйственную часть? И не создавать запасов в отдельных структурах клиники?

«Ну уж точно в астрале побывал. Или спятил?» – снова удивился Мышкин. И ответил не сразу.

– Да как-то не задумывался, честно говоря.

– А следовало бы! Следовало задуматься! – неожиданно рявкнул главврач. – Например, над тем, как долго еще в патанатомическом отделении будет открыт подпольный трактир?

Мышкин покраснел и почувствовал, как на носу выступили капельки пота.

– М-м-м… – выдавил он из себя.

– Вот именно! – припечатал Демидов. – Все у вас просто, как мычание! «Му-у-у» – и больше ничего. А, может, вы алкоголик, доктор? Конечно, не такой, как Литвак. Но Литвак – уже в стадии завершения.

Дмитрий Евграфович поразмыслил.

– Сам не знаю, Сергей Сергеевич, – честно ответил он. – Иногда мне кажется, что я алкоголик, иногда – еще далеко до настоящего алкоголизма.

– Ну, хоть за признание спасибо, – проворчал профессор. – Так что со спиртом?

– Конечно… – с болью в сердце ответил Мышкин. – Конечно, если в одних руках, то контролировать расход легче. Меньше потерь. Можно проследить перерасход. И взыскивать.

– Еще одно тебе спасибо… Короче, закрывайте таверну или я действительно спирт отберу. И это будет уже навсегда.

– Сегодня же закрою! – облегченно пообещал Мышкин. – Вечером.

– Принимаю к сведению. Больше к этой теме не возвращаемся. Так? – он сунул в угол рта окурок, но зажигать не торопился.

– А теперь расскажите мне в подробностях и точно так же честно, почему вы сорвали утреннюю конференцию. Тем более что сами требовали время для доклада. Все ждали барина битый час! Вы отобрали у каждого из нас по шестьдесят минут и без того короткой жизни. Только не вздумайте утверждать, что ваш трамвай столкнулся с пароходом. Знаете, кого никогда нельзя обманывать?

– Священника, прокурора и главврача! – отчеканил Мышкин.

– Смотри-ка, выучил… И что?

– Все скажу, как есть.

– У бабы застрял? На даче?

– На даче. В Соснове. Только мне, в самом деле, с транспортом не повезло. На электричку в семь часов опоздал, точнее, она уехала на пять минут раньше расписания. Следующую отменили, а дали только через три часа.

– Неужели? – недоверчиво переспросил главврач. – А вот доктор Сукин утверждает, что была дополнительная – в семь. Он-то приехал вовремя. Почему?

«В самом деле, почему? – с тоской подумал Мышкин. – И где у Сукина дача?» И тут вспомнил.

– Так ведь Сукин в Орехове живет. Оттуда и дали дополнительную.

– А не из Соснова? – усомнился главврач.

– Совершенно верно. Из Соснова.

– Так что ты мне головной мозг дуришь? – рассердился Демидов. – Была электричка или нет?

– Разумеется, была, Сергей Сергеевич, – ласково подтвердил Мышкин. – Дали из Соснова, а пассажиров взяли в Орехове. В Соснове не брали.

– Хм… Ну что ж… А с головой что? Все-таки трамвай с пароходом? Откуда скрепки? Кто ставил?

– Так ведь оттуда же, Сергей Сергеевич. С вокзала. Погнался за дополнительной и сгоряча не заметил, как платформа кончилась. Хорошо, хоть медпункт на вокзале был открыт.

– В Соснове? – поднял брови Демидов. – Прекрасная новость! Там отродясь не было медпункта.

– Собственно, не медпункт, – отступил Мышкин. – Там скорая стояла. С вызовом. Ну, я и подошел, они заклепали мне башку. За двадцать баксов.

Двадцать баксов оказались самым могучим доказательством.

– Примем как гипотезу, – примирительно сказал главврач. – А нас чем хотел удивить спозаранку?

Мышкин сунул руку в карман халата и тут же одернул ее: там лежали предметные стекла со срезами мозгов бабушки русской демократии. Блокнот оказался в левом.

– Мне, Сергей Сергеевич, следовало, из дисциплинарных соображений, прежде подать вам служебную записку, а потом выступать – это я сознаю, – заговорил Мышкин. – Но для записки материала маловато. Я хотел только обозначить проблему. И выдвинуть рабочую гипотезу.

– Обозначай, выдвигай. Только поживее.

Мышкин торопливо перелистал блокнот.

– За шесть месяцев текущего года, – начал, стараясь подбирать слова поточнее, – ощутимо увеличилась нагрузка на патанатомическое отделение. Не то, чтобы резко, но заметно. Примерно, на тридцать процентов. По сравнению с прошлым годом. – Он посмотрел на Демидова. Тот держал в зубах окурок, мрачно ощерившись. «Значит, для него не новость. Почему ж ты, Барсук, молчал до сих пор?»

– Цифру я даю навскидку, но тенденция налицо, – добавил он.

– Она мне хорошо известна, – медленно произнес профессор Демидов. – И, к великому сожалению, не только вам известна, но и Крачкову… И тем, кому не следовало бы так рано знать. Хуже, что она, тенденция, без моего согласия и комментариев почему-то попала в Женеву. И Златкис вчера прислал запрос. Требует объяснений.

– Извините, Сергей Сергеевич, я чего-то не понимаю. Златкис, он – кто? Всемирная организация здравоохранения?

Главврач посмотрел на него исподлобья.

– Дмитрий Евграфович, скажи честно – так, как ты всегда мне говоришь… Ты только притворяешься идиотом или идиот на самом деле? Забыл, кто содержит нашу клинику? И кто тебе зарплату платит?

– Вот именно – содержит, – язвительно подхватил Мышкин. – Пусть и занимается содержанием. А медицину и науку оставит нам.

– Вот ты ему лично и скажи! – посоветовал Демидов. – И совет директоров Антиракового фонда заодно поставь по стойке «смирно» и распиши им обязанности… – он сокрушенно покачал головой. – Такой большой мальчик, уже двадцать лет живешь в совершенно новых условиях и не можешь усвоить, что медицина – уже не медицина в наших устаревших советских представлениях. То есть, не совсем одна медицина, – уточнил главврач. – Это еще и бизнес. Причем, огромный. Думаю, не меньше чем мировой футбольный тотализатор. Или торговля наркотиками, женщинами и рабами.

– И это очень печально, – отозвался Мышкин. – Головой понимаю, а душой… – он только покачал головой. – Продолжать?

– Сейчас…. – сказал Демидов. – Для таких совков, как мы с тобой, то есть советских людей по своей сути, противоречие здесь кажется непримиримым – медицина есть соединение науки и искусства и, в огромной степени, морали. Она не может подчиняться закону извлечения прибыли.

– Извлечения прибыли любой ценой, – подсказал Мышкин.

– Любой ценой, не ограниченной законом, – поправил Демидов. – Поэтому Дмитрий, мы с тобой давно уже не врачи. Мы торговцы. Мы продаем специфические услуги. И, с точки зрения организации, мотивов и целей, наше лечебное учреждение ничем не отличается от супермаркета напротив нас, через улицу. С той только разницей, что если в магазине человек купил испорченную ветчину, у него есть шанс доказать, что отравили его владельцы магазина. Доказать вину врача сложнее.

– Наверное, некоторая сакральность медицины еще имеет место, – согласился Мышкин, одновременно опровергая Демидова. – Но она становится с каждый день все… призрачнее, что ли? Теперь все разбираются в политике, педагогике. В медицине тем более. Потому что на уровне коллективного бессознательного отныне существует убеждение, что не врач лечит больного, а деньги.

– Не совсем так. Но там, где действуют законы спроса и предложения, а не мотивированность общества на самосохранение, тайн будет все меньше. Поэтому и Соломон Златкис, не будучи медиком, взял на заметку, что часть наших покупателей осталась неудовлетворенной и слишком быстро отправилась в лучший мир, куда сам Соломон Моисеевич не спешит. Самая большая наша ошибка, точнее, неквалифицированность, по мнению Златкиса, наша неосторожность и даже глупость в том состоит, что мы позволили этим людям умереть в клинике, а не по домам. И он прав. Его волнует деловая репутация всех медицинских супермаркетов, которыми владеет Европейский антираковый фонд. У тебя есть разумные предложения? Может, идеи? Мы ведь все тебя любим за твои неожиданные идеи, – подмигнул профессор. – Только заруби себе на носу, окончательно: и клиника, и аппаратура, и твой любимый электронный микроскоп, и твой суперсовременный спектральный анализатор, и даже самый ржавый скальпель в помойном ведре, и спирт, который у тебя постоянно перерасходуется, и земля под нашим, вернее, не под нашим зданием, – все принадлежит Еврофонду. На правах корпоративной собственности. Усвоил?

– Как усвоить такую гадость… – хмуро произнес Мышкин. – Мы получаемся не специалисты, а крепостные… – но Демидов перебил:

– Решения фонда обсуждению не подлежат.

– Как в армии?

– Как в армии. Напоминаю: у тебя всего несколько минут. Говори дело или я тебя выгоню и решу, что ты теряешь квалификацию. Кстати, какая у тебя зарплата?

– Две с половиной штуки, – ответил Мышкин, удивившись: Демидов знал зарплату каждого и каждый год добивался прибавки для всех.

– Рублей?

– Долларов, – он еще больше удивился забывчивости главврача.

– Две с половиной тысячи долларов… – медленно проговорил Демидов. – Округленно – семьдесят пять тысяч рублей в месяц. Есть в городе еще заведующий ПАО, имеющий столько?

– Не знаю.

– Так вот знай: нет больше таких! Никто из твоих коллег в городе столько не имеет. Ты даже не подозреваешь, как тебе завидуют. И ненавидят! И сколько гадостей выдумывают про тебя и в Женеву докладывают, чтобы тебя сковырнуть. И если я тебя до сих пор не выгнал…

– Никуда вы меня не выгоните! – дерзко перебил Мышкин. – Потому что мне цена, может быть, вдвое больше.

– Ну и наглец! – изумленно покачал головой главврач.

Но Мышкина уже было не удержать.

– Что может быть противоестественнее: медицина и коммерция! – его баритон свободно загремел под потолком и заглушил шелест кондиционеров. – Ведь это же просто… – он подыскивал слово, но лучшего не нашел: – это… аморально!

– А две с половиной тысячи зеленых в карман класть каждый месяц – не аморально? – закричал Демидов. – А мне получать для клиники лучшее в мире оборудование, фармацевтику – тоже аморально? А кто тебе новенький морг спроворил, может, лучший в мире?!

Ответа у Мышкина не было, он снял очки и стал яростно вытирать их платком.

– Оставь стекла в покое! – приказал Демидов. – И скажи: кто еще способен дать такие средства? Ну? Не стесняйся, милая девушка, все расскажи!

– Кто может?.. – помедлил Мышкин. – Государство может. Оно сейчас у нас безумно богатое.

– Что-о-о? – презрительно протянул Демидов. – Какое еще государство? Вы, доктор, или дурак или кретин. И как я раньше этого не замечал! У нас давно нет государства. У нас одна большая воровская малина. Государство давно приватизировано частными лицами.

– Кем же? – ехидно спросил Мышкин.

– Телевизор смотришь?

– Как когда.

– Стало быть, знаешь, о ком я говорю… Скажи-ка мне, Савонарола, ты приглашение на конгресс в Вену получил?

– Так точно, получил.

– Считаем – дорогу туда и обратно, гостиницу – три звезды, суточные – по сто пятьдесят евро на день… кто тебе столько даст?

Мышкину оставалось только плечами пожать.

– Вот именно! – с удовлетворением отметил главврач. – Никто не даст. А Златкис дал! По первому моему требованию. Тебе советская власть столько никогда не могла дать!

Мышкин кивнул – это тоже была правда.

– Но я знаю про тебя еще кое-что… – в голосе главврача Мышкину послышалась отдаленная угроза. – Ты написал монографию. Я читал и не буду отрицать – прекрасная работа. Но никому не говоришь, как издал ее. А я знаю. Ты ее издал на свои деньги. Точнее, влез в долги.

Мышкин протестующе поднял руку.

– Помолчи! – приказал профессор. – Завел меня – теперь слушай! Влез в долги, значит… В большие. Дорогая книжечка получилась. Вся в цветных иллюстрациях – как иначе? И теперь ты пытаешься ее продать сам, потому что ни один магазин не берет у тебя такую дорогую. Вот сколько обошелся один экземпляр?

– Шесть с половиной тысяч рублей.

– Ну вот… – удовлетворенно кивнул Демидов. – Тираж-то какой?

– Тысяча экземпляров.

– Сколько сбыл?

– Пятнадцать штук… – признался Дмитрий Евграфович.

– Хм! Пятнадцать! Значит, все-таки есть спрос, покупают.

– Двое купили…

– А тринадцать?

– Пришлось так отдать. Очень просили. Обещали деньги вернуть… когда будут.

– Остальной тираж где держишь?

– Ну, Сергей Сергеевич!.. – недовольно протянул Мышкин. – Вам-то зачем? Украсть хотите?

– А я и без тебя знаю! В морге держишь. Под чехлами для трупов, в углу. Так вот: не хотел я тебе говорить и незаслуженно радовать, да черт с тобой! За десять минут до твоего появления, я разговаривал со Златкисом.

«Да, Эсмеральда говорила, какая-то Швейцария звонила…» – вспомнил Дмитрий Евграфович.

– Жаль, что разговор состоялся в присутствии Сукина. Но я не виноват. Златкис сам позвонил. И Сукина я очень огорчил. Потому что говорил со Златкисом о тебе.

– Зачем? – удивился Мышкин.

– Затем, что я пока здесь начальник и сам выбираю темы для разговора. Я сказал о твоей монографии. И подбросил провокашку, чтобы фонд выкупил ее у тебя… по твоей цене, конечно. И бесплатно – подчеркиваю! – совершенно бесплатно разослал ее по всем профильным учреждениям, а главное, по мединститутам. А тут Сукин, представляешь, как нарочно… Пришел клянчить денег на свою монографию. И такой пассаж со Златкисом… нехорошо, в общем, вышло. Для Сукина.

Он выжидающе смотрел на Мышкина, но тот тоже ждал.

– Так вот… Соломон Наумович для порядка покочевряжился, потом сказал, что идея моя – продуктивная. Сказал, что само по себе его мнение еще не всё, но через пару дней обещал дать официальный ответ. Но он уверен, слышишь, – он уже уверен , что ответ будет положительным. До чего же аморально, правда, Дмитрий Евграфович? Дальше некуда: частная контора скупает убыточную научную литературу и раздает ученым бесплатно! Как ты думаешь?

Но Мышкин и пошевелиться не мог. Язык у него одеревенел, и Дмитрий Евграфович только таращился на Демидова и тяжело дышал.

– От радости в зобу дыханье сперло, – констатировал Демидов. – А еще Златкис сказал, что там, в Женеве, следят за твоей карьерой, и не исключено, что предложат тебе стать полноценным членом фонда. Знаешь, что это значит?

– Не-е, – еле выдавил из себя Дмитрий Евграфович.

– Это как в рыцарский орден. Из оруженосцев – сразу в рыцари. Скажу по секрету, из нашей клиники только четверо действительные члены фонда. Он дает много возможностей. В том числе и финансовых. Конечно, это аморально – я понимаю! – едко подчеркнул профессор. – Поэтому не сомневаюсь, что ты отвергнешь мерзкое предложение алчного еврея Златкиса.

– Я… – только и прохрипел Мышкин.

– Ладно уж. Молчи. Поехали дальше. – Он посмотрел на свой ролекс. – Ты уже отобрал у меня большой кусок жизни… Заканчиваем. Прежде чем ты продолжишь, я прошу тебя усвоить: тридцать процентов дополнительной летальности – не только чьи-то утерянные жизни, а каждая бесценна и уникальна. И не только чье-то горе, которое всегда у кого-то больше, чем у других. Это еще и удар по реноме конторы, которая нас кормит, одевает и выкупает у нас наши же слишком дорогие монографии. Не забывай, что половина наших пациентов – иностранцы. Есть немцы, есть и швейцарцы. Они не у себя лечиться решили, а у нас – это что-то значит. Поэтому мы с тобой обязаны не только дать описание проблемы, но и предложить быстрое и эффективное решение – любой ценой. Любой ценой – ты слышишь?

– Да-да, Сергей Сергеевич… есть кое-какие наброски… Вот я и хотел на конференции… – он закашлялся. – Сергей Сергеевич, вырубите этих ледяных драконов… Пневмонию у вас подхвачу.

Демидов хмыкнул, но молча встал и выключил два кондиционера над Мышкиным, оставив третий в углу.

Мышкин положил блокнот на стол и разгладил его.

– Итак, рост летальности за шесть месяцев… Цифра и в самом деле, тревожная. Даже устрашающая.

– Куда уж дальше! Бьет наповал, – мрачно произнес профессор Демидов.

– Хочу еще раз подчеркнуть, что мои данные – вовсе не данные, а соображения, предпосылки; обоснование для дальнейшего исследования. Тем не менее, они указывают, где нужно копать в поисках главной причины, хотя их может оказаться и несколько.

– И где же собачка зарыта?

– Не у нас! – заявил Мышкин. – По крайней мере, главная собака – не у нас. И причина, от которого пошел у нас мор, вовсе не медицинского характера.

Демидов заерзал в кресле.

– Постой, постой! – остановил он. – Сейчас!

Он схватил свой кейс, долго в нем копался и наконец отыскал там еще одну «белинду». Сигара, по виду кубинская, оказалась нетронутой. Главврач откусил кончик, выплюнул под стол, с наслаждением закурил и выпустил три кольца.

– Теперь я готов, – сообщил он. – У меня такое ощущение, что ты сейчас улучшишь мне настроение. Даже мозги лучше заработали. Не веришь?

– Почему не верить? – возразил Дмитрий Евграфович. – Чистая физиология. Нормальная реакция организма на наркотик, содержащийся в табачном дыме. Итак, продолжаю!.. Я запросил научный отдел и поработал с Крачковым на предмет, изменилось ли что-нибудь в лечебной практике, о чем я просто мог не знать? Ничего не изменилось. Препараты, тактика? Ничего. Оперативные вмешательства? Любой с уверенностью отметит, что главный принцип в практике Успенской клиники – разумный консерватизм.

– Это не открытие, – проворчал Демидов. – Это родовой признак медицины вообще. Только сейчас узнал, что ль?

Мышкин пропустил реплику мимо ушей.

– Можно было бы предположить – для чистоты выводов, что у кого-то из наших врачей снизилась квалификация – ошибки там и прочее… Оказалось, все наоборот, общая квалификация персонала только повысилась. Впрочем, сам фактор носит оценочный характер, кое-где он размыт и туманен. Так что его не стоит брать в расчет, если только не предположить дополнительно, что кто-нибудь намеренно отправляет наших пациентов на тот свет. То есть, клинику осчастливил своим присутствием серийный убийца и, конечно, маньяк, не отказывающий себе в этом маленьком удовольствии.

Демидов хмыкнул, из-под бровей выстрелил взглядом Мышкину в лоб, но ничего не сказал.

– Согласен, – торопливо добавил Мышкин. – Версия тупиковая. В той стороне ничего не накопаешь.

Главврач еще раз пристально посмотрел на Дмитрия Евграфовича и медленно кивнул.

– Конечно, я мог бы сослаться на ваш скандальный доклад и заявить: вот вам – системное ослабление иммунитета населения. Но это не про нашу клинику. Треть пациентов – иностранцы. Люди состоятельные. Остальные – наши демокрады и ньювориши или из республик, люди еще более состоятельные. Может быть, роковым образом в рассматриваемый период к нам поступали пациенты с запущенными формами и вместо того, чтобы отправлять таких обратно, чтоб не портили картину, мы все-таки принимали безнадежных? Я просмотрел почти все поступления. И не обнаружил ни одного случая заведомой безнадеги.

– Могли быть ошибки предварительного диагноза, – бросил реплику Демидов.

– Могли, – согласился Мышкин. – Один, два, может, три случая… пять. Но так плотно? Нет, Сергей Сергеевич, эту версию тоже долой. И тут я заподозрил, вернее, предположил, что искомая причина находится где-то вне клиники, на стороне и, возможно, она представляет собой непреодолимую силу, коль скоро с ней не могли справиться в такой хорошей, даже очень хорошей конторе, как наша. И скажу вам честно: не знаю, смог бы сам Господь Бог справиться с той причиной, которую я вам сейчас назову… Что уж говорить про возможности доктора Сукина или квалификацию профессора Демидова…

Демидов повеселел. Он даже ладонь приложил к уху, хотя слух у профессора был отменным – не то, что у Мышкина.

– Вы, Сергей Сергеевич, безусловно, знаете, что представляет собой теория Чижевского, – сказал Мышкин.

– Александра Леонидовича?

– Именно его.

– Полагаю, – чуть ворчливо произнес Демидов, – что теорию Чижевского о периодах солнечной активности и ее влиянии на физическую и социальную жизнь знает даже Эсмеральда Тихоновна. И наш вечно пьяный плотник Володя.

– Пусть так, – согласился Дмитрий Евграфович. – О пиках и спадах активности Солнца известно многим. Однако же, по моим чисто эмпирическим наблюдениям, мало кто увязывает этот феномен с конкретной практикой. Особенно в медицине.

– И вы, конечно, со свойственной вам скромностью и прямотой, отнесли себя к этому замечательному меньшинству! – восхитился Демидов.

Мышкин нисколько не смутился.

– Начальству виднее! Для пущей ясности напомню – самому себе, разумеется! – некоторые важные позиции. Всего лишь несколько цитат из работ нашего современника знаменитого астрофизика и космогеолога академика Каттерфельда Геннадия Николаевича.

– Это который, не выходя из квартиры, открыл воду на Луне? – удивил Мышкина осведомленностью главврач. – А через тридцать лет после того наличие воды подтвердили американцы?

– Подтвердить-то подтвердили, – согласился Мышкин. – Но есть у наших американских коллег неистребимый недостаток: они не любят ссылаться на первоисточники. Объявили себя первооткрывателями воды на Луне. И все. Каттерфельда как и не было. А он и на Марсе открыл воду.

– Не слишком ли ты строг к американским коллегам? – поинтересовался Демидов.

– А что там строжить… Всем известно.

– Ближе к Солнцу, – напомнил главврач.

– Вернемся к Солнцу… Итак, каждые одиннадцать лет наше светило проявляет повышенное беспокойство, раздражение и даже ярость. «Ярый», кстати, означает на древнерусском «солнечный»… Реакции термоядерного синтеза на Солнце заметно ускоряются и протекают с максимальной интенсивностью. Солнце покрывается дополнительными пятнами – в этих местах кипение плазмы наиболее сильное. В это время солнечные пятна можно увидеть невооруженным глазом, если, конечно, найдется такой дурак – смотреть на солнце невооруженным глазом. Цитирую Каттерфельда: «Во время пика активности солнца происходят самые сильные взрывы солнечной материи. При каждом таком взрыве от Солнца отрывается масса весом от одного до десяти миллиардов тонн и в виде огненного факела устремляется к планетам. Один такой протуберанец превосходит размер Земли в 100־²ºº степени раз»…

– В сто в минус двухсотой степени раз… – задумчиво повторил Демидов. – Трудно представить.

– Да, он так и пишет: «Трудно даже представить себе, какой мощи электромагнитный удар обрушивается на каждого жителя Земли. Чувствительность каждого человека к солнечному электромагнетизму, его предрасположенность к реагированию даже на небольшие солнечные всплески определяются жидкокристаллической структурой нашей нервной системы. В каждой ее клетке существует малое биомагнитное поле, которое реагирует на электрический сигнал, равный одной миллиардной вольта! А на миллиард вольт как реагирует? Особенно страшен такой удар для сердечнососудистой и эндокринной систем…»

Мышкин остановился и достал свои сигареты.

– Можно?

– Ты что, мой дорогой, – удивился главврач, – не знаешь, что в клинике настрого запрещено курить? Мой приказ не знаешь?

– Так то в клинике…

– Ну ладно, раз так… Только не обкуривайте меня, доктор, вашей гадостью.

– Обкуривание сигарой – не гадость? – дерзко поинтересовался Мышкин.

– Конечно, нет! – отпарировал Демидов. – Если курит начальник. Тем более что мои сигары сделаны из табака, а твои «Мальборо» из мусора, веревок, выброшенных половых тряпок и куриных перьев.

– Ситуация усугубляется еще и тем, что в организме человека с возрастом накапливается жидкое железо – наилучший проводник для электромагнитных излучений. Поэтому пожилые люди в такие периоды страдают больше. Их организм представляет собой этакий открытый резонансный колебательный контур, и под электромагнитными залпами, то есть под ударами Солнца он начинает давать серьезные сбои, а то и вовсе… останавливается. Вот, кстати, основная и подтвержденная убедительной статистикой причина внезапных смертей совершенно здоровых с виду людей.

– Так-так, для начала звучит неплохо.

Мышкин погасил сигарету в человеческом черепе и закрыл блокнот.

– На дворе у нас 2012 год, о котором столько истерик в газетах. Самый пик, – веско заметил он.

Демидов молчал, о чем-то напряженно размышляя. Потом с удовольствием потянулся и зевнул.

– Замечательно! – заявил он ясным и свежим голосом, будто только что хорошо выспался. – Просто великолепно. Но, любезнейший мой доктор, не хватает сущей малости. Пустяк, но без него ваше прекрасное сообщение – не более чем лекция члена общества «Знание» для сумасшедших старух в жилконторе. Только эксперимент даст стопроцентную надежность твоим выводам. Согласен?

– Конечно, согласен, однако…

– Можно провести эксперимент? Но так, чтоб не затягивать дело?

Мышкин печально покачал головой.

– Эксперимент невозможен принципиально.

– Почему?

– Во-первых, мы не в состоянии обеспечить контрольной группе условия нормальной солнечной активности. В нашем распоряжении только одно Солнце. В единственном экземпляре, – подчеркнул он. – И оно сходит с ума. Запасного, с нормальным режимом, нет.

– А во-вторых?

– Во-вторых, надо намеренно допустить мор в испытуемой группе. Думаю, это будет не очень полезно для коммерческой репутации Успенской клиники.

– Так-так-так… – Демидов побарабанил пальцами по столу. – И что же вы намерены предложить? Я вижу пока одни только умственные спекуляции – ни купить, ни продать, ни взвесить. Есть что-нибудь еще?

– Есть закон больших чисел. Статистика. Нужна куча статистических материалов лет этак за десять. Много куч. И по нашей клинике, и по другим лечебным учреждениям фонда. Тогда я обещаю вам очень красивый вывод. И неоспоримый. И очень полезный для медицинской коммерции.

Демидов с сомнением покачал головой.

– Не знаю, честно говоря, как это у тебя, Дмитрий, получится. Нашей клинике всего-то двенадцать лет.

– Я же и говорю: не только нашу контору. Другие тоже посмотреть. И не только онкологию, но и кардиологию, неврологию… Психиатрию тоже будет не лишне.

– Ну что же … – начал Демидов, но неожиданно распахнулась дверь и на пороге возникла Эсмеральда Фанатюк.

– Надо полагать, что-то чрезвычайное, Эсмеральда Тихоновна? – недовольно спросил главврач.

Она подошла ближе, пристально посмотрела на Мышкина.

– Ничего страшного, – сказал ей Демидов. – Дмитрий Евграфович – наш человек.

Чуть наклонившись к столу, Эсмеральда произнесла тихо и членораздельно:

– Бугор в яме.

Демидов вскочил.

– Все, доктор, на сегодня! – заявил он Мышкину. – Месяц не могу в горздрав пробиться. Катись отсюда, драгоценный. Мне лавку закрывать надо.

6. Арбузятник Ефим Беленький

Оставшись с Эсмеральдой, главврач тихо спросил:

– От кого сигнал?

– От Мирры, ештештвенно, кто еще так вас любит!

– Трудно поверить, – с сомнением произнес Демидов. – После того, что случилось у нас с ее мужем…

– Нет-нет, она вше понимает.

– И все же я склонен думать, что здесь больше ваша заслуга, – беззастенчиво польстил Демидов.

Эсмеральда всхлипнула, потом тяжко вздохнула:

– А вы меня – на помойку. Такая благодарность. Шорок лет оттарабанила на одном меште!..

– Эсмеральда Тихоновна, – умоляюще сложил ладони профессор Демидов. – Вы же прекрасно знаете, какие сейчас порядки! Всё – в Женеве. Я человек подневольный, – он вспомнил Мышкина. – Можно сказать, почти крепостной.

– …Посадят в мое кресло двадцатилетнюю дуру!.. Без мозгов, без соображения, без лифчика и без трусов!.. Можно работать в такой обстановке?

– Да уж! – вынужден был признать Демидов. – В такой обстановке работать невозможно…

– Я и говорю!

– Попробую еще раз с хозяевами, – пообещал главврач.

– Не надо! – с горечью возразила Эсмеральда. – Вшё равно без толку. Плевать они на вас хотели. Они себе бижнес делают. Им все равно, чем жаниматься – прежервативами торговать или ждоровьем!

Секретарь-референт председателя комитета по здравоохранению, который врачи для удобства продолжали называть горздравом, Мирра Герцевна носила редкую фамилию Периклес. Она когда-то была главврачом огромной территориальной больницы в Московском районе. Дело свое поставила на высшем уровне, переманивала к себе лучших специалистов не только Питера, но и Москвы. Несколько лет обивала пороги Ленгорисполкома и добилась, чтобы город построил специальный многоквартирный дом для ее врачей и медсестер – это было самое большое богатство в те времена.

В годы напастей – перестройки, демократии и свободы – Мирра Герцевна и ее муж перестроиться, демократизироваться и освободиться не сумели. Скоро обнаружили, что находятся в огромном сумасшедшем доме под названием «Российская Федерация». Только без психиатров. А город с названием Санкт-Петербург супруги Периклес стали воспринимать как бешено мчавшийся поезд под управлением безумного машиниста.

И тогда Мирра Герцевна и Соломон Аронович Периклес поняли, что пора прыгать с этого поезда на ходу. Спасаться решили на исторической родине.

Их поселили в Хайфе. Квартирка досталась в опасном секторе Газа, плохонькая – типичная хрущевка, но жить можно, а минимальная израильская пенсия оказалась на порядок больше, чем в России. И хотя непонятная для свежих иммигрантов абсорбция, то есть очищение от своего прошлого и врастание в новую жизнь, прошла для них быстро и хорошо, угнетала постоянная готовность государства к войне и ее непрерывное ожидание. Ощущение, что смерть дышит в затылок совсем рядом и везде, – за ближайшим углом, в автобусе, в кафе, в магазине, в школе или просто на любой улице, бывало невыносимым. Особенно трудно абсорбировались советские репатрианты. В «империи зла» личную безопасность и уверенность в завтрашнем дне, перспективу жизни им гарантировало государство, и гарантии эти были естественными, как воздух, который человек не замечает, пока нормально дышит. И вспоминает о нем лишь тогда, когда воздуха вдруг не хватает и смерть от удушья совсем рядом.

Вдобавок оказалось, что в Израиле слишком много евреев. Такое открытие сильно раздражало большинство выходцев из России. В свою очередь, коренные жители Израиля считали русских евреев людьми второго сорта и сплошь, почти без исключения, идиотами.

Однако самая большая неприятность пришла в семью Периклес совсем с другой стороны. Первые же весенние ветры принесли из пустыни Негев туманы тончайшей известняковой пыли. Вездесущая взвесь, к которой большинство населения Израиль за пятьдесят с лишним лет привыкло, неожиданно подействовала на мужа Мирры Герцевны: он стал быстро и необратимо слепнуть.

Через полтора года они вернулись. Для мужа резкие перемены жизни оказались роковыми. Два десятилетия непрерывного стресса – что в России, что в Израиле – разбудили чудовище: у мужа обнаружили рак печени. Но слишком поздно. Болезнь развивалась скоропостижно, Соломон Аронович сгорел в две недели.

Овдовев, Мирра Герцевна пошла работать. Израильскую пенсию она потеряла. Путинско-медведевской хватало на три недели жизни, да и то если не платить за квартиру. А квартплата в Петербурге сжирала половину пенсионной подачки.

Устроилась быстро – в городе Мирру Герцевну хорошо помнили. Перед ней прошло несколько начальников горздрава. Но самым колоритным оказался нынешний – Ефим Евсеевич Беленький.

До того, как стать главным врачом огромного города, Ефим Евсеевич торговал бананами. «И там бизнес, и здесь бизнес, – с безупречной логикой рассуждал он. – Кто сказал, что начальник медицины должен быть врачом? Вот первый путинский министр здравоохранения Зурабов – страховой агент по профессии. Бывший разведчик Путин решил, что агент способен работать кем угодно. И правильно решил – может. Агента сменила всенародно любимая красавица Таня Голикова – кто она по профессии? Бухгалтерша. Самая обыкновенная. И никакого вреда, кроме пользы. Для себя».

Демидов ходил у него любимчиках. Председатель комздрава прежнее дело не бросил. Но, поставляя в город бананы, он стал поставлять и другой товар: богатых пациентов в Успенскую клинику. Брал хорошие комиссионные. Потому и обхаживал Демидова: главврач лично контролировал лечение каждого пациента от председателя комздрава.

Но вдруг Беленький перестал с Демидовым общаться. Даже по телефону. Перестал принимать. Главврач Успенской тоскливо встревожился. И месяц назад Крачков шепнул Демидову: прошел слушок, будто бы Ефим Евсеевич не прочь стать акционером антиракового фонда и вовсю ищет подходы к Соломону Златкису.

– Нам-то что? – ответил на это Демидов. – У них своя свадьба, у нас – своя. Пусть у Златкиса голова болит.

Крачков тогда сказал Демидову не все. Фонд был дальней целью Беленького. Ближней стала Успенская клиника. Ефим Евсеевич просидел как-то вечерок с калькулятором и понял, что пора ему становиться главным врачом. Онкология стала невероятно прибыльным бизнесом, надежным и с мощными перспективами непрерывного расширения.

Демидов уже не выдерживал неопределенности в отношениях с начальством и решил, что надо Беленького так или иначе проявить, как проявляют фотоснимок.

Мирра Герцевна встретила Демидова теплой и даже радостной улыбкой – как друга или хорошего знакомого, хотя он не был ни тем, ни другим. Полная брюнетка с узкой седой прядью ото лба в черных волосах, она и в пятьдесят восемь оставалась красивой и соблазнительной. Вокруг нее постоянно роились мужики, причем, большей частью молодые. А Демидов, каждый раз встречаясь с ней, испытывал чувство тоскливой вины: ее муж умер два года назад именно в Успенской. И не опухоль желчного пузыря стала причиной – она-то оказалась доброкачественной. Умер Соломон Аронович от внезапной остановки сердца.

Прижав палец к губам, Мирра указала Демидову на дверь начальника. На ручке висела табличка: «Тишина! Идет совещание!» Сквозь двойную обивку двери доносились приглушенные автоматные очереди и изредка – выстрелы из пистолета. Когда рванула граната, Демидов глубоко вздохнул и рывком открыл дверь.

– Что? Что такое? – вскочил Беленький во весь свой полутораметровый рост.

От его бритого черепа разбегались по сторонам солнечные зайчики. На мониторе компьютера главного городского врача гремел бой, пылали пожары и падали, взрываясь, вертолеты.

Демидов широко улыбнулся и развел руки, точно осмелился обнять начальника.

– А-а-а! – протянул Беленький. – А кто к нам пришел? Сам Сергей Сергеевич! – и упрекнул: – Совсем пропал, не заходишь. Гордый стал? Ой, гордый! А я думаю: что там с нашим главным спасателем, может, самого спасать надо?

Демидов, словно защищаясь, поднял обе ладони.

– Нет. Пусть все остается, как есть.

Беленький зыркнул на дисплей и вдруг крикнул в сторону двери:

– Мирра! Что такое? Куда смотришь? Совещание! – стукнул кулаком по столу.

– Она не виновата, – мягко произнес Демидов. – Я ее немножко обманул. Сказал, что вы срочно вызвали. Она же у вас как цепная – никого не пускает!

– Что да, то есть, – довольно согласился Беленький. – За то и ценю.

– Проходил мимо, дай, думаю, загляну. Да и дело есть, без вас – никак.

– А позже? Месяцев через пять-шесть?

– Можно. Но лучше, чтобы вы узнали раньше Минздрава и руководства Европейского антиракового фонда.

– Хорошо. Только по-быстрому. Опаздываю! Совещание у губернаторши, сама Валя лично мне звонила. Пробки проклятые – по городу не проехать. Сколько богатых развелось – как тараканов!

– Автомобиль стал не средством передвижения, а всеобщим бедствием, – поддакнул профессор Демидов. – И как быстро стал!

– А у тебя какая тачка?

– Да никакая, – ответил главврач. – Метро – мой любимый транспорт. Удобнее и безопасней.

– Нехорошо, нехорошо… – по стенам кабинета разбежались солнечные зайчики от черепа хозяина. – Ты словно акцию, политическую… Хочешь себя чистым демократом показать? Как Ельцин? Тот тоже на трамвае в министерство ездил. Целых два раза. В политику собрался?

– И в мыслях не было! – возразил Демидов. – Достаточно с меня моей операционной и моих больных.

– Тогда садись на тачку. Шофера найми! Положение у тебя такое – мерседес тебе нужен или лексус. Нельзя так пренебрегать репутацией фирмы. Народ-то знаешь, как? Нет у главного тачки, значит, денег нет. Денег нет – плохо зарабатывает. Плохо зарабатывает – клиентов нет. А почему нет клиентов? Да потому что главврач лох и все его подчиненные лохи. И кому ты такой нужен?

– Не думал, что автомобиль – так важно.

– Очень важно! Одно дело фирмач с ролексом – о-о-о! Значит, умеет и рубить, и пилить… И бюджетные, и другие. А без ролекса и тачки – идиот, неудачник, ничего не умеет. Слушай сюда: чтоб завтра купил лексус или хотя бы тойоту… крузер, например.

– Завтра? – растерялся Демидов. – Прямо завтра?

– Можно и послезавтра, – великодушно разрешил Беленький. – Но без тойоты на пушечный выстрел не подходи! Понял?

– Да, кажется…

– Так! По-быстрому! – приказал Беленький. – У тебя… – он внимательно посмотрел на свой ролекс и, поймав взгляд Демидова, пояснил: – У президента нашей России, у Путина, такие же. Только похуже. Мои двести двадцать тысяч, а у него за двести.

– Двести двадцать тысяч рублей? За часы? – охнул Демидов, торопливо пряча в карман правую руку со старенькой «Победой». – Невероятно!

– Конечно, невероятно! – презрительно отпарировал Беленький. – Кто будет с рублями позориться? Не рублей, профессор, а баксов! Двести двадцать тысяч зеленых баксовых долларов!

Демидов уложился в четыре минуты. Он достал из кейса служебную записку на двух страницах и просто зачитал ее. Суть была простой: растет общая смертность среди онкологических больных из-за недоступности онкологической помощи, которая со дня на день неуклонно дорожает. Но если государство возьмет на себя финансирование хотя бы части коек Успенской клиники, благодарность народа не будет иметь границ. Это очень важно в любой предвыборной кампании. И для граждан неплохо.

– А главное, Женева получит дополнительную выгоду, не только материальную. Думаю, руководство фонда оценит нашу с вами инициативу… – подчеркнул Демидов. – И народ будет хоть чему-то рад.

Однако Беленький словно ничего не слышал. Даже аргумент с выгодой и лобовое предложение взятки в виде будущей благосклонности швейцарского начальства до него не дошли. Он покопался в своих бумагах, снова включил компьютер и уставился на дисплей. Потом нехотя оторвался от экрана и сочувственно почмокал:

– Да, народ… Опять народ! Откуда он вообще берется, этот народ? Понять не могу. Ты мне лучше скажи: почему у твоей клиники такое идиотское название?

Главврач от неожиданности сразу не понял.

– Название? Идиотское? Что в нем идиотского?.. – наконец, выговорил Демидов.

– Он еще спрашивает! Нет, он еще у меня спрашивает! – простер руки к потолку Беленький. – А подумай – подумай сам! Головой подумай!

Демидов смущенно пожал плечами.

– Успенская! – подсказал Беленький. – Это от какого слова?

– Это от слова… – начал Демидов и замолчал: он забыл.

– От слова «успение»! – возмущенно закончил Беленький. – Я уже навел информацию. Успение матери распятого. Смерть, значит. А?

– Никогда не задумывался, честно говоря. Восстановили старинное название, дореволюционное.

– А ты все-таки задумывайся иногда, – еще раз посоветовал Беленький. – Или сделай все без библейских загадок и лукавостей. Назови клинику на современном языке. Чтоб всем ясно было: «Смертельная клиника». Или – «Замогильная». Или – «Кладбищенская». Или – «Мертвецкая». А лучше совсем просто и ясно: «Морг десять звезд. Тысяча долларов в сутки. Администратор отеля Демидов». Годится?

– А что? – с вызовом согласился профессор. – Очень даже остроумно!

– Остроумно?! – возмутился Беленький. – В могилу людей зазываете. Где я тебе клиентов наберу?

– Не понимаю, – честно признался Демидов. – Так ведь любое название можно…

– Да уж не любое! – перебил Беленький.

– Ну, что же… Если переименование клиники сделает ее доступной для небогатых и бедных категорий российских граждан, я немедленно этим займусь, – пообещал Демидов.

– А еще церкву построил, – продолжил Ефим Евсеевич. – В храме науки и здравоохранения – церква. Ты же плачешь, что места не хватает для коек. Вот ты туда, в церкву, и положи. Да, профессор, – огорченно вздохнул Беленький. – Ты же там у себя еще и рознь разжигаешь. У тебя и католики-протестанты лечатся, мусульмане всякие, йоги там.… Под уголовную статью пойти хочешь? И меня подвести? А это уже, брат, возбуждение самое настоящее, это уже прокурору интересно будет.

Неожиданно Демидов разозлился.

– Вы правы! – заявил он. – Если прокурор дурак – ему, действительно, будет интересно. Или если он уже всех преступников пересажал…

Беленький, не отвечая, пристально, изучающе смотрел на Демидова, совсем не мигая: взгляд анаконды или гипнотизера. «Сейчас скажет, – подумал Демидов. – «Ваши веки тяжелеют… Вы засыпаете… Вы уже спите!»

Но Беленький сказал совсем другое:

– Ведь в вашей клинике – хорошие врачи?

– Удивляюсь вашему вопросу. Вы сами прекрасно знаете. Иначе вы сами бы не рекомендовали нам столько пациентов.

– Я не о том, – отмахнулся Беленький. – Помните, у нас был министром такой Шевченко?

Демидов едва не спросил: «Министром овощного хозяйства?», но сдержался.

– Да, помню. Из Военно-медицинской академии. Бывший начальник.

– Он еще Собчаку поставил липовый диагноз, сердечную болезнь придумал, чтоб от ареста спасти. А то и от верной тюрьмы.

– Я не проверял, – осторожно ответил Демидов. – Но слухи такие, действительно, среди врачей ходили. Что с этой липой Собчак спасся во Франции, улетел туда якобы лечиться.

– Нелегально улетел, заметь! Незаконно! – подчеркнул Беленький. – Уже за одно это незаконное пересечение границы мог сесть на пять лет.

– Но, Ефим Евсеевич, – удивился Демидов. – Ведь через границу Собчака переправляли Путин, он был директором ФСБ, и его друг Черкесов, начальник питерского управления.

Беленький отмахнулся.

– Сразу видно – ничего не понимаешь, кроме своих капельниц и скальпелей… Все равно нелегально! По закону так выходит!

– Надо же… никогда не подумал бы. Это важно для нашей клиники?

– Не это важно, – заявил Беленький. – А то, что Путин, когда стал президентом, назначил генерала Шевченко в благодарность за сохранение Собчака нашим министром. Медицинским, – уточнил он, заметив тень, мелькнувшую в глазах Демидова.

– И что же? Вы меня очень заинтриговали, Ефим Евсеевич.

Но Беленький видел Демидова насквозь.

– Ха! Тебя-таки заинтригуешь! Так вот, стал Шевченко министром. И к нему врачи обратились с письмом. Жалуются: подыхаем с голоду, зарплата плохая. Добавить надо. И что он ответил? Помнишь?

– М-м-м…

– Не верю! – хлопнул ладонью по столу Беленький. – Такое не забывается. Наш любимый министр тогда сказал: «Стыдно вам скулить. Хорошего врача народ прокормит. А плохие нам не нужны!» Вот так он ответил.

– Да, вспомнил теперь, – сказал Демидов. – Многие тогда удивились. Не ожидали, что он такой мерзавец.

– Он же правду сказал, – не согласился Беленький. – Разве он не прав? А?

Демидову вдруг все надоело. Он полез было в карман за своей «белиндой», но вовремя остановился.

– По существу, – медленно выговорил он. – По существу, быть может, и прав. Один пустяк мешает: где найти столько денежного народа?

– Правильно рассуждаешь! И я о том же: всё время надо искать денежный народ. Вот и займись.

– Чем, Ефим Евсеевич?

– Денежным народом, – пояснил начальник. – Это наше будущее. Остальные – старичье, нищие, какой от них нам толк? Сколько убытку государству на одних пенсиях! Только засоряют наш национальный генофонд.

– Засоряют? Именно национальный? – удивился Демидов. – И вы считаете…

– И ты точно так же считаешь! – перебил Беленький. – Абсолютно так же! Проблема закрыта. Спасибо, дорогой, что помог ее закрыть вот так – в рабочем порядке. И спасибо, что навестил. А то я тут совсем заскучал без тебя.

Демидов встал.

– Что ж, ежели так…

– Кстати, – снова перебил его Беленький. – Ты за какой цитоплазмид хотел сейчас заставить государство расплачиваться? За обычный или с индексом «М»?

В кабинете шуршали целых четыре кондиционера, но на лице Демидова выступил пот и полил тонкими ручьями по щекам.

– В данном случае… в данном случае детали не так важны, – ответил он.

– А что ты так испугался? – спросил Беленький, прищурив левый глаз. – Да ладно, – махнул он рукой. – Не отвечай, я просто пошутил… Никогда не считай, что начальство глупее тебя. Даже если оно не заканчивало медицинских академий. Начальство все должно про тебя знать, иначе это не начальство. Все! Будь здоров, доктор! Главное, не кашляй!

Беленький нажал кнопку селектора:

– Мирра, ласточка! Дай-ка мне Женеву, Соломона Моисеевича! Срочно.

– Сию минуту, Ефим Евсеевич, – прозвучал в селекторе грудной голос Мирры Герцевны.

Выйдя в приемную, Демидов оставил дверь приоткрытой и, прижав руку к сердцу, опустился на стул рядом.

– Вам плохо, Сергей Сергеевич! – встревожено подошла к нему Мирра. – Вызвать?

– Нет-нет, милая, – прохрипел Демидов. – Я уже принял нитроглицерин… Жара проклятая. Немножко посижу, можно? И дальше пойду. Пару минут?

– Да хоть весь день! Мне только в радость. Извините! – спохватилась она. – Я должна соединить… Начальник ждет.

Через две минуты Соломон Златкис был на проводе.

Демидов, продолжая держать руку на сердце, прекрасно слышал каждое слово. Они говорили на идиш, но Демидов в свое время прожил три года в Вене и более-менее освоил тамошний диалект, очень похожий на испорченный немецкий язык, на котором уже несколько веков говорят ашкенази.

– Господин вице-президент, – бодро заговорил Беленький. – Примите мои самые теплые поздравления… Весь Петербург и вся Россия ликует и все в восторге… Про что я говорю? Про то, что ваша достойная дочь Бэлла выходит замуж за нашего любимого Евгения Литвака. Про такое счастье не знают только тараканы. Второй раз выходит? Ну, так это только украшает женщину! Особенно такую молодую и популярную. Нет, у меня есть и другое дело, но тоже важное…

«Значит, здесь еще и Литвак», – отметил Демидов.

– Был только что у меня Демидов, да, главврач … Лучше бы сказать «бывший». Теперь я точно знаю – тайный красно-коричневый коммунист. Такие тоже нужны, господин Соломон? Нет, не такие, извините меня! Не могу с вами согласиться, хотя таки очень хочу. У нас здесь они совсем другие, не как в Европе, там они не ядовитые. У нас тоже не ядовитые?.. Их даже Ельцин не исправил, даже Путин с Медведевым… Исправлять не надо?.. Не знаю… Превратил больницу в молельный дом, религию развел. Лечить надо клинику и врачей тоже лечить! А как он теперь назвал клинику – вот как интересно: «Могильная клиника». Нет-нет, именно «Могильная», а еще точнее, «Смертельная», если по-русски.… Да-да. И я о том же – самого главврача лечить надо. Вы лично займетесь? Я только рад, и вся медицина наша рада. Очень гуманно! Ждем. Будьте очень здоровы и мать вашу также.

Демидов встал, подошел к Мирре и накрыл своей квадратной, сухой от спирта ладонью ее круглую кошачью лапку.

– Как мне не хочется с вами расставаться, дорогая! – шепотом сказал он.

– Посидели бы еще! – улыбнулась Мирра, не отнимая руки. – И приходите. Просто так – чайку попьем в обед. А лучше вечером.

– Вечером? – удивился Демидов. – Сюда?

– Зачем же сюда? Приходите ко мне домой. Да хоть завтра. Приглашаю вас в гости. Вполне официально. Завтра и приходите. К семи. Или лучше к восьми. Придете? Я буду вас ждать.

– А я буду счастлив, – честно ответил Демидов: уже два года, как он овдовел.

7. Ладочников. Только хакинг

– Ого! – сказал Клюкин и прошуршал направо-налево бородой. – По твоему виду, Полиграфыч, можно подумать, что Барсук за опоздание не высек тебя, а премию выписал.

– Что-то вроде того, – с загадочным видом ответил Мышкин и взялся за местный телефон.

– Хэллоу! – услышал он грудной голос заведующей архивом Потаповой и в который раз для себя отметил, что голос этот исходит из самой большой в клинике груди.

– Вера Сергеевна! Позвольте поцеловать кончики ваших крыльев, как говорил Вольтер людям, которые вас абсолютно недостойны!

– И только-то, Дмитрий Евграфович? – она узнала его сразу. – Не радуете меня, не радуете… Даже разочаровываете.

– Я смертельно боюсь вашего мужа, – признался Мышкин. – Говорят, очень он у вас целеустремленный. Особенно, по отношению к мужчинам, которым вы нравитесь.

– Что да, то да, – вздохнула Потапова то ли с сожалением, то ли с гордостью. – Иной раз не знаю, что с ним делать. Вчера соседу руку сломал.

– Вот видите! – упрекнул Мышкин. – А меня провоцируете. Как я буду выглядеть, если он мне ногу сломает? Нет у меня никаких шансов.

– Да и у соседа не было шансов, – ответила Потапова. – Ему семьдесят два года, представляете?

– Нет, – удивился Мышкин. – В ресторан вас пригласил?

– Какое там! Дождешься нынче от мужиков… Это его самого муж пригласил к нам. Представляете, сидят на кухне, водку трескают, я им – грибков, сосед меня в щечку – совсем по-отечески. Поблагодарил. И так чуть-чуть погладил. Правой рукой. В знак признательности.

– И по какому же месту он вас погладил? – вкрадчиво поинтересовался Мышкин.

– По спине.

– И только-то? Не радуете меня, не радуете, Вера Сергеевна… – вернул словечко Мышкин. – Сплошное разочарование.

– Правду сказать, немного ниже. И что тут такого?

– В самом деле, что такого… – согласился Мышкин. – А дальше?

– Пошла в ванну стирать, вдруг слышу вопли. Влетаю – сосед орет, рука у него висит, как тряпка. В двух местах сломана. А мой кричит ему прямо в ухо…

– Зачем же в ухо? – перебил Мышкин.

– Затем, что сосед глухой, как тетерев. Так вот, орет ему в ухо: «Еще дотронешься до Верки – бонус получишь. Третий перелом».

– Вам, наверное, все женщины завидуют! – убежденно заявил Мышкин.

– Завидуют? Ну, как вам сказать… – задумалась Потапова. – А что вы звóните? Чем могу?

– Мне нужны истории болезни всех усопших за последние три года. Буду брать ящиками.

Трубка замолчала. Потом удивленный голос Потаповой:

– Что-то не пойму вас, Дмитрий Евграфович.

– Истории с летальными исходами по клинике за три последних года, – медленно, как диктовку, повторил Мышкин.

– Вы в отпуске-то были? – неожиданно спросила Потапова.

– То есть?

– В отпуск уходили?

– Это я вас что-то не пойму. При чем тут мой отпуск, Вера Сергеевна?

– Были или нет? – упрямо допытывалась Потапова.

– Был, но при чем тут…

– Когда вернулись? – не отступала она.

– Уже не помню. С месяц, наверное. Да, месяц назад. Но при чем тут…

– Значит, вы ничего не знаете. Вообще-то, странно.

– Конечно, не знаю! Что я, по-вашему, должен знать?

– Всего лишь то, что ровно четырнадцать дней назад я передала в компьютерный центр последний документ нашего архива. Идите к Ладочникову. Он на месте – только что мне звонил. А у меня ничего нет. Даже завалящей справки. В связи с переходом на электронную форму хранения документов, наш отдел ликвидируется. Я уже полы вымыла и через три дня меня здесь не будет.

– И куда же вы?

– На повышение. В коммерцию, – холодно ответила Потапова.

– Вот как! – уважительно отозвался Мышкин. – Значит, вы у нас стали бизнес-вумен. Собственную фирму открыли?

– Незачем. Около моего дома уже есть нужная коммерческая фирма.

– И какая же?

– Мясной магазин.

– Лучше не придумать! – восхитился Мышкин. – Приобрели в собственность? Или акции?

– Я туда кассиром. Обещают на пять тысяч больше, чем здесь.

– Очень жаль! – искренне пожалел Мышкин. – Вот Эсмеральда, а тут еще вы… Лучшие люди уходят. Все равно: дай Бог вам удачи!

Он позвонил в компьютерный центр – прямо начальнику. Сергей Ладочников, начальник и одновременно сам себе подчиненный, не отвечал. Мышкин послушал гудки минут пять, плюнул и бросил трубку.

На двери компьютерного центра висели два объявления: «Надень бахилы! Здесь тебе не операционная!» и второе: «Осторожно: живой Ладочников. Стучать три раза, только без звука».

Машинально Мышкин глянул на свои кроссовки: оказывается, он так и ходил в демидовских бахилах.

Дмитрий Евграфович деликатно поскреб пальцами дверь, потом щелкнул по ней ногтем три раза. Выждав две минуты и представив себе, что бьет пенальти, Мышкин с размаху ударил ногой по филенке. С потолка сыпанула штукатурка. За дверью что-то лязгнуло, и она отворилась.

Ладочников сидел за компьютером. Он повернул голову на шум и поспешно выключил монитор.

– А! Димундий! – закричал Ладочников. И с неодобрением: – Мы знаем, что Македонский был герой, но зачем двери ломать?

Мышкин разглядывал его розовую, как у большинства рыжих, физиономию в крупных веснушках, наползающих чернильными кляксами одна на другую.

– Заперся? Не открываешь, парниша? Увлекся? Кино смотрел, конечно. Или я тебя просто разбудил?

– Это невозможно! – отпарировал Ладочников. – Я никогда не сплю. А кино вообще не смотрю. Все хорошее кино осталось в двадцатом веке.

– И что там такого хорошего?

– В тех фильмах герои не говорят: «Ты в порядке?»

– Не спишь, значит… Даже когда взламываешь сайт Сити-банка?

– Когда взламываю – тем более. Ты что же, пришел делать маленький рэкет? Вот вскрою форт Нокс [9] , тогда и приходи, требуй свою долю.

– Не сомневайся, потребую! Вот счастье-то привалило!

– Еще не привалило, – рассмеялся Ладочников. – Только в следующий раз дверь открывай не ногой, а башкой. Иначе ничего не получишь.

– Обещаю, – заверил Мышкин. – Головой.

– Посмотрим… Так зачем мешаешь моей компьютерной мысли? Надо что?

– Понимаешь, Серж, я был в отпуске, а тут мне Потапова говорит, что весь архив клиники у тебя.

– Нет, – возразил Ладочников.

– Не понял! – удивился Ладочников. – Что же Потапова? Она меня именно к тебе прислала. Говорит: «Все у нашего любимого Сереженьки. Весь архив. И для вас, Дмитрий Евграфович, он покажет его полностью, причем немедленно!»

– Это она так развлекается!

– Значит, архив у нее? Ну, стервоза… – угрожающе произнес Мышкин.

– У нее, в самом деле, ничего нет. Уже с месяц.

– А ты?

– А я просто отсканировал десятка два историй последних и отправил в Женеву. Там теперь весь архив.

– И оригиналы?

– И оригиналы давно там. С полгода. Все у них на сервере.

– Ничего не понимаю, – заявил Мышкин. – Как он туда попал? И зачем?

– Попал согласно приказу Барсука, то есть главврача Демидова. А точнее, по распоряжению совета директоров фонда. А зачем? Сам у него и спроси. Мне до этого дела нет.

Мышкин взял стул и сел около компьютера.

– Все-таки не понимаю, – признался он. – Ну, на другой носитель скопировать документы – понятно, так удобно. Но зачем выводить туда наш архив? Зачем им оригиналы?

Ладочников усмехнулся.

– Тебя не Дмитрием назвать следовало, а Кандидом [10] . Вот скажи мне: когда войско вступает в неприятельский город, что в первую очередь хватают победители?

– М-м-м… Млеко, яйки, шпек, руссише швайн, Сталин капут… Хенде хох.

– Ответ неверный! В первую очередь хватают не жратву, не оружие, не трофеи, не золотой запас, не женщин… Самая большая ценность – архивы. Именно архивы и вывозят оккупанты в первую очередь.

– Да уж! – не поверил Мышкин. – Какая великая ценность – был понос у пациента Иванова или нет? И потел ли перед смертью коматозник Петров?

– Не в поносе дело, конечно. А в общей тенденции. В принципе! Когда в девяносто первом победили демокрады и либерасты, то на Запад, в первую очередь, к янкесам, немедленно ушли колоссальные секретные архивы КПСС, Верховного Совета СССР, Совмина и даже Госплана. И личный архив Сталина янки украли. Точнее, ельциноиды им так отдали, за бутылку водки.

– И что же теперь? – растерялся Мышкин.

– А ничего. Набраться терпения и ждать Реконкисты [11] . Может, тогда вернем хоть что-нибудь.

Мышкин вздохнул:

– Я не могу столько ждать, – возразил Мышкин. – Мне некогда. Да и проблема попроще. Надо посмотреть кое-какие истории болезни. За три года. Открой базу. Можешь?

– Не могу, – развел руками Ладочников. – Не имею доступа.

– Что значит – не имею? У меня приказ Демидова поднять архивы. Я готовлю для него материал. И для фонда, кстати. Барсук лично должен тебе приказать? В письменном виде?

– Он не может мне приказать, – ответил Ладочников. – У него тоже нет доступа.

– Как так – у начальника конторы нет доступа к архивам его же конторы! Никогда не поверю.

– Кого волнуют твои сомнения, Дима? – усмехнулся Ладочников. – Кому интересно, во что ты веришь или не веришь?

Мышкин покачал головой.

– Ну и дела, – произнес он. – Что мне теперь делать? У кого доступ? У Пушкина?

– В фонде. Только тебе его все равно никто не даст. Можешь не сомневаться. Уже были прецеденты. Я лично проверял.

Мышкин вдруг почувствовал себя бесконечно усталым. Он достал пачку сигарет.

– Здесь не курят, – предупредил Ладочников.

– Даже для меня не сделаешь исключения?

Улыбнувшись, Ладочников, кивнул:

– Для тебя сделаю.

Погасив окурок в банке из-под пива, Мышкин сказал:

– Идиотская ситуация.

– Не без того, – согласился Ладочников.

– И что же мне теперь делать, Серж? То, что приказ главврача – плевать… Но мне и для себя надо. Мне еще важнее, чем главному. Нет вариантов?

– Почему же… Есть. Порядок теперь такой: Барсук пишет бумагу, отправляет в Женеву – и не «мылом» [12] , а обычной почтой. Там бумажку маринуют пару месяцев, а потом вежливо отказывают. Или невежливо. Я плохо объяснил? Вопросы?

– Сережа, неужели не можешь? – в отчаянии воскликнул Мышкин. – Во что угодно поверю, но только не в это!

Ладочников сразу не ответил, и Мышкин понял, что тот клюнул. Теперь надо подтягивать удочку – сильно, но осторожно.

– Понимаешь, – вкрадчиво продолжил он. – Теперь, после того, что ты сказал, у меня появилась масса дополнительных причин залезть в этот чертов архив. Зачем они его закрыли? Что-то там такое, что нельзя всем показывать. Так? А почему нельзя? Какие у нас могут быть тайны в морге? Нет тайн, а они засекретили. Значит, я просто обязан посмотреть. И отметь себе: я не журналист и не следователь прокуратуры. Научный интерес – самый бескорыстный в мире интерес.

Ладочников встал и подошел к двери. Запер на сейфовый замок, провернув ключ четыре раза, еще и цепочку набросил. Включил компьютер, открыл какой-то файл, запустил медиа-плеер. Из колонок полились низкочастотные вибрирующие звуки.

– Зачем это? – удивился Мышкин. – Даже башка загудела.

– Защита, Дима. От прослушек защита.

Мышкин рассмеялся:

– В шпионов играешь?

– Уже наигрался, – спокойно ответил Ладочников. – Это они играют. И думают, что я ничего не вижу. Здесь, у меня, как минимум, три клопа. Минимум! И две веб-камеры скрытого наблюдения. Цифровые: можно писать полгода без перерыва.

– Если бы я тебя не знал, то сказал бы, что ты параноик! – заявил Мышкин. – Хочешь сказать, слухачам интересно, какое кино ты смотришь в рабочее время? Или каких баб сюда водишь?

– В тотальном контроле, Дима, важен сам принцип – ничего не оставлять без внимания. Тогда, действительно, ничего не упустишь. Даже в сортирах нашей клиники есть прослушки и веб-камеры. В женском тоже. Представлешь? Записывают, как наши бабы трусы снимают.

Мышкин понял, что шанс у него в руках.

– Вот ты кто на самом деле! Все раскопал! Тебя не проведешь, – радостно воскликнул он. – Профессор! Академик! И не говори теперь, что ничего нельзя для меня сделать.

Ладочников прищурил свои зеленоватые, как у рыжего кота, глаза.

– Вообще-то можно. Только ты должен тоже подключиться. Разделить со мной ответственность. Стать немножко хакером.

– Я готов! – радостно воскликнул Мышкин.

Но Ладочников его тут же остудил.

– Дело это уголовно наказуемое, доктор. Могут даже посадить – это в лучшем случае. В худшем – искалечить до инвалидности. Найти компьютер, с которого хакер выходит в сеть, сейчас проще пареной репы. На дне морском сыщут.

– Тебя же они не поймали! – грубо польстил Дмитрий Евграфович.

– Ну, меня-то… – усмехнулся Ладочников. – Долго бежать придется, чтоб меня догнать.

Он вытащил из кармана пачку «Мальборо».

– Будешь?

– Так ведь здесь не курят! – удивленно напомнил Дмитрий Евграфович.

– Разве это курево? – отмахнулся Ладочников. – Фальшивые. Как все наши достижения. Все решили, что при демократии будем курить настоящие американские сигареты и пить настоящее немецкое пиво. А получили фальшивые сигареты, пиво, выборы, фальшивые свободы… Одно только в нашей России настоящее.

– Что же?

– Ворье! – плюнул в корзину для бумаг Ладочников. – На сто процентов настоящее. А как иначе, если все ворье начинается с Кремля.

– Это мы все знаем.

– А толку?

Мышкин пропустил вопрос мимо ушей.

– Выручай, старичок. С меня причитается.

– Что будет?

– Бутылка «хеннеси».

– «Хеннеси», говоришь… Что ж, есть над чем подумать.

Ладочников докурил, тоже раздавил сигарету в пивной банке, встал и с удовольствием потянулся.

– Помнишь, как сказал великий пролетарский писатель Максим Горький: «Человек оттого и растет, что тянется ввысь»?

– Не помню, – признался Мышкин.

– Позор. Ладно, на первый раз прощаю… Только имей в виду, господин хакер, вся ответственность на тебе. Не струсишь?

– Даже не знаю, что означает это слово! – с торжественным презрением ответил Мышкин.

– Тут главное не в том, чтобы полицаев не бояться. А в том, чтобы все сделать точно и без ошибок. Немножко придется повозиться. Машина есть?

– Волга. Пробег – четыреста тысяч километров. Без капиталки.

– Я про компьютер. Дома?

– Дома есть.

– Объем RAM? [13] Винчестер?

– Пятьсот двенадцать мегабайт, сто гигов.

Ладочников поморщился.

– Керосинка, конечно, но сойдет. В сеть выходишь через телефон?

– Кабель. Скорость десять мегабит в секунду.

– Очень хорошо, что кабель… Значит так: вечером получишь «мыло». На сегодня все.

Мышкин выбрался из тесного кресла.

– Спасибо, дорогой друг, товарищ и брат! От всей души.

– От души мне ничего не надо! – отрезал Ладочников. – Беги в лабаз за бутылкой.

Вечером, действительно, пришла почта – два сжатых файла и письмо.

«Прежде чем приступить к работе, – писал Ладочников, – уничтожь это письмо, как прочтешь. Да с гарантией, чтоб и следа не осталось. В нашем деле главное – не оставить никаких следов после незаконного посещения сайта в отсутствие его хозяина. Для этого установишь программу анонимного серфинга. Она будет менять твой сетевой адрес каждые пять минут. Сейчас ты заходишь на сайт жертвы из Германии. А через пять минут уже из Таиланда. Можно менять через минуту. Но не стоит. Уже на первой смене след обрывается. Второй архив – собственно программа взлома. Работает подбором разных вариантов букв и цифр и выдает логин жертвы, пароль и дополнительные коды, если надо.

Когда сходишь на сайт к клиенту, все снятые данные запиши на отдельный носитель и полностью отформатируй винчестер. Придется тебе систему переустанавливать, все настраивать, но зато гарантия. Цена этой гарантии – твоя свобода. И моя тоже. Жду бутылку!» Подписи не было.

Компьютер Мышкина работал всю ночь с субботы на воскресенье и утром выдал логин и пароль. С сердечным трепетом Мышкин зашел на сервер Европейского антиракового фонда, заполнил форму запроса и тут же получил ответ: «Acces impossible. Wrong login or password» [14] . Битых два часа он пытался снова и снова вставлять буквы и цифры. В конце концов сервер прервал связь. В довершение обе программы Ладочникова исчезли с винчестера.

– Сергей Васильевич, – позвонил он утром Ладочникову. – Не получается. Выручай.

– А что он тебе пишет?

– Кто? – не понял Мышкин. – Златкис?

– Да уж, конечно, он! Сундук твой что пишет? Керосинка твоя!

– Пишет: «Доступ запрещен, неправильные лог и пас».

– И это все?

– Не все. Твои программы исчезли. Как корова языком слизала. Только что были и вот – нет. Устанавливать заново?

– Боюсь, Дима, что ничего уже не надо, – замогильным голосом сказал Ладочников. – Нельзя тебе заниматься этим делом.

– Вчера ты говорил по-другому, – обиделся Мышкин.

– Вчера я думал, что ты точный и дисциплинированный человек.

– Разве я мог перемениться за ночь?

– Ха! Человек может перемениться за секунду! – заявил Ладочников. – Сейчас он нормален. А через секунду – убийца, насильник или член партии «Единая Россия». Нельзя с тобой дела иметь.

– Да можешь ты объяснить в конце концов! – разозлился Мышкин.

– Я тебе что говорил? Что было в инструкции, которую ты якобы выполнил?

– Все сделал, как сказано.

– Ты не убрал следы! – отчеканил Ладочников. – На твое счастье я поместил в своих прогах по маленькому троянчику [15] . Программу на самоуничтожение, если следы твоего путешествия останутся на винчестере.

– Ах ты, холера! – воскликнул Мышкин. – Точно! Забыл! Не сердись, старик. Не повторится.

– Мне-то что? Твоя шея. На нее веревку надевать будут… Вот что: там, у клиента твоего, за прошедшие сутки произошли крайне неприятные изменения.

– Серьезные? – упавшим голосом переспросил Мышкин.

– Очень. Они, видно, взяли наконец на работу хорошего компьютерщика.

– И тебе тут же сообщили? Отчитались… – попробовал сострить Мышкин.

– И так вижу. Теперь нужен дополнительный пароль. И не простой.

– Что я должен делать?

– Ничего ты не сделаешь. И даже не знаю, получится ли у меня.

– Так сложно?

– Сложно. Надо вводить голосовой пароль. Сервер различает определенные голоса. Тут не подберешь. Тысячу лет будешь подбирать и ничего не выйдет. Потому что нет на свете двух людей с одинаковыми голосами. Так же, как и с одинаковыми отпечатками пальцев. Нужен хотя бы образец. А где взять?

– Значит, конец? Все – по домам? – уныло спросил Мышкин.

– По домам, – подтвердил Ладочников. – Хотя…

– Что? Что? Есть шанс? – вскочил Дмитрий Евграфович.

– Я этого не сказал, – отрезал Ладочников. – Еще одна «хеннеси» будет?

– Да хоть две!

– А четыре? – насмешливо спросил Ладочников.

– Четыре? – задумался Мышкин.

– Ага! Не знаешь. И кто поверит, что тебе база данных нужна позарез, если коньяка жалко?

– Будет четыре! – твердо пообещал Дмитрий Евграфович.

– Не надо, – засмеялся Ладочников. – Проверка! Хватит двух. Как справлюсь, позвоню. Ко мне в конторе даже не подходи. Как понял?

– Есть не подходить, ваше благородие!

Ладочников молчал четыре дня. Позвонил на пятый – в два ночи. – Зайди ко мне завтра. То есть уже сегодня в семь утра, до конференции.

Мышкин был у него без пяти семь.

– Кажется, имеем, – сообщил Ладочников, включая защиту от прослушек. – Завтра в пять вечера будь у метро «Чернышевская». К тебе подойдет красивая девушка, блондинка, звать Елена. Она тебя знает. Не вздумай флиртовать – это моя жена.

– Лучше сдохну! – заверил Мышкин.

– Ну, ежели так, то она даст тебе диск.

– А откуда она меня знает? – поинтересовался Мышкин. – Моя аспирантка? Врач?

– Фамилия Карташихин тебе известна?

– Иван Антонович?

– Он.

– Главный судмедэксперт города?

– Именно. Лена – дочка евонная…Не опаздывай, доктор.

– Постой, постой! – закричал Мышкин. – А коньяк? Две бутылки! Ей передать?

– Не надо, – сказал Ладочников. – Выпей сам – за мое здоровье и за успех нашего дела.

– Но как же… Ты говорил… условия… Да и не могу я на халяву. Быть неблагодарным, скажу тебе, – чувство отвратительное.

– Не переживай! – засмеялся Ладочников. – Я совсем не пью. И Ёлка моя тоже.

– Так какого же ты дьявола меня по магазинам гонял? – обиделся Дмитрий Евграфович.

– А такого, – отрезал Ладочников, – что такую работу бесплатно делать нельзя. У меня примета такая. Фортуна моя – девка капризная. Шуток не любит.

– Трудно мне тебя понять иногда, Серега, – признался Мышкин. – Зачем же отказываешься, если фортуна такая?

– Не тебе одному трудно, – успокоил Ладочников. – Хотя тут понимать нечего. Ты выпивку мне выставил?

– Выставил.

– Приходится честно признать, дорогую выпивку. Так вот: считай, что я коньяк у тебя принял, значит, работа оплачена. А теперь я тебе эти две бутылки дарю – по старой дружбе.

– У меня пока одна, – уточнил Мышкин.

– Обязательно купи вторую. Фортуна все видит.

– Не сомневайся! – пообещал Мышкин, повеселев. – Сегодня же.

– Верю. Кстати, посмотри диск очень внимательно. Там есть пара бонусов для тебя лично.

– Спасибо, век не забуду! – растроганно сказал Мышкин.

– А теперь дай, друг, на счастье лапу мне. Такую лапу не видал я сроду. Давай повоем вместе при луне на тихую и ясную погоду! [16]

– Повоем, Сережа, я – с удовольствием.

– Еще раз призываю: ни на шаг от инструкции. Иначе плохо будет. Мне тоже лет пяток могут дать. И не только за соучастие. А для удовольствия. Там, за бугром, русских хакеров ненавидят чуть меньше, чем белорусского батьку Лукашенко.

– Тогда… – несмело начал Мышкин, – Если все настолько серьезно, то какой тебе смысл мне помогать?

– Какой смысл, говоришь? – задумчиво повторил Ладочников.

– Конечно! Тут коньяка мало. Но консультацию квалифицированного специалиста, твою консультацию, я оплачу. Только не в один прием, – спохватился он. – Частями.

Ладочников посмотрел на него с сожалением.

– Дурак ты, Дима, дурак, хоть и без пяти минут доктор наук. Это у вас там в академии учат теперь, что всё на бабки надо сводить? Обижаешь, гражданин начальник… А если бы я к тебе с такой вот просьбой пришел? Ты отказал бы? Или стал намекать на бабки?

– Ну… на «хеннеси» я точно намекнул бы, – честно сказал Мышкин.

– Другое дело! Значит, зачем я влез в твое дело? Тут немного сложнее все… Скажу так, чтоб ты сразу понял. Я уже сейчас знаю, на что ты натолкнешься в базе данных фонда. И даже знаю, как отреагируешь. И скажу тебе честно, старая перечница: мне очень хочется, чтобы ты нарыл на огороде у Златкиса все, что можно. И даже больше, чем все. А главное, пристроил к делу. Чтоб труд мой не пропал. И твой.

Что-то защемило у Мышкина за грудиной, и так печально защемило, что он не нашелся, как и что ответить Ладочникову. Хоть он и освоил кое-как роль холодного циника, но сегодня не получилось. Защемило и в носу. Мышкин взял салфетку, которой Ладочников только что протирал монитор, высморкался в нее и швырнул в корзину.

– Спасибо тебе, старина, – с чувством сказал он.

– Благодарить будешь, когда получишь результат.

Тут Сергей Ладочников неожиданно помрачнел и затих, и вид у него был такой, словно он что-то взвешивал на невидимых весах в своей голове, но при этом знал, что весы врут, а других весов у него нет.

Дмитрий Евграфович ждал – внимательно и почтительно. Он думал, что Ладочников, конечно, скрытый психастеник, как большинство людей, занимающихся делом неясным, но требующим большого душевного напряжения. Понятно, Ладочников человек творческий, следовательно, плохо управляемый. Судьба таких людей – постоянно пребывать в зоне повышенной опасности, о чем они, как правило, не задумываются, потому что для них опасность – естественное состояние.

– Скажи мне, друг Дима, – заговорил Ладочников. – Какая категория социальных отношений, как принцип всей жизни, стала определяющей для нашего счастливого времени? Даю пять секунд на размышление.

– Не надо, – ответил Мышкин. – Я тоже думал над тем же. И вычленил две категории.

– Ну и?

– Предательство и безграничная жестокость к ближнему. И дальнему тоже. Вот две.

– Неточный ответ. Поправляю: не простое предательство, а тотальное . Предательство как условие существования общества и функционирования государства. Оно везде – в политике, в бизнесе, в дружеских и в семейных отношениях. Но самое отвратительное не это.

– Что может быть более отвратительным? – усомнился Мышкин.

– Сошлюсь на себя. Самое отвратительное в том, что состояние тотального предательства стало для нас привычным. Как и двадцатилетний непрерывный антисоветский и антисталинский вой демокрадов, либерастов и едросов. Оно не удивляет. Я уже не боюсь предательства отовсюду и от всех. Страх прошел, появилась привычка. И я привычно жду сволочизма каждый день со всех сторон. Но еще гнуснее то, что я чувствую себя тоже вполне готовым на предательство. И боюсь, что скоро совершенно перестану бояться предать кого-нибудь. И только когда думаю, что придется за все ответить на том свете, каким-то чудом еще удерживаюсь.

– На каком – на том? – Мышкин вспомнил разговор с Волкодавским.

Но Ладочников отмахнулся.

– Он у каждого свой, – ответил он и включил компьютер.

На мониторе появились две красотки – одна в черном, другая в белом. Прозвучали первые симфонические аккорды «Гренады» – великолепного шлягера Агустина Лары, мексиканца, сочинившего лучшую испанскую песню на все времена. Дмитрий Евграфович загорелся. даже стал подпевать:

Granada, tierra ensangrentada en tardes de toros;

Mujier que conserva el embrujo de los ojos moros,

De sueno rebelde y gitana, cubierta de flores

Y beso tu boca de grana jugosa manzana

Que me habla de amores… [17]

Ладочников кисло поморщился: у Мышкина совершенно не было слуха. Но он страстно любил музыку – такое нередко случается с «глухарями».

– Бог ты мой! – грустно восхитился он, когда песня затихла. – Как они танцуют! Сколько радости, сколько жизни, какая красота!

– Испанки! Они уже в утробе матери разучивают фламенко. И потом танцуют, как чертовки.

– Только не эти, – возразил Мышкин. – Тут не дешевка, не сельская самодеятельность типа Орбакайте или Аллегровой. Профессионалки явные.

– Точно! – подтвердил Ладочников. – Обе из балета Клода Пурселя. Почему ты так решил?

– Да потому, что я не вижу танца. Я его только чувствую – и все.

Он был совершенно прав: это тот уровень искусства, когда не видны ни автор, ни материал, ни исполнитель. Такая легкость дается каторжным трудом, плата за нее – растянутые и разорванные сухожилия и мышцы, раздавленные коленные мениски, но самое мучительное – страдания от постоянного голода и днем, и ночью. Лишние сто граммов веса могут уничтожить плоды многомесячных тяжких трудов.

– Кто сейчас для тебя спел, знаешь?

– В первый раз вижу. Правда, голосами немного напоминают певичек из дуэта «Баккара» – помнишь такой? Лет двадцать назад появились – две ослепительные звезды! Но как-то быстро исчезли. Правда, успели выпустить за три года шестнадцать миллионов пластинок.

– Это они и есть.

– Да ну? – изумился Мышкин. – Неужели? Ну-ка, еще раз.

– У меня еще четыре клипа есть.

– Крути!

И опять Дмитрий Евграфович взялся подпевать и даже подтанцовывать, щелкая пальцами, как кастаньетами.

– Не украшай! – поморщился Ладочников. – Пусть поют, как могут.

– Спасибо, друг! – наконец с чувством сказал Мышкин. – Будто в отпуске побывал! Или, еще лучше: словно мне машину бесплатно отремонтировали!

– Так нравятся?

– Неужели непонятно? – удивился Дмитрий Евграфович. – Нота бене, Серега: во всем их репертуаре только одна минорная песня. Только одна! Все остальное – мажор, богатейший шлейф положительных эмоций. Так бы и приволокнулся за одной… потом за другой… потом снова за первой.

– Скромности у тебя на десятерых.

– Верно подмечено! – подтвердил Мышкин. – Я себя частенько недооцениваю. Жаль, так и не удалось вживую увидеть этих… как ты их назвал? Испанских чертовок.

– Хочешь увидеть?

– Спрашиваешь!..

– Послезавтра они выступают в «Октябрьском», – буднично сообщил Ладочников.

Дмитрий Евграфович сначала онемел.

– Шутишь! – воскликнул он. – Или врешь!

– Не сейчас. Только почему-то с ними будет Лев Лещенко.

– Зачем им Лещенко? – удивился Мышкин. – Зачем им кузнец?

– Вот и узнай, – предложил Ладочников.

Он открыл свой бумажник и достал из него два билета.

– Вот. Дарю!

Дмитрий Евграфович опять сразу ничего не понял. До него дошло лишь тогда, когда Ладочников сунул билеты ему в карман халата.

– Постой, постой! – забормотал Мышкин. – А ты?

– Увы, не получается, – развел руками Ладочников. – Срочно ухожу в отпуск. Послезавтра буду очень далеко отсюда.

– Старик!.. – растроганно произнес Дмитрий Евграфович. – По гроб не забуду! Сколько я тебе должен?

– Нисколько. Мне тоже подарили.

– Ты даже не представляешь… – начал Мышкин.

– Представляю! – оборвал его Ладочников. – Извини, но я еще раз хочу возвратиться к нашим кошерным баранам из Женевы. Ты, действительно, осознал всю преступность наших с тобой намерений?

– Осознал, Сережа, осознал.

– Не сдашь меня?

– Как ты можешь… – обиделся Мышкин.

– А за миллион евро? Это не теоретический вопрос. Евро вполне реальные. Получить можно будет без труда.

– Разве я тебе дал повод так думать обо мне? – тихо спросил Дмитрий Евграфович.

– Пока нет.

– Как мне доказать, что…

– Никак! – отрезал Ладочников. – Уже не надо. Мне достаточно.

– Ты, наверное, что-то знаешь еще… что-то особенное, – неуверенно предположил Мышкин.

– Даже больше, чем нужно, – усмехнулся Ладочников. – Повнимательнее прочти все, что даст тебе моя Ёлка. И ни в коем случае не носи диск с собой. Лучше закопай где-нибудь в огороде, а все, что надо, держи в голове. Обрати внимание на «индекс-м».

– Какой индекс? Что за индекс?

– Сам догадаешься. Иди, у меня, в самом деле, совсем нет времени. Надо еще поработать – на тебя, между прочим. Мы, наверное, не скоро увидимся.

– Ты можешь дать запись твоей глушилки? – спросил Мышкин.

Ладочников, похоже, был готов к его просьбе, потому что немедленно извлек из кармана своего не очень белого халата мини-компакт.

– Пользуйся на здоровье. Да почаще! И пожелай мне счастливого возвращения.

– До скорой встречи.

Они, действительно, скоро встретились – живой с мертвым.

8. Питон и лиловый негр

Пройти от Ладочникова к патологоанатомическому отделению можно было только через вестибюль клиники. И Мышкин всегда старался проскочить его рысцой.

Здесь каждый день уже с семи утра, за два часа до открытия справочной, десятка полтора человек в страхе ждали результаты анализов. Беспощадный диагноз подтверждался не у всех, но с каждым месяцем несчастных становилось все больше. При плохой советской жизни, до победы демократии и частной собственности, на сотню всех заболевших приходился только один раковый больной. При нынешней жизни счастливой заболеваемость раком выросла в 12 раз. И каждый год, начиная с 1996-го, растет на 10–12 процентов. Рост – в геометрической прогрессии.

Конечно, цифры этого роста неверные. Больных на самом деле гораздо больше – в десятки раз. Огромное число заболевших просто не выявляется и не учитывается: советская система профилактики и раннего обнаружения опухолей уничтожена. Онкологическая помощь стала недоступной для восьмидесяти процентов населения. Весь медицинский потенциал сконцентрирован в нескольких крупных городах, куда невозможно добраться тем, кто живет в провинции, на селе и просто в глуши, где ни дорог, ни телефонов, ни школ, ни больниц. Их около 120 миллионов человек. Собственно, они и есть Россия.

Проклятый советский тоталитаризм заставлял своих граждан жить, размножаться, учиться, развиваться, творить, строить и богатеть – в первую очередь, духом. Деньгами – во вторую. Варварство, конечно. Зато просвещенная и насквозь процивилизованная демократия предоставила своим гражданам полную свободу умирать. Каждому в одиночку. И часто в страшных мучениях. Это их, граждан, добровольный выбор, лжет уже два десятилетия русское либеральное ворье.

На этот раз Мышкину не повезло. Его остановила молодая женщина лет тридцати. Она была здесь четыре дня назад, была позавчера, вчера и пришла сегодня.

– Дмитрий Евграфович, – сказала она дрожащим шепотом. – Я Мухина… Лариса Евгеньевна. Помните?

– Конечно, помню! Как не помнить! – бодро сказал Мышкин.

И это была правда. Потому что позавчера именно ей он подписал приговор.

– Я вас очень хорошо помню! Потому что вы – умница, вы держитесь молодцом, не впадаете в панику, не поддаетесь бессмысленным страхам и ни на секунду не теряете надежды. Я прав?

– Н-не знаю… Мне бы хотелось…

– Конечно, прав! – непререкаемо заявил Дмитрий Евграфович. – Я специалист и знаю, что говорю. Мне виднее со стороны. Так у вас и должно быть всегда, подчеркиваю: всегда! Даже в самых тяжелых и внешне безнадежных обстоятельствах. И совсем не обязательно связанных с нашей клиникой.

Глаза Мухиной наполнились слезами, но Мышкин все-таки добился, чего хотел: она улыбнулась. Его слова жадно впитывали все, кто оказался поблизости.

У Мухиной рак яичников, причем, обоих сразу – случай не редкий. Дмитрий Евграфович, глядя на ее измученное, заплаканное лицо с синими кольцами вокруг глаз, отметил, что страху не удалось уничтожить ее красоту. И жизненная сила в ней есть, может быть, немалая.

Он решил обмануть несчастную Мухину еще раз: пусть поживет надеждой лишние сутки.

– Мой ответ? Гистология? – тихо спросила она. – Готов? Уже три дня…

– Увы! Пока нет. Ничего пока нет. Не сердитесь. Работаем на пределе. И все равно не успеваем. Да-да! – поспешно воскликнул он, увидев, что она намеревается что-то сказать: – Понимаю: слишком медленно, но это лучше, чем спешка и врачебная ошибка. Как вы считаете? Я прав?

– Конечно, – проговорила Мухина.

– Рад, что вы меня понимаете! – теперь он говорил для всех вокруг. – Но даже сейчас, заранее, я могу вам сказать: каким бы тревожным и неприятным оказался результат, это еще абсолютно ничего не значит. Вернее, это не значит, что поставлена точка. Точка!.. Кто ее ставит? Я не знаю, кто ставит. Вы меня понимаете?

– Нет…

– Запомните раз и навсегда: даже самый точный и внешне страшный диагноз при нынешнем уровне медицины в подавляющем большинстве случаев на самом деле – совсем не точный и не страшный. Понимаете?

Она робко кивнула.

– Ничего вы не понимаете! – с хорошо наигранным раздражением заявил Мышкин. – Вы должны знать, как «Отче наш»: силы вашего и вообще человеческого организма беспредельны. Они поистине могущественны и способны творить истинные чудеса, особенно там, где медицина оказывается бесполезной. Не зря сказано, что Бог создал человека по своему образу и подобию.

Народ шумно вздохнул и придвинулся к Мышкину теснее.

– И часто я наблюдаю в своей практике – почти каждый день: чем больше на человека давит болезнь или другое несчастье, тем крепче он становится. И побеждает. Всё. И уничтожает ее, проклятую. Вот вам аналогия: чем больше вы будете варить куриное яйцо, тем оно будет жестче. А для того, чтобы открыть в себе эти чудесные силы, нужно только одно – ваше желание. Горячее желание! Нужно просто хотеть жить – и больше ничего. Все остальное придет само. Вы все это и без меня знаете. Тем более, повторяю, наука достигла немыслимых успехов. В том числе, и в нашей клинике, одной из лучших в мире. Да и вообще: мы излечиваем просто болезни, как и любые другие, которые еще недавно казались неизлечимыми. Между прочим, гипертония или аритмия, тоже до конца не излечимы. И они собирают печальной жатвы гораздо больше, чем канцер. Однако психически нормальные гипертоники и сердечники почему-то не впадают в панику и на кладбище не спешат. А спокойно и уверенно вступают в бой. Паника – самое опасное. Это конец сразу. Вы это, конечно, знаете не хуже любого врача. Паникер добровольно разоружается и сдается на милость победителя еще до боя. Но от этого победителя милости не ждите! Он признает только сопротивление. Вот и ваша цель – сопротивление! Ежедневное, ежечасное! Беспощадное, потому что и враг беспощаден!

Он вовремя остановился. Еще несколько слов такого пафоса и все испортит. Онкологические больные ищут и находят в любых словах медперсонала, от врача до уборщицы, несколько потаенных смыслов сразу. И всегда боятся, независимо от того, что слышат и видят. И никогда не верят словам надежды и утешения: считается, что врачи лгут им из гуманных соображений. Верят только приговору, подписанному Мышкиным. Между тем Мышкин был совершенно искренним: он сам наблюдал десятки случаев, когда безнадежные вдруг просыпались и сами, даже без врачей, побеждали рак.

– Так мне завтра приходить? – спросила Мухина.

– Завтра? – он поразмыслил. – Нет, завтра не надо. Завтра можете быть еще свободны. Приходите послезавтра. Ответ будет в справочной.

– Спасибо.

– Не за что. И хорошенько запомните то, что я вам только что сказал. На всю жизнь! Она у вас только начинается, и не надо ее отравлять страхами и паникой.

– На всю жизнь, – эхом отозвалась Мухина.

Промучившись с полчаса, Мышкин набросал примерный план будущего доклада о влиянии солнечной активности на онкологические патологии. Все, конечно, изменится, когда у него появятся факты. Но примерные ориентиры надо иметь уже сейчас. Еще посидел, скомкал написанное и швырнул под стол, в корзину.

Нет. Продолжит, когда нароет фактов из архивов Антиракового фонда. А вот со статьей для «Вестника патологии» больше тянуть нельзя. Да и работы часа на три, не больше. Весь материал давно собран, приведен в систему, расписан по карточкам, иллюстрации тоже готовы. Он мог давно закончить статью. Но дело стало из-за Литвака. Точнее, из-за литваковского питомца.

Дмитрий Евграфович включил компьютер и открыл файл с начатой статьей. Собственно, не было ничего, кроме названия «Внутричерепная онкогенная аневризма». Перетасовал карточки, выхватывая взглядом ключевые фразы. Пересмотрел иллюстрации – хорошие снимки получились с электронного микроскопа, в цвете, миллион оттенков. Жаль, что «Вестник» по уровню полиграфии остался в середине прошлого века – картинки печатает черно-белые. Впрочем, надо удивляться, что «Вестник» вообще выходит. Никому нет дела до издания, не способного быть рекламоносителем и потому не приносящего прибыли в деньгах. Хотя, строго говоря, прибыль есть, только единица измерения совсем другая – человеческая жизнь. Но, вздохнул Мышкин, пора привыкать, что самая большая человеческая жизнь дешевле самой мелкой долларовой купюры.

Мышкин снова глубоко вздохнул – три раза, закрыл глаза, легко вошел в состояние медитации и стал ждать. Сейчас в голову придет первая фраза. Она будет удачной.

Но вместо фразы, уже напечатанной, внутренним взглядом он увидел другую картину. На него с бешеной скоростью помчался электропоезд. Когда локомотив уже почти ударил его в грудь стальным кенгурятником, Дмитрий Евграфович вздрогнул и открыл глаза.

Плюнул с досады, очистил мозги от всех слов и образов. Взял под контроль дыхание, оно становилось все более редким и поверхностным и, наконец, почти остановилось. Он ждал фразу или образ. Но опять оказался в утренней электричке. И снова, с остановившимся сердцем, полетел из окна вагона прямо на бетонные шпалы и упал не на них, а на землю, только благодаря воздушному потоку, который следовал за поездом, словно за поршнем гигантского насоса.

«А чтоб вас!..» Дмитрий Евграфович решительно встал и зашагал по кругу, считая шаги. Средний шаг – метр двадцать. Через полчаса Мышкин прошел два километра. В голове так ничего и не появилось.

Открылась дверь, в комнату пролезла клюкинская борода.

– Ты знаешь, шеф, у нас событие, – шепотом сообщил он. – Какашка сбежал. Или украл кто – дай Бог вору здоровья и долгих лет жизни!

– Слава тебе, Господи! – с чувством отозвался Мышкин и, подняв глаза вверх, благодарно перекрестился. – Наконец-то услышал мои молитвы!

– Наши с Татьяной тоже услышал, – уточнил Клюкин. – Не всё тебе одному.

– А друг и хозяин гада что?

– В трауре. Но молчит. Потому он и засандалил спиртяги с утра, сразу двести. Ты не цепляйся к нему хоть на время. И сочувствие надо понатуральнее выразить, чтоб на нас не подумал.

Какашкой в ПАО называли небольшого африканского питона. Ленивого пятнистого гада откуда-то притащил Литвак на третий день после своего разжалования в заместители. Заявил, что питона зовут, как у Киплинга, и что его новый друг по имени Ка будет ловить крыс и других хищников, от которых не застраховано ни одно учреждение, где хранятся трупы. Клементьева тогда чуть с ума не сошла. Десять минут орала, как резаная, когда питон, отпущенный Литваком на пол, тут же неслышно подполз к ней – она мирно сидела за столом и заполняла эпикриз. И внезапно, с молниеносной скоростью и необычайной силой, обвился вокруг ее ног.

Клементьева потребовала от Литвака немедленно выбросить удава на улицу, и не просто куда-нибудь, а на трамвайные рельсы. И этим требованием она отныне начинала свой рабочий день. В конце концов, Литвак поддался и уступил, правда, частично. Клементьевой удалось добиться от Литвака лишь обещания, что он прекратит кормить гада живыми мышами и крысами в ее присутствии.

Никого питон, конечно, не ловил и ловить не собирался. Пришлось Литваку покупать ему живую еду в зоомагазине на Петроградской. Трех хомяков, или одной крысы среднего размера, или одной морской свинки ему хватало на неделю.

Мышкин и Клюкин тоже возненавидели питона. Гад хорошо чувствовал их ненависть. И никогда не позволял им нарушать границу запретной зоны. Питон определил ее радиус в два с половиной метра.

Мышкин, конечно, давно нашел бы способ выбросить проклятого змея. И даже вместе с Литваком. Несколько раз совещался с Клюкиным и Большой Бертой, но заканчивалось тем, что все трое решали еще немножко потерпеть. Им было жалко пострадавшего Литвака, который не только не замечал их сочувствия. Он вообще не допускал мысли, что кто-то может кому-то сочувствовать бесплатно.

Однажды Какашка исчез из ПАО. Сам. В тот день Мышкин и Клюкин признались друг другу, что до сих пор не понимали, в чем состоит большое человеческое счастье. Такой же праздник был и на душе у Большой Берты. Но он, как все хорошее, слишком быстро закончился. Через неделю Какашка появился – так же неожиданно, как исчез. Оказывается, он ходил прогуляться по канализации, выбравшись туда через фановую трубу в туалете морга. Вернулся вонючим, ленивым и явно сытым – известно, что в канализационной системе города живут полчища крыс. Вонь от удава сшибала с ног в радиусе десяти метров.

Мышкин заставил Литвака вымыть питона хозяйственным мылом и заявил, что держать змея в закрытом помещении да под замком – просто живодерство. Всем теперь ясно, что на свободе питону веселее. В канализационных трубах, общая длина которых больше пятисот километров, есть где разгуляться. Может, он там и подругу себе нашел. Лучше отправить его в канализацию навсегда. Литвак на это заорал: если с питоном случится какая-нибудь гадость, он точно будет знать, кто ее сотворил.

В отделении возникла атмосфера безысходности. Злоба к пятнистому гаду накапливалась все больше. Тем временем питон обнаглел. От жары он прятался в холодильнике – научился открывать его самостоятельно и выбрасывать содержимое наружу. Мог также часами сидеть в унитазе в засаде, поджидая личных врагов, и, дождавшись, неожиданно, со злобным шипением высовывал из горшка голову с открытой пастью и устрашающим раздвоенным языком.

Однажды Мышкин забыл запереть ящик стола, где хранил заготовки для той самой статьи в «Вестник патологии». Пообедав жирной морской свинкой, удав забрался отдыхать именно туда. И яростно отгонял Мышкина каждый раз, когда тот пытался получить свои материалы. А Литвак только беспомощно разводил руками и утверждал, что Ка после возвращения совсем отбился от рук и вышел из подчинения.

Питон не подпускал Мышкина к статье дней десять. Потом переселился в морг, и все поняли, что отныне здесь его суверенная территория. От внезапных его прыжков из гроба и страшного шипения в обморок падали санитары и родственники покойников.

Мышкин был в ярости, но снова дипломаты Клюкин и Клементьева удержали его. Клюкин вообще заявил, что в идиотскую ситуацию, тем более столь экзотическую, никогда не надо вмешиваться – будет только хуже. Появятся дополнительные и неожиданные враги. Она разрешится сама собой, когда ее развитие достигнет собственного предела. По-другому в жизни не бывает. Перед такой диалектикой Мышкин снова отступил.

Философ Клюкин оказался прав. Скоро о питоне заговорили в клинике – сначала персонал, а потом, что ужаснее всего, – больные. Теперь рассвирепел главврач. Сначала он колебался: а вдруг могущественный Златкис тоже любит питонов? Но, в конце концов, осознал, что над клиникой нависла нешуточная опасность потерять репутацию. Без надежды восстановить. И приказал Литваку сдать змея в зоопарк. Можно и в зоомагазин. Или продать по объявлению. На питонов, утверждал Демидов, сейчас большой спрос у богачей: они, бедняги, уже не знают, как еще себя развлекать. Наверняка и этот сбежал от какого-нибудь миллионера. А может, и от бандита, судя по поведению гада. У бандитов змеи давно в большой цене. Правда, большей частью ядовитые. По слухам, кобры, гадюки, гремучие и особенно очковые змеи – лучшие в мире телохранители, не сравнить с собаками и сотрудниками управления охраны президента. Но Литвак не поддавался, ссылаясь на то, что правила внутреннего распорядка не запрещают держать в клинике питонов.

Но и Демидов оказался тверд, сейфовая броня.

– В клинике останется кто-нибудь один, – наконец заявил он Литваку. – Или ты, или твой гад ползучий. Мало того, что ты всех пациентов нам разгонишь. Смотри на вещи шире и вспомни, что натворил предок твоего змия в райском саду! Как обманул несчастную женщину – праматерь человечества Еву…

– Хаву, – поправил Литвак. – Настоящее имя у нее – Хава.

– Да ради Бога! Не возражаю. Хава так Хава. Главное, что все прогрессивное человечество уже сколько тысяч лет из-за нее страдает. Через месяц доложишь, куда пристроил змея.

Но вот и трех недель не прошло, как питон снова пропал.

– Может, нам закрыть на время сортир? Заколотить досками, а бегать пока в лабораторию. Или на кухню. А фановую трубу забить наглухо, – предложил Клюкин.

Идея Мышкину показалась разумной.

– Только хороший предлог надо найти, чтоб воплей потом не было, – сказал он. – Авария канализации, например. Засор фановой трубы. Кстати, аварию списать можно будет на гада. Он и засорил. Собой.

У Клюкина загорелись глаза.

– Гениально! А конкретно как?

– Вот и пораскинь мозгами! Посоветуйся с водопроводчиком, пообещай налить сто граммов, а если поможет, нальешь двести, – велел Мышкин. – Теперь не мешай.

Спасибо Клюкину и питону: дело пошло веселей. Затрещала клавиатура – Мышкин печатал быстро, почти вслепую восемью пальцами.

«Онкогенные аневризмы (ОА) артерий головного мозга возникают в результате снижения резистивных свойств сосудистой стенки из-за инвазии в нее опухолевых клеток, как правило, метастатической природы. Они весьма редки. Если исключить относительно типичные аневризмы, обусловленные эмболией из миксом сердца, то в литературе имеются лишь единичные описания ОА. Из 9 известных нам случаев внутричерепных ОА, связанных с метастазами злокачественных опухолей, 5 верифицирована хорионэпителиома, причем все больные были женщинами, в 3 обнаружен рак легкого, в 1 гистологическая принадлежность опухоли не установлена.

Как правило, ОА головного мозга возникают в периферических артериях и не достигают больших размеров. При этом если ОА обусловлены метастазированием промежуточной опухоли типа миксомы, то для них характерны медленный рост, значительное коллагенообразование в стенке артерии, множественность и отсутствие склонности к разрывам. Злокачественные опухоли, напротив, вызывают единичные, быстро развивающиеся аневризмы, которые не сопровождаются сколько-нибудь значимым синтезом коллагена и имеют тенденцию к разрыву…»

Он писал с абсолютно пустой головой, на внутреннем автопилоте, не задумываясь и не останавливаясь, сразу набело и очень хорошо. Такой легкости завидовали многие коллеги Мышкина. Он кивал, таинственно отмалчивался, хотя никакого секрета тут не было: такие легкость и точность возможны только после длительной и тщательной подготовительной работы.

«Учитывая редкость ОА, малоизвестные особенности их патогенеза, клинического течения и морфологии, приводим собственное наблюдение.

Больной 22 лет, студент, за 40 дней до смерти перенес правостороннюю орхидэктомию по поводу предполагаемой водянки…»

Отключившись на десять минут, он снова просмотрел текст освеженным взглядом. Нет, скучновато как-то. Не очень убедительно. Скрепки, что ли, мешают мозгам нормально работать?

Он осторожно потрогал их. Алюминий, конечно. Есть сведения, что именно окись алюминия вызывает болезнь Альцгеймера. Надо их снять. Завтра. Может, подождать до завтра и потом дописать?

Он услышал, что санитары внесли покойника, и вышел посмотреть.

Санитаров сопровождал Толя Клюкин. Подмышкой он держал историю болезни и как-то странно поеживался. Вид у него был необычный – испуганно-удивленный.

Мышкин глянул на покойника и тоже удивился. Покойник был черным. То есть, он был негром, но не совсем черным, а серо-фиолетовым. Вот, значит, как меняется у них пигментация после смерти. Это был первый негр в практике Дмитрия Евграфовича.

– Скорбный лист – сюда! – приказал он Клюкину. – Вскрывать буду я! Посмотрим, на самом ли деле у негра так темно в желудке, как говорят в народе.

– Не про желудок в народе говорят! Про другое место, – поправил Клюкин.

– Какое?

– Звучит так: «Темно, как у негра в… анусе».

– Анус тоже проверим, – пообещал Мышкин. – От кого он?

– От Барсука. Но до этого лежал на ХТ [18] .

– А Демидов зачем брал? Оперировал?

– Нет.

– Странно.

– А не все ли нам равно?

– Это ему, черному, все равно. А ты, Сигизмунд, если хочешь стать специалистом, должен усвоить главное в нашей профессии. Мы здесь – НКВД. Все должно быть под нашим контролем. И под твоим, значит, тоже. И все врачи должны знать об этом и тебя бояться. Так же, как меня.

Клюкин сверкнул своими цейсовскими объективами и ухмыльнулся.

– Боюсь, шеф, другого: никто нас не боится и не собирается.

– Литвака наслушался?! – рявкнул Мышкин. – Нашу профессию пока никто не отменял. И не отменит. Выгружай африканца на мой стол.

– Незачем, – ответил Клюкин. – Невскрываемый. Наложен на африканца секвестр.

– Плевать! – заявил Мышкин. – Его обязательно надо вскрыть. Ты думаешь, это труп? Нет, Клюшка ты наша, перед нами не труп. Перед нами – самый настоящий подарок судьбы: негры очень редко болеют раком. Почему – никто не знает. Я должен посмотреть, что у него внутри.

– Здесь все, – Клюкин положил на стол Мышкину историю болезни и снова уставился на негра. – Какой у него, однако, странный цвет кожи… Лиловый какой-то.

– «Лиловый негр вам подает манто», – задумчиво пропел Мышкин. – Вертинский раньше нас всё знал, всё видел…

Итак, Нгомо Йохимбе, второй секретарь консульства Уганды, сорок четыре года. Попал по скорой помощи по причине невыносимых головных болей. Томограф показал опухоль затылочной части мозга. Mts [19] в подмышечных лимфоузлах. Назначена ХТ, цитоплазмид внутривенно на три недели, после чего второй секретарь ослеп. Видно, потому Демидов и забрал его из терапии – решился на операцию отчаяния, но не успел. Смерть оказалась проворнее. Через два дня после перевода в хирургию, Нгомо отправился в места счастливой африканской охоты. Непосредственная причина смерти…

– Чтоб вас черт побрал, холеры! – выругался Мышкин и плюнул на пол. – Опять!

Непосредственная причина смерти – внезапная остановка сердца. На яремной вене у негра свежий след шприца. Адреналин, что ли, вливали? В эпикризе о реанимационных мероприятиях – ничего. Верно, не успели дописать. Да и кому это сейчас надо? Зато есть знакомая приписка: «Вскрытие не проводить, согласно последней воле покойного как действие, несовместимое с его религиозными воззрениями». Только почерк не Демидова. На сукинский больше похож, он мастер на такие идиотские фразы.

– Что-то зачастили у нас эти воззрения…

И позвонил заместителю Демидова по науке доктору Грачевскому.

– Владимир Викторович, – спросил он, вот у меня тут негр из Конго, консул…

– Из Уганды, наверное? – поправил Грачевский. – Из Конго вроде никого не было. Второй секретарь консульства?

– Именно! Скажи, пожалуйста, какие у него нынче религиозные воззрения?

– Нынче? Разве он сам тебе не сказал? – хохотнул Грачевский.

– Какие были воззрения? – невозмутимо уточнил Мышкин.

– А на кой тебе дьявол?

– Вот у меня тут написано: не вскрывать негра, вера у него такая. А какая?

– Да тебе-то что? – удивился Грачевский. – Не хочет покойник, чтоб его трогали, значит, не трогай. Не все ли нам равно – католик он, мусульманин или африканский колдун?

– Он-то сейчас ничего не хочет, – не согласился Мышкин. – Наверное, и против вскрытия возражать не стал бы.

– Дима, не хулигань! – посоветовал Грачевский. – А вдруг он из каких царьков? Или королевской семьи?

– А разве в Сомали королевство? Или в Конго?

– Какая разница, что там в Сомали! Вдруг у него родственники колдуны какие-нибудь. Превратят тебя в зомби и никого в жизни тебе больше вскрывать не придется. Самого вскроют. Из любопытства.

– Он завещание оставил? Нотариуса вызывали? – продолжал допытываться Мышкин.

– Ты вторгаешься в область, лежащую за пределами твоей профессии и служебных обязанностей, – охладил его Грачевский. – Завещание и прочее – дело юристов. А мы знаем одно: не хотел мужик, чтоб его резали – лучше от греха подальше. Еще засудят нас потом. Или международный скандал вызовешь.

– Как это для меня ни печально, но ты совершенно прав, – вынужден был согласиться Мышкин.

В открытую дверь просунулась клюкинская борода.

– Из консульства приехали, – сообщил он. – Забирать лилового.

– Негры?

– Нет, двое белых. Русские.

– Отлично! Зайди сюда, – приказал Мышкин. Он плотно закрыл за Клюкиным дверь и тихо сказал: – Толя, все-таки я не могу упустить такой случай.

– Ой, шеф, боюсь… – зашептал Клюкин. – Эти негритянские вуду… Они такое наколдуют!

– Я, чтоб ты знал, абсолютный атеист! – решительно заявил Дмитрий Евграфович. – Скажи, чтоб полчаса подождали. Все сделаю аккуратно. Мне всего пяток срезов надо. Никакой вуду не заметит.

Он справился за восемнадцать минут.

– Вскрытие я не делал, брюхо не вспарывал, крышечка в черепе совсем маленькая, сам и зашил – красота, никаких подозрений не будет. По крайней мере, сегодня, – сообщил он Клюкину, укладывая стекла со срезами в ящик стола. – А ты вообще ничего не видел. Или все-таки видел?

– Не видел, – подтвердил Клюкин.

– Вот за это я тебя и ценю, – похвалил Мышкин, перелистывая историю болезни и бегло просматривая.

Ничего интересного. Правда, на странице назначений глаз машинально отметил что-то. Пролистав историю почти до конца, он вернулся к той странице, где что-то такое мелькнуло. Вот оно: «indеx-m». Пора наконец, выяснить, что это за индекс.

Негра унесли два здоровых мужика с перекошенными мордами. Оба так и шныряли глазами по сторонам, верно, ждали нападения мертвецов. Мышкин сладко потянулся и снова взялся за статью.

Но, в голове непонятно откуда всплыло: «Конечно… конечно, древнеегипетские жрецы… так, жрецы… служители культа Ра – Бога Солнца… А при чем тут Бог солнца? Нет, запишем фразу, она вообще здесь безо всякого смысла, но записать надо…» И тут в мозгу у него словно кран слетел с резьбы – хлынул поток информации. Мышкин схватил карандаш, стопку бумаги и на полном автомате стал быстро записывать начало доклада о солнечной активности.

– Немножко интрижки подпустим, – бормотал он, принимаясь за десятую страницу. – Кто сказал, что научные тексты не могут быть такими же увлекательными, как детективы? Еще как могут… потому что самая настоящая драма в жизни только одна – драма идей. Ну, что там получилось?

И медленно стал перечитывать текст, четко выговаривая шепотом каждую фразу.

Донесся посуды. Значит, Клюкин уже налаживает сервиз «Морганатический» – от слова морг.

– Тащи шефа! – послышался голос Литвака.

– Сам придет! – возразил Клюкин. – Полиграфыч! – крикнул он.

Мышкин не ответил: перед ним возникла классическая задача для Буриданова осла. Писать дальше? Пойти пьянствовать?

Он давно усвоил, что процесс творчества – это всего несколько мгновений. Все нужное проносится в мозгах за доли секунды. Секрет лишь в том, чтобы эти секунды охватить внутренним взглядом, разложить спрессованную информацию на слова и записать. За несколько часов. Или за несколько дней. Или месяцев. И только дурак пренебрегает драгоценными в жизни мгновениями, каждое из которых уже никогда не повторится.

С другой стороны, ничего в голову ему сейчас больше не приходит. Так что же – писать дальше? Или пойти пьянствовать? Писать?.. Пьянствовать?..

– Писать, Дмитрий Евграфович! – решительно сказал себе Мышкин.

– Дмитрий Евграфыч! – дверной проем заняла фигура Клементьевой.

– Ась? – приложил он ладонь к уху. – Чяво тябе?

– Вас ждем.

– Давно?

– Да уж минуты две.

– Любимого шефа и два часа ждать – радость и счастье.

– Подождать? Рискуете, – предупредила Большая Берта.

– А что там такого рискованного?

– Буженина.

– Из лавки?

– Моя.

– Как же ты посмела скрывать от меня главное, несчастная? – вскричал Мышкин, бросил авторучку и отодвинул Клементьеву в сторону.

– Ничего я не скрываю…

Но Мышкин уже был за столом.

– Дай-ка мне тот, крошечный, – попросил он Клюкина, указывая на ломтик буженины величиной с ладонь и, закрыв глаза, медленно, с наслаждением разжевал его.

– Ах, Даниловна. Даниловна! – печально проговорил он. – Какая баба пропадает! Ослепли мужики все вокруг, до единого. Но ты все равно в девках не засидишься! Хоть и большая уже… Сколько годков тебе? Сороковник есть?

– Тридцать восемь, – застенчиво призналась Большая Берта.

– Врешь поди.

– Тридцать восемь и одиннадцать месяцев, – призналась Клементьева. – Да ведь вы все знаете.

– Ничего не знаю, коль спрашиваю. Больше тридцати тебе никто не даст. Вот и меня ввела в заблуждение твоя удивительная моложавость. Ты никогда не состаришься.

– Так ведь сорок скоро…

– Сорок – самый сладкий в твоей жизни период. Молочно-восковая спелость. И тянется он где-то до восьмидесяти лет. Так что сладко будет и тому, кому разрешишь себя распробовать. Только чтоб не врач! И тем более, не патологоанатом!

У Большой Берты порозовели мочки ушей.

– Вы очень коварный, – с легким кокетством сказала она. – В краску меня вгоняете.

– Конечно! – признал Мышкин. – Вижу по мордасам. Ты у нас в Смольном институте училась, грубых слов не знаешь, привыкла к изящному обхождению. Помнишь чеховский рассказ о девице, которая боялась выходить на улицу?

– Почему боялась? – поинтересовался Клюкин.

– Потому что на улице полно голых мужчин!

– Это где ж такая улица? – удивился Клюкин.

– Вот и ей говорят: откуда она взяла? Они на улице все одетые! Барышня возражает: «Это они снаружи одетые. А под одеждой – все голые». Тем не менее, Клементьева, сообщаю тебе твое будущее: уже в этом году ты выйдешь замуж. За иностранца. Может быть, за негра или китайца. Или за бушмена.

– Скажете тоже! – теперь у нее пылали щеки. – Вы и в прошлом году мне обещали, и в позапрошлом.

– А чего же ты в таком случае не вышла? – удивился Мышкин. – Или уже развелась?

– Никто не звал.

– Придурки не звали. В прошлом и позапрошлом умные не пересекали твою тропинку. Пересекут в этом. Спорим? На бутылку коньяка?

– Спорим! – храбро подхватила Клементьева.

– Ну и дура! – добродушно заявил Мышкин. – Считай, твой коньяк у меня в кармане.

И добавил примирительно:

– Мне, Танечка, еще пятнадцать минут надо. Сейчас вернусь. Начинайте без меня.

Он вскочил и вприпрыжку побежал в кабинет. Просидел пятнадцать минут, но без пользы. Ничего из вдохновенных секунд на этот раз восстановить уже не удалось.

9. Спор о Сионе. Иудей Пушкин

Тем временем голоса в соседней комнате становились громче.

– Вы должны… Вы все должны рано или поздно признать… – с пьяной настойчивостью утверждал Литвак. – Лучше раньше, для пользы… общей… Признать, что мы – самая одаренная и умная нация на свете.

«А чтоб тебя, холера взяла!.. Опять за свое», – плюнул в корзину для бумаг Мышкин.

– Да, Жириновский в зомбоящике что-то такое тарахтел, – отозвался Клюкин. – Только я ничего не понял. Хоть бы ты, что ль, просветил. Как у тебя, кстати, с доказательствами?

– Они тебе так сильно нужны?

– Да неплохо бы. Чтоб все по науке. Привычка, знаешь.

– Доказательства, Сигизмунд, – на каждом шагу. Их есть у меня , как груш на деревьях! Налей-ка, и я выдам тебе вагон доказательств.

Звякнуло стекло, в тишине Мышкину показалось, что он слышит, как челюсти Литвака перемалывают домашнюю буженину с чесноком.

– Слушай первое доказательство, – откашлялся Литвак. – Мы, евреи, – самые сильные в мире шахматисты. А уж в России и подавно. Все… ну, почти все чемпионы мира по шахматам – евреи. Почему? Да потому, что у нас мозги особые. Элитные. Никуда не денешься – раса такая. Согласен?

– Конечно! – с воодушевлением заявил Клюкин. – Алехин, Чигорин, Карпов, Смыслов… Все евреи. А еще Хосе Рауль Капабланка-и-Граупера. И Вишванатан Ананд. И Нона Гаприндашвили из Грузии.

– И эти тоже? – неожиданно удивился Литвак. – Конечно: Алехин и Карпов, Смыслов… А про Капабланку и Ананда я и не знал… Видишь, правда всегда вылезет. Сволочи антисемиты, что они нам столько лет впаривали!

Раздался жуткий смех Клюкина – пронзительный, переходящий в вой. Потом грохот.

– Что ржешь? – недовольно спросил Литвак. – Стул сломал. Вставай, нечего валяться: неуважение оказываешь. Мне лично.

– Это… это… – задыхался Клюкин и наконец еле пискнул: – Это был настоящий погром!.. Проклятые антисемиты!

Тут подала голос Большая Берта.

– Жень, ты, конечно, прав. Я с тобой полностью согласна. Чемпионов по шахматам среди ваших и я знаю. Таль, кажется, Ботвинник, Корчной еще… А сейчас среди заграничных чемпионов есть ваши?

– Клюкин же тебе только что сказал! – возмутился Литвак. – Капабланка, Ананд.

– Так ведь сто лет с тех пор. И дурит он тебя, как ребенка, а ты даже не соображаешь… Сейчас есть?

– Роберт Фишер, американец. Не слыхали?

– И слышали, и читали, – поспешил заверить Клюкин. – У меня даже вырезка интервью есть. Там он до такого договорился!.. Дескать, все евреи – грязные ублюдки, придумали холокост, захватили все деньги на земле. И власть захватили! Гитлера, говорит, на них нет. Каков наглец, а? А ведь у него мать – еврейка.

– Да, – согласился Литвак вполне добродушно. – Ты абсолютно прав: наглец, как минимум. И за это ему полагается пульсей де-нура .

– Водка такая, что ль? Кошерная?

–  Пульсей де-нура , – внушительно сообщил Литвак, – на арамейском означает «удар огня». Самое древнее и самое страшное еврейское проклятие. Раввины запретят Фишеру ходить в синагогу. А может, уже запретили. Значит, скоро сдохнет.

– А если человек неверующий? Если Фишер неверующий? Плевать он хотел на проклятия ваших раввинов.

– Э, нет, не скажи! – энергично возразил Литвак. – От пульсей де-нуры даже Ицхак Рабин умер. Председатель Совета Министров Израиля.

– Может, это Шимон Перес умер? А Рабина вроде убили. Замочил его в сортире эсеровский боевик. Азеф, кажется? Или Фаня Каплан. Она, точно!

– Ицхака Рабина убил хасид [20] Игаль Амир, – неожиданно подала реплику Большая Берта. – Только не в сортире замочил, а прямо на улице, в толпе.

– За что его так? – огорчился Клюкин.

– Было за что, – ответила Клементьева. – Рабин собирался вернуть арабам территории, захваченные евреями, и тем покончить с войной. Но с Рабином покончили раньше – свои же. Его преемник Ариэль Шарон попытался продолжить дело Рабина и тоже получил удар огнем: внезапно помер. Якобы сам.

Наступило долгое молчание. Клементьева всех потрясла своей осведомленностью.

– Да, похоже, ты все-таки права: Перес сам по себе умер, – наконец отозвался Литвак. – Вернее, еще не умер. Но если будет себя вести как Рабин и Шарон, тоже сдохнет. От пульсей де-нуры никто не спасется.

– Конечно! – согласился Клюкин. – Особенно, если приставить ствол к затылку. А если я не верю в вашего Иегову? То есть, в общего Бога верю, но по-православному? На меня тоже ваша пульса подействует?

– Не спасешься.

– И ты веришь в силу этой пульсы?

– Конечно! – сказал довольный Литвак. – Я же настоящий еврей.

– Неужели не пустят Бобби Фишера в синагогу?

– Не пустят! – убежденно заявил Литвак.

– Поздно, – заявила Большая Берта. – Уже помер Бобби. В Исландии.

– Доигрался – сама видишь. Наливай! – приказал Литвак Клюкину.

– Может, все-таки шефа дождемся?

– А если он к утру явится? – резонно возразил Литвак. – Там еще литров десять, я проверял. Ему хватит.

Зазвенела реторта, звякнули рюмки. Затем послышался шлепок – словно ладонью по лысине.

– Что лапы распустила? – с набитым ртом выговорил Литвак. – У меня буженина могла изо рта выпасть!

– Оставь шефу, – твердо сказала Клементьева. – Ты от скуки жрешь, а он с утра голодный.

– Иначе я главному раввину Берл Лазару донесу, что ты свинину жрал, – весело пригрозил Клюкин.

– Ну ты и гад… – начал Литвак.

– Еще что-нибудь расскажи, – перебила его Большая Берта. – Я вся такая заинтригованная, – игриво добавила она.

«Молодец, – одобрил Мышкин. – Чтоб пасть у него была занята».

Ошибся Мышкин – мозги у Литвака еще работали.

– Рассказывать? – переспросил он. – А вы тем временем ветчину сожрете.

– Но она же не кошерная! – удивился Клюкин.

– Волнуешься за меня? Спасибо, друг! Ничего страшного: я сам решаю, что кошерное, а что трефное! – отбрил Литвак. И без перехода: – А литература? Какая национальность больше всего вложилась в русскую литературу? Молчите? Нечего сказать? То-то же.

– Полностью с тобой согласен! – заявил Клюкин. – Один Лев Толстой чего стоит! Я слышал, что его настоящая фамилия Рабинович. Лейба Николаевич Рабинович.

– А кто еще? – спросила Клементьева.

– Пушкин! – крикнул Клюкин.

– Ничего ты про Пушкина не знаешь! – снисходительно заметил Литвак. – Кто у него был прадед по материнской линии? А?

– Арап Петра Великого, – выпалил Клюкин.

– Вот – ты сам сказал! – удовлетворенно отметил Литвак. – Араб – уже семитская раса. Ты близко подошел к правильному ответу. Иди дальше!

– Семитских рас не бывает! – возразил Клюкин. – Бывают семитские языки.

– Если быть точнее, – не обращая на него внимания, продолжал Литвак. – Пушкин даже не араб, а эфиоп. А какая религия у эфиопов?

– Какая?

– Иудаизм!

– Вона как! – присвистнул Клюкин. – Значит, Александр Сергеевич Пушкин – еврей? Точнее, иудей?

– Молодец, делаешь успехи, – похвалил Литвак.

– А может, он вообще был хасидом?

– Не исключено.

– Так может, у него настоящая фамилия – Пушкинд?

– Это было бы правильнее, – согласился Литвак.

– И все Пушкины четыреста лет на самом деле были Пушкинды?

– Ты умнеешь прямо на глазах.

– А вот в энциклопедии сказано, я сам читал, – не унимался Клюкин, – что в Эфиопии пятьдесят процентов населения – христиане и сорок семь – мусульмане. И только полтора процента – негры, то есть, чернокожие евреи. Их в Израиле за людей не считают. Потому что они не знают Талмуда и не хотят знать. Значит, и Пушкинды не знали. Какие же они тогда иудеи?

– В какой это энциклопедии сказано? – с подозрением спросил Литвак.

– В Большой Советской.

– А-а-а, – протянул Литвак. – В советской… Там что хочешь могли написать.

– И в Еврейской энциклопедии тоже самое! Сам читал, – настаивал Клюкин.

– Значит, плохо прочитал. Или не понял.

– Тогда почему Пушкинды четыреста лет не в синагогу ходили, а в церковь?

Литвак откашлялся.

– Ты меня перестаешь радовать, Толик. Ни хрена ты не понимаешь в религиях. Как и все вы. Мы вам Бога дали, а вы как были неблагодарными гоями, так и остались.

«О! – удивился Мышкин. – Что-то новенькое».

Он решительно сунул рукопись в ящик стола и запер на ключ.

– А вот и я, – пропел он, садясь за стол. – Спасибо, что дождались.

Однако рюмку он отодвинул в сторону.

– Я собрал вас, господа, – начал Мышкин загробным голосом, – чтобы сообщить пренеприятное известие.

– К нам едет ревизор! – крикнул Клюкин.

– Как ревизор? – подхватила Большая Берта.

– Как ревизор? – отозвался Клюкин. – Инкогнито?

– Ну… не совсем ревизор, – уточнил Мышкин. – Даже хуже. Сегодня Барсук мне заявил, что у нас не патанатомическое отделение, а кабак.

– А то мы не знали! – хохотнул Клюкин.

– Приказал закрыть лавку. Иначе, говорит: «Сам закрою!» Спирт, сказал, отберет на днях. Будем бегать за каждой рюмкой к начмеду.

Все притихли, недоверчиво переглядываясь. Наконец Клюкин произнес с укором:

– Нельзя шутить со святыми вещами, гражданин начальник. Скажи правду, что ты на самом деле от нас хочешь?

Но Мышкин печально покачал головой.

– Но это и есть правда. Твердо сказал – отберет спирт. Я его боюсь.

– Да он с катушек соскочил! – возмутился Литвак. – Как это – забрать спирт из морга! Что про нас люди скажут?

– Смеяться будут, – вздохнул Мышкин. – В лучшем случае посочувствуют. Да и с чего о нас кому-то говорить? Ты же сам утверждал, Евгений Моисеевич, что никому ты не нужен. И я тоже никому. В этом мире всех и каждого волнует только его собственное психическое состояние. Теперь я полностью разделяю твою точку зрения.

Реплика осталась без ответа. Клюкин и Большая Берта только вздыхали. Литвак что-то злобно бормотал себе под нос.

– А теперь – внимание! – приказал Дмитрий Евграфович. – У нас есть уникальный шанс избежать холокоста в патанатомическом отделении.

– Какой? – с надеждой спросил Клюкин.

– Вся проблема не в нас, не в спирте и не в алкоголизме нашем, в таком привычном и любимом…

– В чем же? – робко спросила Клементьева.

– В территории! – заявил Мышкин. – Не та у нас территория. Нужно просто перейти на другую. Обсуждение темы прекращаю! – поспешно добавил он, увидев, что Литвак открыл рот. – Информацию принимаем к сведению, а завтра, или когда там, обсудим. Правда, толку не будет. А теперь, Женя, отодвинься от свинины.

Дмитрию Евграфовичу, как всегда, понадобилось ровно семь минут, чтобы убрать полкило буженины – Клюкин, по давней традиции, засек время. Закурив клюкинский фальшивый «парламент», Мышкин нехотя, лениво, как бы между прочим, спросил Литвака:

– Женя, скажи мне, пожалуйста… Отчего ты такой антисемит? Родили тебя таким? Или по убеждению?

Спирт, который Литвак в это момент вливал в себя, фонтаном вылетел наружу. Он схватил себя за горло и зашелся в удушливом кашле. Мышкин терпеливо дождался, когда Литвак придет в себя.

– Все-таки ответь, мне очень интересно. И публике тоже.

– И публике – да! – сверкнул линзами Клюкин.

Наконец Литвак выдавил из себя сипло:

– Кто? Кто антисемит? Я антисемит?

– Ты, Женя. Именно ты, – ласково повторил Мышкин. – Махровый. И вдобавок юдофоб – вообще пархатый. Остался тебе пустяк – записаться в национал-социалистическую партию и гордиться, что вождем-основателем ее был Гитлер вместе с педерастами Ремом и Штрассером.

Литвак вылупил глаза.

– Атас! – завопил Клюкин. – Шары вылезают!

– Вылезают! – подтвердил Мышкин.

– Выпадают, – эхом отозвалась Большая Берта.

– Ты что лепишь, лепило? – с угрозой начал Литвак.

– Говорю тебе со знанием дела и с глубокой грустью, – по-отечески мягко возразил Мышкин. – Первый раз в своей долгой жизни я встречаю еврея, который так ненавидит собственный народ. И хронический алканавт к тому же. Разве можно настоящему еврею так пить? Про свинину вообще не говорю.

Литвак пыхтел, раздувая ноздри, как жеребец после забега. Молча схватил реторту, отпил из горла, отдышался и неожиданно усмехнулся.

– Юмор у тебя, блин… Как может еврей быть юдофобом? Или антисемитом?

– И ты еще спрашиваешь? Меня? – удивился Мышкин. – Ведь это ты юдофоб, а не я. Сам должен знать.

– Как так можно?

– Да очень просто! – пояснил Мышкин. – Чтобы стать антисемитом, точнее, антиевреем, нужно постоянно делать все, чтобы вызвать у людей неприязнь к себе и к своим соплеменникам. В этом смысле ваши расисты не лучше немецких или русских. Разве что до строительства нового Освенцима не дошли. Но дойдут, думаю. А расплатится, за все, как всегда, народ.

– Что ты знаешь о народе? – с презрением спросил Литвак. – Какой народ? Тот, что у нас в холодильнике уложен? Тогда – да! Он такое наговорить может…

– Отвечаю. Вот я русский человек. И я не юдофоб, ты это давно заметил. И я потому так о себе говорю, что не хочу, чтобы евреи, нормальные люди, а не ворье типа Абрамовича с Березовским, уезжали из России. Из единственной страны на земле, которая их никогда не уничтожала. Морды, может, и била иногда – для их же пользы, когда слишком они наглели и упивались своей исключительностью. Но заметь: ариизацию, как в цивилизованной Германии, лапотная Россия не проводила никогда. Россия не сжигала вас в печах Аушвица. Не расстреливала в Бабьем Яре или Саласпилсе. Не изгоняла за границу, как это делали Испания, Англия, та же Германия – страны, которые вы любите больше России… Наоборот, дала не только жить, но и процветать. Она же единственная спасла вас от гитлеровского «окончательного решения еврейского вопроса». Мало того, сделала всё и даже больше, чтобы у евреев появилось свое государство. Если бы не товарищ Сталин, чёрта с два англичане разрешили бы создать Израиль. Особенно возражал тогда самый богатый в мире еврей барон Ротшильд. Своих рассеянных по миру соплеменников он гробу видать хотел, а не в Израиле. А ведь именно в России, которую они, далеко не все, конечно, сейчас так презирают и грабят, им выпала уникальная счастливая судьба. И русская родина им нужна больше, чем какая-либо другая.

– С чего бы это? – хмыкнул Литвак.

– Да с того, идиот, что русский рядом с евреем или, точнее, вместе с ним составляют гениальную пару! Что может быть лучше: безграничный полет творческой мысли русского в сочетании с логикой, организованностью и умением просчитывать все наперед еврея. Пожалуйста: Арзамас-16, где русские с евреями за фантастически короткий срок сделали немыслимое – атомную бомбу. И это в совершенно разрушенной стране! Курчатов, Сахаров, Харитон, Черток… А теперь представим, что вместо Харитона в атомный проект пришел… да хотя бы Чубайс. А вместо Бориса Чертока, другой Борис – Немцов. Или Березовский.

– Сладкая мечта, шеф! – печально прошуршал бородой Клюкин. – Такая же утопия, как город Солнца Кампанеллы! О, если бы так оно и случилось!.. – горестно вздохнул он. – Бога молил бы денно и нощно, чтобы Берия их взял на работу!

– Они бы такого натворили!.. – подала голос Клементьева.

– Вот именно! – закричал Клюкин. – Натворили! Для начала разворовали бы уран. И тогда случилось бы всем нам счастье: Берия расстрелял бы эту банду. Ах, мечты, мечты…

– Я достаточно точно объяснил? – спросил Мышкин у Литвака. – Чтоб ты навсегда меня правильно понял, добавлю: не бывает плохих народов. Бывает плохое воспитание.

Литвак снисходительно усмехнулся и погрозил Мышкину пальцем:

– Э, нет! Шалишь! Мы – богоизбранный народ, и ты это тоже хорошо знаешь.

– Конечно, знаю, – неожиданно согласился Мышкин. – И, в отличие от тебя, правильно понимаю. «Богоизбранный» – сиречь избравший единобожие. Так это надо понимать. Возможно, евреи первыми на Ближнем Востоке отказались от многобожия. Потом остальные подтянулись – будущие христиане, мусульмане… А почему нет? То есть не Бог избрал евреев, а они его. Это очень интересный подход, правда? А, Литвак?

– Антисемитский подход – интересный? – возмутился Литвак. – У кого ты его взял? У профессора Шафаревича? У генерала Макашова?

– Сейчас я тебя удивлю. Впервые на эту мысль я натолкнулся в мемуарах одной интересной тетки. Между прочим, еврейки. Чистокровной.

– Предательница еврейского народа! – фыркнул Литвак.

– Конечно! Фамилия ее Меир, в девичестве – Мабович. Звали Голда. Родом из города Киева. Знаешь такую? Слышал?

Литвак запыхтел, глаза медленно полезли наружу, но ничего сказал.

– Кто ее не знает! – отозвался Клюкин. – Выдающаяся баба. Мать Израиля.

– Да, одна из основательниц современного Израиля. Была министром иностранных дел в правительстве Бен-Гуриона, потом премьер-министром, послом в СССР… Вот из ее книги «Моя жизнь» я и вынес убеждение, что у Бога все народы – его родные дети. Всех Он любит одинаково, как любой родитель любит своих детей. А если это не так и на самом деле, как ты говоришь, Он любит только один народ, которому он дал право грабить, убивать и держать в рабстве другие народы совершенно безнаказанно, то это не Бог, а козел и сучья лапа! Потому что у него этика серийного убийцы, маньяка, кровосмесителя и педофила!

– У меня на этот счет другая информация, – совершенно трезвым голосом спокойно возразил Литвак. – Она не совпадает с твоей.

– Поделись, будь другом. Откуда?

– Из Библии! Священная книга для евреев. И для христиан тоже, что, по-моему, очень странно. Только у нас она называется Тора, хранимая левитами. Так что это мы все-таки вам Бога дали. Подарили, можно сказать, бесплатно, а вы – неблагодарные твари…

Внезапное чувство усталости охватило Дмитрия Евграфовича. Он охотнее всего послал бы Литвака ко всем левитам. Для себя он уже давно нашел ответы, и продолжать спор, совершенно непродуктивный, ему расхотелось. Но на него жадно смотрел Клюкин, горели глаза у Большой Берты. Да и он и сам давно искал случай щелкнуть Литвака по носу.

– Мой выстрел? – спросил он.

– Стреляй, – разрешил Литвак.

– Для начала, – медленно заговорил Мышкин, – надо тебе, Литвак, и всем нам зарубить на носу раз и навсегда следующее… Ты прав, Женя: странным было бы почитание Библии христианами. Добавлю тебе аргумент, Литвак: божественное происхождение Пятикнижия, то есть первой части Библии, состоящей из Ветхого завета, без Евангелия, не признается отцами церкви. Но десятка полтора страниц все же священными считаются. Это те, где содержатся пророчества о пришествии Христа. Потому и называется Пятикнижие, хотя книг шесть… поставь рюмку, Клюкин! – вдруг крикнул он. – Для тебя же стараюсь, темнота!.. Слушай. Так вот, потому и называется у христиан эта часть, идентичная Торе, Ветхим Заветом. То есть, дряхлым, пришедшим в полную негодность, никому не нужным. На руках расползается. Разве что в печку или на помойку.

– А подумал ли ты…

– Подумал! – отрубил Мышкин. – Но даже если я неправ, то все равно остается главный вопрос: какого Бога вы дали миру, а заодно и нам с Клюкиным и Татьяной? Именно того, который присутствует в Ветхом Завете сиречь Торе?

– Какого же еще? Там и сказано, что Бог избрал евреев своим любимым народом.

–  Там сказано… – вздохнул Мышкин. – В Ветхом Завете… Прогнившем. А теперь поставлю вопрос, который в границах наших рассуждений является коренным. Без ответа на него мы не продвинемся ни на шаг.

Клюкин яростно потирал ладони – он был страшно азартен и любил любую игру, где определяются победитель и побежденный. Клементьева тоже ждала. Она время от времени вытягивала шею вперед и принюхивалась, словно гончая на охоте.

– Давай! – великодушно разрешил Литвак. – Давай свой коренной вопрос.

– Обращаюсь ко всем, – отчетливо произнес Мышкин. – И повторю: это важно. Вопрос: «Бог всемогущ и благ или бессилен и алчен?»

– Идиотский вопрос! – фыркнул Литвак.

– Ответь! – предложил Мышкин.

– Получай, Сократ: всемогущ и благ, – сказал Литвак.

– Отлично! Вот ты сам только что признал: не может Бог любить только один народ на свете, а остальных ненавидеть и делать им всякие пакости вроде библейских «песьих мух» и известного первого в истории цивилизации геноцида – массового убийства всех первенцев в Египте. Разве это не холокост? Только в отношении ни в чем не виноватых египтян. Но у нас в руках Библия! Вроде серьезное вещественное доказательство. Но почему же именно в ней Он так безжалостен к другим народам? Мучит их, уничтожает, грабит, сгоняет с их собственных земель, лишает их родины, средств к существованию, вульгарно мошенничает… Кстати, ведь тогда египетский фараон сразу согласился и пообещал Моисею хоть завтра отпустить всех евреев. Они ему были не нужны. Они в Египте так расплодились, что стали угрозой для государства. Фараон считал, что в случае войны они станут пятой колонной. Но твой Иегова из твоей Торы и это предусмотрел. И сказал Моисею: дескать, этот фараон поганый у нас так легко не отделается; я сейчас специально ожесточу его сердце, чтоб он отменил разрешение… Зачем это ему понадобилось? Зачем ожесточать фараона? Ведь дело было в шляпе!

Литвак пожал плечами, Клюкин с Клементьевой пожирали Мышкина глазами.

– Я тебе скажу, зачем на египтян обрушились все казни, а самой страшной оказалась та, которую иначе чем геноцидом, по-вашему, холокостом, не назвать: убийство каждого первенца. Ночью. А чтоб главный киллер в маске ангела не ошибся, евреи по приказу твоего бога пометили все жилища египтян кровавым знаком. Это, Женя, был самый древний и страшный акт террора . Типичного террора. Классического. Мало было ограбить доверчивых, как русские, египтян, которые даже все свое серебро охотно отдали евреям – якобы на пару часов, для жертвоприношения. И серебро евреи присвоили. Украли. Надо еще вдобавок нагнать ужас! На египтян, а значит, и на другие народы, до которых непременно дойдет, как евреи покидали Египет. И чтобы все боялись племени, способного на безумную жестокость. Так что согласись: твой Элохим – типичный Бен Ладен. Даже хуже. И придумали его твои левиты, такие же мерзавцы, и запечатлели на папирусе, чтобы все знали и через тысячу лет тряслись от страха перед твоими шахматистами, Женя… Наливай! – неожиданно крикнул он Клюкину.

– У меня есть объяснение всем этим пакостям, – продолжил Мышкин, прожевав буженину. – Простое, но после него все становится на свои места.

– Объясни, шеф! – потребовал Клюкин. – Народ просит!

– Один из узловых эпизодов книги Исход – это когда Иегова отправляет Моисея в командировку в Египет. За евреями. Вот взял наш Мозес жену, детей и собрался в путь. И тут Бог неожиданно… – Мышкин сделал паузу.

– Предложил выпить на посошок! – выпалил Клюкин. – Неразбавленного.

– Нет! Он догнал Моисея и тут же на дороге хотел его умертвить ! Замочить, короче, только не в сортире, а прямо на дороге. За что? Почему? Что преступного сделал верный Моисей? Нет ответа.

– Бухой был Иегова! – взвыл Клюкин. – Неразбавленного перепил!

– И Иегова убил бы Моисея, кабы не моисеева жена Сепфора, – продолжил Мышкин. – Увидев, что дело плохо, она схватила каменный нож… Почему каменный, кстати? – задумался Мышкин. – Непонятно… Схватила каменный нож, мигом отрезала крайнюю плоть у своего сына и бросила обрезок Иегове… Он взял. Зачем? Кто знает?

– Так ведь закусь! – рыдал Клюкин. – Отличная закусь!

– Она еще сказала вдобавок, что совсем не против, если Иегова станет ее женихом. И очень даже хочет, всю жизнь мечтала. При живом муже, который стоял тут же.

– И она переспала с Иеговой? – жадно поинтересовался Клюкин.

– Нет, обманула.

– Все они такие, – огорчился Клюкин. – Во все времена! Вот и верь после этого бабам…

– Все равно! – тупо повторил Литвак. – Всё наше. Мы всё придумали.

Он встал, покачиваясь, зашел к Клюкину в тыл и вдруг обхватил его шею двумя руками.

– Еще одно кощунство… Одно профессиональное движение, и шея твоя пополам, – сообщил Литвак.

– Пусти, идиот! – потребовал Клюкин. Литвак убрал руки и отступил на шаг. – Кощунство… – бормотал Клюкин, ощупывая свою шею. – Ежели по-твоему подходить, то вся Библия – одно большое кощунство.

Мышкин грустно покачал головой.

Он нащупал в кармане мобильник, отошел от стола подальше и набрал номер.

– Здравствуйте! – сказал он профессорским баритоном.

– Зойка, ты? – весело отозвалась Марина. – Не узнала тебя, дорогая! Богатой будешь.

– Хорошо, – согласился Мышкин. – Не возражаю.

– Знаешь, ко мне бабушка пришла. Полгода не виделись. А ты Зоя, откуда звонишь? Из дома?

– С Северного полюса, – ответил Мышкин.

– Понятно, Зоенька. То-то я тебе по проводу звонила, никто трубку не снял, – упрекнула Марина. – Ах, вот оно что!.. Тебя не было дома, говоришь?

– Естественно, – подтвердил Мышкин. – Если я до сих пор в морге. Здесь мой дом.

– Нет, Зоенька, сейчас не могу – бабушка зовет. Перезвоню тебе через пару минут.

Мышкин дал отбой и сунул трубку в карман. Все вокруг вертелось, как на карусели. Он закрыл глаза – карусель остановилась. Мышкин испугался: «Совсем окосел. Не дойду, упакуют в вытрезвитель. Но Литвак не станет меня вытаскивать».

Тут Литвак перед ним и вырос. Совершенно трезвый.

– Надо позвонить по срочному делу, – сказал он. – Дай мобилу.

– Надолго?

– Пара минут.

– Звони, – Мышкин достал из кармана мобильник, но Литвак неожиданно выхватил телефон у него из рук и стал торопливо нажимать на кнопки.

– Сбрендил? – возмутился Мышкин и тут же с внутренним холодом понял: Литваку нужен последний набранный номер. – Ну, Женя, ты хам! Может, и в заднем проходе у меня пороешься?

– Дай срок, пороюсь, – пообещал Литвак. – Кому звонил?

– Тебе-то что?

– Скажи, кому звонил.

– Пошел к черту!

– Скажи… – протянул Литвак и пошатнулся, но не совсем натурально.

– Звонил я самой мадам Баттерфляй. Доволен? Завидуешь?

Он вырвал телефон из рук Литвака и – вовремя: мобильник опять зазвонил.

– Это я, – сказала Марина.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – бодро отозвался Мышкин и отступил от Литвака на несколько шагов. – Желаю добровольцем отправиться на военные сборы.

– Время, место? – рассмеявшись, спросила Марина.

Мышкин глянул на Литвака. Тот вслушивался, выставив вперед левое ухо. На правое он, как и Мышкин, тоже был глуховат.

– Сейчас, – сказал Мышкин и пошел к себе.

– Извини, – сказал он в трубку, закрывая дверь. – У нас тут давно уборку не делали, не подметали, вот и завелись любители чужих разговоров.

– Вы что-то хотели мне сказать, Дмитрий Евграфович?

– И даже спеть! Разрешаю, кстати, говорить мне сердечное «ты». Очень хочется узнать – не всерьез, а так, шутки ради: мы могли бы куда-нибудь пойти вместе? Обогатиться духом. Для начала.

– Только духом? – снова рассмеялась она.

– Остальное по желанию.

– А точнее?

– Большой секрет. Но не пожалеешь. Будет сюрприз.

– Знаешь, – задумчиво произнесла Марина. – Какая-то двусмысленность в твоих словах. Мне не нравится.

– Только не говори «нет»! – торопливо сказал Мышкин. – А вдруг я дам тебе второй шанс?

– Ужас. Разве такое возможно?

– Нет. Невозможно. Впрочем, как хочешь. Я же сказал: вопрос чисто теоретический.

– Тогда все будет зависеть от обоснования твоей теории.

– Понял! Позвоню через пару дней, – и немедленно дал отбой, потому что приоткрылась дверь и просунулась борода Литвака.

Мышкин торопливо убрал из определителя номер Марины.

– Снова звонить пришел? Может, хватит, назвонился?

– Требую продолжения банкета! – мрачно заявил Литвак.

К полуночи Литвак уложил свою бороду на тарелку с остатками буженины и захрапел.

Ухватив его за ноги, Мышкин поволок Литвака по кафельному полу, точно мешок с картошкой, в морг, бросил в угол у двери знаменитый рваный матрас и небрежно свалил на него Литвака.

Неожиданно раздались три мощных удара в железную дверь. Мышкин глянул на часы – половина первого.

– Что за черт в такое время! Ждешь кого, Толя?

– Как и ты.

– Тогда кто может быть?

– Татарин, – ухмыльнулся Клюкин. – Или незваный гость, что еще хуже.

– Неправильный ответ! – огорченно сказал Мышкин. – Слышал про специальную резолюцию Совета Безопасности ООН? Недавно приняли по требованию татарских националистов. Теперь никто не имеет права говорить: «Незваный гость хуже татарина». Иначе попадешь под международный трибунал в Гааге. Прямо в лапы Карлы дель Понте.

– А как теперь надо?

– Теперь надо: «Незваный гость лучше татарина!» Открой.

– Кто? – крикнул Клюкин через дверь.

– Гость, – ответил хриплый бас. – Богатый и интересный.

Клюкин растерянно обернулся к Мышкину:

– Ну, что я сказал? Татарин.

– Открывай, – приказал Мышкин.

Проскрипела стальная дверь, два санитара внесли покойника.

– Вы что, мужики? – возмутился Клюкин. – Совсем умом тронулись? До утра не могли подождать?

– Не могли, – виновато признался старший.

– А если у нас закрыто? Мы случайно задержались. Уже в семь вечера здесь никого. Куда бы дел гостя?

– Назад. А ведь жарко. Держать его в реанимации с живыми? Он же к утру раздуется, как барабан. Там тридцать пять градусов.

Подошел Мышкин.

– Давно зачехлился? [21] – спросил он.

– Часа четыре назад. Уже пованивать начал.

– Ну и громила! – заявил Клюкин, стащив простыню с покойника.

– Замучились, – пожаловался второй санитар. – Живым был куда легче.

Стандартные носилки были мертвецу тесны – ноги свешивались через край. Громадного роста темнокожий мужик лет сорока, чернобородый. На голове – лиловая, плотно увязанная шелковая чалма.

– Индус, что ли? – спросил Клюкин.

– Да вроде того.

– Сикх, – авторитетно заявил Мышкин. – Это сикх. Они даже спят, не снимая чалмы.

– На тот свет тоже в ней отправился, – добавил Клюкин.

– Точно, – подтвердил старший. – Куда его?

– В морг – куда еще? В холодильнике шестая секция свободна. Только не споткнитесь: там, на полу около двери еще один покойник.

– На полу? – удивился санитар. – Ты ж вроде сказал, что места свободные в холодильнике есть.

– Не захотел он в холодильник, – пожаловался Клюкин. – Простыть боится.

Санитар обалдело уставился на Клюкина, но потом увидел на столе реторту со спиртом, ухмыльнулся и понимающе кивнул.

– Выпить ему не предлагали? – спросил он.

– Ему и не надо предлагать, – ответил Клюкин. – Сам хватает, только успевай наливать.

Он повел санитаров в морг, а Мышкин открыл эпикриз.

Сахиб Ромеш Чандра, 48 лет, доктор биологических наук. Коллега, можно сказать… У коллеги опухоль головного мозга, похоже, сожрала все турецкое седло. Назначения: полный курс цитоплазмида – капельница каждые шесть часов. Дополнительно – лучевая терапия. На шее – совсем свежий след шприца, даже лимфа выступила. Значит, тяжелый случай, коль экстренное вливание даже сикху не помогло.

«Что так не повезло тебе, доктор Чандра? – подумал Мышкин. – Ведь в твоих индийских краях, как и в Африке, канцер – редкая штука. Вы больше успеваете по части холеры, чумы и вирусного гепатита… Родился в городе Бхилаи, штат Калькутта… А это что? «Гражданин Соединенного королевства Великобритания»! Так ты, выходит, англичанин? Да, ваших в Англии нынче много. Правильно: пограбили колонизаторы Индию – время платить по счетам. Теперь вы их».

– Бог правду видит, – пробормотал Мышкин. – Жаль – не скоро скажет.

Дошел до описания причины смерти и покачал головой: внезапная остановка сердца. А вот опять метка «индекс-м». Пациент из отделения Крачкова. «Завтра же спрошу Крачка, что за индекс. Почему не знаю, как чеховский городовой? Дай-ка я его вскрою. Сейчас. А то вдруг еще…» И тут он наткнулся на это «вдруг» – запрет на вскрытие.

– Даниловна! – поискал он глазами Клементьеву. – Где прячешься?

– Иду, иду-у-у! – раздался из туалета ее голос: она мыла посуду. – Последняя чашка!

– Слушаю вас, Дмитрий Евграфович! – явилась она через минуту, вытирая на ходу руки бумажным полотенцем.

– Глянь, – показал он ей эпикриз. – Вскрывать нельзя. А мне очень надо. Заштопай потом, чтоб даже на погребальном костре череп у него не развалился.

– Ты всегда от меня невозможного требуете, – засомневалась она.

– Возможное каждый дурак сумеет, – грубо польстил Мышкин. – Риска почти нет. Это сикх, по их обычаям, его в день смерти кремировать надо. Так что вряд ли кто-либо будет его перед костром разглядывать. При такой жаре его только в цинк поскорее запаять да через границу. Ему-то все равно: он, по его вере, уже в другое тело переселился. В таракана, например, чему только позавидовать можно. Оттуда ему нас не видно. А я получу ценный материал. Наука ему будет благодарна. И тебе.

– Сейчас сделаем? – спросила Большая Берта.

Мышкин ответить не успел.

– Шеф! – заорал из морга Клюкин. – Тут у нас форс-мажор!

– Индус ожил? – деловито осведомился Мышкин. – Дай ему рюмку.

– Еще не ожил, но все может быть… – отозвался Клюкин. – В пенал не влезает.

В самом деле, ноги сикха торчали из стального контейнера.

– Что делать? – растерянно спросил старший санитар.

– Пустяки, – успокоил его Мышкин. – Отрежь ему ноги – и дело с концом.

– Как? – отшатнулся санитар. – Чем?

– Видишь, Толя, – поучительно сказал Мышкин. – Вот как надо приказы выполнять. Он не сказал, что уродовать покойника – преступление. Он сразу спросил, как лучше выполнить мой преступный приказ. Настоящий демократ. Затолкай его так, без пенала. Влезет.

Без ящика сикх в холодильной секции поместился, хотя и с трудом.

Санитары уходить не спешили и с интересом смотрели на алюминиевую флягу у стола.

– В следующий раз, – пообещал Мышкин. – Сейчас не могу открыть – емкость уже опечатана. Пломбу срывать до завтрашнего вечера нельзя. Она с таймером.

– Что-то не видать пломбы, – усомнился старший, и младший энергично закивал: он тоже не видел.

– И не увидишь, – заверил Мышкин. – Пломба специальная, лазерная. Простым глазом не разглядеть. И взломать без следа невозможно.

– А пробовал? – спросил старший.

– И пробовать не советую. Фляга на компьютерной сигнализации. Прикоснешься – выплевывает на тебя кусок несмываемого дерьма. И всем ясно, кто хотел отлить спиртика.

– Так уж несмываемого? – не поверил старший.

– Нет, конечно, смыть можно, – уточнил Мышкин. – Но месяц потратить придется. Целый месяц все будут тебя нюхать везде – дома, на работе, в метро, в постели с женой…

Но Клюкин все-таки порадовал санитаров – налил каждому из реторты. Санитары опрокинули по сто, резко выдохнули, занюхали рукавами халатов. Заулыбались оба сразу.

– Ну, спасибо, мужики, – тепло сказал старший. – Мы пошли. А то так грустно тут у вас… Вон и врач ваш бородатый помер… который на полу.

– Мы его оживим, – утешил его Мышкин. – Завтра утром. Главврача приведем – сразу встанет.

– Больше никого не вздумайте притащить, – предупредил Клюкин. – Ресторан закрыт.

– А всё уже, – успокоил старший. – Смена кончилась… Ой, – вдруг воскликнул он. – Чуть не забыл: реаниматор главный… как его? Писарев… Мисарев…

– Писаревский, – подсказал Клюкин.

– Так он велел особо сказать: вскрывать индейца нельзя. Иначе будут международные отношения.

– Индия объявит России войну? – спросил Клюкин.

Этого санитары не знали и попрощались.

– Что будем делать? – повернулся Мышкин к Клюкину.

– Наука прежде всего, Полиграфыч! – все сразу понял Клюкин. И, распахнув халат, продемонстрировал на своей цыплячьей, но волосатой груди татуировку жирными синими буквами – вечный девиз патологоанатомов: «Здесь смерть помогает жизни!»

В углу морга на матрасе заворочался Литвак, что-то пробормотал, повернулся на другой бок и мощно, по-хозяйски захрапел.

– Проснется? – спросил Мышкин. – Боюсь…

Клюкин прислушался.

– Глубоко в астрале, – заявил он. – И не успеет. Давай вдвоем, быстренько.

И с неожиданной силой выволок громадину индуса за ноги из рефрижератора, взвалил себе на спину и отнес к секционному столу.

Уложив срезы на стекла, Мышкин велел Клюкину вызвать такси. Когда машина пришла, они вдвоем вынесли Литвака наружу и положили на теплый асфальт. Потом Мышкин помахал перед носом шофера стодолларовой купюрой. Тот вылез и помог положить Литвака на пол машины.

– А мне ноги куда теперь девать? – обиженно спросил Клюкин, усаживаясь сзади. – Не могу же я их держать на весу?

– И мне? – подхватила Клементьева. – Куда ставить?

– Да прямо на Женьку и ставь! – отозвался с переднего сиденья Мышкин. – Ему же лучше: не будет трястись на ухабах.

10. Полицейские и соседка Ольга

Последним таксист выгрузил Мышкина на углу Большого проспекта и 14-й линии. Дмитрий Евграфович, по давней привычке, решил после выпивки посидеть в сквере на Большом. Давно известно, что ночью деревья отдают кислород, поэтому именно ночью так хорошо думается рядом с ними, и алкоголь в организме быстрее разлагается на углекислоту и воду.

Прошло полчаса, час. Муть не исчезала, наоборот, к полусумеречному состоянию прибавился неожиданный и непонятный страх – страх смерти, секундой позже понял Мышкин. Заныл мизинец левой руки, и тут же в грудь вонзился острый железный кол – точно посередине. Боль была такая, что он не мог даже вздохнуть, потому что только от мысли, что надо вздохнуть, иначе умрет, боль усиливалась во стократ.

Пересилив себя, он принялся яростно тереть левый мизинец, потом локоть и, улучив момент, все-таки сумел вдохнуть полной грудью и задержал дыхание. Через минуту ощутил, как в области сердца, накапливается тепло, в теле накапливается углекислота, расширяются сосуды, ткани жадно поглощают легочный воздух, отчего легкие опустели примерно на четверть объема. Стенокардическая боль теряла остроту. Он быстро выдохнул остаток воздуха, снова захватил максимум свежего и опять задержал выдох, сколько мог. Боль пропала внезапно, как и появилась, исчезла тоскливая дурнота, словно ничего не было.

Мышкин перевел дух: «Первый звонок. И серьезный. Стенокардия, она же грудная жаба, холера ее возьми…»

Мелькнула перед ним яркая картина – однокурсник Вадим Колесников, здоровяк, два метра от пяток до макушки, марафонец и морж. За раз выпивал на спор две бутылки водки подряд, как обычный нарзан, и после такой, безусловно, смертельной дозы умудрялся почти не пьянеть. Два года назад на собственном дне рождения выпил первую рюмку, двадцать пять граммов, вдруг выпучил глаза, утробно захрипел. Выговорил с трудом:

– Эта была лишней. Сейчас сдохну!..

И упал грудью в огромное блюдо со студнем. Так в студне и застыл.

Скорая все не ехала. Но среди гостей половина были врачи, даже реаниматор был. Два с половиной часа пытались запустить сердце, по очереди вентилировали легкие, только бы не начал умирать головной мозг. Скорой все не было.

– Эх, дефибриллятор [22] бы! – в тоске воскликнул реаниматолог.

Мышкин схватил нож, отрезал от торшера провод, зачистил концы, вилку сунул в розетку.

– Вот дефибриллятор! – крикнул он.

И ткнул одним оголенным проводом в левую подошву Вадима, другим – в правую. Раздался треск разряда, запахло озоном и подпаленной кожей. Ноги Вадима дернулись и подскочили чуть ли не до потолка. Но сердце заработало, после чего реаниматор и нейрохирург свалились в обморок.

Через полчаса появилась скорая. Злой измученный врач на все упреки и обвинения отвечал одно: «Слишком много вызовов. На всех меня одного не хватает». Велел погрузить Вадима в машину и отбыл.

Вадим умер по дороге. До больницы было минут десять езды, но машина добиралась больше часа – по пути были еще вызовы.

– К чёрту! – мрачно сказал себе Мышкин. – К чертям собачьим. Не хочу подыхать от водки. Ты, чёрт, её и пей. Всю тебе оставляю.

– Эй, мужик! – послышался над самым ухом участливый голос.

Мышкин поднял голову.

Рядом стояли двое полицейских – сержант и старшина. Поигрывая резиновыми палками, они с веселым сочувствием рассматривали его. Белый УАЗ с решетками на окнах поблескивал сине-красными огоньками, отбрасывая на асфальт веер теней.

– Черти одолели? Не дают покоя, проклятые? – сочувственно спросил сержант.

Мышкин молчал, глядя то на одного, то на другого.

– Вставай, мужик. Поехали! – приказал сержант.

– Куда?

– В одно очень хорошее место. Там чёртиков твоих прогонят и вообще помогут. Будешь доволен.

– Медицинские услуги получишь, – добавил старшина. – Со скидкой. Только сегодня! У нас – рекламная акция!

Мышкин медленно покачал головой.

– Мне не нужны услуги. Я сам врач. И никуда не поеду. Я иду домой.

– Ты идешь? – с отвращением спросил сержант. – Ты никуда не идешь! Ты валяешься пьяный в дупель в общественном месте и разрушаешь общественный порядок. Вставай – карета подана.

– Лимузин! – хохотнул напарник. – Крайслер! Как у малой Собчачки [23] .

Мышкин теснее прижался спиной к скамейке и даже вцепился в нее обеими руками.

– Ну! – с угрозой рявкнул сержант. – Вставай, скотобаза!

Дмитрий Евграфович не шелохнулся. Он так вцепился в скамью, что руки стали коченеть.

Сержант аккуратно ткнул его под ребра дубинкой. Мышкин взвыл.

– За что? – сдавленно выговорил он. – Что вам надо?

Второй тоже поднял свою дубинку. «Сейчас сломает мне ребра», – понял Мышкин, зажмурился и сжался в комок.

Неожиданно рядом раздался истошный крик, перешедший в визг. Полицейские одновременно вздрогнули и оба отступили на шаг.

Между ними и Мышкиным ракетой влетела какая-то девчонка.

– Не смейте! – визжала она. – Не трогайте! Не прикасайтесь! Не дам мужа! Он мой муж!.. Только попробуйте!

Полицейские недоуменно переглядывались.

– Мы тут живем! Он ждал меня! Вон наш дом! У нас дети! Они давно ждут! Двое!.. Уходите! Оба убирайтесь сейчас же!.. Вы мне за мужа ответите!

– Муж? – разочарованно переспросил первый. – Так не отпускай его далеко.

Уазик взревел, рванул с места и исчез в белой ночи.

Мышкин не мог произнести ни слова: окоченел от страха.

Девчонка присела перед Мышкиным на корточки и посмотрела ему в лицо снизу вверх.

– Как вы себя чувствуете? – спросила участливо. – Идти можете?

С трудом он разлепил губы.

– Вы мне снитесь?..

Девушка звонко рассмеялась.

– Все наяву. К сожалению. Я ваша соседка, из второго подъезда. Я вас часто вижу.

– А я вас? – растерянно спросил Мышкин.

– Наверное, ни разу не видели, – засмеялась она. – Вас зовут Дима и вы врач.

– А вас как? И кто вы?

– Меня – Оля… Ольга. И я уже сказала – соседка. Пойдемте. Сумеете?

– Могу, могу, – торопливо сказал Мышкин, медленно поднимаясь.

Но Ольга взяла его под локоть – крепко. И отпустила только у подъезда.

– Вам сюда. А мне – чуть дальше.

Он глубоко вздохнул, приходя в себя окончательно.

– Вы меня спасли. По-настоящему. Честное слово. Оттуда, куда они меня хотели забрать, людей часто вывозят мертвыми. Или калеками.

Она молчала, чуть прищурив глаза, словно от света, и слегка улыбалась. Он только сейчас увидел, что у нее две косички, как у школьницы, и в обе вплетены ленточки.

– Что я могу для вас сделать? – спросил он. – Пожалуйста, скажите.

– Ничего, – с удивлением ответила девушка. – Хотя… Может, и вы кого-нибудь выручите. Это будет хорошо.

– Вы в какой квартире?

– В сорок четвертой. Спокойной ночи!

Девушка коротко взмахнула рукой, открыла свой подъезд ключом-таблеткой и исчезла за тяжелой стальной дверью.

Он решил принять душ. Ванны у Мышкина не было, а душ был, но контрабандный. Сам его сделал, без разрешения властей: соорудил на кухне двухметровый пенал из пластика, сток вывел прямо в унитаз.

Но и после теплого дождика сон не шел.

«И на кой черт я ввязался во все это? – размышлял Мышкин. – Какие-то девушки, поезда, насильники, спасители… Но был другой выход? Смотреть со стороны, как ее насилуют, а потом убивают? Все равно, что самому участвовать – насиловать и убивать. Нет, с этим дальше жить было бы невозможно. Лучше смерть, там же. Да и вряд ли они оставили бы свидетеля».

Только под утро глаза стали слипаться, и он погрузился в зыбкую и тревожную полудрему. Однако уже через час зазвонил будильник.

11. Архив фонда. «Левые» трупы

Ночью на город опустился плотный туман и продержался весь день. Видимость – на два-три шага, дальше молочно-серая ватная стена.

Петербург погрузился на дно мутного океана недалеко от Атлантиды, наверное. Медленно пробирались вдоль домов, прижимаясь к стенам, диковинные монстры, напоминающие двуногих пешеходов. По проспектам сонно проплывали огромные рыбы, похожие на автомобили, и у всех с одинаковой желтизной, тускло светились подслеповатые глаза.

«К перемене погоды, – решил Мышкин. – Или к урожаю на финики. А может, и на фейхоа».

Глянул на часы – половина третьего. Покойники не поступали и не предвиделись, начальство разбежалось еще утром. И Мышкин ускользнул из конторы со спокойной совестью, оставив на хозяйстве Клементьеву. Он радостно спешил продолжить взлом сервера Европейского антиракового фонда.

Два с половиной часа Дмитрий Евграфович провозился с системным блоком, пытаясь вставить дополнительную плату оперативной памяти от старого компьютера. Плата не влезала в гнездо – не совпадала по размеру на каких-то полмиллиметра. Но он снова и снова упрямо пытался затолкать ее, пока не онемели руки.

– Чего ж ты не влезаешь, сволочь?! – наконец, возмутился Мышкин. – Кто тебя такой сделал? Руки бы оторвать твоему творцу…

И выбросил проклятую плату в мусорное ведро.

В ближайшем компьютерном магазине продавец, парень лет двадцати, выслушал его очень внимательно.

– Обычное дело, – посочувствовал он. – Сундук взяли китайский, конечно?

– Обижаешь, гражданин начальник! – возразил Мышкин. – Швейцарский. У вас же и покупал.

– А отчего вы решили, что швейцарский? Неужели Швейцария производит компьютеры? Я и не знал. А должен знать, – удивился продавец. – Специальность требует.

– На упаковке всё было: «Made in Switzerland». Крупными буквами.

– На такой? – парень показал на картонную коробку за своей спиной.

– Да! Видите, и у вас написано – Швейцария. Неужели до сих пор не замечали?

– А вот тут еще кое-что, мелкими буквами, – показал продавец.

Мышкин присмотрелся.

– «Made in China»! – растерянно прочел он. – Да что же это такое? Свинство – вот как это называется!

– Это называется нормальный захват мирового рынка. И никакой войны не надо – ни горячей, ни холодной. Вот вам смысл китайской красной угрозы: глобальная товарная интервенция и разорение капиталистической экономики. Мало того. Они еще и хитрят. Делают компьютеры вроде по мировым стандартам, однако, детали на самую малость, простым глазом не заметную, отличаются от таких же стандартных комплектующих других фирм.

– Зачем это им?

– Чтоб вы не могли использовать свои старые запчасти или новое железо от конкурентов.

– Головы бы отвинтить интервентам косоглазым! – мечтательно произнес Мышкин. И спросил с недоумением. – Почему у нас не делают компьютеры? Ведь без труда можно на поток поставить.

– Потому не делают, – сказал продавец, – что это не нужно нашим заграничным хозяевам.

– У вас есть заграничные хозяева? – прищурился Мышкин.

– У вас тоже, – отпарировал продавец. – У всей России есть теперь заграничные хозяева. И они не любят конкурентов. Тем более, когда это свои холопы. Им надо, чтоб Россия производила одни только гробы. В неограниченном количестве. Для себя.

– А Сколково? Инновации? Нанотехнологии? Модернизация медведев и других кремлевских животных? – не согласился Мышкин. – Это же не американские, а кремлевские проекты. Национальные!

– На ваши вопросы, – усмехнулся парень, – лучше всего ответил бы Григорий Александрович Потемкин с его знаменитыми деревнями.

– Неистребимые потемкинские… Доживем ли до счастья, когда всех кремлядей одним кагалом отправят в столыпинских вагонах на отдых в нежаркие края?

– Лично я – оптимист! – заявил продавец. – И никогда не потеряю надежды, что так и будет. Сколько вы хотите добавить памяти?

– Пятьсот двенадцать мегабайт. Или, пусть будет гигабайт.

– Сто рублей.

С увеличенной памятью компьютер вдвое заработал шустрее.

Почтовый агент сообщил о новой почте. Пришло письмо от какого-то хакерского сообщества, которое предлагало поучаствовать в добром деле: завалить сайты «Единой России» и персональный президента Путина с помощью низкоорбитальной электронной пушки. Взять ее можно по адресам putivzryvaetdoma.com и putinvzryvaetmetro.com. Мышкин заглянул туда – на обоих пушка была готова к работе. Он охотно и с удовольствием пострелял бы по самым ненавистным в России мишеням, но не сегодня.

Мышкин открыл диск Ладочникова и первой – папку «Read me!!»

«Привет, Димундий! – писал Ладочников. – На случай, если у тебя дырявая память, повторяю пошаговую с самого начала. Еще раз напоминаю: здесь ты найдешь все, что нужно для комфортной и безопасной работы хорошему специалисту по незаконному, то есть преступному, вторжению на чужую территорию, обычно строго охраняемую. В последний раз напоминаю: все мои инструкции выполняй с АБСОЛЮТНОЙ ТОЧНОСТЬЮ!

Итак, прежде всего, перепиши на съемный носитель все свои файлы, без которых не можешь обойтись. Теперь отформатируй жесткий диск. Потом установишь операционную систему на чистое и читай дальше».

Мышкин переписал файлы, запустил Acronis и за несколько секунд уничтожил на винчестере материалы, которые собирал несколько лет. И через час в новой системе продолжил читать письмо.

«Сделал? Теперь есть надежда, что у тебя на винчестере не осталось троянов или других вирусов, которые докладывают своим хозяевам, чем ты интересуешься и куда бегаешь в сети. Каждый из нас сегодня подвергается риску – поймать гадость и не заметить этого.

Теперь ты должен запереть все двери: запускай программу маскировки твоего адреса. И приступай к главному.

Я тебе дал другую программу для подбора кода доступа, посложнее. Повторяю, если ты забыл: изменились обстоятельства. Со вчерашней ночи сервер женевского фонда меняет код доступа два раза в сутки – в 12 и в 00 часов по Гринвичу. Значит, и у тебя время должно быть выставлено не по Москве, а по Гринвичу, и подбирать код нужно после двенадцати ночи – опять же по Гринвичу.

Не забудь сразу после ввода кода запустить звуковой файл – это голос реального человека и одновременно вторая часть кода доступа.

Теперь самое главное.

Открывай папку «ТАФ» и увидишь, что часть твоей работы я за тебя уже сделал. Заканчивать тебе.

Я отслеживал этот чертов Фонд с полгода. То, что эти швейцарские, точнее, международные суки делают большие деньги на жизни и смерти, я понял давно. И смертная казнь через повешение для них – награда, потому что еще не придумано для них адекватного наказания.

Но проблема не в этом. Она в том, что мне, не медику, трудно правильно оценить информацию и отобрать то, что может иметь силу полноценных юридических доказательств. Это уже твоя задача.

Жму лапу. Успеха. Придется тебе поработать под куполом цирка и без страховки. Меня не ищи, я сам появлюсь дней через тридцать.

P.S. Еще раз: насчет цены вопроса я не придумал – тут миллионы, а может, и миллиарды баксов. Ради таких денег они не только нас с тобой – мать родную разложат на молекулы. Бизнес, памаш, такая загогулина…»

Первым делом Мышкин дал команду программе TOR определить свой реальный адрес. Ответ получил через 0,25 секунды. Еще лучше, чем в прошлый раз.

– Потрясающе!

Программа выдала ему не только адрес. На дисплее появилась карта Петербурга, потом масштаб укрупнился, возникла карта Васильевского острова, потом снова крупно – 14-я линия, и, напоследок, красная стрелка указала на дом № 17. Еще через три секунды на мониторе появилась надпись: «Квартира № 47». Его квартира.

– Вот он и есть, электронный концлагерь. И колючая проволока не нужна… – пробормотал Мышкин.

Пискнул процессор, и компьютер поинтересовался, не хочет ли юзер посмотреть на определенное им местоположение из космоса, со спутника слежения. Мышкин захотел. На дисплее замелькали цветные кадры – с последовательным укрупнением: Ленобласть, город, Васильевский остров, а вот и крыша его дома – ржавая, облезлая. Во дворе перед подъездом стоит машина. Крыша черная, пыльная. Его машина.

Он запустил маскировочную программу. Тут же TOR сообщил, что его компьютер в данный момент находится в Германии, в городе Фрайбурге, в женском монастыре святой Терезы. Через пять минут Мышкин узнал, что выходит в интернет уже из Нью-Йорка. Еще через пять – из Эритреи, потом из Иерусалима… Хорошо.

Неожиданно похолодевшими пальцами он набрал адрес фонда. Появилось окно: «Введите имя пользователя и пароль». Он отодвинул окно на мониторе в сторону, запустил программу взлома, сладко потянулся и зевнул.

Сходил на кухню, плеснул в стакан немного «Белой лошади», выпил два глотка и внимательно прислушался к себе. Его передернуло. Понятно – фальшивка. Настоящий виски должен пахнуть поджаренным ячменем или кукурузой. Он понюхал стакан. Точно, коктейль: куриный помет с минеральными удобрениями. Но если ярко представить себе, что виски настоящий, то он и будет таким казаться. Дальше – дело привычки. Вот ведь представили себе однажды граждане Руссиянии, что живут не в колонии Запада с оккупационной криминально-террористической администрацией, а в демократической и независимой России, потом и привыкли.

Учился с Мышкиным на одном курсе якут Николай Намсараев. Не в пример большинству сибирских эскимосов терпеть не мог водку. Но зато любил опрокинуть стаканчик-другой соснового скипидара из скобяной лавки.

– Как ты можешь? Отрава же! – поразился Мышкин.

Намсараев снисходительно пояснил:

– Да, сначала противно было, плохо. Тошнило сильно. А потом привык. Ты когда водку начинал пить, тошнило тебя?

– Да, – признался Мышкин.

– А потом привык?

– Привык. Но это же разные вещи. Скипидар отличается от водки!

– Отличается, – согласился якут. – Цена другая. И запах приятнее.

Он вернулся на кухню. Вот это скорость! С новой памятью-то. На дисплее был готовый код доступа. Он ввел его в браузер и получил ответ: «Access denied» [24] .

Мышкин вытер пот со лба. Затаив дыхание, щелкнул кнопку «вход» и выругался: опять отказано. С предельным вниманием он еще раз ввел полученный код. И снова отказ! После третьего раза сервер сообщил, что попытки входа исчерпаны и юзер в систему допущен не будет вообще.

– Ничего, Серега, твои программы не могут! – огорчился Мышкин. – Треп и хвастовство. Так-с… А время у нас какое? – спохватился он.

Время на компьютере было московское.

Он поставил по Гринвичу. Снова запустил программу подбора и через полчаса получил новый код. Сервер принял его и потребовал звуковой пароль. Мышкин запустил звуковой файл и получил долгожданный ответ: «Доступ открыт».

В базе данных фонда он нашел директорию «Uspenskaya clinic» и в ней папку «Exitus letalis».

Уже с первых строк он напрягся. По данным ПАО, с января в клинике имели место 24 смертных исхода. В файле Ладочникова – 36 человек. Но на сервере Мышкин видел другую цифру: 62 покойника. Обновленные данные?

Он нервно сбегал на кухню, налил сразу полстакана. Теперь виски не показался ему фальшивым.

Растерянно смотрел Мышкин на дисплей. Как могли в клинике мимо него проскочить двадцать восемь трупов? Как они вообще могли миновать морг?

– Ладно, – пробормотал он. – Уходим из чужой квартиры, пока полиция не нагрянула. Только краденое быстренько захватим…

Он дал команду на копирование – без толку. Файлы оказались под защитой.

Дмитрий Евграфович приуныл. Еще раз открыл диск Ладочникова и увидел, что там есть еще программа. С дружественным названием «Alcohol». Он понял: именно то, что нужно!

Мышкин никогда ею не пользовался, но знал, что Alcohol не копирует защищенный файл напрямую, а создает его виртуальный образ. Поэтому защита не фиксирует факт копирования и не докладывает веб-мастеру о попытке взлома. Превратить потом образ в нормальный файл – две секунды.

И вот данные у него на винчестере. Дополнительные двадцать восемь покойников, оказывается, – не только неучтенка. Все они не подлежали вскрытию. Причины указаны знакомые: запрет родственников или предсмертная воля пациента. Но одновременно каждый труп имел пометку: «unclaimed» [25] .

– Ну, козлы! Ну, уроды! – возмутился Мышкин. – Все у них там, в Швейцарии, что ли, такие кретины?

Он вспомнил, что в Швейцарии вода не содержит йода, и, действительно, каждый второй швейцарец страдает той или иной формой кретинизма.

– Кого обдурить хотите? Какие родственники могут запретить вскрытие, если все жмуры записаны в бомжи?

Но после того как Мышкин сопоставил время смерти со временем вывоза «бомжей» из клиники, то обнаружил, что и востребовать покойников было невозможно. Все они, как по команде, умирали ночью и через час-полтора исчезали в печи крематория.

– А вот тут – молодцы, профессиональная работа, – оценил Мышкин. – Понятно, почему жмурики проскакивали мимо меня. А главное, никакой тебе эксгумации, никакой экспертизы, никакого следствия…

Один все-таки был востребован, но с запретом на вскрытие – Штейн Абиноам Иосифович, восьмидесяти четырех лет, рак пищевода. Только забрали его почему-то не родственники, а непонятная фирма, определенно не похоронная. В графе estrangement [26] Мышкин прочел: «Jewishs war veterans of Saint-Petersburg [27] . Получили они своего ветерана или нет, в документах отмечено не было.

А вот и та самая интересная папочка «Index-m». Мышкин кликнул по ней и получил привычный ответ: «Общий доступ запрещен». Ну, эта задачка для детского сада. Через полминуты Мышкин стал владельцем папки с правом полного доступа.

Ничего в папке «index-m» не было. Только небольшой текстовый документ. Это оказался список той же неучтенки. Все шестьдесят четыре. И Штейн тут же. Одна и та же пометка против каждой фамилии: «Cause of death: sudden cessation of cardiac activity» [28] .

Образы Мышкин конвертировал в файлы, записал на компакт. И тут на него навалилась усталость. Надо было очистить винчестер, но никаких сил у него не осталось.

– О плохом подумаем завтра, – решил Дмитрий Евграфович, добравшись до кровати.

12. Голодные вампиры и дуэт «Баккара»

До начала оставался час с минутами, но концертный зал «Октябрьский» на Греческом проспекте уже оказался в блокаде из тройного кольца автомобилей. Самая дешевая среди них, отметил Мышкин, – мерседес-600. Хозяин поставил ее прямо на желтый выгоревший газон.

Народ подгребал к «Октябрьскому» все нервознее. Люди протискивались между раскаленными лакированными чудовищами и стекались узенькими ручейками к стеклянным дверям зала.

С тоскливой завистью смотрел им вслед Мышкин и с ненавистью – вверх, на темно-красный блин, лохматый по краям, намертво приклеенный к мутному небу. Блин завис над улицей Жуковского и даже не собирался за горизонт.

Дмитрию Евграфовичу очень хотелось в зал поскорее. Там – рай, там спасение, там тихо шелестят под потолком кондиционеры. Еще лучше – на дачу Волкодавского, в спасительный бассейн, пусть из китайской резины, но зато с проточной лесной водой.

«Ветерка бы… На пять секунд. Господи, чего тебе стоит? Дело-то пустяшное…» – он вытер лоб.

Почти тотчас же вдоль Греческого проспекта пронесся плотный, горячий поток воздуха.

«Вот оперативность! – остолбенел Мышкин. – Надо было снегу попросить…»

Воздух снова уплотнился и застыл, как прежде, – фруктовый кисель прямо с огня.

Все вокруг меняет жара – жестокая, невыносимая, сто лет такой не было в Питере. Людей она вскрывает всех – без различия, точно консервные банки. Вся суть двуногих, которую они всегда старательно прячут, была сейчас перед Мышкиным, как на ладони. Никому не укрыться. Будь даже каракатицей – никаких маскировочных чернил не хватит.

Вот тянутся сквозь асфальтовую дымку Греческого проспекта к концертному залу десятка полтора вампиров. Испуганные, растерянные, дрожат, несмело оглядываются по сторонам. Чеснока смертельного, что ль, нанюхались?

Вампиры-самцы все как один дородные, осанистые. Спины у них такие же прямые и негнущиеся, как сосновые доски. Неопытный наблюдатель, в отличие от Дмитрия Евграфовича, может подумать, что на концерт испанского дуэта «Баккара» собрались со всей округи не вампиры, а типичные сифилитики в последней стадии болезни, когда позвоночник перерождается в костяную палку.

Самки вампиров бредут почему-то отдельно. Морды у всех бледные. Черная жирная помада на губах. В глазах – ужас, и не простой, а плотоядный. Мышкин догадался: тут не чеснок. Жрать они хотят. Голод замучил. Одно желание у всех – вонзить клыки в сонную артерию первого встречного и жадно, крупными глотками, отпить свежачка. Но в глаза потенциальным жертвам стараются не глядеть, морды в сторону демонстративно воротят. Боятся выдать себя. Много свидетелей вокруг. И конкурентов.

Прошаркала к входу в «Октябрьский» группка зомби. Эти явились парочками. Тут не только Мышкин, – любой со стороны увидит: приперлись на концерт прямо с кладбища. Морды белесые, прозрачные, как ростки картошки в погребе. А чему удивляться – там у них, как в погребе, солнца тоже нет. Одна могильная тьма и сырость. Сдуру выползли наружу и сразу попали в печную духовку. И теперь лезут туда, куда Мышкину еще нужнее, – под кондиционеры. И еще Мышкин подумал, какой бы страшной ни была жара, прятаться от нее в могиле ему не хочется.

Так-так… Еще какие-то монстры, непонятные – плывут в мареве, а теней на землю не отбрасывают. Понятно: привидения. Тонкая субстанция их тел, видно, загустела на жаре, поэтому неопытный наблюдатель легко может принять их за людей. Правда, не совсем обычной расы.

Совсем рядом, чуть не столкнув Мышкина с высокого парапета, проскользнула тройка злобных элементалей. За ними воробьиными прыжками проскакали четверо инопланетян. Надо же – под типичных петербуржцев, замаскировались. В рваных шортах, голые по пояс. Те, кто у них девок изображает, титьками – направо-налево, направо-налево! Густые татуировки на спинах, на руках, на титьках. Кольца пластмассовые в ноздрях. У всех языки огромными английскими булавками проткнуты насквозь и защелкнуты. Хихикая и гримасничая, они пристроились позади двух оборотней в небольшую очередь к старушкам-билетершам.

Внезапно Дмитрий Евграфович напрягся.

Далеко, у станции метро «Площадь восстания», мелькнул силуэт. Отсюда плохо различимый, но Мышкин определил безошибочно: в толпе монстров появился человек. Мало того – женщина.

Она приближалась медленно, плавно, и скоро он увидел ее совсем отчетливо. При каждом шаге развевались длинные легкие волосы редкого серебристо-матового цвета.

Теперь он хорошо видел и ее легкое платьице, ситцевое, в серых закрученных узорах, похожих на морских коньков. Точно такие закрученные коньки были на древнем платье у бабушки Мышкина и на наволочках. И у женщины, которая все ближе, ситец тоже не китайский, а явно русский, ивановский, легкий и тонкий, сквозь него просвечивает убийственными выпуклостями и плавными линиями натуральная женская фигура. Фидий или Пракситель, а может, и сам Лисипп не прошли бы мимо такой натуры – божественной, по представлениям древних греков. И грудь… нет, это не грудь. Две ядерные боеголовки с идеальными обводами. Защиты против таких нет и никогда, сколько существовать человечеству, не будет.

Женщина стояла совсем рядом. Медленно сняла темные очки. Он так же, медленно, увидел большие темно-синие глаза с лиловыми крапинками на радужке.

Мышкин молчал и не шевелился, но диагноз своему состоянию машинально поставил: одномоментное погружение в транс. Женщине за несколько секунд удалось то, чего не смогли с ним сделать за всю жизнь даже самые сильные гипнотизеры. От рождения Мышкин совершенно не поддавался гипнозу.

Женщина слегка прикоснулась кончиками пальцев к его груди.

– Спишь? – спросила она.

От глубокого звука ее голоса Мышкин вздрогнул, и его на секунду охватил знакомый ужас смерти, какой возникает перед приступом стенокардии. «Крепка, как смерть…», – вспомнил он.

– Эй-эй, – негромко позвала женщина и побарабанила по его груди кончиками пальцев. – Спишь? Я уже здесь.

Он перевел дух и с трудом произнес:

– Да… И хочу не просыпаться. Нельзя. Потому что смотреть на таких женщин безнаказанно можно только во сне. Наяву их красота убивает. Наповал.

– Замечательно лживый комплимент! Сказал бы честно, что считаешь меня Медузой Горгоной. Конечно: ты превратился в камень, – засмеялась Марина.

– Крепка, как… – он запнулся.

Она ждала.

– Ты о чем? – спросила, не дождавшись.

– Лучше скажу тебе на ухо.

И прошептал, чуть касаясь ее прозрачного мраморного уха губами:

– Крепка как смерть… Так в древности говорили о любви. Приходит в жизни один раз и остается навсегда. Но если уходит, то, уходя, убивает.

Она прижала палец к его губам покачала головой.

– Не пугай меня, – тихо попросила она. – Я кошка битая и ворона пуганая. Не надо.

– Ничего подобного! – с вызовом заявил Мышкин. – Не ворона ты, а ведьма! Как я сразу не догадался, болван?

– Но все-таки догадался. Хоть и болван… – она кивнула и словно отодвинула его в сторону. – Это и есть твой сюрприз? – она указала на афишу.

На афише был прославленный советский певец Лев Лещенко. Руки он держал фертом, на них с двух сторон повисли две брюнетки – одна жгучая, другая попрохладней, но обе явно заграничные.

– «Lev Leshchenko and New Baccara», – медленно прочла она. – А почему «new»?

– Репертуар другой, новый, – неуверенно предположил Мышкин. – Только почему-то они на себя здесь не очень похожи. Так постарели? Или самозванки? Прилетели дурить бедных совков, обожающих настоящих «Баккара». Это я про себя, – поспешно уточнил Мышкин.

– Что означает «Баккара»? Карточная игра? Коммерческая, на деньги? – задумчиво спросила Марина.

– Только на деньги! – подтвердил Мышкин. – Но так называются и разные женские украшения из хрусталя, вроде бижутерии. Производятся во Франции, в городе Баккара. Вроде нашего Гуся Хрустального. Сомневаюсь, правда, что испанские красотки назвали так свой дуэт из любви картам.

– Да – женщины все-таки… Но есть еще и такой сорт роз. Растет только в Испании.

– Так вот почему у них на постерах всегда алые розы!

– Эта рыжая, крашеная – точно Мария Мендиола. Ее можно узнать.

– Можно, – согласился Мышкин. – Хотя и с трудом.

– Видел бы ты ее после того, как они – Мария и Майте – рассорились! Мария начала жизнь заново. Она должна была теперь все делать за двоих. И петь, и танцевать. Даже пластику себе сделала от огорчения. Муж после операции не узнал ее. Страшно перепугался, когда увидел в спальне незнакомую женщину.

– Ты и это знаешь? – удивился Мышкин.

– Так ведь и это – женские интересы. Мне они еще с детства очень нравились. У нас дома видеомагнитофон появился раньше, чем у многих других. Папа привез из Испании видеозаписи их концертов – большая редкость тогда. До сих пор помню тот свой первый восторг.

– А вторая куда девалась? Как бишь ее?.. Ма… Ма…

– Майте Матеос.

– Ведь это не она на картинке?

– Не она. Майте – настоящая испанская красавица. И сейчас стройная, легкая, вес – как и двадцать лет назад. Но и она лицо подтягивает. Тут, знаешь, стоит только начать… И уже не остановиться. Потому что скоро старость снова возвращается, лицо неумолимо становится, как до пластики, а то и в десять раз хуже.

– Да, – согласился Мышкин. – Вспомню Пугачеву или покойную Гурченко с их новыми лицами – волосы на голове дыбом! Когда их увидел, решил, что обе сбежали из нашего морга. По мне, если у женщины есть шарм и душа, ей никакой возраст не страшен. Но после пластической операции – это не женщина, а подделка, обман, фальсификация. Как почти все теперь вокруг. И что там дальше с Майте Матеос?

– Вообще говоря, Майте порядочная и скромная женщина. В нашем шоу-бизнесе она не проработала бы и дня. У нее не так, как у Марии: после ссоры все сложилось очень плохо. Я имею в виду на сцене. Все кончилось. Пыталась Майте петь с другой напарницей, но скоро бросила сцену совсем. Без Марии она ничего не смогла. Теперь живет в Германии, преподает в балетной школе.

– Профессиональная балерина, кажется…

– Обе танцевали у Клода Пурселя. Майте – балерина не только профессиональная, но и дипломированная. Закончила академию классического балета.

– А разбежались из-за чего?

– Тут любовь виновата!.. В один день ни с того, ни с сего Майте объявила Марии, что желает выступать соло. Без объяснений. Мендиола – гордячка по натуре, допытываться не стала. Но едва они оформили ликвидацию дуэта, Майте опять же внезапно, без объявления войны, вышла замуж за бывшего мужа Марии. Оказывается, она с ним уже несколько лет тайно встречалась.

– Только и всего? И вся причина? Из-за нее ломать хорошее дело? Такого прекрасного дуэта с тех пор больше не было. Наверное, и не будет.

– Значит, сочла невозможным для себя петь и плясать на одной сцене вместе с бывшей женой своего мужа. Женщина с принципами. Карьера рухнула, но семья для нее оказалась важнее. Мне такие нравятся.

– Мне тоже… Иногда. Кто ее заменил? – присмотрелся он к толстоватой круглолицей брюнетке с воловьими глазами. – Н-да!..: Это же Мариса Перес. Еле узнал. Как раздобрела, мамма мия! – огорчился Мышкин. – Еще совсем недавно была красоткой, хотя голова у нее всегда на футбольный мяч смахивала.

– Не стыдно так про незнакомого человека? – упрекнула Марина.

– Она же не слышит! – резонно ответил Мышкин. – Кстати, ты любишь мороженое?

– Обожаю! В детстве требовала от родителей каждый день по килограмму пломбира с орехами.

– Давали?

– Никогда.

– Посмотри на Марису Перес. Внимательно смотри!

– Смотрю, – послушно отозвалась Марина.

– Вот в кого может превратиться женщина, если каждый день будет пожирать мороженое! – пригрозил Дмитрий Евграфович. – Впрочем, – чуть смягчился он, – многим мужчинам нравятся толстушки. И таких любителей почти половина.

Места у них оказались хорошие – шестнадцатый ряд партера в центре. С потолка стекали невесомые струйки прохлады.

– Вот он – рай на земле. Главное, чтоб не выше двадцати по Цельсию, – заявил Мышкин.

Он посмотрел на часы. Еще пятнадцать минут.

– Мне надо на секунду отлучиться. Повидать приятеля. Он здесь главным художником-осветителем. Зовут Женя Мамонов.

– Так важно? Именно сейчас?

– Именно сейчас. Служебная необходимость. Не волнуйся, успею.

Едва он переступил порог осветительской, как Мамонов, даже не поздоровавшись, зыркнул на него и отрывисто спросил:

– Контрамарку? Одну, две? Только живо!

– Я уже здесь, не нужна контрамарка, спасибо. Здравствуй, Женя.

– Привет. Ну, садись, посиди, – сказал он, прилаживая к фонарям цветные фильтры. – А лучше бы шел себе. Ты не вовремя! Зайди после концерта.

– Не могу, я с дамой.

– Тогда зачем притащился?

– Просьба. Маленькая. Совсем крохотная. После концерта проводи меня к ним. За кулисы.

– Тебе-то зачем? – обернулся Мамонов. – Насколько помню, ты даже испанского не знаешь.

– Они обе знают английский, говорить могут. Познакомишь?

– Чтоб потом хвастаться перед бабами?

– Зачем потом? – обиделся Мышкин. – Мне именно сейчас похвастаться надо. Организовать маленький приятный шокинг.

– Черт с тобой! – засмеялся Мамонов. – Умеешь ты за женщинами ухаживать, даже завидно… Хорошо. Их русский импресарио – мой приятель. Подойдешь сюда сразу, как начнут опускать занавес. Сразу, немедленно, понял?

– Сквозь толпу сразу не пробиться, – озабоченно сказал Мышкин.

– Пробьешься. Они на комплимент буду выходить раз пять, не меньше, потом бис. А что у тебя на башке? Теперь такой пирсинг носят?

– Никакой это не пирсинг! – обиделся Мышкин.

– Тогда что?

– Экспериментальный комплект микроантенн. Реагируют исключительно на ультра-микрокороткие электромагнитные волны и световые корпускулы. Весь космос ими забит. А никто не знает.

– Это еще что такое? – озадаченно оставил свой фонарь Мамонов.

– Я же сказал: эксперимент. Академия наук проводит. Государственная программа! «Универсальный солдат» называется. Я – главный участник и заместитель руководителя. Неужели не читал?

– Не читал, – признался Мамонов. – Но слышал. Кажется, по телевизору говорили. Да?

Мышкин удивился, но вида не подал.

– Кажется, да – говорили. Точно говорили! – подтвердил он. – Но не все. Про меня пока нельзя говорить: военно-государственная тайна.

– Значит, и ты участвуешь… – с уважением сказал Мамоновы. – Не страшно?

– Это им должно быть страшно, – презрительно ответил Мышкин. – Тем, кто станет у меня на пути.

– Испанок не испугаешь?

– Наоборот, предложу тоже поучаствовать. Причем, официально. У меня полномочия от Академии наук. И от министра обороны.

– А государственная тайна? – не поверил Мамонов. – Они вроде бы до сих пор иностранки. И ты вроде только девчонке своей их показать хотел.

– Как ты же быстро втерся в мое доверие! – огорчился Мышкин. – В два счета из меня главный секрет вытащил. Теперь хоть ты не выдавай меня, – попросил он. – А то ведь посадят. На радость Путину. Не везет ему, бедняге с иностранными шпионами. Кого поймает, сразу выпускать приходиться.

– За кого меня принимаешь? – нахмурился Мамонов. – Зачем тогда вообще говорил? Я тебя за язык не тянул.

– В тебе, Женя, я всегда уверен. Знаю, что не выдашь. Все, бегу!

Концерт шел полчаса, сорок минут, пятьдесят. Мышкин встревожился: испанки так и не появлялись. В одиночку Лещенко снимал аплодисменты неувядающим комсомольским баритоном. Мышкин растерянно осматривался, ерзал в кресле, нетерпеливо покашливал. Глянул искоса на Марину. Она спокойно смотрела на сцену и время от времени неторопливо, чуть слышно аплодировала.

Зажегся тусклый свет. Она посмотрела на него вопросительно.

– Будут! – нервно сказал он. – Вот сейчас, после антракта, и будут.

– Они тебе, конечно, пообещали?

– Почти, – скромно признался Мышкин.

– Что значит «почти»?

– Я у Мамонова встретил их русского импресарио. Испаночки прислали его ко мне с просьбой.

– Кто-кто прислал? – удивилась Марина.

– Мария Мендиола и Мариса Перес.

– С просьбой? К тебе?

– С просьбой. Ко мне.

– О чем же они тебя просят? Секрет? – усмехнулась она.

– Лично от тебя – никакого секрета, – великодушно заявил Мышкин. – Испаночки очень просят меня – подчеркиваю: именно меня! – зайти к ним после концерта в уборную, сиречь в гримерную. Давненько не виделись. Соскучились. Это и есть мой главный сюрприз. Познакомишься, поболтаем о том, о сем…

Она покачала головой, но ничего не сказала.

Во втором отделении испанки появились.

– Обещал я тебе? – шепнул Мышкин, торжествуя.

Вывел испанок на сцену Лещенко. Вернее, они его вывели, вцепившись с двух сторон в его локти, согнутые бубликами, – точно как на плакате. На сцену обрушилась шквальная волна аплодисментов.

– Ну вот, – загремел Лещенко в микрофон, обращаясь к испанкам. – Что я вам, девчонки, говорил? А говорил я, что вас в России любят по-прежнему и хорошо помнят… А почему помнят и любят? А потому что в музыке и в танце русские такие же, как испанцы! Видите, – спохватился он, – я уже стихами… Итак! – и загремел, заглушая рукоплескания. – Итак!.. итак!.. у нас!.. в гостях!.. всемирно!.. знаменитый!.. дуэт!.. Баккара-а-а-а!

Второй шквал – прямо на «девчонок». Младшей, Марии Мендиоле, как раз исполнилось шестьдесят три. Она ослепительно улыбнулась, точно как в те времена, когда талия у нее была раза в полтора уже. Улыбнулась – и Мышкин словно увидел короткую вспышку света на сцене. Ее партнерша, коренастая, круглоголовая, коротко стриженая, с приклеенной улыбкой, смотрела в зал базедовыми глазами и близоруко прищуривалась.

– Мария! – кивнул Лещенко направо.

Аплодисменты.

– Мариса! – кивнул налево.

Аплодисменты пожиже.

– Они поют и танцуют. Не разучились! Это я вам обещаю. Смотрите сами.

Он животом набрал воздуха, нажал кнопку дистанционного микрофона. Из динамиков, каждый величиной с комод, вырвались первые такты фонограммы. Лещенко щелкнул пальцами и запел про девушку, которая не дает ему:

Ни минуты покоя.

Ни секунды покоя.

Что же это такое?

Что же это такое?

И случилось то, чего никто не ожидал. Испанки подхватили рефрен:

Штьё ши эта тикойа?

Штьё ши эта тикойа?

Причем Мария адресовала свой вопрос в зал всем зрителям, а Мариса – одному Лещенко: прижалась к нему и два раза ласково дернула его за ухо.

Когда затихли аплодисменты, Мария Мендиола сделала шаг к авансцене и решительно заявила:

– И ми ишо больши руски ясык снати: Горбатшоф, водка, пиристиройка, Эльцин – наш Аль Каш! Путьин навьечно, не умирьот ньикогда!

Публика завыла, завизжала, зарыдала. Даже прожектора у Мамонова погасли, но через секунду вспыхнули снова.

Потом Лещенко запел что-то свое, испанки не пели, но экономно водили в стороны и вверх руками. Попытались изобразить танец, но прекратили: обеим явно мешал собственный вес.

– Сколько же им лет? – задумчиво спросила Марина.

– Сто двадцать на двоих, думаю, есть.

– А сами-то будут петь?

Испанки, конечно, ее услышали. Тут же затянули свой знаменитый хит «Yes, sir, I can booggie», который когда-то за два дня принес дуэту «Баккара» мировую славу. Мария пела скромно, а Мариса почему-то козыряла на каждом «Yes, sir» по-американски, прикладывая ладонь к «пустой» голове.

Потом пошли «Я настоящая леди», «Мое сердечко», «Когда-нибудь в раю»… В динамиках Мышкин хорошо различал голоса Марии Мендиолы и отсутствующей здесь Майте Матеос. И еще он с грустью подумал, что больше никогда не пойдет на концерты состарившихся звезд. Две располневшие от возраста, усталые от жизни испанские тетки двигались на сцене неуверенно, с опаской, водили туда-сюда руками, тронутыми морщинами и слегка подагрой. Вдруг Мария, видно, вспомнила, какой великолепной она была танцовщицей, и попыталась сделать пируэт. Мышкин в испуге зажмурился, а когда открыл глаза, облегченно вздохнул: Мендиола все-таки удержалась на ногах. Больше она не вертелась.

Грустно стало Дмитрию Евграфовичу. Испанки лишний раз напомнили: самое непоправимое в человеческой жизни то, что она проходит сумасшедше быстро и исчезает навсегда. «Верно заметил секретарь Папы римского Кржиштоф Занусси: жизнь есть смертельная болезнь, передаваемая половым путем, – подумал он. – Хотя не самая благочестивая мысль для профессионального католика».

Чуть оживился Дмитрий Евграфович, когда шестидесятилетние девчонки исполнили «Бамбу», естественно, на испанском, но пели они открытыми, горловыми голосами, с визгом и подвыванием, – точно так поют частушки русские деревенские девки и бабы. В рефрене «О, arriba, arriba» Мария зажигательно взвизгнула, публика подхватила, а Мариса неожиданно пустила петуха [29] . Но фонограмма вертелась исправно, и короткого вопля ее сорванного голоса, кажется, никто не заметил, кроме Мышкина и Марии Мендиолы: на ее лице промелькнул секундный ужас.

Когда их стали вызывать на комплимент, Мышкин подхватил Марину под локоть, и они поспешили в осветительскую.

У Мамонова сидел парень лет тридцати, совершенно лысый, коренастый и чудовищно толстый. Если росту в нем было метра полтора, то вширь – все два. «Два центнера, не меньше, на себе таскает, – отметил Мышкин. – Живая иллюстрация для учебника патологии».

– Они? – мрачно спросил толстяк Мамонова.

Тот кивнул.

– Веня, – представился толстяк. – Прошу следовать за мной.

– Предупреждаю, Вениамин! Даже не вздумай!.. – с угрозой сказал ему Мамонов. – Иначе я лишу тебя своей доброты и щедрости.

– Ладно уж, – бросил тот уже на ходу, не оборачиваясь. – Сами разберемся.

– Где гримерная, знаете? – спросил он Мышкина в вестибюле.

– Если тут ничего не изменилось…

– Ничего не изменилось. На своем месте гримерная. Найдете?

– Найдем.

– Тогда, – он посмотрел на свой «ролекс», – встречаемся там ровно через двадцать пять минут. Ни секундой позже.

Когда они добрались до гримерной, Веня их ждал. Дверь гримерной была приоткрыта, у порога стояли санитарные носилки на колесах, заваленные цветами.

– Пятьсот баксов, – неожиданно потребовал Веня. – Лучше прямо сейчас. Для простоты. И для удобства.

– Что-то не понял тебя, красавчик, – удивился Мышкин. На самом деле, он все понял.

– Такие мероприятия имеют свою цену… – начал Веня, но Мышкин схватил его за локоть и торопливо отвел в сторону.

– Ты что лепишь, Веня? – прошипел он. – Какие баксы? Ты хоть представляешь, кто эта дама со мной? Тебе Мамонов сказал? Предупредил?

– А что? – насторожился Веня. – Кто? Не знаю. Не сказал.

– И кто такой президент Путин, тоже не знаешь? Между прочим, подполковник КГБ.

– Что с того? Президентов у нас, как собак нерезаных, – хохотнул Веня. – И все в Москве.

– А кто такой Борис Абрамович Березовский, тоже не знаешь? Отвечай немедленно!

– Ну как же: БАБ есть БАБ, – уважительно сбавил тон Веня.

– Вот видишь! – упрекнул его Мышкин. – А ты – баксы, шмаксы… Мамонову скажу. Портишь мне парамедицинское государственно-дипломатическое мероприятие. Министр иностранных дел тоже будет недоволен, если узнает. И обязательно доложит Борису Абрамовичу. Прямо в Лондон. И тогда никто тебе не позавидует! В первую очередь, я.

– Чё он узнает?

– Всё! – отрезал Мышкин. – Живо веди к испанкам.

Около двери в гримерную Веня вдруг затормозил:

– А цветы? Они бабы избалованные.

– Цветы… – растерялся Мышкин. – Нет цветов.

– И выгнать могут без цветов. Запросто. Но за пятьсот баксов…

– Обойдешься! – перебил его Мышкин. – Как-нибудь справлюсь…

– Тогда я здесь не нужен, – заявил Веня и исчез.

Из-за приоткрытой двери доносился властный голос Марии Мендиолы:

– ¿Cuánto le debo repetir, loco? No es un solo sonido, ni una sola palabra! Usted no tiene cuarenta y hasta cincuenta años! Después de todo, estuvo de acuerdo: basta con abrir la boca. Pero no es como un pez muerto, y natural. La garganta debe trabajar, la persona debe trabajar. Gloria a la Santísima Virgen de Toledo-ción, tu grito nadie se dio cuenta. Después de todo, ya sabes, como la auténtica voz de Rusia… [30]

– No lo sé! – сварливо каркнула Мариса. – Y no hay deseo de saber. [31]

– Una necesidad de conocer, infeliz! Bueno, no se rió, sin entender! Sólo recuerde, estúpido: cualquier fallo o perturbación de la voz para Baccarat no es terrible. Lo peor de todo – la risa y perezoso! [32]

Мышкин взял с носилок самый большой букет и деликатно постучал.

– Yes? – спросила Мария.

– Here is Professor Dmitry Myshkin.

– Cam in, please! [33]

В гримерной оказался почему-то всего один трельяж и длинный стол-прилавок вдоль стенки. Мария, уже разгримированная, в легком платье, таком же как у Марины, встретила Мышкина такой ослепительной улыбкой, что Дмитрию Евграфовичу снова показалось: в гримерной зажглась дополнительная лампа. Улыбка на мгновение погасла, когда Мария увидела скрепки на голове Мышкина. В ее громадных синих глазах мелькнул ужас. Но всего через секунду Мендиола овладела собой и засияла еще ярче.

Перед трельяжем сидела Мариса и накладывала на лицо крем для снятия грима. Увидела в зеркале Мышкина с Мариной и, не оборачиваясь, хмуро кивнула.

Мышкин галантно поклонился. Мария улыбнулась еще сердечнее и опять на несколько секунд стала такой же Мендиолой, как двадцать лет назад. От нее волнами исходила мощная энергетика. Дмитрий Евграфович ощутил ее сразу – по спине у него пополз холодок, руки покрылись гусиной кожей.

Мендиола приняла букет, протянула Мышкину узкую руку – длинные пальцы, темно-красный лак на ногтях, никаких украшений, одно тонкое обручальное кольцо. Рукопожатие ее оказалось неожиданно крепким.

– Thank you, mister professor. Very nice of you! [34] Главное, мои любимые розы. Почти как испанские баккара. Вы настоящий кабальеро!

Марине она кивнула отдельно и тоже улыбнулась, но с холодком, и руки не подала.

«Не терпит дополнительных женщин рядом с собой», – догадался Мышкин.

– Gire la cabeza aquí, indiferente! – приказала она Марисе. – ¡Mira! Esa es una belleza! Típicamente ruso. Por lo general, no tienen las mujeres feas. Asombrosamente. No puedo encontrar a una chica en Madrid. Los ojos, los ojos!.. Lilas en Madrid! [35]

Мариса медленно обернулась. Половина лица ее была в синем вазелине, половина – в гриме. Посмотрела на Марину и снова повернулась к зеркалам.

– Madrid, dice usted? – переспросила Мариса, с силой намазывая вазелином вторую щеку. – No, ella es una orilla sur del Mediterráneo. No he visto en Jerusalén. Y TelAvive. Un montón de veces. [36]

Мария неодобрительно опустила углы губ.

– Бесконечно рада и польщена вашим визитом, мистер профессор… – снова заговорила она по-английски. – Профессор…

Она извлекла из букета визитную карточку и отставила ее подальше от глаз.

– Профессор Дми… Дими…

– Дмитрий Мышкин, – подсказал он.

– Да, спасибо. Вы так быстро откликнулись на мою просьбу о встрече! Осмелюсь прямо сказать: ваше имя, профессор, хорошо известно у меня на родине в Испании. Я слышала, что таких специалистов, как вы, в мире всего несколько. Два или три.

– Боюсь, вы несколько преувеличиваете мою роль в науке, – несмело возразил Дмитрий Евграфович.

– Нисколько! – с жаром воскликнула Мендиола. – Я, к стыду моему, пока не знакома с вашими трудами… Пока не знакома! Но игуменья монастыря Пресвятой Девы Толедской мне много рассказывала о ваших изумительных открытиях. Особенно о ваших замечательных исследованиях христианских реликвий. Говорят, именно вы заставили умолкнуть скептиков и невежд, сомневавшихся в подлинности Туринской плащаницы. Но через несколько дней я приеду домой и первое, что сделаю, прочту все ваши труды! – пообещала она. – Они у нас есть в испанском переводе.

– Но, сеньора Мендиола, мой долг вам сказать, что моя работа намного скромнее, чем вы полагаете… – промямлил Дмитрий Евграфович.

– О, нет, нет и еще раз нет! – возразила Мария. – Как раз наоборот: мне известно, с каким нетерпением и надеждой ждут вашего визита в Испанию все добрые католики! Особенно, в монастыре Пресвятой Девы Толедской. Там я ребенком была приведена к конфирмации. Ведь я родилась в Толедо. После школы переехала в Мадрид – учиться, танцевать и петь… Но сердце, сами понимаете, всегда там, где родился. Все добрые христиане в Толедо и во всей Испании убеждены, что только вы можете подтвердить подлинность частицы животворящего креста Господня – бесценной реликвии, которая уже шестьсот лет хранится в толедском монастыре еще со времен мавров. Но и у нас, вы же понимаете, есть безбожники и ругатели. И сейчас таких в Испании больше, чем когда-либо. Именно они утверждают бесстыдно, я бы сказала, нагло, на радость Дьяволу, что это не частица животворящего креста, а простая сосновая щепка от монастырского стола. Представляете?

– Да, можно себе представить, – согласился Мышкин. – В России тоже много скептиков. И я, правду сказать, тоже из их числа…

Мендиола расхохоталась – так открыто и от души, что Мышкину осталось одно: немедленно сгореть от стыда. И хорошо, если останется от него всего щепотка пепла. Да и то много.

– Замечательно! – еще раз восхитилась испанка. – Просто замечательно. Мне всегда нравились мужчины с чувством юмора. А русские ученые – тем более. У вас, русских, такой своеобразный и тонкий юмор!..

Дмитрий Евграфович скромно поклонился.

– Имейте в виду, профессор, – доверительно продолжила Мендиола. – Как мой Толедо, так и вся Испания с нетерпением ждут вас. За исключением, конечно, заблудших душ и тех безвозвратно падших, о которых упоминать невозможно без гнева и отвращения. Нравы в моей несчастной Испании сильно изменились. Точнее, никаких нравов не осталось, одна мерзость. Господствует тотальная беспрецедентная пропаганда самых отвратительных пороков – от педерастии и наркотиков до абсолютной, ничем не сдерживаемой «свободы» преступного поведения. Они называют это свободой! Поощрение темных инстинктов, гнусных желаний, грязных удовольствий – такая у них «свобода», которая уже изначально сама по себе преступление. Иметь для кучки извращенцев такую «свободу» означает сделать несвободными всех остальных – нормальных, честных, трудолюбивых людей. Как вы считаете, дорогой профессор Дмитр?

– Вы абсолютно правы! – горячо и вполне искренне поддержал ее Мышкин.

– А наш король, его величество Хуан Карлос, к величайшему прискорбию лучших его подданных, вместо того, чтобы оберегать нравственную чистоту своего народа, идет на поводу мерзавцев и извращенцев. И его правительство ничем не лучше. Даже еще хуже. И официальный клир, увы, не находит нужных спасительных слов для верующих, когда эти слова больше всего нужны. Страна, где узаконены так называемые «браки» между гомосексуалистами, не имеет будущего! Это очень печально… – она глубоко вздохнула и чуть задержала дыхание – привычка профессиональной певицы. Прекрасные южные глаза налились слезами.

Мышкин невольно проследил взглядом за движением ее груди, отметив, что формой она почти такая же великолепная, как у Марины, только поменьше. И Мендиола, поймала его взгляд, подняла брови и слегка усмехнулась, отчего Дмитрий Евграфович покраснел еще гуще и торопливо попытался переключить внимание испанки.

– В самом деле, сеньора Мария, вы настолько правы в своих оценках, что поневоле приходишь к единственной мысли: пора восстанавливать в Испании, и не только в ней, святую инквизицию. Искать нового Фому Торквемаду. Давно пора.

– ¿Has oído? – воскликнула Мендиола. – Se oye, ignorante? Este científico ruso no sólo es encantadora, es un chico razonable [37] .

И по-английски – Мышкину, страстно:

– Вот! Истина! Наконец, я слышу истину, жаль, что не от испанца! Господь внушил вам добрые мысли. Я очень благодарна вам за то, что вы желаете добра моей несчастной Испании. Полагаю, когда вы приедете, мы сделаем все, чтобы его величество непременно дал вам аудиенцию. Может быть, вам удастся убедить короля Хуана-Карлоса, чтобы он сошел с гибельного пути и сердцем подумал о своей родине и о той моральной клоаке, в которой сейчас очутилась Испания из-за наших домашних мерзавцев…

Мышкину стало совсем плохо.

– Боюсь, что я не смогу… – пролепетал он.

– Нет, нет, сеньор! Не отказывайтесь! Я прошу вас, я просто умоляю: не отказывайтесь так сразу! Может ли для вас что-нибудь значить моя личная просьба? Хотите, я стану перед вами на колени? Сейчас же, здесь!

– О! – только и смог выговорить Мышкин, осознав, что он и есть самый большой мерзавец в Испании. – Наверное, нет на свете человека, который бы отважился отказать вам в любой вашей просьбе, сеньора Мария! Во всяком случае, я не из таких. Безмерно счастлив познакомиться с вами. Как жаль, что это не случилось двадцать лет назад! Но вы ошиблись в том…

– Вы настоящий кабальеро! – еще раз восхитилась Мария.

От трельяжа донеслось насмешливое квохтанье.

– Можно вам задать вопрос несколько на другую тему? – расхрабрился Мышкин.

– Сколько угодно! – воскликнула Мария. – На какую угодно тему! Отвечу на все ваши вопросы, сеньор профессор, даже если их у вас наберется не одна сотня.

– Меньше, – успокоил ее Мышкин. – Всего один.

Она кивнула и поощрительно щелкнула пальцами.

– Можно узнать, сеньора Мария, – осторожно начал Дмитрий Евграфович, – почему вы расстались с Майте Матеос? И можно ли надеяться, что когда-нибудь вы снова будете работать вместе?

Ответом было неожиданное зловещее молчание. Мышкин оторопел: перед ним была не женщина, а гранитная статуя со сжатыми губами и ничего не видящими глазами.

– Кажется, я допустил некоторую бестактность, – виновато пробормотал он.

Статуя не шелохнулась.

– Большое вам спасибо! – торопливо откланялся Мышкин. – Бесконечно рад с вами познакомиться. Всех вам благ! И большого человеческого счастья в личной и общественной жизни!

Статуя каменела по-прежнему. Зато Мариса ласково каркнула:

– Вау! – и послала Мышкину воздушный поцелуй.

Обливаясь потом, он поспешно увел Марину. За порогом они столкнулись с жирным Веней. Он, раскинув руки, как альбатрос крылья, не пускал в гримерную бородатого мужика в очках.

– Поймите же! – твердил мужик. – Я профессор богословия Дмитриев! Сеньора Мендиола меня ждет, у нас с ней условлено. Мы договорились встретиться еще два месяца назад.

– А что ж профессор без цветов? – возмущался Веня. – Или у профессоров не принято оказывать уважение даме? Сколько стоит такая аудиенция, тоже не знаете?

– Цветы я послал! Рассыльным! – заявил бородатый. – Спросите у нее. И визитную карточку приложил. Она ждет.

– Бежим! – шепнул Мышкин Марине. – По-моему, сейчас здесь будет жарко…

Они прошли к осветительской, но на двери висел амбарный замок.

– Не страшно, – успокоил себя Мышкин. – Позвоню ему позже.

На улице он осторожно спросил:

– Ты все поняла, о чем мы с ней говорили?

– Только отдельные слова. Я почти не знаю английского. Другое дело – испанский. С ним получше. О чем же вы так содержательно беседовали? Она переживала, по-моему. Очень волновалась. Ты ее напугал? Или обрадовал? Такой дурой себя чувствуешь, когда при тебе знакомые люди говорят на незнакомом языке. Поневоле думаешь: им есть что скрывать.

– Ни в коем случае! – воскликнул Мышкин. – Ничего такого не было!

– Так о чем? Можешь не говорить.

– Клянусь – ничего не утаю! Но все пересказывать долго и не нужно. В двух словах – могу. Она спросила, можно ли ей приехать ко мне на дачу.

Марина даже остановилась.

– Как ты сказал? На дачу?

– В Комарово. Я там снимаю дачку, маленькую, правда. Комната метров шесть.

– Так ведь у тебя, получается, и сесть негде.

– Есть еще веранда… Но Марии надо было другое. Спросила, можно ли ей попариться в бане на моей даче.

Марина раскрыла глаза.

– И это тоже не шутка?

– Какие там шутки! Когда было шутить?

– И что же, она одна к тебе приедет в баню? Или дуэт «Баккара» в комплекте с Лещенко?

– Не приедет, – грустно ответил Мышкин. – Я сказал ей, что у меня нет дров.

– Понятно… И сильно огорчилась?

– Очень. Но сказала: раз у меня дров нет, то она приедет со своими.

– Разумеется, – согласилась Марина. – Какая же испанка приезжает в Россию без своих дров!.. А Толедо при чем? Какое отношение имеет к бане? Она несколько раз упомянула Толедо.

– Скажу по секрету: у нее там своя дачка, – доверительно сообщил Мышкин. – Маленькая, правда. Примерно, как моя. И не в самом Толедо, а в пригороде. Сто километров езды. От бабушки досталась. А вот бани у нее нет. В Толедо не у всех есть свои бани на дачах.

– А дрова?

– Дрова у нее есть. Эвкалиптовые.

– Эвкалипт в Испании не растет. И что такое наша баня, испанцы не знают.

К счастью, они уже пришли к машине, и Мышкин решил не отвечать.

– Пристегнись, и помолчим, – попросил он. – Дорога трудная, машин с бандитскими подставщиками – море. Я могу за рулем что-нибудь одно: либо ехать, либо разговаривать. Есть водители, которые во время движения любят положить руку на колено девушки. Значит, они плохо делают и то, и другое.

– Очень рада, что ты не из таких. Или из таких?

Он нашел достойный ответ. Включил вторую передачу и резко дал газ. С визгом провернулись на асфальте задние колеса, выбросив струи синего дыма. Пахнуло горелой резиной, старушка волга, как настоящий форд-мустанг, рванула с места, приподняв переднюю подвеску, и через пятнадцать метров с визгом остановилась перед красным сигналом светофора.

– Шумахер! – усмехнулась Марина. – Можешь не стараться. Я тоже так умею.

Когда они приехали, Мышкин спросил поспешно, перехватывая инициативу:

– А что она по-испански говорила? Неужели ты все поняла? Такой трудный язык! – грубо польстил он.

– Поняла.

– Что-нибудь умное?

– Наоборот, абсолютную глупость. Я едва не умерла от смеха. Даже выйти хотела в коридор посмеяться вволю, но постеснялась.

– И что такого смешного она сказала?

– Она сказала, что ты умный и воспитанный молодой человек. Бездна интеллекта.

– Ага! Действительно, смешно, – мрачно согласился он.

Марина открыла ключом дверь парадной и вопросительно на него посмотрела.

13. Рембрандт ван Рейн. «Урок анатомии доктора Литвака»

Зажигать свет не стали. Ночь была необычайно светлой для конца июля, да еще кухня вся белая – стены, мебель, холодильник. Темнел только в графине коньяк и резко выделялся в буфетном зеркале среди сплошной белизны коричневый овал в очках – фас Дмитрия Евграфовича в дачном загаре.

Под шуршание потолочного вентилятора Мышкин расплылся в кресле, ему лень было даже языком пошевелить. Марина тоже молчала и только слегка улыбалась чему-то, аккуратно подливая Мышкину коньяк в крошечную рюмку – в ней помещалось двадцать восемь капель, двадцать девятая переливалась через край. Себе Марина налила апельсиновый сок в высокий стакан и бросила туда несколько кусочков льда.

Смачивая коньяком кончик языка, Дмитрий Евграфович искренне удивлялся самому себе – откуда у него сегодня столько спокойствия, уверенности в себе, неторопливости в мыслях и чувствах? Весь градус эмоций и ощущений, составляющих синдром гомеостаза – наиболее комфортного соматического, телесного, и психического состояния. Исчез даже потаенный, но привычный невротический страх долгих пауз в разговоре.

Обычно они Мышкина взвинчивали и даже подводили к астероидному состоянию, которое он тщательно скрывал, но не всегда успешно. Душа дрожала, нервные нити натягивались, словно струны на колках гитары, и были готовы лопнуть со звоном оттого, что все вокруг Мышкина не просто молчат – ждут от него чего-нибудь умного, острого, оригинального. Но именно в такие минуты, тяжелые и тревожные, как тишина перед грозой, голова его, как назло, пустела. Все умное в итоге находилось, но слишком поздно – когда он уже спускался вниз по лестнице.

В немецкой психиатрии такие прозрения называются «Der Treppenwitz» – «остроумие на лестнице», то есть безнадежно опоздавшее. Он знал это, как и то, что его потаенный страх показаться в глазах окружающих идиотом – симптом вялотекущей паранойи. Все понимал Дмитрий Евграфович, все! Но ничего поделать с собой не смог. И лишь когда начал заниматься понемногу медитацией, страхи мало-помалу отпускали его, но полной свободы Мышкину добиться не удалось.

Сейчас он вволю, до отвала, наслаждался молчанием на белой кухне Марины Шатровой. Тишина на двоих, оказывается, прекрасна. Она может быть легкой, прозрачной и радостно многозначительной. Мышкин не только ею наслаждался, он упивался невысказанным и потому остро переживаемым чувством благодарности к Марине за то, что она ничего умного от Дмитрия Евграфовича не требует, не ждет, а молчит или улыбается так, как он хочет и когда он хочет.

В конце концов, Мышкину все-таки захотелось что-нибудь сказать что-нибудь умное о себе.

– Про меня, понятно, испанки верно заметили. По поводу моей интеллектуальной мощи. Тут не поспоришь, – скромно отметил он. – А про тебя? Уверен, что они и о тебе успели посплетничать.

Она подумала.

– Ничего особенного, пустяк.

– Охотно верю: пустяк. Но ты задумалась, – он поднял назидательно указательный палец. – Пустяк тебя озадачил.

– Ничем не озадачил. Просто Мария сказала, что в Мадриде нечасто встречается такой женский тип – мой тип. Даже удивилась.

– И я бы удивился! – заявил Мышкин. Но, подумав, уточнил. – Нет, все-таки не удивился. Поскольку ты, в самом деле, уникальна. Таких, как ты, на всей планете две или три женщины найдутся. Не больше.

– Жаклин Биссет, – сказала Марина.

– То есть? – остолбенел Дмитрий Евграфович.

– Иногда мне говорят, что я чем-то напоминаю Жаклин Биссет.

– Иногда? – возмутился Мышкин. – Напоминаешь? Ничего подобного! – горячо сказал он. – Рядом с тобой Жаклин может отдыхать. Это я говорю тебе как эксперт. Потому что много лет был влюблен в нее, конечно, без взаимности. Смешно?

Марина отрицательно покачала головой.

– Безответная любовь – самое большое страдание и самый большой подарок жизни, – произнесла она.

– Не совсем понятно, – честно сказал Мышкин. – Как страдание может быть подарком?

– Я тоже не совсем себя понимаю, – вздохнула Марина. – И довольно часто.

– Так все-таки?.. Та, у которой футбольный мяч вместо башки… Вот – Перес! Ведь она же про тебя какую-то пакость ляпнула. Зуб даю.

– Нет, она просто не согласилась с Мендиолой. Сказала, что мое настоящее место не в Мадриде, а гораздо южнее.

– А что южнее? Гранада?

– Она имела в виду южное побережье Средиземного моря.

– Плохо представляю, – признался Мышкин. – С географией у меня не всё прекрасно. То есть прекрасно, но не всё. Надо было попросить футболистку, чтоб уточнила.

– Она и уточнила: мое место в Иерусалиме.

– При чем тут Иерусалим? – удивился Мышкин. – Сказала бы еще – в Кейптауне. И что ты думаешь по этому поводу?

– Думаю, у Марисы Перес наметанный и точный глаз.

– Я не про глаз тебя спросил… – ворчливо заметил Мышкин. – Каким боком тут Иерусалим?

– Непосредственным, – ответила Марина и отмерила в рюмку Мышкину десятка два капель. – Объясняю, чтоб не было потом лишних или двусмысленных вопросов. Наша настоящая фамилия с отцовской стороны должна быть Шапиро. Дед жил в Москве, писал пьесы, в которых прославлял вождей компартии, в основном, Ленина. И придумал себе псевдоним покрасивее. Тогда многие его соплеменники вдруг стали Утесовы, Кургановы, Вершинины, всякие Горские – чтоб ощущать себя выше остальных других людишек. Один только Илья Эренбург да еще несколько таких же не стали себя украшать. В те времена партийный или писательский псевдоним можно было передать детям по наследству. Василий Сталин, например…

– Тимур и Аркадий Гайдары. На самом деле все они – Голиковы, – подхватил он.

– Такой у нее, у Марисы, оказался острый глаз. Правда, она не знает, что мама у меня русская. Подберезкина Тамара Николаевна.

Она усмехнулась.

– В результате евреи читают меня чужой, а русские – не совсем своей.

Мышкин пожал плечами:

– Это имеет значение? Важно только одно: кем ты себя ощущаешь… Кем ты себя ощущаешь?

– Тем же, кем, полагаю, и ты себя. Я русская. И отец мой был русский, хотя в паспорте у него была обозначена некоренная национальность. Инвалид пятой группы.

– Не понял. Новая группа инвалидности?

– Старая. В анкетах сведения о национальности шли пятым пунктом.

– Чушь какая-то, – пожал плечами Мышкин.

– Все гораздо серьезнее. Получилось так, что мне пришлось развестись из-за проклятого национального вопроса. Точнее, вопрос был причиной номер два, но тоже принципиально важный. Муж мой – еврей и каждый день тянул меня в землю обетованную. Но я не оправдала его надежд, вконец разочаровала. Настолько измучила его своей преступной глухотой к зову еврейских предков, что… В общем, мы расстались. Он почему-то никак не мог понять, что у меня есть еще и другие предки, более близкие – русские, поляки, есть даже казаки. И они ничем не хуже палестинских предков. И зов их не слабее. В общем, разошлись. И года не прожили.

– Я таких идиомов встречал достаточно, – заявил Мышкин. – Да что там! Мой заместитель, еврей, – расист, каких поискать. Как мы его еще терпим. Добро бы только хвалил себя и свое племя, но у него другой способ возвыситься – унижая других. В том числе, друзей.

– Мы, может быть, и не расстались бы так быстро. Семья, по-моему, самое важное для человека. Ради нее можно пойти на большие жертвы. И если есть хоть крошечная надежда сохранить семью, надо сохранять. Я пыталась изо всех сил, честное слово! В конце концов, своей паранойей об избранном народе он довел до белого каления не только меня, но и моих родителей.

– Ты живешь отдельно?

– Да, – кивнула она. – Теперь абсолютно отдельно. Папа умер два года назад. Мама не смогла жить без него и скончалась через полгода.

– Я тоже один.

– У меня еще есть бабушка! – улыбнулась Марина. – И не нужны мне все богатства Израиля. Есть бабушка – я богачка. Доволен ответом?

– Нет! – решительно заявил Мышкин. – Совершенно недоволен! Только-только меня на экзотику потянуло, а ты, оказывается, аборигенка. Своя.

– Увы, – усмехнулась Марина. – Какая есть. Извини.

– Я начинаю понимать, почему русские женщины – самые красивые в мире. Где еще такое смешение генов? А оно всегда – большая ценность для любого этноса.

– Это такая форма извинения? Грубовато.

– С какой стати мне извиняться? – возмутился Мышкин. – Я говорю только о собственном опыте. Побывал я студентом еще в Германии и в Польше. Как мне хотелось подцепить хоть одну красивую заграничную девушку! Думал, что они все поголовно или Мэрилин Монро или, как минимум, Бетти Тейлор. Человек я был свободный, абсолютно неженатый – представляешь перспективы? Два месяца искал хоть одну красивую немку. Одну нашел. Оказалась австрийкой с чешским дедушкой и сербской бабушкой. Но я не отчаивался. Впереди меня ждала Польша. А польки, я точно знал из книжек, самые красивые среди славянок. Помнишь у Вертинского? – и Мышкин надтреснутым голоском спел, вернее, прогнусавил речитативом:

Я безумно боюсь золотистого плена

Ваших медных змеиных волос.

Я люблю ваше тонкое имя, Ирэна…

Он запнулся.

– «И следы ваших слез, ваших слез», – подсказала Марина.

Он удивился, но продолжил:

Я люблю ваши гордые польские руки,

Этот горький заплаканный рот…

Дальше они оба вспомнить не смогли.

– И вот, значит, ищу пани, точнее, панёнку Ирэну. Если не такую, так хоть похожую. Неделю ищу, вторую. В Варшаве ищу, в Кракове, в Гданьске.… Возвращаюсь, наконец, в Варшаву. А жил я в общежитии варшавского университета. И вдруг – нашел! Где? На университетской дискотеке. Танцы, пивной бар… Сидят за стойкой две потрясающие блондиночки. Я прыг – и к ним. Знакомимся. Спрашиваю: «Вы из Варшавы или еще откуда?» – «Нет, не из Варшавы, – говорят. – Маша вот из Ростова-на-Дону, а Даша – из Краснодара». Не там искал.

– Казачки! Мендиола была не совсем права, когда сказала, что у русских не бывает некрасивых женщин. Бывают, и страшненькие. Но среди казачек некрасивых точно нет! Такую плотность расселения – пять красавиц на десять квадратных метров, нигде на земле не найдешь.

– У меня другие сведения. Они противоречат твоим, – внушительно Мышкин.

– В самом деле?

– По-настоящему красивая женщина на земле одна-единственная.

– Вот как!

– Ты случайно не догадываешься, кого я имею в виду?

Она не ответила. Потом вдруг спросила:

– Мария Мендиола – религиозная женщина?

– По-моему, очень. Как ты догадалась?

– Когда рядом произносятся слова «монастырь», «Животворящий крест», «Туринская плащаница», «нравственность», любой догадается.

– Знаешь, она приняла меня за кого-то другого, – робко признался Мышкин.

– И тебе это очень понравилось. Заметила! Ты не спешил исправить ошибку.

– Мне хотелось, чтоб она именно со мной говорила в твоем присутствии, а не с каким-то богословом. Глупо вышло, – вздохнул он. – Я не знал, как тебе объяснить. Как тут баня появилась, сам не пойму.

– Это было самое интересное за всю мою жизнь объяснение вранья! – засмеялась она. – Я просто умирала от любопытства, что ты дальше будешь врать. И как выкручиваться.

– А притворилась, что поверила… – обиделся Мышкин.

– Если бы не притворилась, то не услышала бы такую захватывающую импровизацию.

Он посмотрел на дно своей рюмки, повертел ее, поколебался и, в конце концов, отставил ее в сторону.

– Больше не хочется, – сообщил он.

– Банщик ты наш прелестный… Я же все видела и поняла с самого начала. И как ты пытался ей объяснить, а она слова тебе не давала сказать. Трещала, как полагается трещать сорокам и испанкам. Ты был так сконфужен, ты так страдал. И так хотел на меня произвести впечатление, цену себе набить! Мне тебя было очень жалко. До слез.

– Так сильно? – недоверчиво переспросил Мышкин.

Она взяла его руку в белых сухих морщинах от ежедневного мытья спиртом и прижала к своей прохладной щеке.

– Очень жаль было. Как мальчика, который потерял маму в универмаге и не видит, что она рядом.

И тихо прибавила:

– И я подумала, что… – она остановилась и испытующе посмотрела ему в глаза, словно хотела убедиться, стоит ли продолжать. – Только не смейся… Хорошо? Обещаешь?

Мышкин медленно покачал головой. Он впитывал в себя звучание ее голоса и почти не понимал смысла ее слов.

– Если бы это зависело от меня, – решительно закончила Марина, – то я никогда бы не допустила, чтобы ты страдал. Даже по пустякам. Хотя страдать иногда не только полезно, но и необходимо. Чтоб душа не очерствела.

К двум часам ночи коньяк все-таки был выпит.

Их разбудил страшный грохот. Мышкин вскочил и глянул на часы: половина четвертого.

– Землетрясение? Дом взорвали?

Не отвечая, Марина накинула на себя длинный, до пола, красный бархатный халат и вышла в соседнюю комнату. Вернувшись, спокойно сообщила:

– Дом стоит. А муж упал.

– Чей муж? – в ужасе прошептал Мышкин.

– Мой. Чужих здесь не бывает.

– Так ведь ты же разведена! Или нет? Или я еще сплю?!

– Спишь. Но я, действительно, разведена. По закону, как полагается. Иначе тебя здесь бы не было.

– Тогда какого черта ему здесь надо? С лестницы спущу гада! – он схватил брюки.

– Он висел и упал.

Рука с брюками замерла в воздухе.

– Что? – прошептал Мышкин и приставил ладонь к уху. – Ты сказала, «висел»?

– Висел.

– Это как?..

– Обычно. На веревке.

– И давно?

– Давно.

– Сам?

– Да.

– Немедленно звони в полицию! Или лучше в прокуратуру. Ведь нас с тобой могут черт знает в чем обвинить!

– Он уже не висит. На полу валяется. А прокурору здесь делать нечего. Да кому он нужен? Был бы Репин, Серов, Рембрандт или, на худой конец, Пластов. А то какой-то Волкодавский.

Мышкин медленно, с усилием вдумывался в ее слова.

– Ничего не понимаю, – наконец, признался он. – При чем тут Волкодавский? Какой Волкодавский? Ты про художника Волкодавского?

– Про художника.

– Дела… – покрутил он головой. – Ты знакома с художником Волкодавским? Между прочим, мой приятель.

– Не знакома. Муж знаком. Извини, я лягу. Хочу догнать сон, иначе целый день пропадет, буду сонная ходить и хлопать глазами, как сова.

Она легка набок и положила ладошки под щеку.

– А как?.. – начал Мышкин.

Марина не пошевелилась.

Он прислушался к ее дыханию. Спокойное, в хорошем ритме. Уснула за несколько секунд. Как ребенок. Или человек с чистой совестью.

Осторожно Мышкин стал босиком на сколький теплый паркет, натянул брюки. Отыскал очки и на цыпочках прокрался в соседнюю комнату.

Там никого не было. Выглядела комната нежилой. Несколько чемоданов пирамидой у стены. Под окном у батареи отопления – какие-то узлы, стопки книг, перевязанных бечевкой.

Он пошел к книгам, оставляя на пыльном полу следы босых ног. «Ну и пылищи! – покачал он головой. – Лунные моря!.. На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы…»

Наугад стер пальцем пыль с одного из книжных корешков. «Пропедевтика внутренних болезней», учебник для студентов первого курса медицинского института. Еще советское издание. Вытер другой – «Практическое руководство по патологической анатомии». Третий оказался справочником для судебно-медицинских экспертов. По стоматологии почему-то ничего. Марина стоматолог.

На полу лежала картина в дорогой багетной раме, изображением вниз. Мышкин поднял ее, отнес к балконной двери и приставил к стене. Голубоватого ночного света ему хватило, чтоб рассмотреть подпись художника в правом нижнем углу холста и дату в левом нижнем. Точно – Волкодавский. Мышкин всмотрелся в картину, ахнул и сел на пол, как подрубленный.

Из дорогой багетной рамы, словно в окно из потустороннего мира, смотрел на Дмитрия Евграфовича дикими воловьими глазами Литвак Евгений Моисеевич.

Был он в своем белом халате, как всегда, мятом и в пятнах. Понятно: Волкодавский всегда следовал правде натуры и не льстил заказчику. Он был хорошим художником, работал в традициях русского реализма, в грош не ставил любой модерн и авангард, считая, что это прибежище для мошенников. Реалистическое искусство не в пример требует огромного труда, мучений и страданий. А главное, честности. Вражеский лагерь в ответ щедро платил Волкодавскому ненавистью и клеветой, чем надежно обеспечивал его новыми заказчиками, в первую очередь, заграничными. Там русская реалистическая живопись ценится высоко.

На шее у Литвака висел фонендоскоп. В бороде угадывалась улыбка, снисходительно-брезгливая, типично литваковская – Волкодавский ухватил ее безошибочно.

Но при чем тут фонендоскоп? Вот большой секционный нож в руке и дисковая электропила на столе, под локтем – верные детали. «Зачем? – озадаченно размышлял Мышкин. – Не покойников же, в самом деле, прослушивать: «Дышите, не дышите…» Чего-то я перестал понимать в современном художественном реализме, – признал Дмитрий Евграфович. – А вот и я! Сукин сын Волкодавский меня нарисовал, но ничего не сказал!»

Композицией картина напоминала известный холст Рембрандта «Урок анатомии доктора ван Тюльпа». Сцена в голландском морге четыреста лет назад. Знаменитый Николас ван Тюльп учит лекарей и разных любопытствующих оболтусов, из чего сделан человек. У Рембрандта центр композиции – ван Тюльп. У Волкодавского, естественно, – Литвак. Стоит великое медицинское светило около секционного стола явно в Успенской клинике, в окружении десятка таких же оболтусов, как и у ван Тюльпа, и мудро указывает концом ножа на развороченный живот покойника.

Мышкина покойник на картине Волкодавского чем-то привлек, обеспокоил и даже встревожил. Дмитрий Евграфович всмотрелся… И узнал в голом мертвеце – желто-синем, со следами сильного разложения – главного врача Успенской клиники профессора Демидова Сергея Сергеевича.

Интересной оказалась и свита Литвака. Безусловно, Волкодавский, как до него Рембрандт, изобразил вокруг главного героя его коллег, учеников и просто поклонников. Все как один, смотрели на Литвака с таким благоговением, с каким фанатичные иудеи смотрят на ковчег со свитками Торы.

Среди почитателей Мышкин узнал не только себя. Вот и Клюкин в экстатическом восторге схватился двумя руками за свою капроновую бороду. А в дальнем углу – чуть только места хватило – Клементьева. Разинув рот от восхищения, конечно, пожирает Литвака восторженными глазами. Был здесь главный судмедэксперт города Карташихин, пара еще живых академиков из Москвы. И все они смотрели на Литвака с восторгом и даже с благоговейным страхом.

Мышкин плюнул Литваку в физиономию и ударом ноги вернул картину туда, где она валялась.

Он проснулся в половине двенадцатого от запаха жареной отбивной с луком. Из кухни доносилось скворчание сковородки. Мышкин принюхался. Вставать надо немедленно: отбивная почти готова.

– Замечательно! – сказал он, откладывая в сторону вилку и нож. – Всю жизнь мечтал позавтракать бифштексом, а не кашей или бутербродами. И вот мечта детства, наконец, исполнилась.

– Я рада, – просто сказала Марина. – Любая женщина рада накормить своего мужчину. А уж если ему понравилось…

– Скажи, почему ты скрыла, что была за Литваком?

Она усмехнулась.

– По-моему, я ничего не скрывала. Зачем? Да и невелика тайна.

– Но ты не сказала, что он твой бывший! – настаивал Мышкин.

– Ты не спрашивал – я не говорила. А навязываться к кому-нибудь со своими личными проблемами, думаю, не всегда хорошо. Тем более, мы полтора года в разводе. Его давно нет в моей жизни. Он мне давно неинтересен.

– И все-таки… – проворчал Мышкин.

– Что все-таки?

– Почему он вообще молчал, будто жены и не было? Мне сначала казалось это странным. Потом забыл.

Она не ответила.

– Скажи-ка, если не секрет, какая еще была причина? Это спрашиваю как врач! – поспешно добавил он.

– Хорошо, в следующий раз все тебе расскажу.

– В какой следующий?

– После следующего развода.

– Когда это? – встревожился Дмитрий Евграфович.

– Еще не знаю, извини. Придется тебе подождать. Сначала мне надо выйти замуж.

– За кого? – напрягся Мышкин.

– Да все равно, за кого! – рассмеялась Марина. – Лишь бы ты не обижался. Только мне тоже удивительно, что ты не интересуешься, как живут твои товарищи по работе. Никто из вашей конторы на свадьбу коллеги не пришел. Не говоря уже о разводе.

– То-то и оно: Литвак скрыл от нас и женитьбу и свадьбу. И развод. Будто преступление совершил. О том, что он женился, мы узнали через полгода, причем случайно. Если бы картина не упала, я до сих пор бы считал, что он женат. Хотя я его понимаю: о какой личной жизни может рассказывать человек, которого я за шесть лет ни разу не видел трезвым?

– А вот я его трезвым видела, – сказала Марина. – Два раза. В течение трех с половиной часов в день свадьбы – до регистрации. И два с половиной часа в день развода – тоже до регистрации. Согласись, мне повезло больше.

– Соглашаюсь, – проворчал Мышкин и вдруг расхохотался. – Так вот почему он так внимательно разглядывал, когда ты переодела меня. Он узнал свои вещи, но сомневался. И меня заподозрил сразу. Очень ему хотелось узнать, какой даме я вдруг стал названивать и какой у нее номер телефона…

– Вот что я предлагаю. Задай мне сейчас все свои вопросы, чтобы потом не сокращать ими жизнь тебе и мне.

– Не сокращать жизнь – это правильно. Так и наш главврач считает, – важно заметил Мышкин. – Однако имей в виду: не бывает глупых вопросов. Бывают глупые ответы. Это мое выстраданное жизненное убеждение. Оно правильное. Остальные – неправильные.

– Знаешь, я очень любознательная девочка, но все время лишала себя удовольствия узнать о чем-то больше, потому что всегда боялась глупо выглядеть со своими вопросами.

– Например?

– Например: почему люди не летают, как птицы?

– Действительно, почему? – задумался Мышкин. И ответил: – Книг читать надо меньше, особенно, русской классики. Лучше спать будешь.

– Не хочу больше спать! – капризно заявила Марина и топнула ножкой. – Хочу больше читать!

– Тогда только русскую классику. Пьесы Островского, например.

Он слегка повеселел.

– У тебя есть что-нибудь в запасе?

– Ты имеешь в виду?..

– Именно. Вчерашний коньяк подойдет. Без сока, пожалуйста.

– Но сейчас еще… – она посмотрела на часы.

– Рано?

– Похоже на то.

– Магазин закрыт?

– Я о тебе думаю, а не о магазине.

– Спасибо за заботу, милая, – растрогался Мышкин. – Коньяк до открытия магазина – лучшее доказательство твоего дружественного отношения ко мне.

– Очень жаль, – огорчилась Марина. – Но этого доказательства уже нет. Не заметил?

– Но, может быть, найдется другое, но аутентичное доказательство? Иначе, боюсь, сомнения загрызут, – честно сказал Мышкин. – Могут и до смерти.

– Вообще-то я спиртного в доме почти не держу. Так, бутылку вина по случаю. Коньяк вчерашний три года тебя дожидался… Но есть «Джонни Уокер». Еще папа покупал. По-моему, это виски такой.

– По-моему тоже… Не понял: когда покупали?

– Лет восемь назад.

– Невероятно! Восемь лет и ни разу не открывали? – изумился Мышкин. – Почему?

– Не было необходимости.

– Правильно решение! Теперь такая необходимость наступила. Поторопись, иначе я могу раздумать, – предупредил Дмитрий Евграфович.

Винтовая пробка сразу не поддалась.

– Это означает, по крайней мере, – сказал он, – что продукт сделан в Шотландии, а не в подвале на Малой Подьяческой.

Он обхватил пальцами пробку посильнее, напрягся.

– Ой! – вскрикнула Марина. – Осторожно!

Послышался стеклянный хруст. Пробка осталась на месте, но осколок бутылочного горлышка глубоко вонзился Мышкину в ладонь.

– Ну, холера!.. – Мышкин растерянно смотрел, как сильно хлынула кровь и залила белую скатерть. – Подвиг Геракла. Это вам не конюшни чистить. И откуда такие бутылки берутся?..

Марина уже вскрыла свежий бинт.

– Сначала подсушить бы надо, – заметил Мышкин.

– Глубоковата рана, – вздохнула Марина, откладывая в сторону насквозь мокрый тампон и беря другой. – Придется зашивать.

– Вам, уважаемый хирург, только бы резать и шить. Сядь и помолчи пару минут. Если можешь, не дыши. Или, ладно, дыши, но чтоб я не слышал.

Он закрыл глаза, быстро сконцентрировался. Дыхание его сначала стало ритмичным, потом редким и поверхностным. Медленно он стал водить вкруговую левой ладонью над порезом. Минуты через две кровь потемнела, пошла медленнее, загустела и остановилась, уступив лимфе.

С изумлением Марина смотрела, как резко обозначились и затвердели края пореза. Рана чуть уменьшилась, крови не стало совсем, но лимфатическая жидкость продолжала немного сочиться.

– Можно бинтовать, – он открыл глаза и глубоко вздохнул. – Сегодня больше ничего не получится.

– Потрясающе! – покачала головой Марина.

– Ерунда! – скромно возразил Мышкин. – Каждый сможет. Если упражняться каждый день, в течение года, то с таким порезом можно справиться часа за два. Полностью зарубцевать. Шрам, правда, все равно останется.

– Как ты это делаешь? Этому научиться можно?

– Хочешь?

– Так здорово! Чудо. Научишь?

Мышкин не ответил, и только когда она завязала узлом конец бинта, неожиданно спросил:

– Скажи, пожалуйста, ты понимаешь язык животных и растений?

– Ты всерьез?

– Как никогда, – заверил Мышкин.

Она растерялась.

– Честно говоря, даже не думала. Нет, наверное. Но животные мой язык иногда понимают. И цветы.

– И какой же они понимают язык? Английский? Или эсперанто?

– Русские кошки – русский. Испанские – испанский. Всё они понимают, если с ними на равных и с уважением. Лучше людей. Вот был у меня когда-то кот…

– Васька, конечно!

– Васька. Мерзавец, каких поискать. Просто негодяй. И хулиган. Однажды ни с того ни с сего вцепился мне когтями в руку и так располосовал, что только через час кровь остановилась. Конечно, от боли я пнула его – летел через всю комнату. С тех пор Васька стал меня встречать каждый вечер в прихожей.

– Совесть заговорила, – уверенно заявил Мышкин. – Настоящий мужчина: стыдно стало.

– Сейчас узнаешь, какая совесть… Приходила я из института домой, он меня встречал, быстренько гадил в мои домашние тапочки и прятался под шкаф. Так он истязал меня две недели. Я с ума сходила, просто в отчаянии была. И однажды взмолилась, когда он в очередной раз примерялся к тапочкам: «Вася, дорогой! Я знаю, что тебя обидела, что ты рассердился. Но и ты ведь негодяй – нельзя же так! Исцарапал меня ни за что, а теперь пытку устроил. Давай помиримся. Я прошу у тебя прощения. Прости меня за тот пинок. Пожалуйста! Больше не буду. Но и ты перестань…»

– И что он тебе ответил? Сказал «мяу»? Или «мяу-мяу»? – ухмыльнулся Мышкин. –

– Ничего не сказал. Притормозил около тапочек, медленно повернулся и пошел к себе. На пороге оглянулся и долго смотрел на меня. С тех пор никаких тапочек. И у нас был очень долгий мир – до самой его смерти, он прожил двадцать лет, столько коты не живут. Конечно, время от времени не выдерживал, нападал на меня, но я старалась не обострять. Принести рюмку?

– Не надо! – неожиданно сказал Мышкин. – Не надо рюмки. Мне был знак, – он кивнул на забинтованную ладонь. – Нельзя пренебрегать. Судьба накажет.

Он ушел ближе к вечеру. На углу, когда он переходил улицу на желтый свет, мимо, в полуметре от Мышкина пролетела корейская «нексия», ядовито-лимонного цвета микролитражка, и обдала его горячим ветром, еще чуть-чуть – и смертельным. Мышкин отскочил назад, после чего испугался, крикнул что-то и погрозил вслед автомобилю кулаком. На заднем сиденье машины на секунду обернулся пассажир, «мыльница» прибавила ходу. А Мышкину стало еще хуже. Он мог поклясться, что из заднего окна машины на него посмотрел Литвак.

14. Еврейские ветераны

Общество еврейских воинов – ветеранов Великой Отечественной войны Мышкин быстро нашел в телефонном справочнике.

– И я вас очень слушаю! – раздался в трубке пронзительный, как у петуха, но явно старческий голос.

– Добрый день, – как можно вкрадчивее произнес Мышкин.

– Очень добрый! – подтвердила трубка. – Хто это?

– Вас беспокоит доктор Мышкин Дмитрий Евграфович из Успенской клиники.

– Доктор? Нам нужен доктор? Хто вызвал доктора?

– Я не по вызову, – ласково сказал Мышкин.

– А шо такое? – прокудахтала трубка.

– Мне надо бы поговорить с председателем общества.

– Председатель правления, молодой человек! Так будет правильно.

– Извините, мне надо переговорить с председателем правления общества ветеранов, – старательно исправился Мышкин.

– Общество ветеранов не у нас. У нас тут общество еврейских воинов-ветеранов!

– Мне именно ваше общество и нужно. Можно поговорить с председателем?

– Я председатель. Что надо? Кто-нибудь еще умер?

– Можно к вам приехать? – уклонился Мышкин. – У меня есть несколько мелких вопросов по поводу…

– Ко мне? – резко перебил его собеседник. – Я у вас лечился?

– Не знаю. Но я по поводу умершего нашего больного Штейна Абиноама Иосифовича.

– Какой еще Штейн! – завопила трубка. – Какой Иосифович! Он же умер! Поздно спохватились, молодой человек. Ему врач давно не нужен.

– Я знаю, – как можно мягче ответил Мышкин. – Где вы находитесь? Я имею в виду вашу организацию…

Общество еврейских воинов – ветеранов Великой Отечественной войны находилось на Садовой, в двух шагах от Невского проспекта, возле ресторана «Баку» – в том же доме, что и комитет по торговле, только на третьем этаже, где когда-то был Главлит – советская цензура. Охранник, молодой красивый еврейский парень, небрежно глянул на служебное удостоверение Мышкина, потом скользнул цепким взглядом по его лицу. «Сфотографировал!» – понял Мышкин. И вежливо открыл перед Дмитрием Евграфовичем железную дверь.

– Прошу вас.

В конце темного коридора, где стоял спертый ядовито-пластмассовый дух недавнего евроремонта, Мышкин постучал в дверь с табличкой «З.С. Брафман. Председатель правления ОЕВВВОВ».

– Открыто! – раздался оттуда знакомый петушиный крик.

За столом с древним, еще советским черным телефоном сидел скрюченный, совершенно лысый старикашка лет ста. Или больше. Но когда при виде Мышкина в его прищуренных глазках сверкнули голубые молнии, а на загривке заметно поднялась шерсть дыбом, Дмитрий Евграфович понял, что перед ним не божий одуванчик, и даже не петух, а вполне еще крепкий бульдог с железными челюстями.

– Дмитрий Евграфович, – представился Мышкин и слегка поклонился.

– Зуся Соломонович, – привстал бульдог, едва заметно вильнул хвостом и протянул Мышкину скрюченную артритом лапу.

– Простите, я не очень хорошо слышу, – смущенно предупредил Мышкин. – Простудился немного, да и возраст, знаете ли…

– Ах! – Брафман погрозил ему узловатым пальцем. – Ах, какой вежливый молодой человек! Всё вы хорошо слышите – я же усё вижу! Только такое имя, как у меня, еще не слышали, да? Правда?

– Правда, – признался Мышкин.

– Тогда называйте меня просто: Исус Соломонович.

– Иисус? – поразился Мышкин.

– Нет. Никакой там И-и-и-сус! Не так, как распятого. Хотя… знаете, какой он был национальности – распятый?

Мышкин удивился:

– А разве в национальности дело?

– А разве нет?

– По-моему, нет. Все от конкретного человека. От души. От натуры. От воспитания. А Христос, считается, был живой Бог. У Бога нет национальности, по-моему.

– Всё-то вы знаете! – прищурился бульдог. – Так что меня зовут просто Исус! – Брафман хлопнул ладонью по столу. – Поняли?

– Понял.

– Так что вам надо от Штейна? Он умер!

– Знаю, поэтому…

– Если он там что-то кому или вам лично за лечение должен, то с него и спрашивайте. Здесь не нотариальная контора. Мы его похоронили за свои деньги, за общественные, а салют из автоматов в крематории был бесплатный, потому что Штейн Абиноам Иосифович был на войне и бесплатный салют заработал на фронте.

– Нет-нет, я не о том, – запротестовал Мышкин. – Мне просто нужно выяснить несколько формальных обстоятельств. Для истории болезни. Сотрудники не записали, поленились, а я должен теперь выяснять.

– И шо вы хотите выяснить? – Исус снова метнул холодную молнию прямо в лоб Мышкину. – И зачем? – чуть мягче спросил он. – И для чего? – добавил еще мягче.

– У Штейна ведь были… то есть, имеются близкие родственники?

– Никого! – с неожиданным раздражением отрезал Брафман. – Никого абсолютно. Только мы – его фронтовые товарищи.

– А вот… – Мышкин достал из кейса историю болезни. – Он сам дал о себе сведения, что у него есть дочь… вот: Штейн Эсфирь Абиноамовна, по мужу – Маргулис. Проживает в городе… вот – Беэр-Шева, Израиль.

– Это – дочь?! – вдруг завопил Зуся.

Он вскочил и схватился обеими руками за свою розовую лысину.

– Это дочь, я вас спрашиваю? Это совсем не дочь Абы Штейна, большого советского гражданина, члена партии КПСС и ветерана – героя Великой Отечественной войны! Какая она дочь?!

– А кто же? – удивился Мышкин.

– Кто? Это ее еще надо назвать – кто! Сука она! Большая жидовская сука! – с жаром заявил Исус Соломонович. – Хорошо, хоть фамилия другая, что не позорит честного Абу Штейна! – и он рухнул в кресло.

Мышкин склонил голову и посмотрел на Исуса поверх очков.

– Признаться, Исус Соломонович, я не совсем вас понимаю.

– А что тут понимать? – отмахнулся Брафман. – Что тут понимать, объясните мне!

– Честно говоря, это я надеялся, что вы мне объясните, – осторожно сказал Мышкин. – Если сможете.

– Я? Я смогу! – заявил Брафман. – Это очень смогу. Допустим, что вы, – он ткнул пальцем в Дмитрия Евграфовича, – что вы собственной персоной уже полностью умерли.

– Я? – застенчиво усмехнулся Мышкин.

– Ну не я же! – возмутился Брафман. – Такое может быть? Или все-таки нет?

– С каждым может, – поспешил согласиться Мышкин.

– И вы не здесь у меня сидите, а лежите весь одинокий, больной и совсем мертвый не в гостинице «Астория» в ресторане, а в морге Успенской больницы.

– Возможно, так и будет, – согласился Мышкин.

– А у вас дочь Фира в Израиле! И много друзей в России, в Петербурге. И друзья посылают вашей дочери одну, две, три и даже четыре срочные телеграммы – за свой счет, из своего кармана: «Фирочка, папа умер, приезжай!» И в каждой телеграмме есть телефоны. Мои и моего заместителя Фимы Каценеленбогена телефоны – здесь, и домашние, и трубка. А в ответ вам ни одного звонка, ни одного слова. Хоть бы отозвалась, сучка, и сказала: «Не приеду. Не надо мне такой мертвый папа». Вам бы это в гробу понравилось?

– Нет, пожалуй… Точно не понравилось бы! Даже в гробу.

– Пять дней ждали! Пять дней!.. А по еврейскому закону надо хоронить в первый. Все равно, когда мы собрались его хоронить, а его уже похоронили.

– Кто?

– Государство ваше. В крематории сожгли. Но урну с золой таки нам показали. И сделали салют из автоматов Калашникова.

– Кремировали? Без согласия родственников? – воскликнул Мышкин.

– И где те родственники?! – завизжал Брафман. – Где, я вас спрашиваю?

– Может, телеграмма не дошла? – предположил Мышкин. – И дочка до сих пор ничего не знает.

– Не знает!.. – закатил глаза Брафман. – Он сказал: «Она не знает!» Не смешите меня. Это вам не Ленинград, это Израиль! Там все про всех знают. И мне люди с почты в Беэр-Шеве очень подробно по телефону рассказали, как ей носили телеграммы на квартиру, и она кривила свою жидовскую рожу: «Ах, как не вовремя папа умер!» А? А кто умирает вовремя? Я вас спрашиваю!

– Может, у нее просто денег на дорогу не нашлось?

– Не смешите меня, молодой человек! – теперь в его глазах сверкнули две голубые льдинки. – На похороны отца нет денег! На лечение может не быть. А на похороны – всегда. Ха! Я вам скажу еще больше, – он перегнулся через стол и продолжил – таинственно и с нажимом: – У нее много денег. Больше, чем у нас с вами и у вашей бабушки. Когда она туда приехала, сразу, на второй день открыла в Хайфе бордель. Это значит – подпольный публичный дом. И теперь вы мне хотите сказать, что Фирка – хорошая еврейская девочка?! Сидеть бы ей в тюрьме в Хайфе, а лучше арабам ее передать – у них тюрьмы пострашнее. Но хорошо, ей повезло, потому что отец главного милиционера в Хайфе был однополчанином Абы Штейна, в одной дивизии служили, на одном фронте. И паспорт израильский у нее не отняли. Только заставили переехать. Зато она сразу примчится сюда за наследством, когда срок подойдет.

– И что, большое наследство? – поинтересовался Мышкин, но тут же добавил: – Извините. Не мое это дело.

– Какое там! – махнул рукой Брафман. – Двухкомнатная на Московском проспекте. Может, на сберкнижке есть немного. Было когда-то побольше, так Гайдар с Чубайсом обокрали Абу, как и нас всех… Он же всю жизнь проработал парикмахером в Доме офицеров на Литейном. А потом пенсию получил, как все, – на молоко кошке и то мало.

– Значит, получается, что Фира Абиноамовна не могла обратиться к нам с просьбой не производить вскрытие покойного отца?

– Что? – удивился Брафман. – Вскрытие? Какое ей дело до вскрытия? Она даже не знает, в какой больнице Штейн лечился, где умер и в какую урну его высыпали. И где та урна сейчас?

– А сам покойный? Мог он высказать такое желание? Например, из религиозных соображений?

– Чепуха! – заявил Брафман. – Аба – член партии с сорок второго года. Настоящий коммунист. Он и в синагоге ни разу не был за всю жизнь… Наверное.

– А из вашей организации… Кто-нибудь мог обратиться в больницу с таким запретом?

– Ерунда! Нам-то зачем? Вы покойников разрезаете для науки?

– Для науки.

– Вот и режьте себе дальше. Совершенно спокойно режьте, – разрешил Брафман. – Лично я про себя – не против, когда к вам попаду. Можете и меня разрезать, если поможет.

– Спасибо, Исус Соломонович, за вашу любезность и согласие. Для нас это большая ответственность. Постараемся работать еще лучше, – пообещал Мышкин и встал.

Они пожали друг другу руки, но Мышкин не уходил.

– Можно еще вопрос? Не по теме?

– Пожалуйста.

– Вот у вас организация… по национальному признаку… Зачем вам это понадобилось?

– Как зачем? – удивился Брафман. – Чтобы помогать друг другу, семьям, детям, внукам. Разве от этого жидомасонского государства что-нибудь дождешься? Оно только и способно, что преступления Гитлера своей стране приписывать! Про Катынь слышали?

– Да уж слышал.

– Вот-вот! Геббельс на том свете от радости «Семь-сорок» танцует! Сам президент России взял на себя расстрел поляков. И русский премьер-министр! А до них – и Горбачев, и Ельцин оговорили и оклеветали собственную страну! Вот скажите, почему, когда КГБ признался, что Рауль Валленберг [38] умер у них в тюрьме, на Лубянке… то хватило одного раза признать и за Валленберга извиниться. Сам Андропов [39] извинялся. Не знаете, почему один раз? Я скажу: потому что это была правда! Рауль Валленберг умер в тюрьме НКВД. Один раз умер и один раз извинились. А почему про Катынь столько лет каждый год признаются и прощения просят? Одного раза недостаточно? Правильно, недостаточно! А почему? Да потому что это неправда! Никто им не верит, что Сталин виноват и своих союзников будущих взял и расстрелял. Он же тогда решил создавать советскую польскую армию против Гитлера. Но для польской армии нужны-таки поляки. Зачем их расстреливать? Не смешите меня. А вот над Россией сейчас весь мир смеется! Все знают, что поляков немцы расстреляли! Ничего, – мрачно пообещал Брафман, – скоро мы узнаем, что и Освенцим Красная Армия устроила, и холокост Берия организовал…Так что вот так, молодой человек! Что можно простому советскому еврею ждать от такого государства? Вот и приходится нам объединяться. А вот когда эта власть рухнет, нам, евреям придется отвечать и за Чубайса, и за Абрамовича, и за Березовского. За всю воровскую банду. Они воровали, грабили, людей убивали, вывозили миллиарды по Женевам и Лондонам, а нам – отвечать. Как во все времена… может, кто-то и успеет убежать в Израиль или в ту же Германию – среди немцев евреям сейчас лучше всего. За деньгами не надо бегать. Деньгами за холокост немцы сами на квартиру приносят. Но уже такой старый или такой совсем русский, как я?.. Куда мне ехать! Не доеду.

Мышкина внезапно стало жаль этого колоритного старика. Он вздохнул и спросил:

– А если… если бы однополчанин Штейна или ваш, но другой национальности, казах, например, или русский, захотел к вам, вы его к себе приняли бы?

Тонкие губы Брафмана сложились в презрительно-брюзгливую усмешку.

– Вы читали табличку на двери? – властно спросил он.

– Конечно, – улыбнулся Мышкин. – У вас это взаимопомощь. А если бы появилась организация, такая же, ветеранская, но только для русских? В России для русских? – совсем весело спросил он.

– Ха! – фыркнул Брафман. – Зачем вы так спрашиваете? Вы сами знаете, как это называется. Национализм и шовинизм.

– Да-да, – торопливо согласился Мышкин. – В самом деле. Преступление.

– Хотя… хотя… – с неожиданным сочувствием добавил Брафман. – Вам, русским, тоже надо брать хорошие примеры. Хоть с нас. У вас нет такого национального единства.

– Вы абсолютно правы, Исус Соломонович, – грустно подтвердил Дмитрий Евграфович. – Нам все равно, кто какой национальности. Был бы человек хороший. Так нас с детства учат. В самом деле, не могу же я любить бандита и убийцу Ельцина только потому, что он русский. Оттого и страдаем. Грузин Сталин поднял Россию из дерьма на высоту, небывалую в истории человечества. А русский Горбачев ее развалил. Нынешние вообще превратили остаток России в концлагерь, где заключенными – нормальные законопослушные граждане, а надзирателями – воры и бандиты…Спасибо вам! За все.

Провожая Мышкина до выхода, охранник пожелал ему всего доброго и неожиданно добавил, улыбнувшись:

– Раскричался наш Зуся. Он вообще любит кричать – такой характер. Вы на него не обижайтесь. Вообще, он мужик хороший.

– Я заметил, – усмехнулся Мышкин. – Берегите его.

Спускаясь в ПАО, он еще на лестнице услышал, что в его кабинете надрывается телефон. Мышкин торопливо открыл дверь и бросился к столу.

– Вы где так много ходите и гуляете? – раздалось в трубке знакомое пронзительное кудахтанье.

– Это вы? – удивился Дмитрий Евграфович. – Зуся Соломонович?

– Я точно есть Зуся Соломонович! А вот вы, доктор, где гуляете?

– В настоящий момент я на службе.

– Это сейчас вы на службе. А раньше? Целый час вам звоню, а вас нет!

– Но… Исус Соломонович… Я ведь был у вас, потом добирался общественным транспортом… «И что я перед тобой оправдываюсь?»

– Целый час надо ехать?! – не отставал Брафман. – Целый час!

– Вы что-то хотели спросить? – осведомился Мышкин.

– Еще как хочу спросить!

– Пожалуйста.

– Так вот, молодой человек. Я хочу узнать, знаете вы или не знаете: а что – Бог есть?

– Бог?… – удивился Мышкин. – Бог и религия не по моей специальности. Я занимаюсь наукой.

– Вы так думаете? Бог для вашей специальности не годится? А для других годится?

– Не знаю. Отчего такие интересные вопросы?

– Оттого, что сейчас узнаете! – с угрозой пообещал Брафман. – Вы за Штейна спрашивали и за его дочку, бандершу из Хайфы. Так?

– Бандершу? – растерялся Мышкин.

– Хозяйку борделя, то есть дома терпимости. Так в Одессе называют – бандерша и всё. Так знайте: эта сука объявилась. Прискакала. За наследством!

– В самом деле? – равнодушно удивился Мышкин. – Вы говорили, что после Штейна ничего не осталось.

– О, еще, оказывается, что осталось! – воскликнул Зуся. – Целых триста тысяч зеленых долларов!

– У парикмахера? Триста тысяч баксов? Откуда? – возмутился Мышкин.

– А что, по-вашему, парикмахер не человек? – обиделся Брафман.

– Ну, отчего же… Это же сколько парикмахеру надо работать, чтоб накопить триста тысяч долларов. Слухи, наверное?

– Никаких слухов! – отрезал Брафман. – Один наш ветеран только был у меня. Он адвокат у Штейна. Готовил завещание, печати ставил. И все триста тысяч долларов Штейна завещал… кому? Вы думаете?

– Даже не думаю.

– Триста тысяч! Понимаете? Целых триста тысяч! – вопил Брафман, будто его резали, чтоб отобрать у него эти триста тысяч. – Прискакала за наследством, а Штейн!.. А Штейн!.. – задыхался Зуся Соломонович. – Взял да и завещал все в благотворительный фонд «Смерть раком»! В Женеву! А ей – ни доллара, ни рубля, ни шекеля! Чтоб знала, как папу надо любить.

Мышкин молчал.

– Вы что там? – спросил Брафман. – Удивляетесь?

– В какой-то степени, – в раздумье ответил Мышкин. – Не знаю, где такое благотворительное общество с таким названием.

– Может, как-то по-другому, но против раков – точно. Они в Женеве частное предприятие открыли. Ох, какой молодец наш Абиноам! Какой молодец! Но мог бы и фронтовым товарищам отсыпать. Хоть половину. Только мы и нашлись у него в трудную минуту. Теперь уже ничего не сделать. Швейцарские раки не отдадут, ой-вей!

– Спасибо, Зуся Соломонович. Одного не понимаю, зачем вы мне сообщили. Мне совершенно не интересно. И завещание Штейна не имеет отношения к моим служебным обязанностям.

– А затем, чтоб вы знали: Бог есть!

– Спасибо большое. Учту в своей работе.

– Будьте здоровы, доктор!

– И вы тоже, – Мышкин положил трубку.

Да, новость, действительно, была интересная.

15. Тетродоксин для Ладочникова

Впервые Мышкину очень не хотелось идти на утреннюю конференцию. Он прекрасно знал, чем она кончится. Заведующая архивом и без пяти минут кассирша мясной лавки Потапова вцепится ему в горло и не разожмет челюсти, пока он не вернет ей историю болезни Салье. Он должен был отдать ее три дня назад, но не выпадал момент скопировать документ.

До начала оставалось еще сорок минут. Но Мышкину надо было всего четверть часа. И Дмитрий Евграфович полез с ключом в нижний ящик своего стола.

Ключ в замке не проворачивался. Мышкин вытащил его, снова вставил, пробовал провернуть ключ вправо, потом влево. В конце концов ключ застрял намертво. Вчера замок открывался нормально.

Мышкин приказал себе успокоиться. закрыл глаза, расслабился, ясно представил себе, как ящик сейчас откроется сам. Потом изо всех сил рванул ключ на себя. Послышался треск, отлетела щепка, и ящик с запертым замком вылетел на пол.

Ящик был совершенно пуст. Еще вчера вечером в нем лежала история болезни Салье, сорок страниц начатой докторской диссертации, пять страниц недописанной статьи, «Правила дорожного движения», шесть гибких дисков и два компакта и, наконец недочитанный исторический роман «Наследство последнего императора». Но это все ерунда. Хуже всего, что пропали стекла с нелегальными срезами.

Он положил ящик на стол. Осмотрел и ощупал сантиметр за сантиметром. В правом углу фанерное дно отошло сантиметра на полтора. Он сунул руку в проем стола, пошарил наугад и почувствовал, что порезал палец. Пошла кровь, но Мышкин вздохнул с облегчением. Не обращая на порез, нащупал выпавшие стекла – пять штук. Шестого не было.

Пошептал над окровавленным пальцем, проделал несколько пассов – без толку, кровь обильно стекала на пол. Он понял, что сегодня остановить кровь не получится, и заклеил порез пластырем.

Загремела дверь. Мышкин прислушался к шагам на лестнице – Клементьева.

– Вы уже здесь? – удивилась Большая Берта.

Мышкин угрюмо глянул на нее поверх очков и снова уставился в ящик.

– Нет, – проворчал наконец. – Не здесь. Я в Лас-Вегасе.

И рявкнул:

– В Лас-Вегасе! Поняла? Где мне еще быть?

– Что-нибудь случилось? – встревожилась Клементьева.

– Вот, – он кивнул на ящик. – Взлом. Какой сволочи понадобился черновик моей диссертации? И история Салье? Дебилы чертовы, даже замок не смогли открыть по-человечески!

– Замок сломала я.

Мышкин уставился на нее.

– Какого черта?.. – угрожающе начал он.

– Того самого, который притащил сюда Потапову, – невозмутимо ответила Большая Берта. – Почему-то в семь вечера притащил. Орала на всю клинику – немедленно подать Салье! Я даже испугалась за нее: вдруг у нее инсульт состоится. Да на моих глазах. Говорю: «Завтра шеф придет и отдаст».

– В самом деле, странно. Что она с ней собралась делать? Да еще вечером. Ей домой бежать, чтоб муж не бросился от ревности калечить всех подряд … Отелло рядом с ним отдыхает. А теперь объясни, какого дьявола ты испортила казенное имущество и меня в стресс загнала?

– Чтобы я могла объяснить, вы должны немного помолчать.

– Молчу, молчу… – торопливо сказал Мышкин.

– Потапова немного успокоилась, тут откуда-то выпрыгнул Литвак. И этот тоже – орать на меня. Найди немедленно Салье, она должна быть тут, сейчас же, иначе всем нам будет очень плохо. Тогда я им говорю: «Все бумаги в ящике заведующего. Сходите на вахту, там ключ от стола. И открывайте».

– Что ты городишь? Я никогда не оставляю ключ на вахте.

– Знаю. Потому и погнала их за ключом. Мне показалось, что им не Салье нужна. Пока они ходили, я своим ключом открыла ваш ящик. С трудом, правда. Сломалось что-то в замке. Забрала всё – на всякий случай. Тут они притащили кучу ключей. Литвак целый час возился. Но замок-то сломан. В общем, мне этот цирк надоел, и я их выгнала. Огорчились оба сильно. Все ваши бумаги и Салье я положила под свежего покойника.

– И вот еще, – она протянула Мышкину предметное стекло со срезом. – Там было только одно.

Дмитрий Евграфович едва не прослезился.

– Танечка, солнце мое! Ты настоящий друг. Наворожу тебе еще одного мужа – в запас, на всякий случай…

Историю болезни Салье Мышкин изучил тщательно – сантиметр за сантиметром. И на странице назначений в верхнем правом углу нашел то, что искал: едва заметную потертость, похожую на следы старого затвердевшего ластика. Он позвал Клементьеву.

– Найди мне где-нибудь кусочек копирки, дорогая.

Через пять минут Клементьева вернулась из канцелярии с угольно-черным лоснящимся листом.

Мышкин оторвал кусочек копировальной бумаги и, затаив дыхание, осторожно потер копиркой след от ластика. На черном фоне проступили белые буквы, вдавленные в бумагу шариковой ручкой: «Индекс-м интенсивно, семьдесят два часа с двухчасовым интервалом».

«Хорошо. Вернее, плохо. Для меня. Вернее, еще не плохо, но может стать хуже некуда».

Клементьевой он велел историю отсканировать и записать файлы на компакт-диск.

– Никто не должен знать, что существует копия! – предупредил он. – Даже ты не должна знать. Все! Я на конференции.

– Дмитрий Евграфович, – остановила его Клементьева. – Извините… Вчера звонил Валера…

Он придержал шаг.

– Какой еще Валера? Из вытрезвителя?

– Из Австрии, – слегка порозовела Большая Берта. – Туманов Валерий… Валерий Васильевич. Тот, со своим покойным дядей из Петропавловской…

– Уже и звонит тебе? Из-за границы? – удивился Мышкин. – Ну, Клементьева, блин, даешь! Ну и молодец, Даниловна! Он для тебя уже просто Валера?

– Как сказать… – густо покраснела она. – Просил вам передать…

– Все! – оборвал Мышкин. – Опаздываю. Потом твоего Валеру!

Рысцой пробегая вестибюль, он внезапно остановился, словно с размаху наткнулся большую фотографию в траурной рамке на доске объявлений. И остолбенел, не поверив глазам: они выхватили из подписи четыре ключевых слова: «Трагически погиб наш сотрудник Ладочников С.А.»

– Да, Дима. Все, как у Пушкина, – раздался сзади громкий голос. – «Сейчас живем, а завтра, глядь, умрем!»

Он вздрогнул и обернулся.

Вестибюль был весь в тумане. Сквозь него Мышкин с усилием разглядел анестезиолога Писаревского. Снял очки, протер полой халата. Туман исчез.

Писаревский вздохнул и добавил с мудрой печалью, улыбаясь:

– Так-то.

– Что это? – с неожиданной ненавистью вскинулся Мышкин на Писаревского и ткнул пальцем в сторону фотографии. – Почему?

– Почему? – пожал плечами Писаревский. – Пить надо меньше, вот почему. Зато родственникам на похороны тратиться не надо.

– Не надо? Кто так решил?

– Он же не в случайную катастрофу попал. Врезался на своем броневике в бетонный столб, тачка вспыхнула как порох. Теперь ему и крематорий не нужен. Все сделано. Пепел в наличии. Осталось сгрести ложкой – и в урну. Большая экономия.

– Как опознали?

– Говорят, по солдатскому медальону.

– Откуда у него солдатский медальон? Лепишь ты что-то.

– Мне-то зачем? – обиделся Писаревский. – Он в Чечне воевал.

– Откуда знаешь?

– Все знают. Ранило, в плен попал. Оттуда в рабство – продали его. У хозяина чеченца тридцать русских рабов было. И только один Серега сбежал.

– Тебе-то откуда известно?

– Все знают. Кроме тебя, – усмехнулся анестезиолог. – С мертвецами только и общаешься. Вот и на живых людей набрасываться стал.

– И он влетел в столб? Сам?

– Нет, с Божьей помощью! – фыркнул Писаревский. – У пьяного, знаешь, иногда появляются необычные желания.

Рука Мышкина сама потянулась к горлу Писаревского, но тот успел отскочить.

– Сдурел? – крикнул он.

– Ты чему радуешься, скотобаза? – прорычал Мышкин, наступая. – Когда ты видел, чтоб Серега пил? – и схватил Писаревского за рукав халата.

Тот позеленел и рванулся в сторону. В руке Мышкина остался рукав. Писаревский покрутил пальцем у виска и побежал на конференцию.

Отбросив рукав в сторону и тяжело дыша, Мышкин раскрыл мобильник, однако, набрать номер не успел. В плечо ему вцепились женские, но крепкие пальцы. Перед ним стояла Потапова.

Не давая ей открыть рот, он злобно бросил:

– Салье нужна? Возьмешь у Клементьевой! Пошла отсюда!

Сбросил ее руку и двинулся к выходу, срывая с себя на ходу халат. Затрещали пуговицы, Мышкин скомкал халат и бросил его на пол гардеробной.

На улице набрал прямой телефон Карташихина. Трубку сняла секретарша. Мышкин назвался.

– Иван Антонович не разговаривает по телефону, – тихо сообщила она.

– Дорогая мисс! Дарлинг! – звонким, полным ненависти голосом сказал Мышкин. – Вы, наверное, забыли включить свой слуховой аппарат. Повторяю специально для глухих секретарей: моя фамилия Мышкин. Скажите шефу, он снимет трубку.

Секретарша у главного судмедэксперта города была сущим кладом. Звали ее Вия. Однажды Мышкин, явившись в бюро, ждал Карташихина и обратил внимание, какие у Вии длинные красивые ресницы.

– Теперь я все понял, Вия! Про вас понял, – таинственно сообщил Мышкин.

– Ой, как интересно! А что поняли? – она всплеснула руками.

– Это о вас написал Гоголь. Кто вам по вечерам поднимает веки?

К чести Вии, она дипломатично притворилась, что Дмитрий Евграфович остроумно пошутил. Никогда ему об его ляпе не напоминала, но ее отношение к Мышкину приобрело свою особенность. Вия Мышкина если не возненавидела, то по крайней мере, всегда изящно давала ему понять, что на дружеское отношение к себе он рассчитывать не может.

И сейчас она снова продемонстрировала профессиональное умение общаться с людьми. На грубость Мышкина Вия отозвалась сочувственным медовым голоском:

– Мне очень хочется вам помочь, уважаемый Дмитрий Евграфович – так вас по имени и отчеству? Почему-то никто никогда не помнит, как вас по отчеству… Так вот: я очень боюсь, что это у вас сломался слуховой аппарат, и я за вас очень переживаю, даже заплакала. Поэтому повторяю специально для тех глухих ослов, кто не разбирается в слуховых аппаратах, но научился хамить даме: ни с кем Иван Антонович говорить не будет. С вами – тем более.

Мышкин даже задрожал от злости. Но сумел удержать себя в узде.

И сказал, вполне искренне:

– Извините меня, пожалуйста, Вия м-м-м…

– Николаевна, – любезно подсказала секретарша.

– Вия Николаевна! Извините меня. Я действительно негодяй. Простите, пожалуйста, мое прежнее, настоящее и будущее хамство. Обещаю вести себя прилично. Очень постараюсь, поверьте.

– Я вас понимаю. И верю, – с неожиданным теплом отозвалась Вия. – И не надо бы мне говорить, но скажу: с этой секунды я стала вас уважать. Может быть, даже больше, чем вы заслуживаете.

– Но почему Иван Антонович не будет со мной говорить?

– Не знаете, что случилось?

– Знаю, потому и звоню.

– Поставьте себя на его место. Как вы себя вели бы, если бы у вас погибла дочь?

– Что? – не поверил своим ушам Мышкин. – Дочь? Вы сказали, дочь? Вместе с мужем?

– Вместе с мужем, – прерывисто вздохнула секретарша. – Автомобильная катастрофа. Ужасно. Никому не пожелаю пережить своего ребенка. Даже злейшему врагу.

– Он там?

– Пока да.

– Я буду у вас через полчаса, – сказал Мышкин. – Если соберется уходить, пожалуйста, скажите обо мне. Очень вас прошу!

– Конечно, Дмитрий Евграфович, конечно, дорогой! – заверила она. – Непременно скажу, не волнуйтесь. Думаю, вы его застанете.

Он вернулся к себе, достал из стола бутылку «хеннеси» и положил в кейс. Клементьева старательно пыхтела у компьютера.

– Много еще осталось? – хмуро спросил он.

– Минут на десять. Что-то случилось? – она глянула на Мышкина поверх дисплея.

– Со мной – ничего. И с тобой. Повторяю: ни один таракан на свете не должен знать, что есть копия. Иначе, как верно пообещал Литвак, будет плохо. И мне, и тебе. Отныне ты тоже в деле, хотя ничего хорошего в нем нет.

Она молча кивнула.

– Диск с данными запрешь на пароль.

Она снова кивнула.

– За историей Верка Потапова сама придет. А я уже не приду. Всем говори: вызвали меня на срочное вскрытие в Лас-Вегас. Президент Обама вызвал. Персональный самолет за мной пригнал. Будь здорова.

Едва он вошел в приемную городского бюро судмедэкспертизы, Вия Николаевна, сорокалетняя привлекательная дама в секретарской униформе позапрошлого века – белая кофточка, длинная темная юбка в такую-то жару – поспешила сообщить: – Буквально две минуты назад Иван Антонович просил вас разыскать. Проходите, пожалуйста. Ждет.

Карташихин сидел за столом, нависая над ним каменной глыбой. Лицо одутловатое, глаза красные, губы синюшные. «Цианоз, – отметил Мышкин. – Мотор барахлит. И давление, конечно, наверху».

Поставил бутылку на стол, откупорил. Карташихин долго и напряженно смотрел на коньяк, словно ожидал, что из бутылки выскочит кобра. Потом нажал кнопку вызова.

Он ничего не сказал секретарше. И не надо было. Коротко глянув на стол, она повернулась и ушла. И тут же появилась с двумя бокалами и чайным блюдцем, на котором была горка лимонных долек, обсыпанных сахаром.

Мышкин налил по полному. Молча выпили, взяли по дольке. Проглотив лимон, Карташихин кивнул на бутылку. Мышкин налил по половине.

Карташихин поставил пустой бокал, лимон брать не стал. Тяжело посмотрел Мышкину в глаза и спросил надтреснутым голосом:

– В какую аферу ты втянул Сергея?

Мышкин едва выдержал его взгляд. Медленно покачав головой, твердо ответил:

– Ни в какую, Иван Антонович. Все дела с ним были только по работе.

– Ты уверен? – и Карташихин снова бросил на него взгляд такой пронзительной силы, что Мышкин вздрогнул. Слова застряли у него в горле.

– Я жду, – напомнил Карташихин.

– Почему вы решили, что афера? Откуда такая… странная информация?

– От него. И брось эти свои еврейские штучки – отвечать вопросом на вопрос.

– Я спрашивал, Иван Антонович, чтоб отвечать поточнее, – осторожно возразил Дмитрий Евграфович.

Карташихин взял пустой бокал, повертел в руках и поставил. Мышкин потянулся к нему с бутылкой.

– Подожди! – остановил его Карташихин. Он вздохнул и тихо заговорил: – Последние четыре дня он был чем-то озабочен. Я все видел, но молчал. Захочет – сам скажет. Но позавчера, когда они уже сели в машину ехать в Старую Ладогу, я спросил. Смеется, машет рукой. Ненатурально смеется. Есть, говорит, проблема, острая и неприятная. Вернее, была. Но теперь, говорит, Мышкин тоже подключился, так что вдвоем справимся, и все будет хорошо.

Широкое лицо Карташихина побагровело, глаза заблестели. Он сжал кулаки и медленно разжал.

– Отвечаю с абсолютной точностью, Иван Антонович. Демидов дал мне задание поработать со статистикой по историям болезни наших покойников. Архив наш теперь электронный, а бюрократия страшней войны. Оформлять заявки, запросы, ждать доступ – много времени надо. У меня столько не было. Сергей и подсказал, как можно ускорить дело, как обойти формальности.

– Значит, доступа не получили. Значит, пошли незаконным путем, – в раздумье произнес Карташихин.

– Иван Антонович! – с нажимом продолжил Мышкин. – Это внутриведомственная проблема. К тому же у меня срочное задание руководителя ведомства. Банки мы не грабили, военные тайны не продавали. Потерпевших нет. Значит, нет преступления. Архив клиники, истории болезней… Какая тут секретность, к черту! Шеф приказывает залезть в эту «секретность» – я лезу. Где здесь афера, Господь с вами!

Карташихин снова повертел в руках бокал.

– Нет, Дима. Тут еще что-то есть… Что? – резко спросил он. – Или ты врешь… а мне очень хочется тебе верить! Что-то вы оба важное прохлопали. Хотя на Сергея не похоже, он умеет просчитывать все вероятные варианты. Значит, появился фактор, который даже Сереже предусмотреть не мог.

– Но Иван Антонович… – Мышкин наконец собрался с духом и задал самый главный вопрос. – Разве это не обычное ДТП? Каждый день в городе их сотни.

– Ты не знаешь Сергея. Он просто не мог попасть в автокатастрофу. По определению. Не такой он человек. Не мог.

Мышкин покачал головой.

– Знаете, я ведь каждый день езжу. Уже двадцать лет за рулем. И, скажу вам, исходя из собственного опыта: тут как повезет. Вот вы внимательно, аккуратно и не торопясь движетесь, например, по Московскому проспекту на зеленый свет. И тут слева в вас влетает на скорости сто двадцать километров в час грузовик с пьяным водилой за рулем. Но ведь он мог с таким же шансом влететь в машину, идущую сзади вас. Или впереди. Вы никогда не сможете предугадать, что именно на этом перекрестке будет специально для вас именно тот, роковой, грузовик с пьяным водилой. А если и сможете, то в ту секунду, когда он в вас влетает, ничего изменить не успеете.

– А столбы? Бетонные столбы на обочине? Они тоже движутся со скоростью сто двадцать километров в час на красный свет?

– Значит, пытался уклониться, но не повезло.

Карташихин сжал губы и отмахнулся.

– А Старая Ладога? – спросил Мышкин. – Зачем туда поехали?

– Ты не знаешь? Лена – на работу… Раскопки. Она у нас археолог… – у него перехватило горло, но он справился со спазмом. – Была. Была… – шепотом повторил он. – А он не мог без нее даже одного дня.

– Расследование или дознание было? – спросил Мышкин.

– Да! – отрезал Карташихин. – Дело закрыто.

– Так быстро? Версия?

Карташихин достал из кармана халата бумажку и помахал ею.

– Официальная выписка. Подписи, печати – все есть.

Он приладил на нос старые очки с одной оглоблей и прочел официальным тоном, словно докладывал экспертное заключение:

– «Причина ДТП: погибший водитель Ладочников С.Н. не справился с управлением, пытаясь избежать возможного лобового удара при возможной опасности столкновения с неизвестным встречным транспортным средством на двадцать втором километре Мурманского шоссе». Как тебе? Нравится? – едко спросил Карташихин.

– Что тут может понравиться?

– Например, место действия. Мурманское шоссе.

– А что шоссе? Хорошее шоссе. Несколько раз ездил. Нормальное.

– Тогда ты должен был заметить одну мелочь! – с язвительной злобой сказал Карташихин. – На Мурманском шоссе нет встречного движения. Движение одностороннее. В три ряда в обоих направлениях. Разделитель – сквер, сквозь который собаке не продраться, не то что неизвестному транспортному средству.

– Господи, Твоя воля!.. – только и выдохнул Дмитрий Евграфович.

– Интересно стало? – усмехнулся Карташихин. – Вижу, тебе понравилось. Там еще о-о-чень много интересного.

Взяв бутылку, Мышкин вопросительно глянул на Карташихина, тот отрицательно качнул головой.

– Примерно месяц назад Сережа сделал для заказчика систему автоматизированного управления коммерческим предприятием. С ним расплатились автомобилем УАЗ. Я ему тогда сразу сказал, что такая работа, насколько мне известно, стоит десяти УАЗов. Он в ответ: дескать, и этому рад, потому что заказчик вообще собирался его кинуть, как принято в нашей всероссийской банде. Так что уехали они на новой машине. И как ты понимаешь, машина сейчас – самое главное вещественное доказательство.

– Понимаю.

– В этой машине не оказалось ни одного отпечатка пальцев.

Мышкин опешил.

– Извините, Иван Антонович, что-то я не понял… Я на правое ухо немного глуховат. Где нет отпечатков?

– В машине! В машине нет отпечатков!

– Разве машина не сгорела?

Карташихин достал аэрозольный баллончик с нитроглицерином. Нажал кнопку, понюхал вылетевшее облачко, подумал и кивнул на бутылку. Мышкин наполнил бокалы – теперь на треть.

– Лимон! – приказал профессор.

Швырнув в блюдце пустую корку, Карташихин хрипло сказал:

– Ты, как всегда, – в своем репертуаре: задал самый интересный вопрос. Случилось то, чего вообще не должно было случиться. По закону больших чисел. Таких случаев – один на миллион. Или на сто миллионов. Именно в тот момент, когда УАЗ влетел в столб, навстречу шла пожарная машина с полным вооружением. В карбюраторе УАЗа вспыхнул бензин – вот и весь пожар. Залили пеной в две секунды.

– Разрешите? – Мышкин достал сигареты.

Карташихин кивнул, достал трубку, сунул в нее две щепотки табака. Роскошный аромат распространился по кабинету. «Себе, что ли, трубку завести? Табак – высший класс!» – подумал Мышкин.

– Так что… – откашлялся Карташихин. – Главный вещдок сразу уничтожить не удалось.

– А…

– Кроме того, у них были не пристегнуты ремни, – перебил Карташихин.

– И?..

– Сергей и десяти метров не мог проехать на машине без ремня. А уж если Лена была в машине!.. Он даже мотор не заводил, пока она не пристегнется. У него на этом деле пунктик был. И основания для пунктика. В свое время Сергей попал в ДТП с приятелем. Машина перевернулась раз десять, приятель, принципиально ремней не признавал, – в лепешку. Даже голову оторвало. Сергей был на ремне. Ни одной царапины. А сейчас… удар о столб был таким, что Лена… Лена… – он всхлипнул. – Лена вылетела через лобовое стекло… – договорил он. – И в столб. Сергею… – он откашлялся и сказал громче: – Сергея рулевое колесо разрезало пополам, до позвоночника. Еще улика: салон был залит бензином.

– Бензин, конечно, из «неизвестного транспортного средства»…

– Из него, – подтвердил Карташихин. – И канистра открытая сзади на полу машины – из того же средства.

– Однако при таких уликах… Как можно закрыть дело? Ведь ясно же – убийство, а не несчастный случай. Машина – да, главное вещественное доказательство.

– А нет уже! Никакого вещественного доказательства нет! – крикнул Карташихин. – Нету его! Нет машины в природе! И протокола осмотра, как выяснилось, тоже нет!

– А куда же?..

– Той же ночью машина случайно сгорела на прокурорской спецстоянке. Их там стоит всегда около сорока штук. Ни одна не сгорела случайно. Только вещдок.

Мышкин молчал.

– Что скажешь? – спросил Карташихин.

– Не успеваю осознавать.

– У меня тоже не сразу получилось.

– Иван Антонович! Вскрытие? Что вскрытие?

Карташихин страдальчески покрутил головой.

– Ничего.

– Опять ничего не понимаю! Разве так бывает?

– Бывает. Я не дал вскрывать, – вздохнул Карташихин.

– Почему?

– Потому что знаю, что оно покажет. Вскрывать-то будут не здесь. Еще одно «неизвестное транспортное средство». Никому не верю. Только тебе. А самому вскрывать… В общем, не могу.

– Они здесь?

– Здесь.

– Вы их видели?

– Нет, – шепотом ответил Карташихин.

– Понимаю.

– Надо быстро, Дима. Пока еще что-нибудь не исчезло или не сгорело.

Мышкин глянул на часы: половина двенадцатого.

– Гистологию и биохимию обеспечьте мне без очереди, чтоб все делали немедленно. Не выпускайте их никого, пока я не закончу. И помощника дайте.

– Не сомневайся. Помощник тебя уже ждет. Его зовут Николай. Можешь называть его Ника. Я ему доверяю, как тебе.

Ника оказался молчаливым парнем лет двадцати пяти. Он уже все подготовил – инструменты, весы, халат, перчатки, спирт.

– На диктофон запишем или текстом?

– И то, и другое. Быстро печатаешь?

– Надеюсь, сердиться не будете.

Сергей и его жена лежали рядом, каждый на своем столе. Увидев их, Мышкин ужаснулся. Ему всякое пришлось повидать, особенно, в начале своей работы. Он часто дежурил в больнице имени 25-го Октября, которую в народе называли «Пьяная травма». Сотни искалеченных мертвецов прошли перед ним. С оторванными руками, ногами, с оторванными головами, иногда в морг спускали на носилках бесформенные лепешки в оболочке из человеческой кожи – этих извлекали из-под поездов, самосвалов, туристских автобусов и даже из-под паровых катков. Но то были объекты . Теперь перед ним лежали друг и его жена – единственная дочь человека, которого Мышкин уважал больше многих остальных своих коллег.

Он подошел к столу, на котором лежало мраморное тело молодой женщины. Судя фигуре, она была красивой. Точнее не сказать, потому что погибшая была без головы. У ее ног лежала бесформенная кровавая куча из грязи и черной запекшейся крови. По единственному оставшемуся чистым белокурому локону можно было понять, что это была ее голова.

Тут Мышкин отметил, что у Елены чуть заметно, конусом выдается вверх живот. Рукой в резиновой перчатке он ощупал ее. Неужели беременна?

Сергей, действительно, перерезан пополам, и в гигантском разрезе виднелись раздавленное сердце, разорванные бронхи, розовые клочья легких, темно-коричневая бесформенная лепешка печени.

– Хорошо, что Иван Антонович не видел, – произнес Мышкин.

– Хорошо, – отозвался Ника. – Я бы такое на его месте не пережил.

Он подал Мышкину большой секционный нож.

– Будете начинать, Дмитрий Евграфович?

– Да… Хотя нет! Стоп!

Он резко обернулся к ассистенту.

– Увеличительное стекло! – приказал он.

– Какое?

– Любое! – гаркнул Мышкин. – Чем сильнее, тем лучше. Немедленно!

– Минуту, – пообещал Ника и двинулся к выходу.

Его остановил у двери голос Мышкина:

– Стой! Ты куришь, Ника?

– Вообще-то, не очень много…

– Мне на твое здоровье наплевать! Зажигалка есть?

– Есть.

– С фонариком?

– С фонариком.

– Отлично! Давай сюда! – приказал Мышкин. – И тащи лупу!

Крошечный светодиодный фонарик давал настолько мощный свет, что увеличительное стекло Мышкину уже не было нужно. На яремной вене Ладочникова Мышкин без труда разглядел уже знакомую крошечную черную дырочку.

Он направил ослепительный бело-синий луч под ключицу Елены. Точно такой же прокол и у нее, и тоже на яремной.

Ника принес лупу.

– Не понадобилась, – отмахнулся Мышкин. – Начинаем. Вот, держи свое кресало, садись за компьютер и включай диктофон.

– Пусть зажигалка у вас останется, – сказал Ника. – У меня таких две. Очень удобная штука, сильный фонарь, на пару секунд человека даже ослепить можно.

Они управились за четыре с половиной часа.

Оба погибших были практически здоровы. Только у Сергея Мышкин обнаружил признаки атеросклероза коронарных сосудов в начальной стадии и следы зарубцевавшейся язвы желудка. Елена, как и предположил Мышкин, была беременна на третьем или четвертом месяце.

Принесли ответы из лаборатории. Мышкин прочел результат биохимического анализа тканевых клеток, побледнел и медленно опустился на стул.

– Что-то особое? – поинтересовался Ника.

– Очень особое, – хрипло ответил Мышкин. – Тебе пока рано знать.

Из морга Мышкин позвонил по местному. Снова трубку сняла Вия.

– Вас беспокоит… – начал он.

– Я вас узнала, Дмитрий Евграфович, – приветливо и даже ласково ответила Вия. – Мы очень вас ждем и переживаем. Иван Антонович распорядился соединить с вами немедленно.

– Вот и соединяйте, – устало сказал Мышкин.

Дмитрий Евграфович не успел и слова сказать: Карташихин вырвал у него из рук заключение.

– Помолчи! – приказал он.

Когда он дошел до результатов вскрытия невестки, остановился и замер с закрытыми глазами.

– Беременна… Внук… И это поставим в счет!

Последние страницы он перечитал несколько раз.

– Вот теперь, – сказал он зловеще, – теперь можно и в прокуратуру. Но лучше к Господу Богу, который поможет мне нужными людьми, хорошо умеющими обращаться с оружием.

Теперь Мышкин видел перед собой не убитого горем старика. Перед ним был совсем другой Карташихин – собранный, целеустремленный и безжалостный. Дмитрий Евграфович вспомнил, что Карташихин вдовец, семьи у него теперь нет. Значит, и терять нечего. Жизнь его только что обрела новый и страшный смысл.

– Был такой испанский драматург Лопе де Вега, – начал Мышкин. – Пятьсот лет назад…

– Знаю, – бросил Карташихин. – Не ты один грамотный. «Фуэнте овехуна» [40] .

– Где-то у него мне попалась фраза: «Месть – такое блюдо, которое надо есть холодным».

– Я холодное не люблю, – отрезал Карташихин. – И нет у меня времени ждать, пока остынет. Они тоже ждать не будут.

– Вам виднее.

– Да, виднее. Значит, так: тебя здесь не было! Ты никого не вскрывал. Эпикриз подпишет мой заместитель.

– У вас должны быть свои образцы. Дубликаты. И из лаборатории все срезы надо забрать, – сказал Мышкин.

– Правильно, Дима. Спасибо, что напомнил.

– Сергей жил с вами?

– С нами. У меня же трехкомнатная в сталинском доме. Места всем хватало, – лицо Карташихина на секунду перекосилось, глаза заблестели. – Да, хватало…

– Где его компьютер?

– Дома.

– Вы можете войти в систему?

– Не знаю. У меня свой.

– Советую… нет, Иван Антонович, не советую, а требую: сделать копии всех его файлов, а винчестер отформатировать. А лучше вообще уничтожить. Потому что следы всей информации на жестком диске все равно остаются. Можно все восстановить хоть через сто лет.

– Да, надо.

– Если войти в компьютер не сможете, просто извлеките жесткий диск и спрячьте, чтобы сам дьявол не нашел. И все носители – всё, что найдете, туда же.

Карташихин молча кивнул.

– Результаты вскрытия заверьте у нотариуса. Вернее, вашу подпись. Но все равно, по закону, копию нотариус должен хранить у себя.

– В самом деле! – удивился Карташихин. – Мне бы и в голову не пришло.

– Потребуйте от прокуратуры повторную экспертизу. Пусть назначат эксперта из другой конторы. К примеру, из военно-медицинской академии. И только после этого принимайте решение.

– И это сделаю.

– Последнее, – сказал Мышкин. – Автомобиль они уничтожили. Но им надо, чтоб и от погибших остался только пепел. И они, безусловно, постараются. Здесь я вам не помощник. Но вы должны учесть такую возможность.

Прощаясь, Карташихин обнял Мышкина.

– Уходи, Димочка… И не звони мне и не приходи. Я сам тебя найду, если понадобишься.

– Нику отправьте в отпуск. Хорошо бы ему за границу на месячишко. А что вы сейчас будете делать?

– Отчитаюсь перед тобой позже. Не звони!

16. Клементьева и Лев Троцкий

День еле тянулся до вечера – медленно и сонно. Мышкин засыпал на ходу. Хорошо, было всего два вскрытия. Одно еще утром закончила Клементьева и до сих пор сидела у биохимиков. Даже обедать не пришла. С другим два часа назад справился Клюкин.

Широко распахнулась дверь – потоком воздуха снесло несколько бумажек со стола. Одну Мышкин успел поймать.

Большая Берта влетела в отделение, со свистом рассекая воздух. Дмитрий Евграфович едва успел отскочить в сторону.

– Точную тебе кликуху дали, подруга! – проворчал он. – Так и норовишь сделать из начальника кровавый бифштекс.

– Очень хорошо!.. – она пыталась одновременно отдышаться и говорить. – Хорошо… мне повезло, что вы еще здесь.

Мышкин снял халат, повесил в шкаф.

– Вот как! Значит, тебе повезло… А мне, похоже, не очень. Ну, что тебе не появиться на двадцать секунд позже!

Клементьева, глотала воздух, как щука на песке.

– Сядь, – приказал Дмитрий Евграфович. – Теперь слушай мою команду: сделала глубокий вдох! Задержала дыхание! Держим – считаем до тридцати. Медленный выдох. Еще раз… Теперь можешь рожать.

В самом деле, Клементьева успокоилась.

– С цепи сорвалась? – с участием поинтересовался Мышкин.

Но Большая Берта, дерзко пропустив вопрос мимо ушей, уже раскладывала на своем столе эпикриз и листки ответов биохимической лаборатории.

– Иди сюда, Дима, – приказала она.

Мышкин навострил уши: такого тона Татьяна себе еще никогда не позволяла.

– Не пугай меня, пожалуйста, – попросил он.

– Дима, я тоже сначала испугалась, – с твердым спокойствием произнесла Клементьева. – Подобного еще не видела за всю жизнь… Итак: у меня Туманов Владимир Ильич, шестьдесят два полных, обширный геморрагический инфаркт головного мозга. Это непосредственная причина смерти.

– Он что – единственный такой? – удивился Мышкин. – Из-за инфаркта каких-то мозгов ты меня чуть не убила?

– Боюсь, что да, единственный. Есть кое-что, кроме инфаркта.

Мышкин вдумчиво посмотрел на часы.

– Вообще-то, Даниловна, я очень спешу. У меня свидание. С девушкой. Такая девушка!.. Негритянка, представляешь? Чернее сапога. Очень я ей понравился. Давай завтра, а?

– Это невозможно! – протрубила Клементьева замогильным голосом.

Он обреченно бросил кейс на стол.

– Ну, валяй, садистка! Губи мне личную жизнь!..

– В анамнезе, – невозмутимо продолжила Большая Берта, – кроме инфаркта головного мозга, целый букет, даже венок: четыре инфаркта миокарда. На фоне тетрады Фалло. [41]

– Всего-то? – поднял брови Мышкин. – И ты меня посмела…

– Еще слипчивый перикард, гипертония обеих почек, некомпенсированный кардиосклероз, цирроз печени в терминальной стадии и рак поджелудочной железы.

– Значит, у тебя не покойник, а учебник пропедевтики внутренних болезней. Поздравляю. Все? Я могу идти? Разрешаешь?

– И еще аневризма аорты, – упрямо заявила Большая Берта.

– Интересно, как он дотянул до своего возраста?

– У меня было точно такое же сомнение, – сказала Клементьева.

– Что значит «было»? – подозрительно посмотрел на нее Мышкин.

Но она опять дерзко отмахнулась от вопроса начальника и продолжила, четко выговаривая каждое слово:

– По результатам вскрытия, по моим результатам, значит, имеем: четыре инфаркта – не подтверждаются. Тетрада Фалло – не подтверждается. Слипчивый перикард – не подтверждается. Гипертония почек – не подтверждается. Цирроз – не подтверждается. Рак поджелудочной – не подтверждается. Аневризма аорты…

– Не подтверждается? – тихо подхватил Мышкин.

– Именно так.

– А мозги?! – вскочил со стула Мышкин. – А твой инфаркт?

– Подтверждается.

И застыла – скифская каменная баба.

Несколько минут Мышкин ошалело смотрел на Большую Берту, чувствуя, как в голове у него возникает абсолютная пустота. Наконец спросил вкрадчиво:

– Ты в своем уме, Татьяна?

– Исключительно в своем.

– Значит, это я, по-твоему, спятил?

– Вы, Дмитрий Евграфович, совершенно нормальны. Даже слишком. Можно бы и поменьше.

– Хоть это радует, спасибо тебе, ангел из морга! – усмехнулся Дмитрий Евграфович. – Кто же это у нас такой замечательный врач? Чей пациент?

– Ничей.

– Как ничей? – огорошено переспросил Мышкин. – Выходит, ты на помойке его нашла? И сюда притащила. Зачем, притащила?

– Его привезли из Петропавловской, утром. Вы на конференции были.

– Кто привез? За каким дьяволом? И почему к нам?

– Родственники привезли. И предписание из горздрава тоже. На бланке. С печатью.

– Что еще за предписание? Впервые слышу о таком.

– Предписание вскрыть Туманова повторно. У нас.

– Где бумажка? С печатью, говоришь?

– Я в канцелярию отправила, чтоб зарегистрировали, номер поставили и все такое…

– Тащи сюда! Немедленно!

Через пять минут Мышкин читал:

...

Заведующему ПАО Успенской клиники

Г-ну Мышкину Д.Е.

ПРЕДПИСАНИЕ

Настоящим предписывается произвести вскрытие покойного пациента Туманова В.И. с целью постановки окончательного диагноза, а также проведения биохимических анализов.

Зам. председателя комздрава Л. Каменев

Зав. оргсектором Г. Зиновьев

Мышкин перечитал бумажку дважды и отшвырнул ее в сторону.

– А Троцкий где? – рявкнул он. – Троцкий – я тебя спрашиваю! – где? В Мексике на кладбище или в горздраве?

– Не понимаю вас, Дмитрий Евграфович, – обиделась Большая Берта. – Какой еще Троцкий?

– Тот самый! Лев Давидович! Бронштейн! С ледорубом в черепе. Товарищ Лопес Рамон Иванович он же Рамон Меркадер вогнал ему ледоруб в башку!

– Все-таки не поняла, Дмитрий Евграфович… Никакого ледоруба у меня нет.

– Ледоруба у нее нет!.. Каменев есть, Зиновьев есть. Не хватает только Троцкого. Откуда ты взяла эту филькину грамоту?

– Сказала же: родственник покойного привез. Утром. Вместе с трупом.

– И ты купилась на эту ерунду? – с нескрываемым презрением сказал Мышкин. – На Зиновьева с Троцким?

– С Каменевым, – уточнила Клементьева, совершенно сбитая с толку.

– Давай еще раз сначала: почему он здесь оказался?

Больной Туманов лечился в Петропавловской больнице четырнадцать месяцев, куда попал сразу после выхода на пенсию. Больше года! Это при том, что даже самая щедрая страховая компания оплачивает только десять койко-дней. После чего больного либо просто выбрасывают из больницы, либо заставляют платить из своего кармана.

Клементьева узнала о покойном не много, но информация оказалась интересной. Туманов был гендиректором крупного оборонного предприятия с Выборгской стороны. В начале счастливой демократической эпохи ему едва удалось спасти завод сначала от Гайдара с Чубайсом, а потом, в еще более счастливое время, от Путина с Медведевым с их модернизацией, которая означала тоже самое разворовывание остатков госимущества, но в особо крупных размерах. Туманов тоже мог бы совершенно спокойно украсть предприятие или часть его, как это делалось по всей России. Распродать уникальное оборудование, здания, станки, запасы металла, и положить в карман десять-пятнадцать миллионов долларов. Остальное разделить с заместителями, что-то отсыпать в пользу министерства обороны, которому принадлежал завод и которое возглавлял бывший торговец мебелью Сердюков. Путин назначил мебельщика специально для решения коммерческих вопросов в армии. Большего цинизма пополам с абсурдом и придумать было нельзя. Именно армия в нормальном государстве дальше всего отстоит от коммерции. Иначе это уже не армия, а огромная воровская кормушка, из которой тащат все – от офицера и генерала до президентской команды.

Но Туманов почему-то воровать не захотел. И, что еще хуже, не предусмотрел, что такие капризы в его обстоятельствах легко с рук не сходят. В самом деле: все вокруг воруют, а Туманов святее Папы римского. Кто такое стерпит? Его наглость вызвала справедливое возмущение начальников. И только одно оставалось для Мышкина непонятным: почему в итоге Туманов оказался в больнице, а не на кладбище? Или в Неве с гирей, привязанной к ногам.

Как только подошел Туманову пенсионный возраст, Сердюков немедленно, прямо в день рождения, отправил директора на вечный отдых. И пенсию персональную назначил – три недели на нее жить было можно. Четвертую нет. Получилось хорошо: не нужно и киллера нанимать. И никаких подозрений. Сам помер. От излишеств.

Еще через два дня Туманова с обширным инфарктом миокарда частная скорая помощь (государственная была, как обычно, занята) за полторы тысячи рублей отвезла в Петропавловскую больницу. Там он пробыл сначала десять дней, потом двадцать, потом четыре месяца, потом десять… Никто его из больницы не выгонял и денег не требовал. Наоборот, назначено было тщательное и комплексное обследование пациента, очень дорогое. И каждую неделю врачи у него обнаруживали новые болезни, одна другой страшнее.

Ему назначили сложный комплекс лечения, дорогого – для миллионеров. И опять чудеса – не потребовали и копейки. Туманов купался в океане внимания и заботы, чувствуя себя безмерно счастливым. Передружился со всем персоналом больницы: каждый месяц его переводили с отделения на отделение, чтобы лечить очередную болезнь.

Очень скоро персонал Петропавловской стал Туманову родной семьей. Серьезно изменились у него и взгляды на современную платную медицину и заодно – на демократию в России. За счастье, какое он нашел в Петропавловской, конечно, стоило побороться и в 91-м, и в 93-м годах. Конечно, цена счастья оказалась в целом высоковата – расчленение тысячелетнего государства и уничтожение голодом и унижением 20 миллионов сограждан. Но что поделать. Хорошее всегда дорого стоит.

Счастливчик Туманов не знал одного обстоятельства. И ему, по требованию жены, врачи об этом обстоятельстве не говорили. Его пребывание в клинике тихо, беспрекословно оплачивала жена, шестидесятилетняя дама с подкрашенной в сиреневый цвет сединой.

Сначала она продала их «министерскую» квартиру из трех комнат в сталинском доме на Московском проспекте. Сама переехала в двухкомнатную, впрочем, тоже в сталинском. Тем временем лечение мужа приняло множественный и интенсивный характер. На его многочисленные болезни медицина пошла в атаку широким фронтом.

Через полгода робко старушка поинтересовалась, улучшится когда-нибудь здоровье мужа. Врачи скрывать не стали: никогда не улучшится. Но есть шанс. Последняя надежда – чудо-лекарство последнего поколения, заграничное и, разумеется, не очень дешевое. Курс – всего пятьдесят тысяч долларов. Скромно по нынешним меркам. Нужно не меньше трех курсов.

Из сталинской двушки жена переехала в однокомнатную хрущевку. Муж прочно застрял в неврологическом отделении. Еще недавно, на других этажах, в него заталкивали, словно орехи в рождественскую индейку, чуть ли не весь справочник Машковского [42] , а в неврологии неожиданно все отменили и оставили только заграничное чудо.

Скоро пациент Туманов и его жена убедились: действительно, чудо. У него исчезли все симптомы прежних болезней. Он стал чувствовать себя замечательно, бодро и всегда был переполнен оптимизмом. Разве что в глазах появился странный стеклянный блеск и постоянно пересыхал язык – стал жестким и шершавым, как наждачная бумага. Он непрерывно пил воду. Жидкость отходила плохо. Туманов отяжелел, оплыл и обрюзг, под глазами выросли отечные мешки. Не всегда понимал, где находится, – в больнице, на своем заводе или на даче в Комарове. Жену он иногда принимал за свою секретаршу.

Потом его стала мучить и ночная жажда. Язык по-прежнему оставался вечно распухшим и невыносимо сухим, едва ворочался во рту. Пропал аппетит, есть не хотелось по нескольку дней, а то и неделями. Если, не приведи Бог, медсестры задерживались с лекарством, он поначалу вежливо беспокоился, потом стал откровенно свирепеть. На это ему и жене врачи доверительно разъясняли: чудо-препарат может иногда вызывать побочные симптомы, но ради общей победы здоровья стоит потерпеть. Тем более что результаты налицо. Врачам удалось не только избавить господина Туманова от гипертензии и остановить цирроз печени. Что там цирроз! Остановили развитие злокачественной опухоли поджелудочной железы, а потом она вообще рассосалась. Без следа. Однако принимать чудо-лекарство ему придется постоянно, до самой смерти. Зато и о смерти теперь можно не думать долгие-долгие годы, а потом вообще забыть про такую неприятность. А вот кто из больных пожадничал и отказался от чудо-препарата, тот давно на кладбище.

К исходу восьмого месяца жена Туманова переехала в коммуналку в деревянном бараке в поселке Саперный. Заболела сама, не внесла в срок очередную плату за лечение, и мужа немедленно лишили чудо-препарата. У него за несколько часов развился острый психоз, который закончился обширным геморрагическим инфарктом головного мозга.

– Значит, все-таки не очень долго мучился, бедняга, – удовлетворенно сказал Мышкин. – И все же, почему он здесь, у нас, я так и не понял.

– Вы все время не даете мне сказать! – обиделась Клементьева. – Ничего бы и не произошло, если бы…

– Подожди! – остановил ее Мышкин, взял трубку и набрал горздрав, секретаря начальника.

– Мирра Герцевна? Вас Мышкин беспокоит из Успенской. Низко кланяюсь.

– Здравствуйте, Димочка. Что могу хорошего для вас сделать? – ласково спросила секретарша.

– Знаете, Мирра Герцевна, я совсем от жизни отстал, закоснел в своем морге… Скажите, пожалуйста, у вас есть такие сотрудники м-м-м… Каменев и Зиновьев?

– Есть. Новые люди.

– А Троцкий?

– Троцкого нет, – невозмутимо ответила Мирра Герцевна. – Но ждем.

– Понимаете, тут они мне какую-то странную бумагу прислали.

– Я видела. Мне она тоже показалась странной.

– Тогда я отправлю ее обратно. Пусть сами выполняют.

– Не советую, Димочка, – мягко возразила Мирра Герцевна.

– Но это же полный бред, что они сочинили! Что, горздрав теперь филиал прокуратуры? А они – прокуроры?

– Серьезней, чем прокуроры, Димочка. Они люди Беленького.

– Вот оно… – протянул Мышкин. – Очень интересно… А кто они по основной специальности?

– Никто. Вернее, как и начальник, тоже продавцы бананов. Оба.

– Да какое они имеют право?.. – вскипел Мышкин.

– Никакого, – согласилась Мирра Герцевна. – Абсолютно никакого.

– Тогда я им… Нет! Этого я так не оставлю! – возмутился Мышкин. – Скоро придется им паковать свои шмотки и – на выход с главным арбузятником!

– Димочка, милый вы мой, – сказала мягко Мирра Герцевна. – Вы давно меня знаете?

– Сколько живу на свете. И столько же времени влюблен в вас!

– В самом деле? – вздохнула Мирра. – А я-то, скромница, полагала, что всего лишь с тех времен, когда вы у меня подрабатывали прозектором… Тем более, выслушайте мой совет. И не только выслушайте. Сделайте так, как я прошу. Моя личная просьба. Не откажете даме?

– А это опасно для жизни? – дурашливо поинтересовался Мышкин.

– Если не прислушаетесь, может быть.

– И что же вы советуете мне делать?

– Ничего, – сказала Мирра Герцевна. – Ничего не делать! Это и есть мой совет. И тем более не вступать в дискуссии и не учить начальников, как им начальствовать. Эту публику я давно ее поняла. Они признают только одно – деньги. Самая страшная сила. Она не знает логики, здравого смысла, не знает и знать не желает морали. То, что для нас с вами свято, для них – всего повод для смеха и издевательств. А вы, мой дорогой, слишком много хороших книг прочли в детстве… такой уж у вас недостаток. Димочка, я вас очень люблю и прошу, хотя бы ради меня: не становитесь у них на пути. Они вас просто переедут. Паровозом. Даже не пробуйте. Обещаете?

– Постараюсь. Спасибо, Мирра Герцевна, – уныло сказал Мышкин и положил трубку.

– Троцкого нет, – неохотно сообщил он Большой Берте. – Но остальные имеются… Едем дальше!

– И тут у Туманова вдруг объявился родственник. Племянник. Из-за границы…

– Как же: за дядиной квартирой прискакал… А квартирка-то – ку-ку! – злорадно бросил Мышкин.

– Ку-ку! – подтвердила Большая Берта. – Вся квартира ушла в Петропавловскую больницу…

– На лечение несуществующих болезней, – с удовлетворением констатировал Дмитрий Евграфович. – Продолжай.

– Племянник побежал в горздрав. Там ему кто-то шепнул, что единственное ПАО в городе, где не берут взяток, – наше.

– Так редко приходится слышать о себе правду! – растрогался Мышкин. – Но случается. Конечно, – скромно добавил он, – есть в городе еще парочка честных патологоанатомов. Все? Сюжет закончен? Тогда разбежались! Я еще могу успеть к своей негритяночке. А то она в Африку укатит без меня.

– Нет! – заявила Клементьева. – Не все.

– Что еще? Я уже ушел. Меня тут давно нет.

– Биохимия. Он весь пропитан барбитуратами. Насквозь. Как греческая губка.

– Пропитан? Чем пропитан? – не понял Мышкин. – Что-то я стал плохо слышать…

– Барбитуратами, – повторила Клементьева с упорством скифской каменной бабы. – Будто его мариновали в бочке. Только вместо маринада – барбитуровые соединения в разных немыслимых комбинациях.

И протянула ему результаты анализов.

Мышкин вырвал у нее листки и впился в них глазами. Потом отшвырнул их в сторону. Всхрапнул, как крестьянский мерин после кнута, вскочил и рысцой пробежал по комнате два круга. Тяжело свалился в свое жесткое вольтеровское кресло, обхватил голову руками и застонал:

– Что ты наделала, дубина стоеросовая… Что ты наделала!

– А что я наделала? – опешила каменная баба.

– Зачем ты влезла в это дерьмо? Зачем?!

– Не понимаю… Предписание…

– О, мама миа! – завыл Мышкин. – Кто тебя сбросил с Луны на мою несчастную голову? – он качался из стороны в сторону, как еврей на молитве. – Зачем вообще приняла этого проклятого жмура [43] ? Зачем взяла? Зачем вскрыла?!

– Но предписание… – пробормотала Клементьева.

Мышкин свирепо уставился на нее.

– Где? Где твое чертово предписание? – заорал он. – Где?!

Она наклонилась и достала бумажку из-под стола.

– Да вот же, – пролепетала Клементьева. – Вот… лежит – на бланке оно… и с печатью.

– С печатью?! – взревел Мышкин. Он схватил бумажку, смял ее в кулаке и потряс им перед носом Климентьевой. – Это? Это, по-твоему, предписание?

Он плюнул на листок с печатью, сложил его пополам. Подумал секунду, снова расправил бумажку, высморкался в нее до отказа, смял и швырнул в мусорную корзину.

– Вот и все твое предписание! – заявил он. – Там ему место. И тебе тоже!

Клементьева сначала побледнела. Потом лицо ее медленно залила багровая синюшность – ото лба вниз, словно ей на голову вылили ведро акриловой краски. Она удерживала слезы, яростно кусала губы и изо всех сил молчала.

Дмитрий Евграфович тоже затих, рот его заполнился слюной, словно перед рвотой. Тяжело перевел дух и бесконечно усталым голосом спросил:

– Ты хоть понимаешь, что отныне, именно в эту минуту твоя жизнь, и моя тоже, сумасшедшим образом изменилась? Вернее, даже в ту секунду все переменилось, когда ты согласилась принять проклятого жмура. В плохую сторону изменилась. И неизвестно теперь, выберемся мы с тобой из волчьей ямы или нет. Потому что переиграть и вернуться хотя бы на три часа назад, как ты, наверное, тоже понимаешь, невозможно.

Закусив губу добела, она кивнула.

– По закону, ты не имела никакого права принимать этот – да любой! – труп от посторонней конторы, – отчеканил Мышкин. – Горздрав не имеет права в явно криминальной, как у нас, ситуации проводить вскрытие, экспертизу или первичное дознание без участия следователя или прокурора.

Две крупные брильянтовые слезы, остро блеснув радужными искрами, скатились по круглым щекам Большой Берты и разбились о белый кафель.

Стыд уколол душу Мышкина, и он положил свою сухую от спирта руку на ее кулачок, оказавшийся не каменным, а мягким и теплым, слегка дрожащим.

– Тот козел, что за квартирой прискакал… – заговорил Дмитрий Евграфович. – Где он был раньше, мерзавец, когда его любимого дядюшку подсадили на колеса [44] и стали раздевать до кальсон? Я тебе скажу, где он был. Он надеялся, что дядя быстро дуба даст – денег-то на лечение у дяди не было, и козел, безусловно, знал об этом. Но вот в чем его оказалась ошибка. Он и допустить не мог, что для кого-то, в данном случае для дядюшкиной верной подруги, жизнь близкого человека оказалась дороже любых квартир и любых денег. И я вполне допускаю, что и племянник участвовал в деле с наркотой, был в сговоре. В противном случае, он должен был не в горздрав идти и там взятки давать за филькину грамоту. В прокуратуру ему надо было! Должно быть возбуждено уголовное дело. И только потом назначена экспертиза. И не какая-нибудь клементьевская экспертиза, цена которой грош в базарный день, а официальная, судебно-медицинская. Поняла? Разве тебя не учили в институте?

Не дождавшись ответа, он сказал:

– Судебно-медицинская. Официальная. Теперь повтори, что я сказал: какая?

– Судебно-медицинская. Официальная, – сквозь слезы и сопли выговорила Клементьева.

– Правильно. Молодец! – одобрил Мышкин. – Хорошо мыслишь, подруга. Но с опозданием. А теперь скажи мне честно – только очень честно… На сто процентов честно, потому что твое вранье я всегда вижу за два километра… Он тебе деньги предлагал?

– Предлагал, – всхлипнула Клементьева.

– Сколько?

– Три.

– Три рубля?

– Три тысячи.

– Фантиков?

– Долларов.

– А что же так мало? – искренне удивился Мышкин. – Ведь на кону миллионы. Квартирка-то – сталинская… Если преступление будет доказано в суде, он квартиру может потребовать обратно. Да еще с компенсацией ущерба.

Она тихо плакала. Мышкин терпеливо ждал. Наконец, вытерев нос, Большая Берта сказала:

– Вы не совсем правы насчет квартиры. Он сразу забрал тетку из коммуналки, перевез в собственную квартиру, и сейчас оформляет дарственную. На тетку.

– Нет, ты не пой мне песен Грузии печальной!.. Не увиливай. За что он тебе бабки давал? Что хотел за них? Что требовал? Сексуальных услуг?

Клементьева улыбнулась сквозь слезы:

– Ну, вы тоже скажете, гражданин начальник…

– Так все-таки?

– Чтоб вскрыла без очереди. И максимум данных.

– Взяла?

– Нет.

– А почему?

– Так ведь вы же не разрешаете! – она выпрямилась и открыто, с вызовом, посмотрела Мышкину в глаза.

– А если бы разрешил?

Усмехнувшись, Большая Берта отрицательно качнула головой.

– Не разрешили бы. Да я бы все равно не взяла.

– Ну и дура. Сейчас все берут. Кроме нас с тобой… А всё гордыня! Признайся, приятно отвергать гнусные предложения? А? «Я не такая!.. Я жду трамвая!»

Он замолчал и стал растирать левый мизинец руки, освобождая сердечный энергетический канал – к горлу подступила легкая, но уже знакомая опасная дурнота. Клементьева все поняла сразу:

– У меня есть валидол.

– Валидолом откупиться хочешь? Не выйдет! Спорю на ящик коньяка, что этот тип от тебя так не отстанет.

Чуть поколебавшись, Большая Берта призналась:

– Уже не отстал.

– Свидание назначил?

– Угу.

– Когда и где?

– Сегодня… в восемь, в ресторане «Ночной лев». Тут, на Васильевском.

Мышкин восхищенно стукнул себя кулаком по колену.

– Ну ты, Клементьева, блин, даешь! Это же не кабак. Ночной клуб! Безумно дорогой. И там одни бандюки собираются. Ну, может, еще их коллеги из родственной организации под названием «Единая Россия». Пойдешь?

Она вздохнула.

– Не знаю… Теперь нет, наверное.

Теперь глубоко вздохнул Дмитрий Евграфович, задержал воздух на шестьдесят секунд и медленно выдохнул, глядя вверх. Под потолком в мертвом свете энергосберегающей лампы, скрученной в стеклянную спираль, кружила мягкая ночная бабочка.

– Вот так и ты, – сказал Мышкин, указав на бабочку. – Как только что мы установили, твои результаты, согласно уголовно-процессуальному кодексу, юридически ничтожны. Он-то это понимает, твой соблазнитель?

– Да – кивнула Большая Берта. – Он знает. Ему нужно для себя. Для будущего, говорит.

– Для будущего… – кивнул Мышкин. – Задумал, значит, что-то. Потому что улики твои, несмотря на незаконный способ получения, – все равно большая ценность для некоторых наших коллег из Петропавловской больницы. Но вся гадость совсем не в этом. А в том, что ты, добровольно и по дурости, а я поневоле и по доброте сердечной, стали обладателями совершенно не нужной нам информации. Она осталась не только на бумаге, но и в наших головах. Ведь сказано: «Бойся первой мысли и первого движения души: они зачастую бывают благородными». Слышала?

– Кем сказано?

– А, – отмахнулся Мышкин. – Был двести лет назад такой французский гад и ворюга, член партии «Единая Франция», Талейраном звали…

– Бумагу можно сжечь, – продолжал размышлять Мышкин. – Но выбить информацию из наших голов можно только вместе с нашими мозгами… раз уж дело идет на миллионы. Теперь за наши с тобой жизни я не дам и рваного рубля. Ты мне вот что скажи: почему на меня все слила? Почему не на Литвака? Он же был с утра.

– Литвак с утра торчит в Петропавловской. Он и сейчас там. Он же там когда-то работал. Я и подумала, что он может оказаться лицом заинтересованным.

– Ах, вот как! – язвительно подхватил Мышкин. – Ты подумала! Поздравляю тебя с редким событием в твоей личной и профессиональной жизни. Но разве ты не подумала заодно, что я – лицо еще больше заинтересованное? Я заинтересован в том, чтобы мы с тобой остались в живых. И, по возможности, без телесных повреждений различной степени тяжести, влекущих длительное расстройство здоровья или смертельный исход.

– Так что же делать? – убито спросила большая Берта.

– Сейчас – молчать! – отрезал Мышкин. – Тишина! Хоть слово скажешь – изнасилую!

Клементьева потеплела и улыбнулась с легким кокетством.

– Ой, мужчина, вы только на словах такой смелый. А как до дела – ведь обманете, как всегда?

Он погрозил ей кулаком, закурил, откинулся в кресле и стал наблюдать за бабочкой. Она по-прежнему описывала резкие круги вокруг раскаленной лампы и вдруг коснулась ее и тут же мягким комочком медленно, кругами, упала на пол.

– То-то же, – проворчал Мышкин. – В следующий раз умнее будешь. Хотя следующего раза у тебя уже не появится.

Он стукнул кулаком по столу:

– Слушай мою команду! Иди в кабак да не опаздывай. Сейчас кавалеры не то что в мое время – по два часа ждать девчонку на свидании не будут. Там лопай, как можно больше и дороже, пей исключительно марочные коньяки, но не нажирайся, иначе погубишь всё. Нас погубишь. Так что прими, дорогая, взятку в виде ресторана на всю катушку, а козлу скажи так: дело ты сделала, но все материалы забрал шеф, то есть я, а он такая скотина, что может и не отдать – такой вот модус. Пересказать результаты ты не можешь, у тебя вообще нет памяти на документы и коньяк уже в голове… Да и вообще, без подписи шефа документы недействительны, а нести заказчику без подписи – плохая примета. Потому и не принесла. Вот видишь, и врать ничего не надо. А когда хорошенько поднапьешься, и вовсе скажи: пусть идет в прокуратуру – ведь все равно придется. А теперь давай мне все, что у тебя по этому Туманову, и вали отседова! Да и чтоб я тебя здесь никогда больше не видел с зареванной харизмой!

– Он… – робко произнесла Большая Берта. – Он сказал, что в прокуратуру никогда не пойдет.

– Это почему же?

– Говорит, у нас все законники продажные. От полицая до генерального прокурора.

– Так и сказал?

– Так и сказал.

– Что ж, здравом смысле ему не откажешь… Впрочем, нам еще лучше. Иди! То есть нет, стой! Самое главное: забудь про этого жмура все. Абсолютно все! Тогда и врать на допросе не придется. Закон не заставляет тебя все на свете помнить. Забыла – такой ответ любой прокурор примет.

Когда Клементьева убежала, оставив после себя шлейф французских духов, он полез в ящик стола к Литваку – в самый нижний и в самый дальний угол. Здесь Мышкин хранил свои ключи от спирта, справедливо рассуждая, что в таком месте Литвак точно искать их не будет. Налил в химическую реторту ровно сто граммов, опрокинул и запил квасом из холодильника – старым и уже кислым. Включил компьютер, отсканировал все клементьевские бумажки, переписал файлы на тот же компакт-диск, где хранились программы Ладочникова, и стер с винчестера не только файлы, но и их следы. Бумаги сложил на секционном столе, щелкнул зажигалкой, но поджечь не успел.

Загрохотала дверь. На пороге стоял Литвак – веселый, шустрый, сверкающий улыбкой. С ним реаниматолог Писаревский – он тоже излучал бесконечную радость. И незнакомый мужик лет сорока, с огромной, как у Фридриха Энгельса, рыжей бородой и в белом грязноватом халате. Здесь Мышкин его никогда не видел, но борода показалась знакомой – большая редкость. Где он видел рыжего, Мышкин вспомнить не успел, потому что радостный Литвак вдруг оказался рядом, резко оттолкнул Мышкина от стола и схватил документы.

– Отлично! Великолепно! Просто замечательно, – приговаривал он, разглядывая бумаги. – Везде подпись Большой Берты. Твоей визы, мосье Кошкин, здесь нет. Очень хорошо! – одобрил он. – Молодец, Полиграфыч, ты всегда был сообразительным пацаном. Не стал визировать всякий бабский бред. Даже спалить их хотел. Но ведь этим бумажкам, вообще-то, цены нет, точнее, есть и немаленькая. А ты так по-дурному… Не быть тебе, Дима, президентом России. Так и помрешь честным и нищим дураком. Божий человек, понимаете ли…

Мышкин молча пошел к своему столу и выключил компьютер. Компакт-диск Ладочникова оставался в дисководе.

– Эй, эй! – закричал Литвак. – Что так торопишься? Порнуху, небось, смотрел? Я тоже, может, хочу посмотреть голых баб.

Он подмигнул. Внезапно Писаревский и рыжий схватили кресло вместе с Мышкиным и оттащили в сторону. Рыжий, словно клещами, впился Мышкину в плечи, а Писаревский деловито и ловко коричневым скотчем примотал Мышкина к креслу. Теперь руками Мышкин пошевелить не мог. Ноги остались свободными – скотча не хватило.

Литвак включил компьютер. На мониторе появился запрос на логин и пароль. Литвак обернулся к Мышкину.

– Ну, друг наш бесценный, что я должен вписать? Диктуй.

Мышкин молчал.

– Вот ты какой! – с детской обидой протянул Литвак. – Плохой человек. Не хочешь давать доступ в систему. Пароль у тебя, конечно, сверхсекретный, год надо подбирать. Столько ждать я не могу. Но… мы тоже кое-что умеем. Гениальность твоего пароля в том… – Литвак сделал сначала печальную паузу, но потом с неожиданной радостью закончил: – В том гениальность, что никакого пароля не существует вовсе!

И он нажал на ввод. Система открылась.

– Ну, какой хакер способен подобрать пароль, которого нет? – усмехнулся Литвак. – Нет такого хакера во всем свете.

Первым делом Литвак запросил список недавних документов. Мышкин едва не застонал – как он мог забыть! Только бы компакт-диск не запустился автоматически. Правда, автозапуск Мышкин запретил, но кто знает, как поведет себя старый компьютер.

– Список есть, а где файлы? Стер, что ли? Скрыть решил от хороших людей? – огорчился Литвак.

Он дал компьютеру команду на восстановление файлов. И получил отказ.

– В два прохода, стер, конечно… Оригиналы решил спалить, а копии все-таки сделал. И где они? Куда записал? Где диск? Зачем записал? Для продажи? Или для шантажа?

– Никому твои дерьмовые файлы не нужны, – угрюмо заявил Мышкин. – Их и за копейку никто не купит. Они не имеют юридической силы.

Литвак умолк и впился взглядом в его лицо.

– Так, значит, ты решил, что товар неликвидный? – недоверчиво спросил он.

– Сам подумай: какой дурак возьмет липу? Ты, что ль? Больше она никому не нужна. Даже прокурору.

– Как знать, как знать… – покачал головой Литвак. – Говоришь, не имеют силы…. Сейчас нет, а завтра могут и поиметь.

И он отправил весь список в компьютерную корзину, потом очистил ее. Поразмыслил и дал команду на полное форматирование всех жестких дисков. В считанные секунды винчестер стал абсолютно чистым.

– На всякий случай, – будто извиняясь, пояснил Литвак. – Мало ли что там у тебя спрятано…. Может, троян какой-нибудь. А теперь точно знаешь: вирусов у тебя нет.

Он выключил компьютер, и Мышкин снова едва удержал вздох – теперь облегчения. Диск остался в приводе.

Литвак тем временем рылся у Мышкина в ящиках стола. В глубине самого нижнего обнаружил конверт с двумя дисками.

– Что здесь? – спросил он.

– Так, кино… – нехотя ответил Мышкин. – «Титаник» на английском. Да ты же видел.

– Да, хороший фильм. Только ни хрена не понять.

– Учи языки, – хмуро посоветовал Мышкин.

– Куда мне до тебя! – сказал Литвак, снова включил компьютер и тут же плюнул на пол.

– Тьфу, нахес тохес! [45] Систему-то я уничтожил! Ладно, дома посмотрю твое кино. Буду учить иностранный язык.

– Что тебе вообще надо, Женя? – тихо спросил Мышкин. – Ты не спятил случаем? Диски взял, результаты вскрытия тоже. Меня вот привязал. Зачем? Дальше что? То, что сделал со мной, не вернешь.

Литвак подошел к нему вплотную.

– Ты хочешь знать, что мне нужно? – спросил он. – Нечто очень важное. Мы с тобой друзья, так, Димон? И мне прежде всего нужно, чтоб у тебя было все в порядке – и душа, и мысли, и одежда…

– Антон Павлович Чехов! – хохотнул Писаревский.

– И одежда, – повторил Литвак. – Чтоб ты не пострадал по своей глупости или наивности.

Он кивнул рыжему. Тот взял с секционного стола скальпель и одним движением разрезал скотч на Мышкине. И тут Дмитрий Евграфович вспомнил: это же патологоанатом из Петропавловской. Он принялся срывать с себя остатки прилипшей ленты.

– Все у тебя? – мрачно спросил он Литвака. – Может, освободишь помещение?

– Сию минуточку! Сию секундочку! – весело заявил Литвак. – Я и тебя освобожу от лишних хлопот. Берите жмура! – приказал он.

Рыжий и Писаревский вошли в морг и вынесли на носилках труп Туманова. Он был уже зашит.

– Большая Берта шила, – посмотрел на шов Литвак. – Ее стежки и в Африке не перепутаешь.

– Зачем тебе покойник? – хмуро спросил Мышкин. – Ведь ответить придется за похищение.

– А кого тут похитили? Дочь Путина? Или шлюху Березовского? – удивился Литвак. – Просто покойный возвращается туда, где он помер и где ему надлежит быть. К родным пенатам, в родной морг. Ну, будь здоров, Кошкин-Мышкин, сходи в пивную. Денег дать?

И, не дождавшись ответа, двинулся за носилками. Поднявшись на три ступеньки, остановился.

– Дима, – неожиданно вполне человеческим голосом сказал Литвак. – Ты знаешь, я к тебе очень хорошо отношусь, и мое отношение, думаю, не изменится, хоть ты и сидишь в моем кресле… Знаю, знаю! Молчи! Не твоя интрига – Демидов на мне отыгрался, а ты, я знаю, не хотел, сопротивлялся и согласился тогда, когда Демидов пообещал привести к нам чужака. Так вот, дам я тебе совет на прощанье. Последний. Потому что мне кажется, мы скоро с тобой распрощаемся. В конторе грядут большие перемены. Ты полез туда, куда лезть не следует. Ты стоишь посреди минного поля. Без карты. Любой неосторожный или даже осторожный шаг – и … – он воздел руки к небесам и посмотрел на Мышкина, ожидая ответа. Однако Дмитрий Евграфович тоже ждал.

– Ходят слухи, – не выдержал паузы Литвак, – что ты стал по интернету гулять, чужими базами данных интересуешься, в том числе и закрытыми. Чужими, повторяю, не своими! За присвоение чужого знаешь, что бывает.

– Если ты про архив, то у меня приказ Демидова.

– Ordnung muss sein! Порядок должен быть! Даже в приказе, – отрезал Литвак. – Запрос – ответ – результат. Один тут наш бывший сотрудник тоже наплевал на порядок, хакера из себя изображал, крал чужую информацию. И где он? Где, спрашиваю? В могиле он. На пару с женой. Погиб в ДТП. Знаешь, – доверительно усмехнулся Литвак, – с этими хакерами почти всегда так – горят в собственных автомобилях.

– Ладочников не сгорел, – хмуро сказал Мышкин.

– Что? Что ты сказал? – Литвак даже спустился на две ступеньки. – Не сгорел? А говорили, сгорел. Дотла.

– Нет, не сгорел. Успели потушить. Он сейчас в городской судмедэкспертизе. И жена там.

Литвак постоял немного, поднялся на ступеньку, снова спустился.

– Сгорел – не сгорел, мне лично по барабану, – сказал он. – У нас с тобой другие проблемы. В том смысле, что общие. Но только ты их можешь для себя решить. Не ухудшай свое положение. Береги себя! – и хлопнул за собой железной дверью.

Когда Мышкин отодрал от себя последний обрывок скотча, зазвонил мобильник.

– Тебе еще чего надо? – устало спросил он у Клементьевой. – Дашь мне когда-нибудь покой?

– Дмитрий Евграфович. Не сердитесь, но очень важно, – по голосу Мышкин определил: уже выпила, но не больше двух рюмок.

– Что?

– Только не сердитесь… очень важно. Валерий Васильевич хочет с вами поговорить.

– Какой еще Васильевич? Не припомню такого.

– Туманов, родственник.

– Мне не о чем с ним разговаривать! – отрубил Мышкин. – Все, я пошел гулять!

– Правда, очень важно, – торопливо повторила Большая Берта. – Ну, пожалуйста! Ну… ради меня, Дмитрий Евграфович! У меня через девять месяцев день рождения. Пусть это будет мне подарок. Готова досрочно принять.

– Смотри, чтобы через девять месяцев акушеры от тебя ничего не приняли! – проворчал Мышкин. – Ладно, твоя взяла. Все вы бабы такие: на измор хороших людей берете. Запиши его мобильник. Будет возможность, позвоню.

– Поскорее бы, – попросила Клементьева. – Валерий Васильевич здесь только в командировках. Сам он в Вене живет. Почти постоянно.

– Ишь ты! В Вене!.. Ладно, скоро я там сам буду, в Вене. Может, и встретимся.

– А пораньше? Ну Димочка, миленький! Ну – ради меня!..

– Он рядом с тобой?

– Дать трубку? – обрадовалась Большая Берта.

– Ни в коем случае! Ты мне уже один подарок сегодня сделала. Моя очередь… Спроси., когда уезжает в Вену?

– Дней через пять. Квартиру на тетку оформит и уедет.

– Что-нибудь придумаем, – пообещал Мышкин.

«Будет давать деньги – возьму!» – злобно решил Дмитрий Евграфович.

17. Остров Коневец

– Ну, сколько можно, холера!..

Дмитрий Евграфович всердцах ударил кулаком по рулевому колесу, тут же взвыл и затряс кистью: больно, однако.

Уже восемнадцать минут он стоял в плотном потоке машин перед перекрестком, но красный на светофоре продолжал гореть. «Испорчен», – окончательно убедился Мышкин и дал длинный сигнал, приглашая товарищей по несчастью выдвигаться на перекресток и занимать его напором, подставляя бока наглецам, радостно проезжавшим на зеленый без очереди.

Завыли остервенело автомобили справа и слева, спереди и сзади. Колонна попыталась медленно выдвинуться, но слишком плотным оказался вражеский поток. Скоро от сплошного рева у Мышкина заломило в висках. Всего каких-то двести метров осталось до дома на проспекте Шверника, а враги бессовестно лезли на свой зеленый, и найти в их рядах брешь невозможно.

«Все, никакого смысла! Надо возвращаться», – решил Дмитрий Евграфович и тут же сообразил, что он наглухо запрессован в потоке машин. Оставалось одно: включить аварийный сигнал и бросить машину прямо на дороге. Способ парковки, конечно, хамский, но с недавних пор ставший популярным. Завезли его в Петербург весело-безжалостные и целеустремленные парни из северокавказских республик, чтобы туземное население знало, кто теперь в городе настоящий хозяин.

Так что сотни машин, теперь не только кавказских, припаркованных посреди городских магистралей и в насмешку мигающих аварийными сигналами, – картина привычная и давно никого не раздражает. Даже полицию, где руководящие посты медленно, но неотвратимо занимают земляки и родственники настоящих хозяев Петербурга. И нынче хоть труп посреди проспекта брось – публика в майбахах, бентли, хаммерах, порше и в бензотелегах попроще будет, самое большее, раздраженно плеваться, объезжая покойника, чтобы тут же о нем забыть. Своих дел полно. У полицейских тоже. И тоже своих.

Поэтому Мышкин бестрепетно включил аварийку, не торопясь, бросил взгляд на тротуар и вздрогнул. Потом отчаянно замахал руками, закричал, но в гуще автомобильного рева не услышал собственного голоса. И тогда он подобрался и в несколько огромных прыжков, на зависть любому кенгуру, оказался на тротуаре перед высокой красивой девушкой с длинными серебристо-платиновыми волосами.

– О, Господи! – испугалась она, когда у нее на пути вдруг вырос двухметровый худой субъект, сверкая очками в мощной роговой оправе.

– Вы меня напугали, гражданин, – возмутилась девушка.

– Именно этого я и добивался! – торжествуя заявил Мышкин. – Девушка, а, девушка! Разрешите с вами познакомиться. Вон видите, ради вас я даже машину бросил на дороге. Предупреждаю: если вы со мной немедленно не познакомитесь, ее угонят. Или утащат штрафстоянку. И я не смогу отвезти вас, куда прикажете!

– За кого вы меня принимаете? – девушка оскорблённо вздернула носик, почти треугольный в профиль. – Неужели вы думаете, что я знакомлюсь с мужчинами на улице?

– Никогда! – с жаром возразил Мышкин. – И в мыслях такое не допустил бы.

– А что же так? – недоверчиво прищурилась она.

– Потому что точно знаю: с такими уникальными мужчинами, как я, вы знакомитесь исключительно в пригородных электричках.

– Далеко не со всеми! – возразила она.

– А со всеми и не надо. Только с положительными. Вроде меня.

– Чистая правда. И от нее некуда деться, – вздохнула девушка, обняла обеими руками Мышкина за шею, поцеловала и спросила: – Что ты здесь делаешь, милый?

– А ты?

– Я вышла, чтоб встретить тебя.

– Неужели? – не поверил Мышкин.

– Честное слово.

– И все же не верю. Откуда ты могла знать, что я здесь?

– Я ничего не знала. И знать не могла. Да мне и не нужно знать.

– Понимаешь… – начал он, но остановился, отвернулся в сторону, снял очки, неожиданно запотевшие на жаре, и стал изо всех сил протирать их футболкой с крокодилом. – Со мной утром случился приступ безысходной грусти. Жуткий. Сплошная ипохондрия. Но все же до меня дошло: смогу вылечиться, если сделаю какую-нибудь глупость. Например, приеду и увижу тебя. Неожиданно. Без предупреждения.

Он решил не говорить о Ладочникове.

– Где же здесь глупость? – не согласилась Марина. – Напротив, мысль очень умная, хотя для тебя и редкая. – И, не отпуская его, поднялась на цыпочках и тихо сказала на ухо. – До безумия замечательно – идти, не зная куда, и страдать на ходу, потому что родного человека нет рядом именно сейчас, в эту минуту, в эту секунду… И именно в эту секунду он вдруг оказывается рядом. Чудо? Или что-то другое? Он услышал меня?

«Я едва пережил ночь, дожидаясь дня, чтоб приехать и тебя увидеть», – хотел сказать Мышкин.

– Знаешь, милый, я едва пережила ночь, едва дождалась дня, – сказала Марина. – Потому что знала: непременно и неотвратимо тебя увижу. Знал бы ты, как хотелось поскорее!..

Она говорила очень тихо, автомобильный поток ревел, как стадо мамонтов, уже на весь город, однако, Мышкин, с его наполовину глухим правым ухом, отчетливо слышал не только каждое слово Марины. Он слышал даже ее дыхание – выдох, когда говорила, и вдох перед новой фразой.

– Это… это… – начал Мышкин.

– Да, ты прав, – согласилась она. – Такие совпадения бывают очень редко.

Вдруг наступила оглушительная тишина.

– Смотри! – крикнул Мышкин, указывая на светофор.

– Что там?

– Он остановил меня именно здесь, чтобы я не разминулся с тобой. Мы встретились, и светофор тут же заработал: можно ехать. Тоже совпадение?!

Он схватил ее за руку, и они побежали к машине. Как только Мышкин запустил мотор, движение перед ним началось.

Машину Дмитрий Евграфович остановил на теневой стороне Варшавской улицы, и они прошли в Парк Победы. Единственная деревянная скамья у фонтана, окруженного прохладным облаком разноцветной водяной пыли, неожиданно оказалась свободной. Сзади над скамейкой нависал большой куст цветущего жасмина, его темно-зеленая тень смешивалась с радужной прохладой, которая тоже пахла жасмином.

Они долго смотрели на фонтанную струю. Под легким ветром она склонялась то в одну, то в другую сторону. Мышкину захотелось сказать что он не мальчик, сорок пять уже, что был женат два раза и оба неудачно, жизнь попробовал с разных сторон и давно понял, что ничего радостного ждать нет смысла. Мало того: желать себе счастья попросту опасно, потому что оно редко исполняет желания человека, даже если он и достоин, потому что всегда найдется демон, который всегда все слышит и знает, и в тот момент, когда вдруг почувствуешь себя счастливым, как накатываются беды – всегда большие и трудно переживаемые. И все равно: можно быть счастливым даже в беде. Даже во время войны…

– Знаешь, милый, – голос Марины остановил его мысль. – Я часто думаю: вот была война…

– Какая? Чеченская?

Она слегка поежилась, словно вдруг озябла.

– Нет. Чеченской войны не было. Была чеченская бойня. И она продолжается, только мы почти ничего о ней не знаем. Нет, я говорю про ту войну – святую, священную. С Гитлером…

– …Который почему-то очень стал нравиться нашим либеральным властителям дум, – вставил Мышкин. – Особенно в Прибалтике, цивилизованной до кретинизма.

– Честно говоря, я не люблю вникать в политику – дело исключительно мужское. Но тоже заметила, что они с каждым годом, действительно, любят его все больше. Особенно мои отдаленные соплеменники по отцовской линии… Та война была самой страшной. Но ведь и тогда люди все равно жили и выживали, влюблялись, женились, рожали детей, писали книги – художественные, научные. И даже издавали их. Представляешь, я недавно в Публичке видела книги, изданные во время блокады. Это же чудо. И многие были счастливы посреди океана горя, потому что запретили себе тонуть, упрямо плыли из последних сил и были уверены, что доплывут до берега. Хотя добрались немногие.

Мышкин осторожно обнял ее.

– О чем ты еще сейчас подумала?

– О том, что мне почти тридцать, что, может быть, я мало знаю жизнь и людей, но жалеть глупо, любой жизненный опыт не имеет никакого значения и смысла именно теперь, когда я встретила тебя, потому что час назад к ужасу своему поняла: вся моя жизнь внезапно упростилась и состоит из одного элемента – из тебя, и другой жизни мне не надо. Потому что посреди нескончаемого безумия и жестокости я никогда не узнала бы, где можно найти вот такую скамейку – тень, жасмин, фонтан, и радуга прикасается к лицу… Большинство обычных, нормальных людей живет всего двумя чувствами, вернее, двумя страхами: как бы не заболеть, потому что болезнь для них стала хуже смерти. И только бы ребенок не стал наркоманом, потому что каждый – именно каждый, без исключения! – русский ребенок может в любой момент стать жертвой… Еще вчера я думала, что в такое время нельзя желать для себя чего-то хорошего, просто опасно, потому что демоны всегда рядом и подстерегают на каждом шагу, они тебя видят и слышат, ловят каждое твое движение, каждое твое дыхание, и как только ты замечтаешься и подумаешь о чем-то хорошем, как они тут же подсунут тебе большую гадость.

Он слушал и ощущал, как его лицо медленно бледнеет – он хорошо знал, как это у него происходит: сначала холодеет лоб, потом щеки, потом застывают, словно на морозе, губы. «Как это? Что это? – в изумлении спрашивал он себя. И тут в мозгу всплыли слова настоятеля коневецкого монастыря. – А может быть, счастье – это просто отсутствие горя?»

– И так порой грустно… бывало. Но сегодня утром произошло нечто чрезвычайно важное, – она приложила ладонь к его щеке. – Я решила, что счастье – это просто отсутствие горя… Что такое? – встревожилась она. – Ты весь бледный. И щека похолодела.

– Наверное, оттого, что я слишком сильно тебя чувствую… Скажи, ты не замечала за собой способностей к телепатии? Умеешь читать чужие мысли?

– Чужие мысли? – удивилась она. – С чего бы это? Я простая девушка, стоматолог, не самая умная, ничего сверхъестественного. Сквозь стены ничего не вижу и чужие мысли не читаю.

– Ошибаешься! Сейчас я еще больше уверен, что ты – вовсе не простая девушка. Ведьма! Таких, как ты, надо бояться и обходить десятой дорогой.

– И ты боишься?

– Боюсь. Очень, – признался Мышкин. – Боюсь, что проснусь, открою глаза, а рядом – никого.

– Такое невозможно – проснуться и не увидеть самого себя. Ты не можешь во сне потерять часть себя самого. Я – часть тебя самого, как я могу исчезнуть? И ты – часть меня, ты уже стал мною, и я хочу – ужасно хочу, до слез и рыданий!.. – хочу навсегда быть частью тебя, но мне действительно очень страшно, потому что без одной или другой части будет не жизнь, а смерть.

– Значит, счастье – просто отсутствие горя, – повторил Мышкин. – Да.

– Ты никуда не спешишь? – вдруг спросила Марина.

– Куда мне спешить? – удивился Мышкин.

– Ты сегодня не работаешь?

– Бог ты мой! – спохватился он. – Совсем про все забыл. Конечно, работаю! Просто сбежал на полчаса. Думал, только увижу тебя и обратно.

– Может быть, пора? Я не хочу доставлять тебе даже крохотную неприятность.

– Ничего не получится: ты просто не способна доставить мне неприятность! Даже если и в самом деле будут из-за тебя неприятности, то это будут все равно радости, потому что из-за тебя могут произойти только одни радости.

– Поедем, – предложила она. – Я провожу тебя до работы.

– А потом? Домой?

– Нет, дома я не усижу – мой дом слишком далеко от тебя. Я хочу быть недалеко, знать и чувствовать, что ты близко. Вот что: зайду в Покровскую больницу. Она, кажется, недалеко от твоей клиники?

– В двух кварталах.

– Очень хорошо. Там у меня подруга работает, кардиолог. Давно ее не видела. Освободишься, меня заберешь.

– Но я могу прямо сейчас забрать… – начал Мышкин. Но Марина мягкой ладонью закрыла ему рот.

– Тихо! – шепнула она. – Скажу самое важное. Много лет я бродила по пустыне. И все эти годы умирала от жажды. Едва не умерла совсем. Когда уже не было надежды, случайно натолкнулась на колодец. Какая в нем оказалась чудесная вода… Волшебный колодец. Вода чистая, прохладная и разноцветная, как эта радуга. Теперь я боюсь уходить далеко от колодца. Понял?

– Не надо бояться. Никогда.

– Нет, надо! Всегда надо бояться! – упрямо, как ребенок, сказала Марина и даже топнула ножкой. – Надо, потому что отвернешься на секунду, отойдешь в сторону на шаг – быть беде. Песком занесет мой колодец. Теперь навсегда. Что мне тогда делать? Я ведь просто не смогу жить, понимаешь? Физически не смогу. Не только душой. Вот эта биологическая масса, – она приложила руку к груди, – эта примитивная и одновременно ужасно сложная биологическая масса, шестьдесят с лишним килограммов органики просто не выдержат всей тяжести отсутствия другой части, и будут в лепешку раздавлены пустотой. Не говори больше ничего! – попросила она. – Не надо говорить. Я и так все знаю.

– В самом деле, все?

– В самом деле, все. О тебе и обо мне. О нас.

– Что же?

– Знаю, что я тебе тоже нужна.

– Ведьма! Говорил же я!

– Не стану больше отпираться, – неожиданно и с каким-то облегчением рассмеялась Марина. – Я очень хорошенькая ведьмочка. Только большей частью я не ведаю , а чувствую . Этого, конечно, мало.

Она легонько оттолкнула его и тут же крепко обвила его шею обеими руками и прижалась лицом к его щеке. Потом вздохнула, вздрогнула. Он почувствовал, как по его щеке заскользили горячие ручейки.

– Ты плачешь? – смятенно спросил Мышкин.

– Да, – судорожно вздохнула она. – То есть, нет… – и, отстранившись, вытерла ладонью глаза.

– Но почему?

– Не знаю. Так… Испугалась.

– Что тебя так напугало?

– Что кто-то злой меня сейчас подслушивает. И уже что-то задумал.

Она снова судорожно вздохнула.

– Что-то, конечно, произойдет. Такое счастье, как у меня, не бывает бесплатным. Мне придется что-то отдать взамен. Что-то большое и важное для меня. Но я так тебя люблю, что хочется от этого плакать.

Мышкину стало не по себе. Он продолжал молча смотреть в ее глаза и видел, как из ярко-синих они становятся темными, как небо ночью, и непроницаемыми.

Она достала из сумочки батистовый платочек, аккуратно, как котенок, высморкалась и улыбнулась.

И тут он увидел у нее на груди нательный крестик – серебряный на тонкой серебряной ниточке. «Откуда он взялся? – недоуменно подумал Мышкин. – Я же его не видел – ни в «Октябрьском», ни час назад…»

– Крестик тебя удивил? Ты так часто и подолгу смотришь на мою грудь, что мог бы и заметить.

– Твоя грудь настолько прекрасна, что невозможно замечать рядом с ней еще что-либо.

– Будем считать, что ты сказал правду. Не удивляйся: я православная христианка. Мама окрестила, когда мне было четырнадцать лет. Имя мое при крещении – Мария. Мама отдала мне нательный крестик, старинный, еще от прабабушки, и сказала, что ей теперь спокойнее.

– А тебе?

– И мне стало спокойнее. Но не сразу. Только через несколько лет.

– И в церковь ходишь?

– И в церковь, и к исповеди, и к причастию.

– Ты никогда не говорила.

Марина удивилась:

– Зачем? Мне всегда казалось, что вера требует тишины. Это очень интимная вещь. Я обрела веру не сразу. Требуется большой труд.

– И…

– Что «и»? Разве у тебя не было в жизни хоть раз, хоть момент, когда ты чувствовал, что тебя ведет и помогает неведомая сила? И что она рядом с тобой?

Мышкин задумался.

– Не надо отвечать, – сказала Марина. – Мне не надо. Ты себе должен ответить и больше никому. А что до меня… – она улыбнулась, – я готова теперь ко всему! Пусть готовят любые козни, любые гадости, но и пусть знают: без тебя я умру. И сильнее моей смерти ничего быть не может, – решительно заявила она.

– Мне заехать за тобой? – спросил Мышкин, останавливаясь около Покровской больницы.

– Я могу сама прийти. Я хочу прийти к тебе прямо домой. Хочу видеть, как ты живешь.

– Более чем скромно. Берлога одинокого мужчины. Можно сказать, аскета.

– И ты не приводишь туда женщин? – прищурилась Марина. – И думаешь, я тебе поверю? Ни за что не поверю!..

– Замечательно! – расхохотался Мышкин. – Прелесть! Сказать: «Не привожу женщин» – не поверишь. Сказать: «Привожу женщин» – тоже не поверишь.

– А ты как думал? Уж таковы мы, женщины. Не знал?

– Только в романах читал, – он тяжко вздохнул. – Так уж и быть, скажу тебе правду, какой бы горькой она ни была…

– Скажи.

– Не привожу, – признался Мышкин.

– Верю. Но вечером проверю.

Они вышли из машины, и по ушам ударил истошный собачий лай, даже не лай – крики, вопли, полные страдания, почти человеческие. Оба вздрогнули.

У входа в Покровскую больницу метался пес, двухцветный «дворянин» – хвост кольцом, страшно грязный, бродячий. Он наскакивал на прохожих и кричал, испуганные люди с руганью отскакивали от него.

Мышкин вспомнил, что питерские бродячие собаки с недавних пор освоили вполне человеческое ремесло. Выбирают жертву, обычно пожилую женщину, идущую из магазина, принюхиваются к ее сумке, и, если определяют, что цель имеется, набрасываются на жертву всей стаей. Оглушительным, свирепым лаем запугивают до полусмерти, вырывают из рук сумку и мгновенно исчезают.

– Черт знает, что такое! – возмутился Мышкин. – Куда власть наша воровская смотрит! По улице не пройти. А если он, грабитель хвостатый, еще и бешеный?

– Нет, – возразила Марина. – Тут не грабеж. Тут что-то другое.

– В пивную приглашает всех подряд?

– Может, не в пивную. Но куда-то приглашает.

– Стало быть, кроме испанского языка, ты выучила еще и собачий.

– Мне не надо учить собачий. И так ясно. У него что-то случилось. Какая-то беда.

Они приблизились. Пес, увидев их, безошибочно бросился прямо к Марине, припал на землю перед ней на передние лапы и заныл, заскулил, заглядывая ей в глаза. Потом отбежал на несколько шагов. Остановился и обернулся, глядя на нее через плечо.

– Что с тобой, дружок? Что тут случилось? – спросила Марина.

Пес отбежал еще немного и снова остановился, оглядываясь. Они прибавили шагу, и он привел их за угол, к приемному покою. Как раз бригада скорой выгружала носилки с больным. Но в стороне, под бетонным пандусом, лежал другой пес, светло-шоколадный коккер-спаниель, – в кровавой луже, с разорванным брюхом, откуда наполовину вылезли кишки и валялись на земле.

– Бог ты мой! – присвистнул Мышкин.

От собаки по асфальту тянулась длинная кровавая полоса. Пес умирал, но бока еще еле заметно поднимались и опускались, и неподвижные глаза до конца не потускнели.

– Так вот оно! – сказала Марина, присев около несчастной собаки. – Он звал людей на помощь.

– Как же его? – растерянно проговорил Мышкин. – И кто?

– А машина переехала! – услышал он у себя за спиной.

В двух шагах от них стоял мальчишка с велосипедом.

– Сам видел? – спросил Мышкин.

– Переехала и даже не остановилась, – подтвердил мальчишка. – А второй, вот этот, лохматый, притащил дружка своего сюда и к врачам. Так его из приемного покоя выгнали. Палкой от швабры. И меня выгнали, а я просил у них хотя бы бинт, сам хотел перевязать. Тоже врачи называются!

– Нет, друг мой, – покачал головой Мышкин. – Это не врачи. Это скоты. Кроме того, бинтом здесь не обойтись. Его надо срочно на стол.

– Здесь где-то недалеко должна быть ветлечебница, – сказала Марина. – На семнадцатой линии, кажется.

– На семнадцатой, – подтвердил мальчишка.

– Частная? – спросил Мышкин.

– Не, – мотнул головой мальчишка. – Нормальная.

– Вы оба оставайтесь здесь – на случай, если живодеров черт принесет, а я туда сгоняю. Может, успеем…

Ветлечебница на семнадцатой была открыта, и там были даже два врача – в смотровой девушка и на регистрации – щуплый брюнет лет тридцати в нейлоновом белом халате и с нашлепкой усов под Микояна. Он выписывал рецепт старухе, прижимавшую к груди худую черную кошку в белых носочках.

– Нет, совсем нет, уважаемая! – с сильным кавказским акцентом громко говорил ветеринар старухе, которая встревожено вслушивалась, приложив ладонь к уху. – Это совсем бесплатно, какая тут работа – простую бумажку написать, да?

– Как вас зовут? – спросил Мышкин.

Ветеринар ответил не сразу. Мышкин понял: намекает, что можно и повежливей.

– Меня зовут Карен, – наконец, холодно произнес врач. – Для вас так важно?

– Очень важно. Мне больше нравится общаться с людьми, а не с функциями, пусть они даже в белых халатах. Вот что: тут неподалеку обнаружился ваш пациент. Бездомную собаку машина придавила.

– И что вы хотите?

– Послушайте, коллега! – с тихой злобой выговорил Мышкин. – Вы меня действительно не поняли или русский язык до сих пор не выучили? Чего можно хотеть с такой травмой? Не знаете? Отвечаю: врача можно хотеть. Хирурга. И очень сильно. Я понятно высказался? Или перевести на армянский?

Ветеринар покраснел, яростно поиграл желваками челюстей и даже прикрыл на несколько секунд глаза. «Йога из себя изображает, мизерабль чернозадый!» – подумал Мышкин.

– Вы сказали понятней некуда, – с еще большим холодом произнес ветеринар. – И вы угадали. Я, действительно, родился в Армении. Но живу здесь двадцать восемь лет. У меня двое детей. И я до сих полагал, что мой русский язык понять можно. Наверное, я ошибался.

Мышкин смутился и тоже покраснел: он оценил точность и изящество ответного удара.

– Извините, Карен! – проворчал он. – Не хотел вас обидеть. Взвинчен немного. И не научился управлять собой… как вы. И все же настаиваю: нужна срочная госпитализация.

– Собаке? У нас нет ургентной помощи. Только в больницах для человека есть.

– А что, собака не человек? – прорычал Дмитрий Евграфович.

– Конечно, не человек! – отрезал ветеринар. – Собака лучше человека.

– Тогда… – удивился Мышкин. – Тогда почему вы отказываетесь помочь?

– Ничего я не отказываюсь, понятно, да? Говорю, что не знаю, как ее сюда доставить. Хоть я и лицо кавказской национальности, но машины у меня нет.

– У меня есть!

– Тогда подождите пару минут, собраться надо.

Пока Мышкин ездил, Марина успела послать мальчишку в ближайший хозмаг, откуда он притащил кухонную клеенку в огромных красных цветах. Клеенку расстелили на заднем сиденье волги. Врач натянул резиновые перчатки, сверкнувшие свежим тальком, осторожно поднял пса, и, придерживая его внутренности, аккуратно положил в машину. Открыл свой чемоданчик к большим красным крестом на крышке, извлек шприц и ампулу.

– Противошоковое, – обронил он, нашел на лапе собаки тонкую, почти невидимую артерию и медленно ввел лекарство.

Мышкин и Марина переглянулись.

– Ювелирная работа, – признал Дмитрий Евграфович.

Ветеринар отмахнулся.

Когда Мышкин сел за руль, заволновался товарищ спаниеля, заскулил и ткнулся носом в ладонь Марины.

– Нельзя его бросать, – сказала она. – Смотрите, как волнуется.

– Страдает, – кивнул Карен. – Не возражаете? – спросил он Мышкина.

– Безусловно.

Пострадавшего сразу внесли в операционную. Приятель попытался юркнуть вслед за врачами, но Карен успел закрыть белую стеклянную дверь перед самым его носом. Пес тоненько заскулил, жалобно заглядывая Марине в глаза.

– Послушай, – сказала она псу. – Ты должен понять: здесь больница. Молчи, иначе тебя выгонят. И меня с тобой. И правильно сделают: мешаешь врачам работать. Правда, доктор?

– Конечно, правда! – подтвердил Карен.

Пес раздраженно зыркнул на него, потом вопросительно на Марину, проворчал что-то и с шумом залез под скамью. Устроившись там, свесил лиловый язык и с важным видом запыхтел.

– Что с ними дальше будет? – спросил Мышкин ветеринара.

– А вы не хотите взять собачку? – поднял на него глаза Карен.

Сокрушенно вздохнув, Дмитрий Евграфович развел руками.

– С детства хочу собаку. Но такая ответственность… при моем образе жизни… Ее не только кормить и выводить надо. Надо с ней общаться, разговаривать, спорить, играть, читать ей книги, петь дуэтом, учить службе, возить на природу… А я домой прихожу к ночи, а то и по нескольку дней меня нет. Вот скоро ехать в Австрию, на конгресс, это вообще на полтора месяца.

– Сейчас гостиницы есть для собак, – сказал Карен. – Удобно, такого раньше не было.

– Да, гостиницы… Зачем собаке такой хозяин, если ей всю жизнь придется провести в гостинице?

– Вы совершенно правы, коллега… Можно к вам так обращаться?

– Почту за честь.

– Ничего, что-нибудь придумаю, – сказал Карен. – В месяц я пять-шесть собак пристраиваю. Тут, правда, случай посложнее. Но разлучать их, действительно, нельзя.

– Выживет?

– Не знаю, я не хирург. Зато знаю, чем собака отличается от клеветы.

– От чего? – не понял Мышкин.

– От клеветы. От лживых обвинений.

– И чем же? – заинтересовался Мышкин.

– У собаки только девять жизней.

– Карен! – послышался из операционной недовольный женский голос. – Хватит лясы точить, наркоз давать надо!

– Бегу, Маша! – спохватился Карен. – Извините, она не только хирург, но и моя жена, а я у нее вечный ассистент. Кстати, вопрос можно?

– Один?

– Один… Вы по какой части врач?

– Я личный врач Александра Борисоглебского. Слышали про такого?

– Вместе с Невзоровым делал «600 секунд»? [46]

– Именно. Однажды на него напали, получил несколько ножевых ран, правда, не опасных. Он тогда потребовал, чтобы его госпитализировали только в нейрохирургический институт. Не по профилю, конечно, но я там работал тогда, а он заявил, что больше никому из врачей не доверяет. На следующий день газета «Смена» сообщила: «Как сказал лечащий врач Борисоглебского доктор Мышкин Дмитрий Евграфович…» и дальше чушь какая-то.

– Ничего не понимаю… – удивился Карен. – Кто такой Мышкин, я знаю. Он патологоанатом, его все знают. Он не может быть лечащим врачом.

– А пресса решила, что вполне может.

– Минуту… Так это вы и есть Дмитрий Евграфович? – воскликнул Карен.

– Отрицать бесполезно, – печально вздохнул Мышкин.

– Вот так встреча! Очень рад с вами познакомиться. Я много о вас слышал и читал ваши статьи. Спасибо.

– Но я, кажется, ничего на ветеринарные темы не писал, – удивился Мышкин.

– Так ведь и я не ветеринар. Терапевт общего профиля. Участковый врач в недавнем прошлом.

– А как сюда пришли?

– Как и другие, у кого диплом врача. Зарплаты, сами знаете, издевательские, все путинские прибавки тут же съедают инфляция и цены. Так что после его подачек, милостыни для нищих, мы становимся беднее, чем до того. Неужели он такой тупой и не понимает, что делает?

– Хуже! – сказал Мышкин. – Всё понимает. Но он человек с рыбьей кровью. Люди для него – мусор. Что есть они, что их нет, ему всё равно.

– Ну, я бы так не сказал, – покачал головой Карен. – Он же с людьми общается, что-то делает, отвечает на вопросы во время встреч с народом… в виртуальном пространстве…

– Вы, Карен, уж не обижайтесь на меня, – сказал Мышкин. – Но вы, я вижу, один из немногих наших сограждан, на кого еще действуют путинские сеансы коллективного гипноза. Манипулятор он почище Кашпировского – надо отдать ему должное. Неплохой гипнотизер.

– Не знаю, – вздохнул Карен. – Он мне нравится. Но все равно, частных больниц для богатых на всех врачей не хватает, вот и работают мои однокурсники хирурги, терапевты, акушеры, невропатологи грузчиками, таксистами, продавцами на рынках, рубщиками в мясных лавках… Мне немножко повезло. Ассистентом при ветеринаре, конечно, не очень большая удача, но все же лучше, чем в поликлинике. Главврачом здесь моя жена. Долго не хотела брать меня на работу, но решилась, в конце концов. Она у меня выдающаяся дама. Чуть что не по ней – сразу посуду бьет. Здесь пока еще ничего не разбила: значит, худо-бедно справляюсь.

– Вообще-то говоря, вы замечательно говорите по-русски, – сказал Мышкин. – Уж получше покойного Черномырдина. Помните – «здесь вам не тут»?

– Помню, – засмеялся Карен.

– Еще раз прошу извинить мое хамство и дай Бог удачи вам и вашей супруге.

– Карен! – крикнула Маша. – Последний раз говорю: прекращай лясы точить! Немедленно сюда! Еще пара минут – и можно пса не оперировать.

– Уже бегу!

– Строгая она у вас начальница, – усмехнулся Мышкин.

– Да, – согласился Карен. – Но справедливая. И животных любит. Почти так же, как меня. Даже больше.

Мышкин отвез Марину к Покровской и вернулся в клинику. И за весь день он, любитель поболтать и похохотать, произнес всего несколько слов. Большая Берта сначала побеспокоилась, вопросительно ловила его взгляд. Но не увидела в нем ничего тревожного.

– Статья идет к концу? – все же деликатно поинтересовалась она.

– Да-да, всё идет к концу. И все диссертации мира тоже, – рассеянно ответил он.

Снаружи послышался далекий собачий лай.

– Что? – вздрогнул Мышкин. – Таня, ты что-то сказала?

– Нет, – невозмутимо ответила Клементьева. – Вы меня перепутали с другим млекопитающим.

– Да, извини…

И вдруг спросил:

– Таня, а ты хорошая собака?

Но и на этот раз Большая Берта самообладания не потеряла. Подумав, ответила вполне серьезно:

– Думаю, что я больше лошадь, чем собака. Рабочая лошадь патанатомического отделения. А вы?

– Сам не знаю… Бегемот. Или жираф. До собаки или лошади мне еще расти и расти. Ты давно читала «Братьев Карамазовых»?

– Давно. Но перечитать не тянет. Не для женщин писал Достоевский.

– Скорее, не для таких, как ты. Тогда слушай. Там Достоевский говорит, что когда наступит Страшный суд (а он непременно настанет!), то человек, отягощенный непростительным количеством грехов и тяжких преступлений, предстанет перед лицом Господа, понимая свою гадостную сущность и не надеясь на снисхождение. И Бог задумается, как бы пострашней его наказать. Но тут увидит, что в правой руке человек держит «Дон Кихота», а левой он ведет в поводу лошадь, которую он, человек, за несколько тысяч лет сделал своим другом. И, увидев такое, Господь отпустит ему все смертные грехи, простит и пустит к себе…

– Помню такую фразу.

– По-моему, мысль интересная, но не совсем точная. Вернее, незаконченная.

– Хотите поправить Достоевского? – с нескрываемым уважением тихо спросила Большая Берта и широко раскрыла глаза.

– Думаешь, я способен?

– Вы способны на многое хорошее.

– Только уточнить его мысль хочу. Увидит Бог, что в руке человек держит «Дон Кихота», а рядом с ним идут лошадь и собака. И вот тогда-то Создатель простит человечество, хотя, по-моему, никакого снисхождения оно не заслуживает. Хотя бы за Аушвиц, Хиросиму и за российских демократов, которые сумели то, что удалось восемьсот лет назад только Чингисхану и его внуку Батыю.

– Мне почему-то кажется, хорошо бы нам с тобой совершить этакий зигзаг в ровной линии нашей общей жизни. На меня в последнее время плохо влияет город. Я перестаю его любить. Очень хочется плюнуть и рвануть куда-нибудь, как говорил Антон Павлович Чехов.

– Без плевков, пожалуйста.

– Хорошо, только рвануть, – послушался Мышкин. – На два-три дня.

– Надеюсь, не на Канары, Багамы, не в Куршевель, и не в Турцию.

– Еще не хватало – самое толковище и жральбище новых и старых русских бандитов, банкиров и трудящихся Кремля, – возмутился Мышкин. – Уж лучше в лепрозорий!

– В лепрозорий тоже не очень хочется. Но если тебе надо…

– Ты слышала что-нибудь про остров Коневец?

– Да, что-то слышала. Еще в школе, на уроке географии. У нас был замечательный географ. Остров Коневец – на западе Ладожского озера, на нем расположен Свято-Рождественский Коневской Божьей Матери монастырь. Мужской.

– Он так называется? – удивился Мышкин. – Я и не знал.

– Полное название. Знаешь, что-то странное все-таки происходит с нами. Минут пять назад и я подумала: как хорошо бы нам побывать на Коневце.

– У меня там настоятель знакомый. А ты почему собралась?

– И у меня там есть знакомый. Только как попасть на остров? Туристов туда не возят. Пароходы не плывут, вертолеты не летают. И в тоже время масса паломников. Ведь как-то добираются.

– Женщина! – торжественно сказал Мышкин. – Не переходи границы своей резервации! И запомни: тебе дано только одно-единственное право. А все остальное у тебя – обязанности. Вот и пользуйся, пока не отобрали.

– И какое право я заслужила?

– Заниматься исключительно женскими делами.

– Растить детей, мыть посуду, печь блины? – улыбнулась Марина. – Это право у меня могут отнять?

– Безусловно. Однако не это главное для тебя и для всех женщин.

– А что главное?

– Женские обязанности. Валить таежный лес, тянуть линии электропередач, строить дороги, мосты, укладывать рельсы, добывать уголь в шахтах и все такое… А жизнью управлять оставь мужчине.

– Оставляю! – рассмеялась Марина. – С большим удовольствием.

И стала убирать со стола.

Дмитрий Евграфович долго копался в своем потрепанном справочнике, где держал телефоны тридцатилетней давности, еще с буквами, и наконец нашел криво нацарапанное карандашом: «диффузор 732 – 20–20».

После первого же гудка в телефонной трубке он услышал:

– Мичман Сергеев!

– Ну-ка мичман, – тоном отца-командира приказал Мышкин. – Дай-ка мне быстренько монастырь, самого настоятеля!

– Есть монастырь!

В трубке пискнуло, проскрежетало, и прозвучал усталый женский голос:

– Аминь.

– Добрый вечер, Анна Васильевна, – как можно сердечнее сказал Мышкин.

– Здравствуйте, очень приятно, – с мягким малороссийским акцентом отозвалась женщина. – Мы с вами знакомы? Извините, не вспомнить.

– Доктор Мышкин из Петербурга… Дмитрий Евграфович. Давний знакомый его высокопреосвященства владыки Назария. Мы с вами тоже виделись. Правда, один раз. Лет пять назад.

– Дмитрий Евграфович… Помнится, вы не просто врач. А ученый. Патологоанатом.

– Совершенно верно! – восхитился он памятью Анны Васильевны Гребельной [47] , экономки монастыря и двоюродной сестры настоятеля.

На ней держалось все монастырское несложное, но обширное хозяйство: подворье со странноприимным домом – большой, в три этажа, бесплатной монастырской гостиницы на триста человек, прием паломников, кухня, кормежка, стирка, мастерские, огороды, коровы, куры и гуси, и даже сбор ягод и грибов и ловля рыбы.

– Хотелось бы провести у вас дня два.

– На два дня, стало быть… Вы один?

Он глянул на Марину: она мыла посуду, стараясь не звенеть в раковине.

– С супругой.

– Помнится, она тоже врач?

– Врач, – чистосердечно подтвердил Мышкин: и врать не пришлось.

– Сейчас очень много гостей. Особенно с Украины. Но все равно приезжайте, что-нибудь придумаем. Только апартаментов не обещаю.

– Даже не знаю, что означает это слово! – заверил Мышкин.

– Может быть, придется поселиться в свободной келье.

– Замечательно! Лучше любых апартаментов.

– Да, наверное. Главное, там прохладно. У нас четвертую неделю сорок пять градусов. Ночью тридцать.

– Мы и под открытым небом переночуем с радостью. Жене тоже лишь бы у вас побывать.

– Многие приезжают и сами не понимают, зачем, – вздохнула Анна Васильевна. – Только уезжая понимают. И то не все. Когда вас ждать?

– Завтра. В середине дня.

– Милости просим.

– А с владыкой поговорить можно?

– Нет. На всенощной. И придет очень усталым. Не волнуйтесь, я передам.

На Коневец путь был один и только летом – военным катером из войсковой части в бухте Владимирская. При советской власти бухта была полигоном для испытания и доводки суперсекретных подлодок-невидимок с экипажем из одного человека. В НАТО их называли «убийцами авианосцев». Малютка могла подойти к любому вражескому кораблю, взорвать его и уйти такой же незамеченной, как и пришла.

После сокрушительного разгрома СССР в 1991 году оккупационная администрация новой России получила команду доставить в распоряжение Пентагона образцы готовых и еще не собранных подлодок, а испытательную базу, которая находилась в зданиях бывшего коневецкого монастыря, уничтожить. От базы остался лишь ее береговой обломок в бухте Владимирская, бесхозный и никому не нужный, как автомобиль без мотора и шасси.

Военные ушли из монастыря очень быстро, оставив вернувшимся монахам четырех коров (братия так их и называет —» морские коровы») и терриконы металлического хлама на берегах. Время от времени на остров высаживался морской десант: командование, чтобы матросы не сошли с ума от безделья, присылало их помогать монахам обустраиваться – после семидесятилетнего перерыва.

Они добрались на машине Мышкина удивительно быстро – всего за три с половиной часа. И за десять минут до отхода катера.

Вся палуба была занята паломниками, в основном, усталыми женщинами – молодыми и пожилыми, многие с детьми. Были и мужчины – человек пять. На одного из них, парня лет двадцати, Мышкин обратил внимание сразу. Парень сидел на корме, обхватив плечи костлявыми руками, озираясь время от времени диким взглядом. Его был крупный озноб, пот с лица и шеи стекал ручьями, и Дмитрий Евграфович без труда определил, что перед ним наркоман в состоянии жестокой ломки.

– Тринадцатый за лето, – сказал Мышкину командир катера – худой малорослый капитан второго ранга с лицом, заляпанным коричневыми кляксами веснушек. – Спасаться сюда едут.

– Как? – спросила Марина. – Как они спасаются?

– Да очень просто! – охотно пояснил капитан. – С острова за наркотой не сбегаешь, и никто не привезет. Помучаются недельку, поорут, повоют, потом за любую работу хватаются, как сумасшедшие.

– Сумасшедшие и есть, – заметил Мышкин.

– Многие потом ни одной службы не пропускают и так становятся трудниками . Вольноопределяющиеся, но, ясно, без зарплаты, только за харчи и крышу над головой. Через год-два, могут стать послушниками. Если настоятель благословит. А там и постриг монашеский принимают, самые упертые.

– Да, – согласился Мышкин. – Лучший способ избавиться от дури – жить там, где наркотиков никогда не бывает. И много таких счастливчиков?

Кавторанг пожал костлявыми плечами.

– Не считал. Главное для них – пересидеть тут год-полтора. Кто уходит раньше, почти всегда опять возвращается к наркотикам.

Мышкин решил, что пора представиться.

– Саша, – в свою очередь назвался кавторанг и лихо козырнул. – Честь имею!

– Честь? – удивился Мышкин. – А по отчеству как будете?

– Да никак! – махнул рукой капитан. – Саша – и все. Честь имею! – с удовольствием повторил он.

– Вы ведь офицер? – спросил Мышкин.

Рыжий удивился:

– Не видно?

Мышкин не ответил и повернулся к Марине.

– В романе Алексея Толстого «Петр Первый» есть интересный эпизод, – неторопливо, словно на лекции, начал он. – Император уговаривает русское купечество развернуть торговлю с заграницей. И обещает купцам массу льгот и привилегий, и среди них такую мелочь: отныне писать их будут во всех бумагах с отчеством. Тут купечество бросилось на колени и завопило: «Надежа-государь! Не надо нам привилегий, отмены пошлин – ничего не надо! Только пиши нас всегда с отчеством, нас и потомков наших!»

Кавторанг хлопал рыжими ресницами и ничего не понимал.

– Для нормального русского, да любого, человека честь и самоуважение дороже богатства, – отозвалась Марина.

До рыжего медленно стало доходить. Лицо капитана окаменело, веснушки застыли, глаза превратились в голубые щелочки.

– Вообще говоря, культура и даже простая грамотность среди туземного населения колонии под названием РФ нынче ниже плинтуса. Особенно обидно не за интеллигенцию русскую, большей частью, продажную, алчную и трусливую. Это про нее товарищ Ульянов-Ленин верно заметил, что она не соль русской нации, а… ее испражнения. Нет, обидно, прежде всего, за офицерство. Вот, еще к примеру: еще при царе среди воспитанных людей в ходу такое словосочетание: «Примите, милостивый государь, мои заверения в глубочайшем к вам почтении». Так обычно заканчивали письма. Потом прижилось сокращение: «Примите и проч.»

– Вот как! – удивилась Марина. – А я-то все голову ломаю, особенно, у Чехова: «Примите и пр.» Что за «пр.» такое?

– Или такая фраза – при расставании: «Честь имею кланяться». Опять пошло сокращение. Особенно среди офицерства. Щелкнул каблуками, резко склонил голову: «Честь имею!» То есть, для меня большая честь была повидать вас, а теперь откланяться. Нынешнее малограмотное и тупое руссияньское офицерство вцепилось в словечко и рявкает направо и налево: «Честь имею!» Подразумевается: «Имею, в отличие от вас». То есть: «Я не проститутка, а честная девушка, хотя и с десятилетним стажем работы в доме терпимости».

Рыжий кавторанг Саша запыхтел, веснушки превратились в одно коричневое пятно. Он резко повернулся и двинулся к рубке, отдавая на ходу какие-то приказания матросам.

– Как тебе не стыдно! – возмутилась Марина. – За что ты его?

– За что? – недобро усмехнулся Мышкин. – Пусть спасибо скажет, что я ему харю не начистил и за борт не бросил.

– Он что-то плохое тебе сделал?

– Да. И тебе тоже. И всем русским и не русским нашим согражданам тоже. Ненавижу эту мразь, – сквозь зубы выговорил Мышкин. – Не его лично, а все их сословие. Не офицеры, а полмиллиона трусливых подонков.

– Ты хочешь сказать, когда их вышвырнули из Восточной Европы, как мусор, прямо в чистое поле целыми армиями, с семьями, детьми в палатки…

– Именно это я и хотел сказать, – перебил Мышкин. – Никто из них даже не пискнул, а ведь сплошь вооруженные люди. С пистолетами, автоматами, гранатометами. Иные ракетами управляли, на боевых самолетах летали и на ракетных крейсерах на воде и под водой с полным боекомплектом. Когда в Кремль влезла оккупационная администрация и перестала им выдавать зарплату, одни офицеры пошли по ночам вагоны разгружать, другие грабить и разбойничать, а третьи – их тысячи оказалось – дружно себя перестреляло. И вот эти-то самоубийцы омерзительнее всех, омерзительнее даже бандитов в офицерских погонах. Они не только согласились с тем, чтобы кремлевская банда приговорила их жен и детей к мучительной смерти путем медленного умерщвления голодом. Они, вышло, активно приветствовали смертные приговоры их семьям. Одобрили и даже скрепили своего рода печатями, пуская себе пули в башку. Вот не понимаю: если ты решил подохнуть и бросить на произвол судьбы свою семью и свою родину, то почему в себя надо стрелять, а не в оккупантов и их полицаев? Вот такие саши с офицерскими погонами. Офицеры без отчества. И, стало быть, без Отечества. Без чести и без совести. Но все они говорят, будто что-то там имеют.

– Легко рассуждать, глядя со стороны, из окна своей безопасной квартиры. А будь ты на его месте?

– Ну, нет! – решительно заявил Мышкин. – Это не довод – «ты на его месте»! Даже формальная логика запрещает такие доводы. Каждый сам выбирает свое место. Меня никто палкой не загонял в мединститут. Их – никто палкой не загонял в военные училища. Они выбрали простую и самую опасную профессию. Ты военный? Значит, смерть – твое ремесло и смерть – твой друг. Будь готов умереть в любую минуту, но защитить страну, своих жен и детей. За эту готовность все страны платят большие деньги. Меньше, чем врачам. Я деньги взял и беру, но честно исполняю свою работу. Они деньги взяли, еще при советской власти, большие деньги, а работу не сделали, значит, украли денежки – наши с тобой денежки. И теперь я должен жалеть воров, трусов и предателей? Они пожалели тех, кого расстрелял из пушек Ельцин? Своих сограждан? Ведь на них напал враг! Разве я впустил врага на территорию страны добровольно, даже без боя? Это я без единого выстрела открыл оккупанту ворота столицы? Они пожалели тех, кого безнаказанно убивали и продолжают убивать чеченцы среди бела дня, кого расстреливают для развлечения русские полицаи на улицах и супермаркетах? Пожалели двадцать миллионов тех, кто погиб за двадцать лет от голода, нищеты и унижений? Пожалели сотни тысяч русских детей, ставших беспризорниками или жертвами маньяков или «приемных родителей» в Америке? Они…

– Остановись. Хватит, – тихо прервала его Марина и прижала пальцы к его губам. – Не надо. На нас уже смотрят. И вообще, мы здесь по другому поводу.

Мышкин умолк и смотрел на нее диким взглядом. Его трясло.

Катер резко снизил ход, и тут раздался удар в корпус. Пассажиры хватались за поручни, за свои вещи, друг за друга. Мотор сбросил обороты и несколько раз чихнул и затих.

Мышкин поднял голову. Перед ними была пристань, сколоченная из неструганных досок, по краям кранцы – шесть старых автомобильных шин. О них-то и ударился ржавым бортом военный катер.

Паломники сдержанно и все сразу заговорили, медленно двинулись к трапу и дисциплинированно, тихой очередью выходили на берег.

Встречали катер молоденький священник в новой рясе и с медным наперсным крестом. Черные, чуть воющиеся волосы стянуты на затылке аптечной резинкой, бледное, без следа загара лицо, редкая юношеская бородка. Он ласково и чуть смущенно улыбался каждому, прищуривая сильно косящие черные глаза, и мелко крестил проходящих мимо. Рядом невысокая сильная женщина лет пятидесяти в полотняной юбке, белой кофточке без рукавов и в прозрачной косынке на роскошных русых волосах, сильно тронутых сединой.

– Анна Васильевна! – подошел к ней Мышкин. – Здравствуйте, рад вас видеть.

– О! Вот и наш доктор Мышкин! – улыбнулась женщина и крепко пожала ему руку. – Милости просим. Ваша супруга?

– Марина Михайловна, – сказал Мышкин.

– Хорошо, – сказала Анна Васильевна и перекрестила Марину. – Мы знакомы? – и, не ожидая ответа, сообщила Мышкину: – Я где-то видела этого ангела. Но не в качестве вашей супруги.

– Мне казалось, что ангелы только на небесах, – осмелел Мышкин.

– Сюда тоже залетают, – улыбнулась Анна Васильевна. – Сами видите, прилетел. – И вдруг грозно крикнула: – Ты куда вознамерился, сокол ясный?

На пристань спрыгнул кавторанг Саша. Он прижимал к груди белый полиэтиленовый пакет и озирался.

– Кто разрешил? Кто разрешил, я спрашиваю? У меня гостиница не резиновая – видишь, сколько людей?

– А я без ночевки, – робко сказал Саша.

– И что с того? Кто позволил на берег высадиться?

– Отец Назарий позволил, – он смотрел на нее честными голубыми глазами.

Монастырская экономка даже на шаг отступила. Уперев руки в бока, возмущенно обратилась к Мышкину:

– Вот видите? Видите, Дмитрий Евграфович? Да что же это такое, в конце концов! Этот отец Назарий совсем обнаглел! – и кавторанг: – Владыка тебе разрешил, а я не разрешаю. Отец Назарий в храме командует. А здесь я хозяйка.

И добавила с язвительной лаской:

– Иди, соколик, иди. Иди со своим сверточком, пока не заставила тебя развернуть. Катер вон без тебя уйдет.

Саша постоял, как оплеванный, глянул с ненавистью на Мышкина и вернулся на борт.

Анна Васильевна торжествующе оглядела берег и встретила взгляд Марины.

– Осуждаешь, – понимающе сказала экономка. – Жалко стало.

– Ему сегодня везде не везет, – ответила Марина и глянула на Мышкина.

– Знаешь ли ты, деточка, что у него в свертке? – спросила Анна Васильевна. – Не знаешь, сонечко! [48] Водка там у него. Сатана опять прислал. К нам люди спасаться приезжают, а он пить предлагает тем, кто от водки бежал. Четыре раза ловила. И каждый раз прощала. Теперь – все. Доложу командирам.

Она обернулась к священнику и крикнула сердито:

– Отец Серафим! Куда собрался? Кто разрешил? А моих гостей благословить?

Молоденький отец Серафим, уже ступивший на тропинку к монастырю, вздрогнул, зарделся, но послушно вернулся, благословил Мышкина и Марину, смущенно улыбаясь, отчего глаза его почти вылезли на переносицу.

Раздался сочный глубокий бас:

– И кого ж я тут вижу! Какие у нас гости! Редкие и долгожданные!..

К причалу торопливо спускался священник лет пятидесяти, круглолицый, загорелый, черные гладкие волосы схвачены на затылке той же аптечной резинкой, черная борода с проседью. Батюшка был толст и говорил точно, как Анна Васильевна, нараспев, смягчая по-малороссийски «л» где надо и где не надо.

– Машенька! – подошел он к Марине. – Солнышко, как хорошо, что приехала! Почему не раньше? Тысячу лет тебя не видел. Радость! Радость! – он благословил Марину, перекрестил и поцеловал в обе щеки. А она, к потрясению Мышкина, поцеловала священнику руку.

– Здравствуйте, батюшка. Каждый день собиралась к вам и только сейчас получилось, – и указала взглядом на Мышкина.

– Доктор! – радостно сказал отец Назарий. – Дорогой мой! И вы здесь. Но тоже – долго, очень долго собирались!

Пока Мышкин готовил ответ, настоятель глянул на Марину, потом на Мышкина.

– Вы вместе?

– Вместе, – робко ответил Мышкин.

– Как хорошо! – еще больше обрадовался настоятель. – Тогда, подобно болярину Льву Толстому, и я не могу молчать: вам невероятно повезло с женой, Дмитрий Евграфович. Заявляю вам на правах ее духовного отца. Прекрасная пара, Анна Васильевна! Заметили?

– Как тут не заметить! – согласилась экономка. И с упреком: – Отец Назарий! Снова этот пьянчужка. Сказал, вы ему разрешили сойти на берег. И опять он с водкой. Надоело: доложу его командирам. Завтра же.

– Нехорошо, – огорчился отец Назарий и торопливо уточнил: – Нехорошо, что опять привез! Но, может, не будем торопиться? Сами образумим. Попробуем еще раз.

– У нас с вами не получается! Сколько вы ему шансов понадавали? Он людей нам губит!

– Попробую еще раз, – примирительно сказал отец Назарий.

– Тогда всю ответственность, ваше высокопреосвященство, берите на себя!

– Возьму, возьму… – с готовностью пообещал настоятель, провожая взглядом уходящий катер. – Устраивайтесь, – сказал он Мышкину. – Будет минутка – заходите. А ты, ангел мой, непременно зайди уже сегодня. Мне много чего спросить с тебя надо…

Монах лет сорока – высокий, сутулый, с бородой войлочного цвета – отец Досифей проводил их к свободной келье. Мышкин впервые увидел монашеское жилье: четыре квадратных метра, низкий потолок и стены сплошь выложены голубем кафелем. Узкая кровать, рядом раскладушка, ниша вместо шкафа. На крошечном, словно кукольном, столике – лампа-миньон и медный подсвечник с новой свечой. Печки или батареи отопления не было.

– Здесь сейчас очень хорошо, – сказал отец Досифей. – Зимой немножко хуже.

– А как отапливаете зимой?

– Никак. Только, если кто из братьев заболеет, обогреватель ставим. А нонешней зимой пришлось буржуйки мастерить: до весны без электричества сидели. Так и непонятно до сих пор, за что нас так чубайсово ведомство наказало. Платим всегда вовремя.

– Как же вы от холода спасались? – удивился Дмитрий Евграфович.

– Молитвами. Итак, в два часа просим в трапезную. Сегодня пятница. Если что нужно, не стесняйтесь, спрашивайте у любого из братии. Да я вижу, вы с Анной Васильевной дружны. Значит, не пропадете.

– При чем тут пятница? – спросил Мышкин, когда монах ушел.

– Пост, – сказала Марина.

– Так вот какого знакомого ты хотела видеть. Отца Назария?

– Да.

– Давно его знаешь?

– Лет пять. Когда он еще в городе приход имел.

– А почему мне не сказала?

– Ты не спрашивал.

– Мда… не спрашивал. Плохо, наверное, что мы соврали и ему и экономке.

– О чем соврали? – удивилась Марина.

– Что мы – муж и жена.

– А разве мы не муж и жена? – удивилась она еще больше.

– Хм, в самом деле, – пробормотал он. – Так все просто.

– Слушай, – сказала Марина. – Нас здесь будут кормить, без денег, разумеется. Но надо помочь, я пойду на кухню.

– Я с тобой.

– Тебе там делать нечего. Ты продолжай руководить жизнью. А у женщины – свое занятие: продлевать жизнь и обеспечивать ее.

– Тут всякой жратвы я захватил. Может, отдать на кухню? Консервы, тушенка, салями…

– Конечно, пригодится.

Монастырская кухня оказалась огромной, как станция метро «Автовская». В гигантских котлах (в таких сто лет назад варили на улицах асфальт и ночевали беспризорники) булькало, пыхтело, на огромной плите скворчали сразу с десяток сковородок, в каждой с трудом вмещалось по одному огромному лещу. Старшая повариха, молодая черноглазая монахиня, с нездешним, явно кавказским, выговором, консервы одобрила:

– К зиме пригодятся. Поставьте вон там, в буфетную.

Жесткую деревяшку настоящей финской салями по четыреста рублей кило она повертела в руках и сказала:

– Такое мы не едим. Но все равно спасибо. У нас собачки есть. Обрадуются.

– Конечно, конечно, – торопливо согласился Мышкин. – Для собачек ничего не жалко.

Над островом разнеслись три звонких удара колокола.

– Пожалуйте в трапезную, – сказала старшая. – Ваше место – за столом владыки. Он просил вам сказать.

Трапезная оказалась огромным общим залом – не меньше ресторана «Метрополь» на Садовой, напротив Гостиного двора. Паломники сидели за огромными деревянными столами, в основном молчали, время от времени раздавались детские голоса. Послушники быстро и бесшумно разливали суп по тарелкам. Нет, с умилением принюхался Мышкин. Не суп. Уха, надо полагать, настоящая монастырская.

Настоятель тоже сидел за общим столом в окружении братии. Увидев Мышкина, отец Назарий подмигнул ему, словно заговорщику, и кивнул в сторону молодого монашка с еле пробивающейся бородкой.

– Брат Иона, – сказал ему настоятель. – Не откажи в моей смиренной просьбе: сядь поскромнее и локти не разводи по столу, потому что рядом с тобой сейчас сядет доктор Мышкин, наш гость. Он согласился разделить с нами скромный обед.

Монашек покраснел и резко сдвинулся вправо. Задел локтем свежую, только из печи, плюшку, она упала под стол и куда-то укатилась. Брат Иона побагровел и двинулся под стол, но отец Назарий его остановил.

– Пусть, оставь, собачка тебе спасибо скажет. Лови мою!

Он с изумительной точностью метнул плюшку брату Ионе.

– Жаль, – огорченно сказал настоятель. – Жаль, что в Олимпийских играх не предусмотрен такой вид спорта, как метание плюшек. Быть бы мне чемпионом мира…

Он откашлялся и под сводами зазвучал мощный бас:

– Братья и сестры! Не стесняйтесь, чем Бог послал, озеро большое рыбы хватит всем. Думаю, только что прибывшие успели сильно проголодаться. После обеда советую сходить в лес, особенно тем, кто приехал с детьми. Такой черники, брусники и даже ежевики вы нигде не найдете. Сразу предупреждаю: если кто пожелает взять ягод при отъезде домой, ради Бога, – сколько унесете. Тоже самое и с грибами. Господь особенно щедр в этом году. И жаль, если Его дары пропадут. А теперь – на молитву. Можно из-за стола не вставать, и без того тесно.

Но трое все-таки встали – молодые, и нескрываемо веселые монахи. В три голоса они начали «Отче наш», но не на древний и мрачный византийский мотив, а на простенькую и радостную мелодию. У Мышкина даже потеплело на сердце.

Через минуту он обо всем забыл. Работая ложкой, непрерывно приказывал себе: «Спокойнее. Медленнее. Еще спокойнее, еще медленнее», потому что такую уху он не пробовал даже в самых дорогих ресторанах.

Засуетились послушники с огромными сковородками, и на каждой едва умещались по два-три куска гигантских лещей.

– Голова к голове! – услышал он удовлетворенный голос настоятеля, когда послушник сгрузил ему на тарелку его порцию. – А ты, брат Иона, не стесняйся, я же вижу, ты акулу готов съесть, но скромничаешь. Сколько тебе еще осталось наколоть дров? Кубометра четыре будет?

– Восемь, ваше высокопреосвященство.

– Тогда, – печально сказал настоятель, – эту восхитительную голову я должен отдать тебе… Мне дрова не колоть.

Лещ мелькнул над головами и шлепнулся точно в тарелку брата Ионы.

– Напоминаю, дорогие мои! – сказал после обеда настоятель. – Сегодня литургию служит наш почетный и долгожданный гость – его высокопреосвященство митрополит Смоленский и Крутицкий владыка Даниил. Заходите ко мне, если будет минутка, – сказал он Мышкину.

Дмитрий Евграфович поплелся снова на кухню. Там производство не затихало. Он нашел Марину на заднем дворе. Здесь несколько женщин чистили картошку: два мешка лежали пустыми, оставалось еще восемь.

– Помочь? – тихо спросил Мышкин.

– Нет, не стоит. Лучше изучи остров и потом мне все расскажешь, – улыбнулась Марина. – Уже сейчас жду с нетерпением твои впечатления.

– А литургия?

– В пять часов. Хотелось бы, но не знаю, справимся ли. А уходить, когда другие остаются, неудобно. А ты сходи, почему-то мне кажется, что для тебя это будет кстати.

Поболтавшись по лесу, Мышкин без пяти пять был у дверей собора. Здесь, похоже, собрались все паломники, кроме трудников, но свободное место в храме было.

На входе ему неожиданно загородил путь тот самый брат Иона.

– Вы крещеный? – спросил он.

В недоумении Мышкин решил, что не понял вопроса.

– Вы о чем, уважаемый брат Иона?

– Вас крестили? – громче спросил монах. – Нательный крест на вас есть, прежде чем в храм войдете?

Оторопело Мышкин смотрел на монаха и молчал.

– Есть крестик? Покажите, – сказал брат Иона.

– Скажите, пожалуйста, – с трудом вернул себе дар речи Мышкин. – Здесь храм Божий или закрытый распределитель красной и черной икры для партийных товарищей? Или толковище «Единой России»?

– Не надо так кощунствовать, – неодобрительно покачал головой монах.

– А как надо? Как надо кощунствовать? – и, не дождавшись ответа, сказал. – Тогда я спрошу по-другому. Если бы сейчас здесь перед вами был не я, а Иисус Христос, вы пустили бы его в храм?

Теперь остекленел брат Иона.

– А вы как думаете? – наконец сказал он.

– Думаю, что не пустили бы. Потому никакого нательного или наперсного креста у Христа не было. И не могло быть. И даже его купание в реке Иордан, строго говоря, и крещением признать нельзя. Потому что ответственный за крещение Иоанн Предтеча не имел сана священнослужителя. И не было у него в руках креста, о котором вы так страстно хлопочете, потому что Христос еще не был распят.

Из собора послышался густой медовый баритон:

...

Царю Небесный, Утешителю, Душе истины! Иже везде сый и все исполняяй, сокровища благих и жизни подателю. Прииди и вселися в ны и избави ны от всякие скверны. И спаси, Блаже, души наши!

Служба началась.

– Я сейчас оставлю вас в покое, – пообещал Мышкин. – Но сначала ответьте: кто захочет креститься в православную веру, если его в храм не пускают? Чего ему ждать от крещения? А если он к тому же правоверный иудей или магометанин, задумавший принять христианство? Вы его палкой погоните? – Мышкин распалялся все больше. – Тогда, молодой и не очень умный человек, я советую вам потребовать, чтобы из числа Апостолов исключили Павла, который был не только упертым иудеем, но и с неслыханной жестокостью преследовал первых христиан! – тут он обнаружил, что вот-вот перейдет на крик, остановился и грустно качнул головой. – Вы бы лучше вспомнили, что сказал на Голгофе Спаситель своему распятому соседу слева, разбойнику. На всякий случай напоминаю. «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое». Тут, конечно, Иисус должен был спросить у разбойника, где его нательный крестик. Но вместо этого Спаситель сказал: «Истинно говорю тебе, нынче же будешь со Мною в раю». Так что вам, мой юный пастырь, надо пойти в телохранители к Абрамовичу: такой талант пропадает!

Мышкин демонстративно высморкался в два пальца, сплюнул и снова побрел в лес.

К собору он вернулся в половине восьмого. Служба кончилась, медленно выходили люди – умиротворенные, с просветленными и даже счастливыми лицами, некоторые со следами слез на глазах. Марины не было.

Мышкин нашел ее, где и оставил – уставшую, но в хорошем настроении.

– Был на литургии? Наверное, нелегко отстоять два часа с непривычки? Зато потом хорошо на душе, правда?

– Правда, правда… – проворчал Мышкин.

Она внимательно смотрела в его лицо.

– Ты не был на службе. Тебя что-то обеспокоило или расстроило. Да?

– И да, и нет… – промямлил он. – Просто мне позвонили. Надо срочно на работу.

– Когда?

– Завтра с утра. А лучше уже сегодня.

– Сегодня катера уже не будет. Завтра в десять.

– Значит, в десять. Когда за тобой приехать?

– Не нужно специально приезжать. К тому же я хотела бы побыть дня три-четыре.

– Я заберу тебя. Советую не забывать, что я гусар-одиночка с мотором и поэтому не упускай момента эксплуатировать меня самым безбожным образом.

– Безбожным не хочу! – засмеялась Марина. – Но у меня есть своя.

– Какая? Ровер? Ягуар?

– Обычная корейская мыльница, нексия. Иногда Литвак на ней ездит. Если мне не надо.

– Не знал, что у Литвака есть права.

– У него нет прав. Да он и пьян почти все время. Нанимает водителя. Получается дешевле такси.

– Не жалко?

– Нисколько. Нам на свадьбу подарили. Оформлена на меня, но не могу же я запретить ему. Да и берет он ее очень редко. Он пришлет ее с сюда кем-нибудь. Так уже бывало. Зайдем к настоятелю попрощаться?

– Конечно!

На стук в дверь они услышали:

– Аминь!

Келья владыки Назария оказалась чуть больше монашеской – за счет второй, смежной комнаты. Увидев Мышкина, он встал, положил мягкую легкую руку ему на голову, благословляя, а Марину поцеловал в лоб. И подмигнул в сторону самовара на столе.

– Заждался вас.

В соседней комнате говорила Анна Васильевна:

– Сережа, я прекрасно понимаю, что сан твой требует уважения, невзирая на личность. Но именно потому, что ты сын мне, я не считаю, что у тебя здесь есть какие-то привилегии – пусть даже в обращении. Наоборот, я просто обязана быть к тебе строже, чем к братии или паломникам. Очень, хочу, чтобы ты меня понял.

– Мамочка, – послышался бархатный голос отца Серафима. – Я все прекрасно понимаю, не волнуйся, и давай больше не будем на эту тему…

– Стынет самовар, – подал голос настоятель.

На пороге показался отец Серафим. Увидев Мышкина и Марину, он покраснел, отчего его глаза и вовсе сошлись на переносице. Марина перекрестилась.

Когда последняя чашка была выпита, Мышкин сказал:

– Давно хочу, ваше высокопреосвященство, задать вам вопрос, да боюсь показаться бестактным.

– Недавно я слышал от кого-то, – лукаво прищурился владыка, – что не бывает глупых вопросов. Бывают глупые ответы.

– Глупые – да, но бестактные хуже…

– Я весь внимание.

– Мы ведь с вами коллеги, то есть, я хочу сказать, что вы кандидат наук, докторскую писали… И не могу понять, как могут уживаться в одном человеке наука и религия.

– Им не надо уживаться, – ответил владыка. – Они существуют себе рядом, вполне мирно, хорошо дополняют друг друга. Вы помните теорию академика Опарина о зарождении жизни на Земле?

– Разумеется. Сначала на Земле, то есть в мировом океане возник так называемый «первобытный бульон» – вирусы, простейшие, дальше эволюционное развитие и, в конце концов, мы получили Ломоносова, Льва Толстого, Менделеева…

– И мне тоже казалось, что теория вполне удовлетворительная. Пока я не глянул впервые в электронный микроскоп. И понял: без Создателя не обошлось. Ведь что самое трудное и уязвимое в рассуждениях об эволюционном пути развития? Неувстранимое противоречие: предполагается, что слепая эволюция не есть цепь случайностей, а проявляется в закономерностях . А коли так, то выходит, она наполнена смыслом. А где смысл, там творчество. Но слепой случай творить не может по определению. И если есть замысел, творчество, то есть и Творец. Посмотрите в окно.

Мышкин посмотрел в окно. Он увидел на берегу кучу железного лома чуть не до неба.

– Еще не все успели прибрать, – словно извиняясь, сказала Анна Васильевна. – Было в двадцать раз больше.

– Вы можете себе представить, чтобы из этого металла когда-нибудь, пусть через миллион лет, а главное, вдруг сам собой вдруг появился стратегический бомбардировщик?

Мышкин усмехнулся, но ответа не нашел и перевел на другое. Заговорил о том, что он хоть и атеист, но в храм иногда ходит отдохнуть душой, однако, с каждым разом все реже. Раздражают придирки служек.

– А недавно, представляете, – пожаловался он, – у меня потребовали пропуск – нательный крестик. И не пустили.

– Где? Кто? – возмутился настоятель.

– Неужели священнослужитель? – не поверила Анна Васильевна. – Если так, то это был просто негодяй, а не служитель… прости меня, Господи, за мои слова!..

– У нас? – огорченно спросил отец Серафим.

– Нет-нет! – торопливо сказал Мышкин. – Совсем в другом месте!

– Боюсь, что все-таки у нас, – покачал головой владыка Назарий. – Кто же он, паршивец этакий?

Врать Мышкину не хотелось, и он торопливо попрощался.

Уехал он отвратительном настроении.

18. Погром

Подъехав к служебной стоянке, Мышкин неожиданно обнаружил, что его персональное место занято. Там стоял незнакомый форд – белый, с какой-то надписью по бокам и роскошной мигалкой. Дмитрий Евграфович рассвирепел:

– Сволочь депутатская! Мало того, что вы, суки демократические, государство себе в карман положили. Ты еще и мое законное место захапал!

Он подошел к форду и ударил ногой по левому переднему колесу. Машина вздрогнула, но смолчала. Мышкин разъярился еще больше. «Даже сигнализацию, гад, не поставил. Неприкосновенность у него! А у меня вот – нет».

Обошел машину и ударил по правому колесу. Форд молчал.

Ладно, черт с ним. Но прежде чем уйти, Дмитрий Евграфович щедро, от души, плюнул на лобовое стекло автомобиля.

Внезапно машина исторгла истошный рев и скрежет. Замигали фары и подфарники, завертелась огромная корзина сине-красного спецсигнала. Тут-то Мышкин и обнаружил, что на боку форда написано «полиция».

Сохраняя достоинство, Мышкин неторопливо направился к своей волге, еще медленнее вырулил и со скоростью черепахи загнал машину в узкий переулок, куда выходила пожарная дверь патанатомического отделения.

Он поставил волгу прямо напротив входа. Вышел, запер машину и обнаружил: что-то странное витало в воздухе. Принюхался. Запах очень знакомый, только не к месту.

И только подойдя к двери клиники, понял: густо пахнет водкой.

– Какая скотина бутылку с водкой разбила? – пробормотал он.

– Это не водка, доктор! – услышал он сзади.

За ним шел Литвак, усмехаясь, как ни в чем не бывало. Будто несколько дней назад никто Мышкина не привязывал скотчем к креслу. Он протянул Мышкину руку, и Дмитрий Евграфович смалодушничал – пожал ее.

– Привет, академик! – сказал он. – А что?

– Сейчас сам увидишь, – загадочно сказал Литвак. – Не соскучишься.

У входа в ПАО Мышкин остановился, как вкопанный. Мощная дверь из сейфовой стали была вырвана из коробки и висела на одной петле. Из замка торчал сломанный ключ.

Только он протянул к нему руку, как прямо в ухо ему кто-то гаркнул:

– Не трогать!

Мышкин отскочил. И только сейчас увидел в стороне Клементьеву и Клюкина. Рядом с ними – незнакомый полицай в огромной, величиной с полевой аэродром, форменной фураге.

– Нельзя трогать, – внушительно повторил полицейский. – До экспертов ничего нельзя.

Клюкин кивнул на сорванную дверь.

– Такие дела, Полиграфыч, – вздохнул он. – Не иначе Кинг-Конг нас посетил.

Клементьева сочувственно посмотрела на Мышкина и строго сказала полицаю:

– Наш заведующий – профессор Дмитрий Евграфович Мышкин.

– Оперуполномоченный старший лейтенант Зыбин! – отозвался полицейский. И добавил, словно извиняясь. – Такое правило.

– Разумеется, – сухо ответил Мышкин и погрозил кулаком Клементьевой за «профессора». – Но мне все-таки надо посмотреть. Срочно.

– Вместе и посмотрим, – пообещал Зыбин. – Чуть позже.

Из дверного проёма медленно вытекал мощный спиртовый дух. Так пахнет в бродильном цехе ликеро-водочного завода. Издалека Мышкин хорошо видел драгоценную алюминиевую флягу. Она валялась на боку, крышка сорвана. Вокруг лужа. «Минут через сорок высохнет… – отметил Мышкин. – А это что?!»

Весь пол сверкал и переливался разноцветными искрами – кто-то рассыпал полмешка алмазов. Мышкин подошел к порогу, вытянул шею изо всех сил, присмотрелся, потом резко выпрямился, плюнул и тихо выругался.

– Что? – встревожился полицай. – Что-то увидели?

Мышкин не ответил.

– Там труп? – спросил Зыбин.

– Кто пришел первым? – осведомился Мышкин.

– Я, – дисциплинированно ответила Большая Берта.

– Заходила внутрь?

– Нет, Дмитрий Евграфович. Сразу вызвала милицию.

– Не входила? Точно?

– Разумеется, – с легким удивлением ответила Клементьева. – Точнее не бывает.

– Что значит «разумеется»? – рявкнул Мышкин.

– Не понимаю вас, – растерялась Большая Берта.

– Кто там еще был? Кто из вас заходил туда?! – заорал Мышкин.

– Никто не заходил, – обиделась Клементьева. – Ни Толя, ни Евгений Моисеевич.

– А чтоб вас всех черт побрал! – сказал Мышкин и, раздувая ноздри, полез в карман за сигаретами.

– Что там увидели? – снова спросил Зыбин. – Труп? Убили кого?

– Убили! – мрачно подтвердил Мышкин. – Меня убили.

Через полчаса появился дознаватель – девица лет тридцати, рослая, крашенная под лисий хвост. Отлично пригнанный мундир майора полиции убийственно выделял все сексуальные выпуклости. «Голая она была бы совсем не соблазнительной», – решил Мышкин. На лице майорша носила маску оскорбленной невинности.

«Харизма еще та! – оценил Мышкин. – Видно, ей пообещали, что изнасилуют прямо в морге, а потом вдруг отказали».

Еще полтора часа ждали, пока эксперт, приехавший с майоршей, измажет черным порошком дверные ручки, медель, водопроводные краны, даже ручку слива на унитазе и перенесет на пленку отпечатки пальцев. Отпечатков не оказалось. Никаких. Даже в туалете. «Где-то я с подобным уже сталкивался. Совсем недавно…» – мрачно подумал Мышкин.

Потом майорша битых два часа оставляла протокол осмотра. Но Мышкин ничего не видел вокруг и не слышал. Он не отводил глаз от стеклянных крошек: так теперь выглядела его докторская диссертация, ее первичный материал – срезы, препараты… Результаты пятилетней упорной ежедневной работы.

Под секционным столом Мышкин разглядел уцелевшее предметное стекло, стал на четвереньки и полез за ним.

– Стоять! – крикнула девица. – Ничего не лапать!

От неожиданности Мышкин выпрямился, сдавленно вскрикнул и вылез, прижимая ладонью ушибленный затылок.

– Вы! – с ненавистью набросилась майорша на оперативника. – Проследить за порядком не можете? Уснули? Или с похмелья?

– Я всех предупредил, товарищ майор, – вежливо сказал Зыбин.

– Это мое, – сказал Мышкин и снова полез под стол.

– Наручники тебе надеть? – пригрозила майорша.

– Мой препарат! – упрямо повторил Дмитрий Евграфович. – И ничей больше.

– Ничего твоего здесь нет! – отрезала полицейская девица. – Никаких личных вещей. Здесь есть только улики.

Мышкин неторопливо вылез, осторожно отряхивая с колен радужную пыль.

– Извините, мадам, – пробормотал он. – Вы, конечно, правы.

Рыжая пристально посмотрел на него и вдруг произнесла с неожиданным сочувствием:

– Что тут поделать, профессор. Можно сказать, стихийное бедствие. Непреодолимая сила.

– Но зачем? Кому понадобились мои стекла? – недоумевал Мышкин. – Они нужны только мне. Никаких секретов, на базар не вынесешь, ЦРУ не купит. Бред какой-то…

– Вот и подумайте, – предложила майорша. – Потому что я собираюсь вам задать точно такие же вопросы.

Она устроилась за столом Мышкина и положила перед собой бланки протокола допроса.

– Да спирта, бездельники, нажрались, вот и на подвиги потянуло! Колотили все подряд, – предположил оперативник. – Дмитрий Евграфович, – повернулся он к Мышкину. – Можете сказать, сколько спирта украли?

– Нет. Для начала надо знать хотя бы, сколько разлили. Это же спирт. Быстро испаряется.

– С какой скоростью? – спросил Зыбин.

Мышкин посмотрел на потолок и сказал от балды:

– Пятьсот-шестьсот граммов в час. В зависимости от площади испарения.

– Следовательно, – предположил оперативник, – если знать приблизительно время совершения преступления, можно установить, сколько испарилось. Потом вычесть испарившееся из вчерашнего объема спирта и таким образом установить, сколько украдено. Можно?

Мышкин удивился, но на всякий случай согласился:

– Можно. Теоретически.

– Как вы считаете, профессор, – спросила рыжая, – от кого или откуда преступники могли узнать о нахождении здесь больших запасов спирта?

Дмитрий Евграфович удивился.

– Да откуда угодно! Из книг, из телевизора. И пингвины знают, что в любом морге всегда есть спирт. В больших объемах.

– Ну да, – согласился полицай. – Знает или не знает, а догадаться каждый может.

Явился Литвак и сел на угол стола Мышкина.

– Все стекла переколотили? – посочувствовал он.

– Всё, – хмуро ответил Мышкин. – Надо все теперь заново.

– Все стекла здесь держал? Я бы дома у себя хранил. Надежнее.

– Все здесь.

– Так-таки все?

Мышкин только плюнул на пол.

Литвак наклонился к Мышкину и сказал шепотом.

– Не пойму, гражданин начальник Дмитрий. Ты мне решил мозги прокомпостировать или страдаешь выпадением памяти?

Мышкин поднял брови и ждал пояснения.

– А ведь ты, Дима, наврал Барсуку. Служебный подлог, можно сказать, совершил, – усмехался Литвак.

Мышки молча смотрел на него немигающим взглядом.

– Ты главному сказал, что не вскрывал бабушку русской демократии, – напомнил Литвак. – И Сукину сбрехал. Прямо в глаза.

– Ты про Салье?

– Про нее, сердечную.

– Разве я ее вскрывал? – удивился Мышкин.

– А разве нет? Все видели, как ты делал срезы. Пять или шесть штук.

– Восемь, – уточнил Мышкин. – А теперь ты мне ответь…

– Ну?

– Говорят, ты по профессии патологоанатом. Или врут?

– Ты о чем? – осведомился Литвак.

– С каких пор местная трепанация считается вскрытием?

– Это как посмотреть… – уклончиво ответил Литвак. – Конечно, не на сто процентов, но все-таки вскрытие. И эти стекла, с контрабандой, тоже разбили?

Мышкин вздрогнул и рывком открыл нижний ящик стола. Сунул в него руку и с облегчением перевел дух.

Из ящика он извлек пергаментный конверт и высыпал на стол предметные стекла с теми самыми нелегальными срезами. Пересчитал.

– Эти здесь… – пробормотал он. – Все восемь. Весь криминал. Вот и все, что осталось на докторскую. Могу продать. Или так отдать.

– Давай! – обрадовался Литвак.

Тут не выдержала Клементьева.

– Женя! – возмутилась она. – Тебе не стыдно? Как ты можешь? В такой момент?

– А что «момент»? – удивился Литвак. – И спросить нельзя? Тем более по теме.

– Некрасиво, – поджала губы Большая Берта.

Тем временем Мышкин сложил стекла в конверт, заклеил его скотчем, сунул в ящик и запер на ключ.

И как раз рыжая майорша объявила:

– На сегодня всё. Ждите повестки на допрос. Всё? – спросила она у Зыбина.

– Вроде бы.

Она указала пальцем под стол.

– Вот еще улика.

Зыбин наклонился, взял из-под стола уцелевшее предметное стекло и уложил в отдельный полиэтиленовый пакетик.

– Вещественное доказательство, – пояснил он Мышкину. – Там могут быть отпечатки.

– Вернете?

– Посмотрим по ходу следствия, – ответила ему майорша. – Вам сейчас стекло нужно?

Мышкин вздохнул:

– Не нужно, – печально сказал Мышкин. – И, может быть, уже никогда не понадобится.

Зазвонил местный телефон. Трубку снял Клюкин.

– Да, – сказал он. – Он здесь. Хорошо.

Положил трубку и сказал Мышкину:

– Барсук проголодался. Велел тебя пригнать. К столу. Ох, как жрать хочет! Давненько, говорит, не пробовал свежей человечины.

В приемной пусто, значит, Эсмеральда ушла навсегда. Потоптавшись у автомата с бахилами, Дмитрий Евграфович подумал и не стал обуваться. «Да пошел ты к черту! – сказал он главврачу. – В следующий раз прикажешь в операционных масках приходить!»

Главврач встретил его кисло-брезгливой гримасой. «Ну, давай, начинай свои репрессалии! Только по-быстрому!.. А это что еще за тип? Малюта Скуратов, надо думать».

Рядом с Мышкиным сидел седоусый мужик запенсионного возраста в черной саржевой куртке и таких же брюках. На его нагрудном кармане Мышкин с трудом разобрал желтыми буквами: «security». «Идиоты! И этот туда же – секьюрити, мерчандайзеры, менеджеры, логисты, хипстеры, флешмобы… Но харя знакомая». И тут же вспомнил: три года назад этот мужик приходил по вызову к нему в квартиру травить крыс.

– Докладывайте, господин Мышкин! – мрачно приказал Демидов.

«Ого! Кажется, иду на повышение. Точно: из потерпевшего сейчас стану налетчиком…» И в двух словах рассказал то, что уже знала вся клиника.

– Всё? – помолчав, спросил главврач.

– Всё, что мне известно, – осторожно сказал Мышкин.

– В таком случае… – начал Демидов.

– Нет, не всё! – вдруг рубанул крысолов-security и вцепился взглядом в Мышкина. – Не всё! – повторил он с вызовом.

Демидов недовольно поерзал в кресле.

– Видишь, кажется, Сергей Иванович тоже хочет тебя спросить, – буркнул он.

– А кто это такой – Сергей Иванович? – удивился Мышкин. – Я с ним не знаком. Но догадываюсь. Он, конечно, посол государства Ватикан в Питере. А ведь еще вчера был простой крысолов с Васильевского острова.

Лицо усача слегка раздулось и побагровело.

– Ну-ну, – примирительно сказал Демидов. – Придержи лошадей, Дмитрий!

Крысолов ткнул пальцем Мышкину чуть ли не в глаз.

– Такая дисциплина? – спросил он у главврача. – Цирк, а не дисциплина.

– Это я виноват, – ответил ему главврач. – Не представил вас друг другу. Коллега Мышкин, перед вами Сергей Иванович Кухарчук, новый заместитель начальника службы безопасности нашей клиники. И мой заместитель тоже.

– В самом деле? – поднял брови Мышкин. – Тогда мне полный… конец.

И повернулся к Демидову:

– Мне на выход с вещами?

– Не торопись. Всё в свое время, даже немного позже, – успокоил главврач. – Спрашивайте, Сергей Иванович! – предложил он. – Все, что нужно, спрашивайте. Может быть, оставить вас вдвоем?

– Я боюсь! – дрожащим голосом произнес Мышкин. – Не уходите!

Демидов вопросительно глянул на Кухарчука. Тот не шевельнулся.

– Хорошо, останусь, – объявил главврач. – Может, окажусь полезным.

– Много у вас вопросов? Все про наше горе? – спросил Мышкин охранника.

Кухарчук открыл рот, но Мышкин его опередил:

– Вы сами-то на месте происшествия были?

– Вы меня… – начал Кухарчук.

– Зачем вам это вообще надо? – опять не дал ему сказать Мышкин.

– Я сейчас… – снова попытался бывший крысолов.

– А у вас ордер на арест есть? – с угрозой осведомился Дмитрий Евграфович.

– Сергей Сергеевич! – возмутился Кухарчук. – Вы только посмо…

– А разрешение суда допрашивать некомбатантов, то есть мирных граждан? Где оно? – не унимался Мышкин.

– Да что же это?.. – приподнялся Кухарчук.

– Тихо, Мышкин! – прикрикнул Демидов. – Заткни фонтан.

– «Господин Мышкин»! – с язвой поправил начальника Дмитрий Евграфович.

– Ты у меня до гражданина договоришься! – пригрозил главврач. – Сергей Иванович… – предложил он.

Сергей Иванович вытащил из нагрудного кармана «security» листок, сложенный вчетверо, развернул и, отставив его от себя подальше, на вытянутой руке, откашлялся.

– Вопрос первый, – внушительно начал он. – С какой целью была проведена инсценировка взлома и кражи в патанатомическом отделении?

– Инсценировка… чего? – приложил Мышкин ладонь к уху. – Не слышу.

– Взлома, – повторил Кухарчук. – И кражи.

– Рекомендую спросить у того, кто этот взлом организовал или инсценировал! – посоветовал Мышкин.

– Не хотите, значит… чистосердечно… – отметил крысолов. – Тогда зайдем с другой стороны.

– Только имейте в виду, я не педераст! – предупредил Мышкин. – И никому не позволю с другой стороны!

Кухарчук замолчал, выпучил глаза. Продолжил.

– Какого объема достиг перерасход спирта во вверенном вам отделении?

Мышкин вопросительно посмотрел на главврача.

– Отвечай по-человечески, Дима, – сказал Демидов. – Не сокращай нам жизнь своими еврейскими штучками.

– Хорошо, отвечу, – послушно пообещал Мышкин. – Но только в конце квартала. Или года.

– Это почему же? – вытаращился Кухарчук.

Ответил Демидов:

– Я понимаю Дмитрия Евграфовича. Надо все подсчитать, вывести баланс. В самом деле, сразу не получится.

– Тогда по-такому спрошу, – согласился Кухарчук. – Какая на сегодняшний день недостача у вашего спирта?

Мышкин насупился, потом тяжело и злобно задышал, заскрипел зубами – максимально ясно дал понять, что оскорблен смертельно. И спросил клокочущим от ярости голосом:

– В свое время отвечу и на этот ваш идиотский вопрос, Сергей Иванович. Приходите ко мне в конце квартала, налью вам стаканчик, и мы с вами запишем его в недостачу.

– Никто меня никогда не подкупил! – приосанился Сергей Иванович.

– Ну что ж, надо когда-то начинать. В конце квартала и начнем. Я буду вас подкупать, а вы мне продаваться.

– Не паясничай! – снова одернул главврач. – Продолжайте, Сергей Иванович.

Сергей Иванович глянул в бумажку:

– Сколько килограммов спирта вы и ваши подчиненные, а также соучастники унесли вчера в ночь якобы ограбления?

– Сколько килограммов? – переспросил Мышкин, посмотрел на потолок и долго беззвучно зашевелил губами, подсчитывая. – Многовато. Килограммов пятьсот. Позавчера. А вчера – ничего. Что там уносить? Ничего не осталось.

– Совсем другое дело! – удовлетворенно сказал Кухарчук. – Сразу бы так. Надо под протокол. А вы, Сергей Сергеевич, – свидетель. Как бы не вышло потом отказа от дачи показаний.

Еще раз старательно оскорбившись, Мышкин вскочил и отшвырнул в сторону стул.

– Да кто ты такой?! – взревел он. («Слюной надо было брызнуть, – запоздало упрекнул себя Дмитрий Евграфович. – И злости маловато»). – Ты что – прокурор? Ты Карла дель Понте? Загримировалась под крысолова с Васильевского острова? Смотрите все на неё – усы приклеила!

И указал пальцем на Кухарчука. Тот обалдело схватился за свои усы.

– Она-то, Карла, хоть и сука паскудная, – продолжил Мышкин, – но все-таки прокурорша и имеет право допрашивать. Сергей Сергеевич! – попросил он главного. – Снимите с него штаны. Надо проверить для блага закона, Карла он или все-таки Карл? И куда он девал кораллы? И где кларнет?

У Демидова по щекам текли слезы: он задыхался от смеха.

– Но если, – угрожающе зазвенел голос Мышкина, – если государственная экспертиза, которую я по закону имею право проводить, установит, что ты – не Карла, то будешь арестован за присвоение чужих властных полномочий. И получишь пять лет трудовых лагерей. В подарок рабочему классу.

– Да что это такое, Сергей Сергеевич? – взвыл Кухарчук. – Скажите ему!..

Главврач с трудом успокоился и вытер глаза.

– Не обращайте внимания, Сергей Иванович. Он так шутит. Понимаете ли, Дмитрий Евграфович к нам из цирка работать пришел.

И, пригнувшись к Кухарчуку, сказал доверительно:

– Он и меня иной раз разыгрывает. И я ничего не могу. Даже уволить его не могу! – пожаловался он.

– Почему не можете?

– Во-первых, нет такой статьи в законе. Во-вторых, где же я себе бесплатного клоуна найду? В цирке Чинизелли таких теперь не делают. Разве что самородок попадется. Вы, Сергей Иванович, оставьте мне свои вопросы, я сам господина Мышкина поспрашиваю, а ответы переправлю вам. Вы не против?

– Никак нет, – поспешно согласился Кухарчук.

«Понял, скотина, что Барсук тебя выручил, харю помог сохранить, – злобно отметил Мышкин. – Мог бы и спасибо сказать».

– Разрешите идти? – Кухарчук встал и поддернул свои негнущиеся черные брюки.

– Идите, идите. Будьте здоровы. Всегда.

– Это был твой последний спектакль, – предупредил главврач. – Меру надо знать. Ты даже не заметил, что сию минуту нажил себе лишнего врага. А я, благодаря тебе, – недоброжелателя и, возможно, доносчика. Соображаешь?

– Но, Сергей Сергеевич…

– Не услышал вопроса?

– Соображаю, – уныло ответил Мышкин. – Но…

– Никаких «но»! Теперь твоя задача сделать из него если не друга, то хотя бы лояльного знакомого по работе. Считай, что это приказ. Как понял?

– Я понял, Сергей Сергеевич, что клоун вам в клинике не нужен. Но зачем вам кретин?

– Дима, Дима… – вздохнул Демидов. – Правду говорит, что от глупости нет лекарства, кроме гильотины. Ты же слышал – он мой заместитель. Заместитель главного врача!

– Тогда почему ваш заместитель не исполняет своих служебных обязанностей? Ведь это он должен был предотвратить возможность взлома. Он этого не сделал.

– Продолжаю: зама по безопасности я себе не подбираю. Подбирает фонд. Скажу больше… – он остановился и склонил голову, прислушиваясь. – Глянь-ка в приемную – есть там кто?

Мышкин заглянул и в приемную и в коридор.

– Никого.

– Учти: говорю сугубо секретно, – продолжил Демидов. – Дубина Кухарчук – всего лишь резиновая подсадная утка. На самом деле, не он обеспечивает безопасность в клинике в широком смысле – в таком широком, что я даже не знаю, в каком.

– А кто?

– И этого не знаю, – ответил Демидов. – Наш начальник охраны – второй Маркус Вольф [49] . Я его никогда не видел. Но общался с ним по телефону – целых три раза за пять лет.

– Не может быть! Так не бывает.

– Ты, Дима, хочешь сказать, что я тебе вру? Тогда зачем?

– Нет-нет, не хочу, – отступил Мышкин. – Но очень уж как-то непривычно. И непонятно – мы же не ракеты в операционной делаем! Какая тут секретность?

– Повторяю: того требует безопасность клиники в самом широком смысле.

– То есть, у нас имеется свое гестапо. И свой Мюллер. Мюллер-невидимка… И все-таки, что охранять с таким бешеным ресурсом? Покойников? Спирт?

– Полтора месяца назад я уволил невропатолога Сечкина и его любовницу – операционную медсестру Кадымбекову.

– Помню, – сказал Мышкин – Потрясающей красоты азиатка. Так никто и не знает, за что. Можно узнать?

– Нельзя.

– Тогда зачем сказали?

– Ладно, передумал… – вздохнул Демидов. – Тебе полезно узнать. Они наркотики воровали. На пару. Сечкин прошлой весной стал ездить на кабриолете «ланчия». Видел?

– Нет.

– Никто не видел. Он не выставлялся. Чтоб не было лишних вопросов.

– Сообразительный, – с уважением признал Мышкин. – И много украли?

– Тысяч на двести.

– Нет, не сообразительный, – отступил Мышкин. – Рисковать из-за такой ерунды?

– Двести тысяч долларов – ерунда? – не согласился профессор. – Они и дальше продолжали бы конспирировать. Но сработало, как ты выразился, наше гестапо. Быстро, бесшумно. А главное, эффективно.

– Утопили обоих? Или закопали живыми?

– Не валяй дурака! Я их просто уволил.

– Тогда не понимаю! – искренне удивился Мышкин. – Столько людей погубили, скоты! Надо было довести их до тюрьмы. А так, по закону, выходит, что вы сообщник.

– Правильно! – с сарказмом согласился Демидов. – Довести до суда и погубить репутацию клиники!.. Не просто все, Дима. За правдой погонишься, себя же в яму и столкнешь.

– Не просто, – согласился Мышкин.

– И еще неизвестно, какой вышел бы приговор.

– Точно! Наши правоохранители любят преступников больше, чем их жертв. И что, Сечкин и Кадымбекова так и гуляют?

Демидов помедлил, но все-таки сказал:

– Только между нами… Для начала охрана убедила их вернуть двести тысяч клинике.

– Вернули?

– Не сразу, но вернули. Потом заставили выплатить штраф. Миллион долларов на двоих.

– Неужели заплатили? – не поверил Мышкин. И добавил неуверенно. – Так ведь тоже незаконно…

– С этих денег, уважаемый ты наш папа римский, который святее ватиканского, я всему персоналу, от уборщицы до главврача, выдал новогоднюю премию! Каждому по четыре месячных оклада. Всем понравилось. Но если тебе не понравилось – верни деньги!

Мышкин смущенно затряс головой: нет, понравилось.

– Правда, для этого Сечкину пришлось пересесть на битые «жигули», – кисло добавил главврач. – А Кадымбекова продала квартиру на Крестовском острове.

– Да… И как им теперь?

– А никак, – сказал Демидов. – Через полгода Сечкин почему-то умер, хотя здоров был, как бык. Внезапная остановка сердца.

– Внезапная… – похолодел Мышкин. – Что ж, понятно: хлопоты, огорчения, деньги отдавать надо. А Кадымбекова?

– Тоже не повезло. Попала под поезд метро. Прямо в центре города, на станции «Гостиный двор».

– Нервы… – прошелестел Дмитрий Евграфович.

– Может, и нервы, – согласился Демидов. – Но были слухи, что ее кто-то толкнул под поезд. Случайно.

– Случайно? – тихо переспросил Мышкин. Он почувствовал, как на голове у него приподнялись волосы и по скальпу пошел мороз.

– Еще отметь, – не ответил Демодов. – Особая задача нашей гестаповской охраны – обеспечить личную безопасность всего персонала. Не только в клинике, но и за воротами. В том числе и по домам.

– Значит, все-таки тотальная слежка! А я не верил…

– Доктора Зубкова [50] помнишь? – спросил Демидов. – Из нейрохирургического института?

– Такое не забудешь!

Смерть одного их ярчайших нейрохирургов России потрясла тогда многих. Он был зверски зарублен топором в подъезде собственного дома.

– Убийство так и не раскрыто, – сказал Демидов. – А мог бы жить, если бы работал у нас. Да, частная медицина обогатила многих наших коллег. Есть даже миллионеры. Но уже немало погубила. И погубит еще больше. Потому что наша профессия передвинулась в зону повышенного риска. Так что лучше пусть гестапо и слежка, чем топор бандита или мстителя.

– Мстителя? – удивился Мышкин. – При чем тут месть? Кто может мстить врачу?

– Так ведь не всех вылечиваем. А деньги берем! Любой человек хочет за свои деньги получить результат.

– И когда это кончится? – тоскливо спросил Мышкин. – Когда вернется нормальная человеческая жизнь? Спокойно учиться, работать, растить детей, лечить больных и не трястись от страха круглые сутки…

– Когда-нибудь. Но вернется. Резня только будет большая. Покруче, чем в начале советской власти.

– Полностью разделяю ваш оптимизм! – заявил Мышкин. – Бог даст – так и будет: покруче.

– А толку? Как там у Некрасова: «Только вот жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе».

Когда он вернулся, Клементьева сидела за электронным микроскопом, Клюкин вскрывал очередного покойника.

– Литвак? – тихо спросил Мышкин у Большой Берты.

– Понятия не имею.

– Ты надолго закопалась?

– Вам нужен микроскоп?

– Скажу, когда понадобится.

Он взял стул и подсел к Большой Берте.

– Ты тоже думаешь, что простая кража?

– Думаю, да. Хулиганы… Нажрались до скотского состояния, больше пролили, чем выпили.

– До скотского? – переспросил Мышкин. – Конечно, могли. И отключились потом, да?

– Как рабочая гипотеза, – уточнила Клементьева.

– Почему же ты их не застала? Ты должна была их застать здесь! После скотской выпивки, да ректификата прямо из бочки – вволю! – неизбежно наступает, как всем нам хорошо известно из экспериментов на самих себе, интоксикация и вслед за ней – глубокий продолжительный сон. Иногда с потерей сознания, элементами бреда и галлюцинаций.

– Могли и раньше очнуться. Все индивидуально.

– Индивидуально, – согласился Мышкин. – Пришли в себя и вылили весь спирт на пол? Ничего себе не взяли. Даже на похмелюгу.

– Действительно, – задумалась Большая Берта. – Из-за стакана спирта ломать такую дверь… Или даже двух…

– Ее только взрывом можно вышибить! Дверь не ломали. Нашим ключом спокойно открыли, сняли дверь с петель, обломок ключа демонстративно оставили в замке. Вот он.

Мышкин достал из кармана халата обломок. Он успел его вытащить до майорши.

– Наш ключ, – повторил он. – Всегда открывал и закрывал нормально. Зачем ломать?

– Чтобы следователь решил: ключ посторонний, – уверенно заявила Клементьева.

– Умница! Тогда что им на самом деле здесь понадобилось? – спросил Мышкин.

Она быстро оглянулась вокруг и сказала испуганным шепотом:

– Кажется, я тоже понимаю…

– Ты слышала: я демонстративно сообщил всем только о срезах Салье. О других знаешь только ты и Толя. Предупреди его, чтоб не ляпнул вдруг.

– Сейчас сказать?

Ответить он не успел. Раздался металлический грохот, потом глухой удар.

Мышкин и Клементьева вскочили одновременно.

Стальная дверь, висевшая на одной петле в ожидании плотника, лежала на каменных ступеньках. На полу растянулся во весь рост Литвак. Из рассеченного лба стекала на пол темно-красная струйка.

– Что вытворяешь, сволочь! – воскликнул Мышкин, едва удерживаясь, чтоб не врезать Литваку ногой в пах. – Ты же губишь всех нас, а себя – первого!

Одно веко Литвака медленно приподнялось, показав черный глаз, залитый пьяной слизью.

– Не-не боись! – хрипло вытолкнул из себя Литвак. – С-с-о м-мной н-не пропадешь…

– Уже пропал, скотина! Как ты сумел нажраться за полчаса?

Ответа он не услышал. Литвак аккуратно и доверчиво, как ребенок, свернулся на холодном полу, положил обе ладони под щеку и захрапел.

Дмитрий Евграфович толкнул ногой Литвака в мягкий, расслабленный бок.

– Вставай, сионист хренов!

Сионист не отозвался. Мышкин сбегал в морг, бросил там на пол старый матрас и, как оьычно, схватил Литвака за ноги и потащил по кафельному полу. Литвак вдруг зарычал, стал отчаянно брыкаться, но глаз не открывал.

– А чтоб тебя дождь намочил! – вырвалось у Клементьевой.

– Спокойно, барышня! – бодро заявил Мышкин. – Хватай его за руки.

Вдвоем они втащили Литвака на его привычное место – у порога морга.

– Внимание! – сказал Мышкин. – Раз, два – бросаем!

Литвак шлепнулся, каак лягушка, на матрац, но не проснулся. Спокойно перевернулся набок и снова принял позу эмбриона.

– Да, – сказал Мышкин, запирая морг на ключ. – Был бы трезвым, позвоночник сломал бы, когда с лестницы летел. Или насмерть.

– Ну, положим, трезвым он не упал бы, – отозвалась Большая Берта. – Он действительно пьян? Вы уверены?

Дмитрий Евграфович почесал в затылке.

– Кости целы – значит, пьян.

– Между прочим, не успела сказать: когда вы были у главврача, он прямо с ножом к горлу пристал. Требовал сказать, остались какие-нибудь ваши стекла еще где-нибудь.

– И ты?..

– Сказала, что больше ничего не осталось.

Мышкин дико всхрапнул.

– Дура! – завопил он. – Под монастырь меня подвела!

– Как это – под монастырь?.. – опешила Большая Берта.

– Откуда тебе знать, сколько у меня было и сколько осталось стекол! Ты просто не можешь этого знать! Изначально! Потому что, согласно твоей брехне, ты могла видеть только два стекла. Боже милосердный! – простонал Мышкин. – За что мне такое наказание?.. Учишь вас, бестолковых, учишь, как надо врать, и все напрасно!

Клементьева всхлипнула и отвернулась.

Мышкину стало жаль ее. Он осторожно обнял Клементьеву за плечи.

– Ну, не сердись, Тань… Виноват, совсем истериком стал.

Она тихо заплакала. Мышкин достал носовой платок и бережно вытер ей слезы.

– Больше не повторится, – пообещал он. – Гадом буду!

Клементьева не ответила. Слегка дернула плечом и гордо пошла к своему микроскопу.

Весь день Мышкин набирал номер телефона Марины – каждые полчаса, но без толку.

19. Как заключают сделку с правосудием

С большим трудом Мышкин заставил себя уснуть к половине третьего. Но через пять минут его разбудил мобильник.

Он нашарил под кроватью очки и, шатаясь из стороны в сторону, побрел на кухню. Трубка верещала из кейса.

На дисплее появилось изображение необычайно красивой женщины. Но только портрет ее слегка портила синяя борода, которую Мышкин пририсовал своей бывшей жене. И персональный рингтон ей выделил, какого нет ни у одного жителя планеты Земля.

Прозвучало вступление к неаполитанской песенке из «Лебединого озера» гениального композитора Петра Ильича Чайковского. И женское меццо-сопрано проникновенно исполнило:

Девки спорили на даче,

У кого … лохмаче.

Оказалася лохмаче

У хозяйки этой дачи!

– Ты хоть знаешь, что я иногда сплю? – недовольно спросил Мышкин.

– Ты шляешься по ночам, а не спишь! – отрезала Регина. – А ведь тебе не двадцать лет. Неужели до сих пор не дошло?

– Увы! Так что я могу для тебя сделать? – грустно вздохнул Мышкин.

– Ты уже все сделал, мерзавец! Какая же я дура, что не вернула после развода свою фамилию! Всё – рухнула моя репутация! Ты хоть соображаешь, что твои пакости задевают всех, кто имеет несчастье быть с тобой знакомым?

– Подожди, подожди! – забеспокоился Мышкин. – Притормози. А теперь объясни четко и популярно, кто тебя укусил. Или что там у тебя…

– Укусил? – возмутилась Регина. – Еще острить вздумал. Насильник! Маньяк проклятый! Жаль, что нет смертной казни, и такие негодяи, как ты, дышат одним воздухом с нормальными людьми. И со своими жертвами!

Мышкин не поверил своим ушам.

– Насильник? – переспросил он и свистнул. – Вона как! Вижу, мой рейтинг пошел вверх. Вот радость-то!

– Ягненка из себя строишь? Поздно, мерзавец, поздно!

– Неужели все бывшие жены такие же садистки? И что я тебе такого сделал? Если не считать развода и того факта, что тебе осталась квартира моих родителей, а я доживаю свой век над конюшней, где жила еще прабабушка.

На самом деле, в его доме при царе была каретная, а не конюшня. Однако конским навозом на лестничных клетках попахивало до сих пор, хоть и очень слабо.

– Теперь у тебя будет другая квартира. С решеткой! – пообещала Регина.

– Да объяснишь ты, наконец, черт бы тебя побрал!.. – взорвался Мышкин.

– Та девушка, Марина, дочь нашего профессора Шатрова, которую ты изнасиловал в поезде, набралась смелости и написала заявление в прокуратуру. Не побоялась твоих угроз. Понял, чудовище?

Минут пятнадцать Мышкин переваривал услышанное. Наконец вздохнул и спросил устало:

– Откуда ты взяла этот бред? Сама изобретаешь или сошла с ума, безнадежно?

– Если информация из ФСБ – бред, то с ума сошел ты. Короче, мой Андрей, по сердечной простоте своей, хотел тебя предупредить еще вчера. Думай, ищи адвоката или…

– Да пошла ты к черту, идиотка! – зарычал Мышкин и отключил связь.

Он стоял оглушенный, совершенно ничего не понимая. Окончательно спятила баба. Такого она еще не вытворяла. Но он скоро нашел объяснение.

Регина была энергетическим вампиром. И частенько подпитывалась, доводя Мышкина до белого каления.

В тишине квартиры раздраженно прокаркала ворона – три раза. И после каждого «каррр!» раздавался медный бой. Так теперь отмечала время кукушка в часах на кухне. Еще недавно она куковала, как и двадцать лет назад, – звонко, спокойно, может быть, немного задумчиво. Но как только на город обрушилась жара, кукушка неожиданно закаркала – хрипло и злобно. Как Ворона, которой где-то Бог послал кусочек сыра второй раз, а Лиса и этот у нее выдурила.

Мышкин утверждал, что и второй раз Лисица подошла к делу творчески. Она не хвалила Ворону, не просила спеть, а задала только один, но зловещий вопрос: «За кого голосовать будешь, растяпа, – за Путина или Медведева? Отвечай, если не хочешь, чтоб тебя обвинили в экстремизме!» – «За Медведева!», – с перепугу каркнула Ворона. Когда же Лисица с сыром скрылась, старая дура грустно подумала: «А если бы я сказала: «За Путина»? Что изменилось бы?»

Тишину разорвал дверной звонок – длинный и требовательный.

«Принес же черт! В такое время! Кого?»

В глазок Мышкин увидел двух полицейских – офицера, среднего роста, с гигантской форменной фурагой в руке, и сержанта, двухметрового громилу, этот был без фураги. В тусклом свете лестничного фонаря отсвечивала его бритая башка, вся в неровных шишках.

Мышкин осторожно вложил запор цепочки в гнездо и бесшумно задвинул тяжелый стальной засов.

– А хозяин-то проснулся, – послышался из-за двери сиплый бас сержанта.

– В чем дело? – грубо спросил Мышкин. – Кого?

– Здравствуйте! – вежливо произнес капитан. – Мышкин Дмитрий Евграфович здесь проживает?

– Вам-то что? Кто такие?

– Полиция.

– Я не вызывал полицию! Да еще в такую рань. С ума еще не сошел.

– По-вашему, мы только к сумасшедшим ездим? Я капитан Денежкин Геннадий Степанович. Со мной сержант Бандера. Да, рановато мы… По мне – так вообще никуда не ездить по ночам, а пить чай в дежурной части. Дело, стало быть, важное и срочное. В ваших интересах, – добавил он. – Иначе бы не стали бы вас тревожить.

– Тревожить! – фыркнул Мышкин. – Слова-то какие выучили. Интеллигенты.

За дверью послышался долгий вздох. Нет, конечно, не бандиты. Перед нападением так устало не вздыхают.

– Откуда мне знать, что вы не налетчики? – на всякий случай уточнил Мышкин.

– А вы в глазок посмотрите, – посоветовал полицейский.

– Очень хорошо! – одобрил Мышкин – Смотрю в глазок – и получаю пулю точно в глаз!

– Это вы прямь как в кино! Да вот мое удостоверение, служебное. Можете смотреть и не бояться. Оно не стреляет, честное слово.

– Честное, говорите?

В глазок Мышкин крупно увидел раскрытую узкую книжечку, мутное пятно фотографии, подпись – длинную неразборчивую, но очень кудрявую, и государственного двуглавого петуха в фиолетовом кружке. «Эх, давно надо было широкоугольник поставить на дверь, а то ведь высунешь башку, а по ней со стороны – топором!» – подумал Мышкин.

– Откроете? – медленно убрал книжку Денежкин.

– Сначала скажите, где ксиву купили! – потребовал Мышкин. – На Сенном рынке? Или на Кузнечном? Хочу такую же.

Он видел в глазок, как полицейские переглянулись, разглядел даже, что Денежкин криво усмехнулся.

– Тогда что вы хотите? – спросил капитан.

– Это я должен вас спросить, что вы хотите! – возмутился Дмитрий Евграфович. – Вламываетесь среди ночи, стаскиваете с кровати законопослушных граждан, суете под нос неизвестно что и не знаете, что я могу хотеть после этого!

Все равно придется открыть.

– Я хочу, – четко, как на утренней врачебной конференции, произнес Мышкин, – чтобы вы назвали мне своего начальника – фамилию, имя, отчество, звание, а также отделение и телефон дежурной части. А я посмотрю, совпадет ли все с моим справочником по ГУВД. Служебным справочником, между прочим! Не слишком велико мое желание?

– Нисколько! Совсем скромное желание, – сразу согласился Денежкин. – Звоните прямо дежурному по городу: 278-19-45. Назовитесь, адрес, и он вам скажет сразу, кого к вам направили. И номера удостоверений назовет.

Телефон был верный, Мышкин знал номер, поэтому, ворча под нос проклятия, отодвинул засов, отпер замок. Цепочку снимать не спешил. Через приоткрытую дверь стал рассматривать полицейских – хмурого капитана Денежника и двухметрового сержанта Бандеру – громилу, который равнодушно изучал щербатую эмалевую дощечку с номером соседней квартиры. Наконец, Денежкин не выдержал:

– Ладно, мы уходим. Но открыть – в ваших интересах. Придется вам потом своими ногами побегать. Так что вам резон – поверить.

– Я должен вам поверить! – фыркнул Мышкин. – Полиция заботится о моих интересах! Что там у вас произошло?

– Где?

– Да где еще – в ментовке вашей или как у вас там сейчас, у господ полицейских, называется!.. Дустом, что ли, всех ваших оборотней в погонах повытравили?

– А вы как думаете? – поинтересовался Денежкин.

– Думаю, что не всех.

– Нам уходить?

– Нет, – вздохнул Мышкин и снял цепочку. – После такого вопроса как не поверить, что вы пришли меня спасать. Коль скоро готовы сейчас же отказаться от спасения…

– Может, и так, – согласился капитан Денежкин.

– Пошли на кухню.

Они расселись вокруг крошечного круглого стола.

– Но сначала вопросы задаю я! – заявил Мышкин. – Жрать хотите, мужики? Могу сделать кофе. Настоящий. Сыр есть и колбаса.

Громила оживился, но тут же сник, услышав ответ начальника:

– В другое бы время. Спасибо. Надо ехать. Начальство ждет.

– Куда?

– В ГУВД. На Литейный.

– Я так и не понял: это что такое? Арест?

– Даже не задержание! – заверил Денежкин.

– А что?

– Приглашение. И просьба. Мы приглашаем вас, то есть, предлагаем, по вашей собственной инициативе и добровольно, проехать с нами. Дело очень срочное. Оно касается вас лично. Следователь очень просит вас к нему приехать. Прямо сейчас. Добровольно и самостоятельно. А мы с сержантом окажем вам бесплатную транспортную услугу – машина во дворе.

– Слушайте, мужики! По-человечески сказать не можете, зачем я вам?

Полицейские переглянулись.

– Не имею полной информации. А если б и была, не имею права разглашать. – медленно произнес Денежкин. – Поэтому я вам не скажу, а вы, соответственно, сейчас ничего не услышите.

Он переглянулся с сержантом.

– Ладно… Я ничего вам сейчас не скажу, а вы ничего не услышите… Вам известна гражданка Шатрова?

– Какая еще Шатрова? – удивился Мышкин. – Откуда взялась? Что ей надо от меня?

– Ей уже ничего не надо, – ответил Денежкин.

Громила мотнул бритой башкой:

– «Ничего теперь не надо ей, никого теперь не жаль!» – бухнул он. – И кранты!

Что-то дикое показалось Мышкину в неожиданном цитировании романса Вертинского «Ваши пальцы пахнут ладаном».

– И коньяка «хеннеси» тоже не надо, – добавил жути капитан.

– При чем тут «хеннеси»? – встревожился Мышкин.

– Да ни при чем, – ответил капитан. – Просто к слову пришлось. Я его и не пробовал никогда. А вы?

Мышкин не ответил. Он уставился неподвижным взглядом на большой морской термометр на стене. Красный спиртовой столбик застыл у цифры 36.

– Вы про какую Шатрову?.. – наконец, тихо спросил он.

– Шатрова Марина Михайловна, проспект Шверника, дом шесть, квартира восемнадцать.

– И что Марина Михайловна? – голос Мышкин дрогнул.

– Уже ничего, – ответил капитан. – И вы, очевидно, были последним, кто ее видел перед смертью.

– Да что вы такое несете? – ошарашено произнес Мышкин. – Какая такая смерть? Кто умер?

– Вы не расслышали?

– Не расслышал! И не понял! При чем тут Шатрова?

– При том, что Шатрова Марина Михайловна убита.

– Вы с ума сошли! – крикнул Дмитрий Евграфович. – Это невозможно! Она не может умереть!

Идет расследование, возбуждено дело, – сочувственно вздохнул капитан. – Следствию нужна ваша помощь. Так что же, Дмитрий Евграфович? Поедем?

Мышкин не шевельнулся.

– Да не расстраивайтесь так заранее, – сказал капитан. – Конечно, неожиданно. Такое происходит всегда неожиданно. Все мы думаем: такое с кем угодно может случиться, только не с нами.

Мышкин окаменело молчал.

– Знаете, давайте не будем торопиться с переживаниями, – предложил капитан. – Ведь еще не факт, что убийство. Очень много неясностей. Следствие рассчитывает на вашу помощь. Да и у нас ошибки всякие бывают. Даже большие. Сами понимаете: наша служба и опасна, и трудна. Бывает, человек вроде тот, а адрес или год рождения – не тот. Или отчество другое. Начинаешь разбираться, а потом выясняется, зря людей тревожили.

Мышкин поднялся, достал из буфета валерьянку и вылил в рюмку весь флакон. Выпил одним глотком, запил из-под крана.

– Вот тут у нас арестовали одного парня, – продолжил Денежкин. – По фамилии Кошкин. Он, понимаете, захватил в собственность ночной клуб с подпольной рулеткой. Казино – незаконное, в подвале, дверь железная. Охрана – сплошь бывший ОМОН. И два страшных пса – доберманы. В общем, солидная была точка, серьезные люди туда ходили. Прокурор, вице-губернатор, два генерала полиции, главный смотрящий от воров в законе и даже очень известный киллер. Самое интересное, что хозяином казино был папаша того парня, Кошкина. Короче, захват чужого бизнеса. По-научному, значит, «рейдерство». Представляете? Кто-то несколько лет ишачил, делал фирму, ни сна, ни отдыха. А когда баксы закапали, приходит отморозок и говорит: «Было твое – стало мое!» Так он, Кошкин, не только бизнес украл у родного папаши, он своего родителя еще и завалил двумя выстрелами из глока.

– Из вальтера, – влез сержант Бандера.

– Субординация! – прикрикнул капитан Денежкин. – Старшего по званию перебиваешь. Сколько учить? Тут тебе не воровская сходка, сержант Бандера, а господин Мышкин – не вор в законе. Понял-нет?

Сержант растопырил пальцы веером.

– Поня́л, гражданин начальник! Поня́л.

– Значит, из глока папашу погасил двумя выстрелами, потом его секретаршу, которая папаше секс делала после работы. Потом еще и главбуха – до кучи. В общем, взяли, убийцу, упаковали и в СИЗО на Литейный. Он – в несознанку: дескать, ничего не знаю, ничего не видел, папаша мой вообще в другом городе живет, к тому же два года как помер. Прессовали мужика полтора месяца. Упрямый оказался. Потом стал постепенно признаваться, пошел на сотрудничество со следствием, расследование пошло, как по маслу. Обвинительное заключение готово, Кошкин ознакомился, все подписал… Суд через два дня. Как вдруг буквально за пять минут до процесса следователь случайно обнаружил, что им не Кошкин был нужен, а Кишкин! В буквочке ошибка, в одной буквочке! Представляете, Дмитрий Евграфович? Надо выпускать Кошкина. А как тут выпустишь? Много уже наработали. В общем, совершил Кошкин попытку к бегству. И прямо в СИЗО, не отходя от кассы, получил девять грамм в затылок.

– А Кишкин? – машинально спросил Дмитрий Евграфович.

– А что Кишкин? – пожал плечами капитан. – Гуляет. До сих пор ищут. Так что всякое бывает! Вы не волнуйтесь заранее.

Мышкин съежился на стуле.

– Да не переживай, брателло! – сержант Бандера приятельски похлопал Мышкина по плечу.

Сочувственно-угрожающие байки капитана Денежкина Мышкин мог еще вытерпеть, но не лапу Бандеры.

– Никуда я не поеду! – он вскочил. – Никуда! Или несите постановление суда.

Громила дернулся, но капитан жестом остановил его.

– Совершенно справедливое требование, – согласился Денежкин. – Только вот все судьи сейчас спят. Надо ждать до утра. А зачем? Я ж вам русским языком сказал: никакого ареста, привода, никаких мер пресечения. Вы добровольно с нами согласились ехать.

– Не поеду! – отрезал Мышкин, тяжело дыша.

Денежкин удивился.

– Смотри-ка, сержант Бандера! – весело заговорил он. – Он что – псих? Или пыльным мешком из-за угла двинутый? Ты, что ли, его мешком из-за угла шарахнул? Признавайся, если не хочешь, чтоб тебя до ефрейтора понизили!

– Не-е-е, – обиделся Бандера. – Он сам себя.

– Наверное, ты все-таки прав, сержант. С ним надо ухо востро. А то ведь может сам себе и ребра переломать. Или башку проломить. Или из окна выпасть. А то и застрелиться к чертовой матери при попытке к бегству. А? Может?

– Такой может, – согласился Бандера. И добавил: – А то еще и почки сам себе отобьет, потому как полицию не любит. И следов не оставит, только кровью будет мочиться целый месяц.

– И опять ты прав, Бандера, – грустно сказал Денежкин. – И как его удержишь? У нас не получится.

Громила гмыкнул, а Денежник вдруг схватил Мышкина за большой палец и, ломая, резко дернул вниз. Мышкин взвыл, выгнулся за пальцем, но капитан не отпускал и нажимал сильнее. Мышкину понял, что кость сейчас треснет.

– Пусти! – сдавленно крикнул он. – Пусти, сломаешь!..

– А я-то причем? – удивился Денежкин. – Разве я тебя трогаю? А, сержант?

– Так это он сам себе палец ломает! – возмутился Бандера. – И не удержать здоровенного такого… Потом на нас будет всё сваливать, клеветать на органы.

– Не получится у него, – повеселел Денежкин и отпустил Мышкина. – Береги пальцы! И почки тоже.

– Все равно не поеду, – угрюмо выдавил из себя Мышкин. – Ордер давайте.

– А, вот оно что! – протянул Денежкин, будто, наконец, понял. – Ордер, значит?

– Да, ордер на арест. Или задержание.

– Один момент! Сержант, у тебя случайно ордера нет? Не завалялся в кармане? Или в сапогах? А то я свой где-то потерял. Гражданин правильно требует соблюдать его права человека.

– Есть у меня! – с готовностью отозвался сержант. – Очень хороший ордер. Ему понравится.

В руках Бандеры оказалась короткая черная палка.

– Вот он, ордер!

Он поднес палку к стакану на столе. С ее конца сорвались две толстые голубые молнии. Стакан треснул, осколки свалились на пол. Резко запахло озоном.

– Такой подойдет? – спросил Бандера.

– Ладно, – сдался Мышкин. – Сейчас оденусь…

Он молча повернулся и пошел в комнату. Натягивая брюки, услышал из кухни сержанта Бандеру:

– Чёй-то не очень на мочилу тянет…

– Господин полицейский, – строго ответил капитан. – Думай, что говоришь. А лучше вообще молчи. Болтун – находка для шпиона.

– Дак я… Дак я ничего… Молчу.

– Для чего тебя сюда послали?

– На случай сопротивления задержанного.

– Вот и жди случая . Только молча. Проследи за ним.

Сержант немедленно двинулся в комнату и не отходил от Мышкина ни на шаг, даже в туалет не отпустил одного.

Во дворе стоял полицейский форд, чуть не упираясь радиатором в дверь подъезда. Мышкин глянул на часы: половина четвертого. Солнце уже взошло, но лучи его не могли пробиться сквозь дымно-пылевую взвесь, не осевшую с вечера и не остывшую.

Мышкина усадили на заднее сиденье, справа к двери его прижал сержант Бандера. Денежкин сел впереди и сказал, оглянувшись:

– Нарушаю правила! Только ради вас, господин Кошкин…

– Мышкин! – поправил Бандера.

– Кишкин, – исправился Денежкин. – Чтоб комфорт у вас был полный. Дверь, кстати, на замке. А Бандера любит стрелять по тем, кто от него убегает. Очень любит, прохиндей…

Шофер завел мотор и включил передачу.

– Подожди, Витя, – попросил Денежкин. И Мышкину: – Покажите руки! Обе!

Мышкин протянул обе руки и сержант тут же защелкнул на них пластмассовые наручники.

Американские! – с удовольствием сообщил Бандера.

Едем! – приказал Денежкин.

Водитель дал полный газ, завизжала резина, форд рванул с места.

При скорости в сто тридцать километров в час форд проскочил Большой проспект и подлетел к Дворцовому мосту. Тут на переносных шлагбаумах уже мигали красные огни, толпа гуляющих наблюдала, как мост медленно переломился на две половины и каждая пошла вертикально. Десятка два машин стояли в очереди. Форд взревел и резко прибавил скорость. Мышкин откинулся на заднее сиденье. Он услышал треск сбитых турникетов, заныл желудок, когда форд на несколько секунд повис над Невой, появившейся между разведенными половинами моста. Потом все четыре колеса форда упруго, словно футбольные мячи, ударились о мост на другой стороне. Отлетел в сторону второй шлагбаум, толпа с воплями и смехом расступилась. Водитель, не обращая внимания на запрещающий знак, резко отвернул влево и помчался по Дворцовой набережной.

– Не обкакался наш пассажир? – обернулся Денежкин.

Сержант Бандера шумно и с фырканьем, словно старый мерин, втянул воздух.

– Да не, вроде.

– А что у него на руке?

– Так наручники, – удивленно ответил громила. – Вы ж приказали. Сейчас начнут ему кости ломать.

– Нет, что там еще?

На левой руке Мышкина были прекрасные японские часы в черном титановом корпусе, герметичные, со светящимися стрелками и автоподзаводом – подарок Регины к защите кандидатской.

– Котлы, – доложил Бандера. – Клевые!

Он расстегнул браслет, поднес часы к уху, встряхнул и удовлетворенно кивнул.

– Сами заводятся. Подойдут? – протянул он часы Денежкину.

Капитану хватило секунды, чтоб оценить, и ситизьен мгновенно исчез в нагрудном кармане его темно-голубой форменной безрукавке с жирной полосой грязи на воротнике.

– Между прочим, именные, – угрюмо предупредил Мышкин. – С дарственной надписью. Там имя и фамилия.

Денежкин кивнул: он принял к сведению.

Мышкин глубоко вздохнул, решив, что с потерей часов у него появились какие-то права или хотя бы послабления.

– А теперь скажите честно, мужики, – заговорил он. – Зачем меня взяли? Зачем выдумали про убийство? Почему правду не сказали? Я ведь и так согласился с вами ехать. Сначала…

Денежкин обернулся на четверть оборота и брезгливо спросил:

– На хрен ты мне нужен!

– Тогда тем более: зачем забрали?

– Потому что ты – убийца, – равнодушным и оттого особенно страшным тоном ответил капитан. Ты убил молодую красивую бабу. Сработал на доверии. Зачем ты ее убил, а, мужик?

Мышкин не ответил, потому что лицо капитана Денежкина скукожилось и поплыло куда-то вбок. Поплыла, теряя очертания, и физиономия сержанта Бандеры. При этом она несколько раз изменилась, словно пластилиновая, и из человеческой превратилась в собачью морду африканского павиана. «Ну, теперь хоть ясно, кто они на самом деле, – успокоился Мышкин. – Недолго же они притворялись людьми, к тому же полицейскими…»

И словно в подтверждение, водитель растаял в воздухе, превратившись в тонкое облачко дыма, тотчас сдутое встречным ветром. Теперь форд с ревом летел по набережной самостоятельно, но, тем менее, – с большим мастерством. Где надо, форд притормаживал и снова прыгал вперед, потом круто завернул вправо на Литейный и сейчас же влево – на Шпалерную и резко затормозил у подъезда Большого дома [51] .

Тут в грудь Мышкину кто-то вонзил железный кол, и, благодаря боли, Мышкин обо всем догадался: «Ну, конечно же… Сейчас проснусь. Или через секунду. Нет, через пять».

Но он не проснулся ни через пять, ни через двадцать секунд.

– Или сразу в СИЗО? – спросил водитель; он, оказывается, никуда не исчез.

– Пока здесь, – ответил Денежкин и крикнул Мышкину: – Станция! Пассажир, вылезай!

Мышкин не шевельнулся. Он снова ничего не видел вокруг и не слышал. И даже не почувствовал, как его вытащили из машины, подхватили с двух сторон и поволокли к подъезду.

Здесь его, как столб, прислонили к стене, окрашенной серой масляной краской. Пока капитан объяснялся с часовым, Мышкин почувствовал свои ноги и стал на них тверже. Потом его, все еще ослепшего и оглохшего, повели по широкой лестнице с серыми гранитными ступенями и перилами на пузатых гипсовых балясинах. Провели мимо громадной мраморной доске с высеченными золотом именами и званиями погибших сотрудников. Старый скрипучий лифт доставил их на четвертый этаж, и Мышкин очутился в длинном, с полкилометра, коридоре с черной лентой ковролина на полу. Все это он уже скоро вспомнит и восстановит в памяти до мельчайших подробностей, а сейчас он только чувствовал, что из глаз по щекам медленно стекает что-то соленое, напоминающее вкусом физиологический раствор. Он стекал с лица и капал на грудь и на пол, но это был не физраствор, а что это было – Мышкин никак не мог вспомнить, но был уверен, что когда-то знал, что за жидкость, откуда берется и при каких условиях диссимилируется. А если знал, то, значит, непременно вспомнит, и волноваться не о чем. И как только Дмитрий Евграфович успокоился, к нему немедленно вернулись зрение и слух.

Остановились у двери со стеклянной табличкой: «Ст. дознаватель Шарыгин А.И.».

– Стоять и ждать! – скомандовал Денежкин. – Не вздумай дергаться. Через пост не пройдешь. Мониторы через каждые три метра. Два шага отсюда – попытка к бегству. Я предупреждал: сержант Бандера любит это дело.

В подтверждение Бандера показал зубы с двумя стальными фиксами на резцах. Мышкин начал усиленно вспоминать, кто такой Бандера и что он любит, но решил оставить на потом. Но на всякий случай спросил:

– Мы с вами встречались?

Тот снова показал стальные коронки.

– «Мы странно встретились и странно разойдемся!» – ответил Бандера цитатой из популярной блатной песни.

– Доктор под фраера косит, – отметил Денежкин. – Под сумасшедшего фраера.

Бандера весело спел из другой песни:

Собака лаяла

На дядю фраера!..

– Концерт окончен, – недовольно объявил капитан и скрылся в кабинете Шарыгина.

Мышкин сел на жесткую скамью, покрытую черным дерматином, прислонился к холодной стене и заставил себя ни о чем не думать. Горели запястья под кольцами наручников. Он осмотрел их и не нашел замка. Одноразовые, значит. Американские. Скрытое орудие пытки: запястья распухают, ребристая пластмасса врезается в них все сильнее. Часа через два он может от боли потерять сознание.

Над головой Мышкин услышал громкий щелчок: электрические часы показали половину пятого.

Из кабинета Шарыгина вышли двое кавказцев, оба в металлических наручниках. У одного не было глаз, только две едва заметные черточки в сплошной багрово-синей опухоли. Лицо другого вообще отсутствовало – сплошная кровавая маска. Их вывел сержант Бандера.

– Морды к стене! – приказал он и каждого ткнул резиновой дубинкой в затылок. – Теперь на колени! – и подрубил обоих ударами дубинки сзади.

Оба рухнули на колени, один взвыл, другой смолчал, заскрипев зубами.

– Стоять прямо! Не садиться! Не оборачиваться! Не разговаривать! С дерьмом смешаю, – пообещал сержант Бандера. – Или свиное сало жрать заставлю.

И вернулся в кабинет.

Кавказцы постояли с минуту на коленях, перебросились словами на своем языке и сели на пятки. В ту же секунду дверь кабинета Шарыгина распахнулась, вылетел сержант Бандера. Резиновая дубинка обрушилась на спины кавказцев, оставляя на их пиджаках пыльные следы.

– Кому сказано – не сидеть, чурки поганые! В следующий раз – по башке.

Один по-прежнему молча стал на колени. Другой тихо застонал и снова получил дубинкой по спине.

– Кому сказано, чернозадый, – молчать!

Мышкин закрыл глаза и отключил себя от всего внешнего, погрузившись, хоть и с трудом, в состояние пустоты.

Часы показали пять утра, когда он услышал голоса в коридоре. Громила привел еще одного кавказца – пожилого, седобородого, в дагестанской папахе.

– Вот, – сказал ему Бандера. – Вот товар, – он указал на стоящих на коленях. – Не испортился. Только чуток поистрепался, – ухмыльнулся он.

Не глядя на Бандеру, старый кавказец достал из бокового кармана пиджака большой пергаментный конверт и брезгливо протянул Бандере. Сержант извлек из нее пачку зеленых кредиток и быстро, профессионально пересчитал.

– Нормально, – заявил он, достал из кармана ключ и отпер наручники у того, кто тихо постанывал.

– На выход! – приказал он.

Молчун протянул к нему руки.

– Ну, брателло, мне некогда, – развел руками Бандера. – И нечем. Ключ потерял. Сам откроешь дома. Лет через двадцать.

– Сколько стоит ключ? – спросил старик.

– Двести зеленых, как знамя Пророка.

Кавказец порылся в карманах и достал розовую кредитку.

– Только русские. Пять тысяч.

– Сойдут.

Очередной щелчок над головой. Семь часов. Мимо просеменил мелким шагом толстяк в белых брюках, в белой безрукавке. На голове ни единого волоска. Даже бровей нет. Он скользнул равнодушным взглядом по лицу Мышкина и скрылся за дверью. Через минуту показался капитан Денежкин.

– Мышкин! – скомандовал он. – К дознавателю! На допрос! – и внимательно посмотрел Мышкину в лицо.

Дмитрий Евграфович понял. «Страх на моей морде хочешь увидеть. Не дождешься! – со злобой мысленно сказал ему Мышкин. – Сегодня ты заставил меня не бояться вас, тварей. За что тебе большое спасибо».

Перед ним сидел тот самый толстяк. Вблизи Мышкин рассмотрел его получше. «Пацан, и тридцати нет, а старший дознаватель. Быстро у вас карьеру делают!»

– Гражданин Мышкин? Дмитрий Евграфович? – отрывисто, словно продолжая свою мелкую рысцу, спросил толстяк.

Мышкин медленно, с достоинство кивнул.

– Оглох, скотобаза?! – визгливо крикнул Шарыгин. – ФИО – живо!

– Не понял вас, – вежливым профессорским тоном сказал Дмитрий Евграфович.

– Фамилия? Имя? Отчество?

– Ах, вот вы о чем. Мышкин Дмитрий Евграфович.

– Год рождения?

– Одна тысяча девятьсот семидесятый, пятнадцатого января, город Полтава, Малороссия.

– Место жительства? Прописка?

– Санкт-Петербург, Седьмая линия, дом двадцать пять, квартира двадцать пять.

– И квартира двадцать пять? – переспросил толстяк.

– Именно так.

Шарыгин попыхтел и вдруг замолчал. Он часто и поверхностно дышал, взгляд мелко шарил по комнате, перескакивая с предмета на предмет. На бритом черепе выступил мелкий пот. Правая рука с карандашом мелко задрожала, и Шарыгин придержал ее левой.

Мышкин слегка потянул носом воздух. Алкогольным перегаром не пахнет. «Паркинсон, что ли? Рановато, – подумал Дмитрий Евграфович. – А так чистая абстиненция».

– В коридор! – приказал ему Шарыгин. – Ждать вызова. Мне позвонить надо. Секретно.

Мышкин вышел, удивляясь: зачем объяснять? Будто разрешения спросил.

«Что тебя так обеспокоило? Ей-богу, похмелюга, – размышлял Дмитрий Евграфович. – Но где выхлоп?»

– На допрос! – через пять минут крикнул ему Бандера.

Старшего дознавателя Шарыгина было не узнать. Спокойный, вальяжный, добродушно-предупредительная улыбка. Мышкин глянул на руку: никакой дрожи, спокойно поигрывает карандашом. Глаза блестят, но блеск стеклянный. Ноздри покрасневшие, влажные. Чуть склонившись к Шарыгину, Мышкин незаметно понюхал воздух. Слабо пахло сгоревшим электропроводом. «Эге, дознаватель. Ты совсем бдительность потерял. Что ж не припудрил носик кокаином раньше?»

– Мне очень жаль, Дмитрий Евграфович, – сочувственно заговорил Шарыгин, – что заставил вас ждать. Дело не простое, понимаете ли. Я могу рассчитывать на ваше понимание и помощь? Поможете юстиции? Торжеству правосудия?

– Если смогу, – сдержанно пообещал Мышкин. – Из любви к юстиции. С детства ее люблю.

И протянул к дознавателю руки.

– Ну что же это такое? – возмутился Шарыгин. – Зачем? Бандера! – указал пальцем на наручники. – Что за безобразие? Пытки запрещенные применяешь к задержанному? Снять немедленно!

Бандера притащил из другой комнаты садовый резак, но освобождать Мышкина почему-то не спешил.

– Перестарались, извините, – улыбнулся Шарыгин. – В любой работе бывает. В вашей, наверное, тоже.

– Бывает, – согласился Мышкин.

– Итак, – Шарыгин открыл тонкую картонную папку. – С Шатровой Мариной Михайловной знакомы?

– Да, – еле слышно сказал Мышкин.

– При каких обстоятельствах вы с ней познакомились?

– Вы снимете наручники, наконец?

– Конечно, конечно! – поспешил еще раз заверить Шарыгин. – Так при каких обстоятельствах?

– У меня распухли суставы, – упрямо сказал Мышкин. – И аллергия на пластмассу.

– Я же сказал – сейчас! Сию минуту.

Его крошечные, словно булавочные головки, зрачки кольнули Мышкина.

– При каких обстоятельствах?

– Пытки законом запрещены, – веско заявил Мышкин. – Ваша Россия подписала на этот счет международную конвенцию.

– Вы о чем? – удивился дознаватель.

– Пластмассовые наручники.

Дознаватель огорчился.

– Не ожидал от вас, не ожидал, – покачал бритой головой. – Вам добра желают, а вы…

– Это я уже слышал. От ваших тонтон-макутов [52] .

– Нельзя так. Агрессивно ведете себя на допросе. Дознавателя перебиваете, слова не даете сказать. Нелепые обвинения предъявляете. Каких-то макутов называете и опять же с угрозой. А потом дознавателя душить начнете. Попытаетесь – уж это точно! Много таких я видел. Все они из этой комнаты отправились на магаданские курорты лес валить. Валить и сажать. И снова валить. И снова сажать. Есть, правда, и другие курорты – урановые шахты.

– Снимите наручники, – потребовал Мышкин. – О каком сотрудничестве вы говорите? Смешно. Сотрудничество подразумевает равенство возможностей и исключает насилие.

Такого аргумента Шарыгин явно не ожидал. Но кокаин держал его на подъеме, и он все сообразил за секунду.

– Сержант Бандера! Снять сейчас же! Сколько ждать?

Растирая онемевшие и распухшие кисти, Мышкин удовлетворенно отметил, что одержал хоть и крохотную, но победу.

– Примерно три недели назад, – заговорил Мышкин, – мы с Мариной Шатровой случайно оказались в одном вагоне пригородной электрички. Там на нее напала шайка насильников и убийц.

– Да что вы говорите! – воскликнул пораженный Шарыгин. – Не может быть!

– Почему не может? – возразил Мышкин. – Такое каждый день теперь – сплошь и рядом. Вы, как государственный служащий, должны знать лучше меня.

– И что было дальше? Все это так интересно! – доверительно признался Шарыгин.

– Меня сбили с ног и выбросили на ходу поезда, а Марину Шатрову попытались изнасиловать там же, в вагоне.

– Как это так? – не понял дознаватель. – Как вы узнали, что ее пытались изнасиловать, если вас выбросили?

– Сначала пытались изнасиловать, а когда я попробовал вмешаться, меня выбросили из вагона.

– И что Шатрова? Расслабилась и получила удовольствие? – с подкупающей простотой поинтересовался дознаватель.

– Пока они возились со мной, она убежала. Поезд остановился, она сошла, вернулась ко мне, оказала первую помощь.

– Так-так-так! – разочарованно произнес дознаватель.