Book: Маршалы и генсеки



Маршалы и генсеки

Николай Зенькович

МАРШАЛЫ И ГЕНСЕКИ. ИНТРИГИ. ВРАЖДА. ЗАГОВОРЫ

ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

Взаимоотношения генеральных секретарей коммунистической партии и маршалов Советского Союза у нас никогда не исследовались. Это была запретная тема.

Революции всегда давали много блестящих военных карьер. И почти все они, за редким исключением, полны глубочайшего трагизма. Вспомним вознесение и падение знаменитых маршалов Наполеона: кто закончил смертью у стенки, кто нищенским прозябанием в безвестности.

Маршальские звания в СССР были учреждены в 1935 году. Маршальская звезда, видно, родилась в советской стране не в добрый час. Из первых пяти маршалов уцелели к началу Великой Отечественной войны всего двое. Из 41 маршала, удостоенного этого звания за годы существования советской власти, редко кто не испытал опалы, подозрительности со стороны генсеков.

Увы, маршалов сажали в тюрьму не только при Сталине. Горбачев, произведший в это звание лишь одного военного (Хрущев — девятерых, Брежнев — одиннадцать), через год посадил его в тюремную камеру.

А может, было за что? Может, высшие военачальники, обладая огромным влиянием в армии, плели некие закулисные интриги против штатских генсеков?

Пришло время ответить на поставленные выше вопросы непредвзято, без идеологической зашоренности.


Автор

САМОУБИЙСТВО В КРЕМЛЕ

Глава 1

ДВА ПОГРЕБЕНИЯ

В последний путь маршала провожала жиденькая цепочка родных и близких. Не было пышной панихиды, приличествующей его высшему в стране воинскому званию, положению в государстве, боевым наградам. Хоронили тихо, незаметно.

В немногочисленной траурной процессии двигался и я. Сообщение в прессе испугало многих бывших сослуживцев Героя Советского Союза и народного депутата СССР. Инстинкт самосохранения, генный страх со времен тридцатых годов, когда военных стреляли, как куропаток, вынудил старых людей не покидать своих квартир.

Москва тогда полнилась слухами: Ахромеев замешан в путче 1991 года. Раз закончил самоубийством член ГКЧП Пуго, значит, причастен к попытке государственного переворота и повесившийся в Кремле Ахромеев. В прокуратуре, осаждаемой журналистами, дали понять: в предварительных показаниях лиц, причастных к путчу, есть и упоминания об Ахромееве как о его участнике. Однако окончательный ответ даст следствие:

Этого было достаточно, чтобы тут же дистанцировались от дискредитированного. Подозрение нешуточное, в воздухе пахло охотой за ведьмами. Все центральные учреждения уже получили запросы из союзного Минюста с требованием срочно предоставить информацию по следующим вопросам: «Принимала ли ваша организация решение в период с 19 по 23 августа по отношению к ГКЧП? Публиковались ли в органах печати вашей организации в период с 19 по 23 августа какие-либо материалы в связи с действиями ГКЧП? Направлялись какие- либо решения в регион от центра? Какова была реакция низовых структур вашей организации по отношению к заявлениям ГКЧП?»

Назывались фамилия, имя, отчество и должность сотрудника, запрашивавшего эти сведения, указывался служебный номер телефона. Спущенный сверху вопросник заставил многих задуматься: неужели вся страна будет вовлечена в вакханалию доносительства? Похоже было, что охота за ведьмами, о противоправности которой предупреждали доброхотов победившие демократы, раздавая налево и направо заверения, что законопослушные граждане могут спать спокойно, все же начнется. Так думали немало осторожных людей, повидавших на своем веку всякого, поэтому не будем осуждать тех из ближайшего окружения маршала, кто не пришел на Троекуровское кладбище, чтобы выполнить свой человеческий, христианский долг — проститься с телом однополчанина.

И если отсутствие этих запуганных генералов и маршалов, а также горбачевских советников и союзных парламентариев еще можно как-то оправдать — подневольные люди на государевой службе! — то пусть Бог будет судьей тем|, кто по своему положению в государстве не зависел от начальства. Не счел нужным приехать на кладбище и поборник общечеловеческих ценностей, видный гуманист конца XX века Михаил Сергеевич Горбачев. Ахромееву, увенчанному высокими военными регалиями, герою страны и ко всему — единственному! — военному советнику тогдашний президент предпочел трех москвичей, по случайности погибших в трагические августовские дни 1991 года. Горбачев выступал на их похоронах с пламенной речью. Не ударил лицом в грязь в смысле эмоциональности перед президентом СССР и президент России Борис Ельцин, попросивший прошения у родителей погибших, что не сумел уберечь их детей. Если бы это происходило не на похоронах, можно было бы поизощряться над соперничеством президентов, соревновавшихся прилюдно, кто громче поклянется в любви к троим москвичам, погибшим столь нелепо и в большей степени по собственной неосторожности. Кто заставлял их лезть на бронетехнику? Боевые машины выполняли свою задачу — не важно, правую или неправую. Военные не должны обсуждать приказов. Конечно, смерть любого человека — несчастье, и не хотелось бы бросить тень на жертвы августовского кризиса, но факты, как не нами замечено, упрямая вещь: оба президента соревновались, кто скажет больше теплых слов в адрес неизвестных им людей, а проститься с человеком, которого хорошо знали и с которым встречались чуть ли не ежедневно, не пришли. Парадокс заключается в том, что высшие должностные лица государства почтили память тех, кто препятствовал военным выполнять их задачу по предотвращению распада страны, и проигнорировали того, кто всю жизнь эту самую страну защищал, удостоившись ее высших военных наград и званий.

Но, как уже было сказано, Бог им судья, этим президентам. Вернемся к траурной процессии, медленно двигавшейся 30 августа 1991 года по Троекуровскому кладбищу к свежевырытой могиле. Где-то на середине пути над печальными березками грохнул автоматный залп. Позже стало известно, что это боевые друзья прощались с только что погребенным на соседней аллее генерал-лейтенантом в отставке Великановым. Его провожали в последний путь, как положено при генеральском звании: с почетным караулом, военным оркестром, венками от Министерства обороны, прощальными речами официальных лиц. Советник президента СССР,

Маршал Советского Союза, Герой Советского Союза, член Верховного Совета СССР подобных почестей удостоен не был.

Пришедшие на похороны старые друзья маршала были шокированы увиденным. На их глазах погружался в автобус почетный караул, только что стоявший у могилы Великанова. Зачехляли свои инструменты военные оркестранты из Академии имени Фрунзе, и по тому, как они нетерпеливо поглядывали в сторону ворот, было ясно, что они ожидают транспорт и тоже собираются отчалить вслед за почетным караулом.

— Ребята, да вы что? Это же маршал! Маршал Советского Союза Ахромеев. Начальником генерального штаба был. Подождите, не уезжайте! Стыдно ведь…

Напрасно увещевали немногочисленные старые друзья Ахромеева оркестрантов и почетных караульщиков. Находчивый лейтенантик, стоя навытяжку перед генералом, доложил, что касательно бывшего начальника Генерального штаба и советника президента Ахромеева никаких приказаний не поступало. После отдания воинских почестей генерал-лейтенанту в отставке Великанову им велено незамедлительно возвращаться.

Что было взять с этого лейтенантика? Я смотрел на постыдную сцену и вспоминал, как вчера безуспешно пытался выяснить в Министерстве обороны о дне и месте похорон Ахромеева. Нужной мне информацией не обладал никто, даже знакомые генералы, занимавшие высокие посты. А может, не желали делиться информацией? Как бы чего не вышло?

Все закончилось за сорок минут. Речи мужчин были короткие, оценки — очень сдержанные. Но все выступавшие подчеркивали: Сергей Федорович был порядочным, честным и справедливым человеком. Смелее держались дамы, одна из них, помнится, произнесла гневную фразу об отмщении, которое, несомненно, ожидает «нечисть, захватившую власть в стране».

С кладбища я уходил в числе последних. Оглянулся на холмик. Шелестели на ветру венки с траурными лентами. Знакомые телевизионщики — немцы не спеша сворачивали аппаратуру. Наши не приехали. Горечь захлестнула сердце. Телерепортер-немец протянул мне пластмассовый стаканчик со шнапсом:

— Глотни. Легче станет. Наверное, он был наименее виновным в том, что случилось.

Я промолчал. Мне надо было собраться с мыслями, еще раз обдумать все происшедшее. Я вспомнил, что дома у меня лежит неправленая стенограмма его последней встречи с советскими и иностранными журналистами в пресс-центре ЦК КПСС. Надо перечитать ее заново. Может, там найду ответы на мучающие меня вопросы?

Какие-то срочные дела не дали возможности взяться за стенограмму в тот же день. Не удалось засесть за нее и 31 августа, и 1 сентября. Это были страшные дни. Реальностью стал окончательный распад Союза. 2 сентября должен был открыться внеочередной Съезд народных депутатов СССР. В Москву съезжались депутаты. По городу ходили слухи о том, что на Съезде произойдет нечто экстраординарное. По большому секрету информированные друзья в Кремле сообщили, что ожидается замена Союза ССР конфедерацией. Так и произошло. Съезд открылся оглашением Назарбаева совместного заявления Горбачева и высших руководителей десяти республик об этом намерении. Форму и участие в конфедерации каждая суверенная республика должна была определить самостоятельно.

События нарастали с невероятной скоростью. Рушилось то, что казалось вечным и незыблемым, что выдержало годы жесточайшей войны и невиданные в истории социальные потрясения. Мозг отупел, отказываясь воспринимать информацию о глобальных катаклизмах, имеющих вселенский характер. На фоне геополитических катастроф не таким уж нереальным показался быстро распространявшийся по Москве слух о том, что в ночь с 1 на 2 сентября неизвестные пытались надругаться над могилой покойного маршала Ахромеева.

Слух подтвердился. Действительно, еще днем первого сентября захоронение было в порядке: на месте венки, нетронутым оставался холмик. А утром глазам директора кладбища Юрия Отичева предстала жуткая картина: кто-то разрыл маршальскую могилу. Пресса тут же запустила версию о политическом характере злодеяния, высказав предположение, что это способ варварского сведения счетов.

Правда, вездесущие репортеры обнаружили, что разрыто и соседнее захоронение. Территорию вокруг оскверненных могил оцепила милиция. Представители правопорядка категорически отказались отвечать на вопросы, что же именно произошло. Во всяком случае, до тех пор, пока не выяснятся все обстоятельства дела. Большинство газет придерживались политической версии. Действительно, увлечение наших людей политикой не знает границ. Видно, ночью кто-то попытался осквернить могилу покойного маршала, но, наверное, перепутав ориентиры в темноте, разрыл соседнее, тоже свежее, захоронение.

И только несколько дней спустя прокуратура отмела политические мотивы содеянного. Все оказалось проще и страшнее. Из обоих гробов исчезли мундиры: маршальский — Ахромеева, и генерал-полковничий — с похороненного ранее генерал-полковника Средина. Мародеры унесли маршальскую и генеральскую фуражки, которые обычно приколачивают к крышке гроба. Мундиры высших военачальников пользовались особым спросом у перекупщиков антиквариата. Так что маршальская форма с золотыми галунами, снятая с мертвого Ахромеева, вполне могла принести гробокопателям довольно приличный доход.

Обоих перезахоронили повторно. На этот раз в обычных темных костюмах.



Глава 2

СТРАШНАЯ НАХОДКА

За время, прошедшее со времен августа—91, создано множество хроник, в которых с точностью до минут перечислены не только все основные, но и второстепенные события тех дней. Потрясающий факт: упоминаний о смерти и тем более похоронах маршала Ахромеева в этих досье нет. Любознательных отсылаю к развороту «1991-й год. Крах коммунизма и распад советской империи» в «Независимой газете» от 3 января 1992 года. В разделе «Айгуст» вы прочтете о массовом митинге в Бишкеке в память о восстании киргизов против царизма в 1916 году и о том, что министерство юстиции БССР аннулировало удостоверение о регистрации компартии Белоруссии, а вот упоминанию о трагическом уходе из жизни маршала и героя страны не нашлось.

Подробности смерти Ахромеева ужасны… Его обнаружили повесившимся в Кремле, в служебном кабинете в субботу. Обнаружили мертвое тело вечером, примерно в 22 часа. В петле он провел около двенадцати часов.

По Москве сразу же поползли зловещие слухи, что это тщательно замаскированное убийство. Ссылались на мнение сотрудника прокуратуры РСФСР А. Савостьянова, который заявил журналистам, что он находит это самоубийство странным — в отличие от Пуго и Кручины, где все более-менее ясно. Особенно у Кручины. Судмедэксперты и другие специалисты пришли к однозначному заключению — управляющий делами ЦК КПСС и министр внутренних дел действительно покончили жизнь самоубийством.

Что же касается Ахромеева, многое вызвало подозрение. Уж очень нетипичный для людей его ранга способ ухода из жизни выбрал покойный. Он ведь был человеком военным, да еще в таком высоком звании. И, наверное, непременно имел табельное оружие, не говоря о подарочных пистолетах, которые получал в бытность начальником Генштаба от зарубежных коллег. У высших военных есть старинная традиция — преподносить в подарок друг другу специально изготовляемые для этих целей в единичных экземплярах образцы. В конце концов, наверняка и охотничье ружье где-нибудь на даче висит.

Повешение по армейским понятиям — самый позорный вид смерти для офицера. К смертной казни через повешение приговаривали трусов, перебежчиков, изменников. Не может быть, чтобы Ахромеев не знал об этом. Неужели он причислял себя к предателям, и сам определил себе столь страшную меру наказания? Кого же он тогда предал? Горбачева? Но для такого утверждения требуются весомые доказательства.

Сначала их не было. На вопросы корреспондентов, причастен ли Ахромеев к попытке государственного переворота, генерал-полковник Павел Грачев, тогдашний первый заместитель министра обороны СССР, председатель Государственного комитета РСФСР по оборонным вопросам, сказал, что он в этом сильно сомневается.

Некоторым московским журналистам удалось сразу же после трагедии «разговорить» самого близкого Ахромееву человека — его вдову Тамару Васильевну. Благодаря ей стали известны некоторые подробности, которые обсуждала вся Москва.

В первый день путча супругов Ахромеевых в Москве не было. Они отдыхали в Сочи, в военном санатории имени Я. Фабрициуса, куда приехали в начале августа.

Talwapa Васильевна категорически опровергла слухи о том, что он якобы был связан с членами ГКЧП. Путч, по ее словам, для Сергея Федоровича был полнейшей неожиданностью. О разговорах об инсценировке самоубийства ей известно, но по этому поводу она ничего сказать не может, поскольку не располагает никакими фактами. Она лишь знает, что после возвращения в Москву Сергей Федорович звонил Горбачеву. И что оставил посмертную записку — не видит смысла жить, потому что рушится все то, строительству чего он посвятил всю свою жизнь.

По прочно устоявшейся в СССР традиции русский человек, живя в демократической России, по-прежнему узнает все новости о своей стране из зарубежных источников. Не стали исключением и свидетельства гибели маршала Ахромеева. В 1992 году за кордоном были опубликованы материалы следствия по делу ГКЧП, где содержатся сведения, о существовании которых россияне, привыкшие к дозировке информации, понятия не имели.

Итак, что же установлено следствием? Это очень важный источник, хотя нельзя, безусловно, не учитывать и того вполне допустимого обстоятельства, что следствие велось в сильно политизированной атмосфере. Но нам важны подробности того, что увидели те, кто первым обнаружил тело маршала.

Эти подробности имеются.

24 августа 1991 года в 21 час 50 минут в служебном кабинете № 19-а в корпусе № 1 московского Кремля, пишут обстоятельные следователи, дежурным офицером охраны Коротеевым был обнаружен труп Маршала Советского Союза Ахромеева Сергея Федоровича (1923 года рождения), работавшего-советником Президента СССР.

Далее следует подробное описание страшной. находки. Труп находился в сидячем положении под подоконником. Спиной мертвое тело опиралось на деревянную решетку, закрывавшую батарею парового отопления. Погибший был в форменной одежде Маршала Советско-

го Союза. Повреждения на одежде, что могло бы служить свидетельством возможного сопротивления в случае насильственной смерти, отсутствовали. На шее находилась скользящая, изготовленная из синтетического шпагата, сложенного вдвое, петля. Она охватывала шею по всей окружности. Верхний конец шпагата был закреплен на ручке оконной рамы клеющей лентой типа «скотч». Каких-либо телесных повреждений, помимо связанных с повешением, следователи не обнаружили.

Обратили ли они внимание на обстановку в кабинете? Все ли было на месте — стол, кресла, другие предметы? Не сдвинуто ли что-нибудь, что указывало бы на следы борьбы? Лица, производившие тщательный осмотр места происшествия и опросившие многих, кто часто бывал в кабинете, каких-либо изменений в обстановке не нашли.

Самым внимательнейшим образом было исследовано содержание письменного стола. На его поверхности, на видном месте, обнаружили листки бумаги с записями Ахромеева. Записок насчитали шесть. Графологическая экспертиза установила: все шесть записок сделаны рукой покойного.

Они лежали на столе аккуратной стопкой. Следователи составили опись в той последовательности, в которой записки располагались.

Сверху лежала записка от 24 августа. К Сожалению, следствие не приводит текст записок полностью, а лишь обозначает, о чем в них говорится. Впрочем, наверное, записки были очень короткими. В первой, лежавшей сверху, Ахромеев просил передать записки его семье, а также Маршалу Советского Союза С. Соколову. Записка последнему датирована 23 августа. В ней содержится просьба к Соколову и генералу армии Лобову помочь в похоронах и не оставить членов семьи в одиночестве в тяжкие для них дни. Записка семье тоже датирована тем же днем — 23 августа. Ахромеев сообщает, что принял решение покончить жизнь самоубийством.

Следующая, четвертая, записка — безадресная. На ней стоит дата — 24 августа. В ней покойный объясняет мотивы самоубийства: «Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что считал смыслом моей жизни. Возраст и прошедшая моя жизнь дают мне право из жизни уйти. Я боролся до конца».

К пятой записке была подколота денежная купюра достоинством 50 рублей. Это его долг кремлевской столовой, и маршал просит уплатить за обеды. (Господа обличители! На ваших лицах уже появилась краска стыда за обвинения в нескромности маршала? Вспомните свои пассажи о его даче, холодильнике и т. д.) Эта записка также от 24 августа.

И последняя записка: «Я плохой мастер готовить орудие самоубийства. Первая попытка (в 9.40) не удалась — порвался тросик. Собираюсь с силами все повторить вновь».

Тщательное исследование пластмассовой урны под столом выявило находившиеся там куски синтетического шпагата, схожего с материалом петли.

В заключении судебно-медицинских экспертов, подписанном 25 августа, сказано: признаков, которые могли бы свидетельствовать об убийстве Ахромеева путем удавления петлей, при исследовании трупа не обнаружено. Не выявлено и каких-либо телесных повреждений, кроме странгуляционной борозды.

А может, решение о самоубийстве возникло под влиянием алкоголя? Результаты вскрытия опровергли и это предположение. Эксперты подтвердили: перед смертью Ахромеев спиртного не принимал.

О почерковедческой экспертизе я уже говорил: все шесть записок, обнаруженные на столе в его кабинете, написаны Ахромеевым. Никаких улик, хотя бы косвенно наводивших на подозрение об инсценировке, не установлено.

И все же, все же… Страшная, неприемлемая по законам военной чести смерть от петли — удел изменников и лазутчиков.

Многие, кто знал Ахромеева — а круг этих людей очень широк, ведь он пятнадцать лет прослужил в Генштабе, четыре года его возглавлял, занимался проблемами сокращения и ограничения ядерно-космических вооружений — до сих пор не верят в официальную версию случившегося. Он никогда не проявлял ни страха, ни слабости. Слишком много повидала своем веку стрессовых, безвыходных ситуаций, чтобы на склоне лет вот так нелепо и бессмысленно сунуть голову в петлю. Человек, прошедший в Великую Отечественную самые смертоносные фронты — Ленинградский, Сталинградский, Южный, 4-й Украинский, да еще в качестве командира стрелковой роты, а затем батальона, что означало: каждодневная передовая и жизнь на волоске, — не мог потерять самообладание до такой степени. О его волевом, твердом характере говорили мне и те, кто видел Ахромеева на афганской войне, где он два с половиной года возглавлял штаб оперативной группы министерства обороны.

Но может, таким он выглядел только на людях, когда к этому обязывало само положение, сияние маршальских звезд, золотой блеск наград? Может, в повседневной жизни он был совсем иным человеком? Кто лучше знает его, чем семья?

Вдова и обе дочери не разрушили сложившегося в общественном мнении представления о муже и отце как об очень волевом человеке. Они никогда не замечали за ним' уныния, хандры, нерешительности. Жизнерадостность была отличительной чертой его характера.

В книге «Кремлевский заговор» бывший генеральный прокурор России Валентин Степанков и его соавтор Евгений Лисов, который возглавлял работу следственной группы прокуратуры по делу ГКЧП, пишут, что последнюю ночь перед смертью Ахромеев провел на даче с семьей дочери Натальи Сергеевны.

Внимательно вчитаемся в это свидетельство.

Четыре вечера подряд, рассказывала следствию дочь маршала, она не могла с отцом поговорить, так как он возвращался усталый, очень поздно, пил чай и ложился. Кроме того, ее отец был таким человеком, которому невозможно было задавать вопросы без его согласия на то. В пятницу, 23 августа, накануне его смерти, дочь почувствовала, что отец хочет поговорить.

Они купили огромный арбуз и собрались за столом всей семьей. Наталья Сергеевна спросила у отца: «Ты всегда утверждал, что государственный переворот невозможен. И вот он произошел, и твой министр обороны Язов причастен к нему.' Как ты это объяснишь?!»

Он задумался и ответил: «Я до сих пор не понимаю, как он мог…»

На следующее утро, собираясь на работу, он пообещал внучке, что после обеда поведет ее на качели. Очень важная деталь. То есть после возвращения с работы. Как это он делал всегда по субботам, если не находился в отъезде и не задерживали дела. В ту черную субботу он планировал возвращение домой. Как видим, ничего, что свидетельствовало бы о намерении уйти из жизни. Обычное, ровное поведение.

Наталья Сергеевна показала, что в тот день, 24 августа, отец уехал на работу около девяти часов утра. Так было всегда по субботам — чуть позже, чем в обычные дни. Примерно в 9.35 она позвонила ему в Кремль. Отец находился в своем кабинете. Поднял трубку. Наталья Сергеевна сообщила, что прилетела мать из Сочи. Он разговаривал бодро, весело. Никаких признаков, которые бы указывали на подавленное состояние. Невозможно было поверить, что через две-три минуты, повесив телефонную трубку после разговора с дочерью, он накинет петлю на шею.

Более того, получается, что звонок дочери застал его в тот момент, когда он, говоря его словами из последней, шестой, предсмертной записки, готовил орудие самоубийства. Первая попытка (в 9.40), которая, как он указал, не удалась — порвался тросик. Известие о приезде жены, напоминание о семье не всколыхнуло чувства, не вернуло к реальности, если он уже пребывал в полузабытьи, одержимый навязчивой мыслью? Но ведь, судя по рассказу дочери, разговаривал он с ней по телефону как обычно, она не заметила никаких признаков страшного замысла отца. Или нечеловеческое самообладание, или…

Что — или? Другие-то доказательства отсутствуют. Хотя нет-нет, да и всплывет необъяснимая картина: Ахромеев с накинутой петлей бодро и весело разговаривает с дочерью по телефону. Сопоставьте время, звонок застал Сергея Федоровича за жуткими приготовлениями. Неужели не дрогнул голос? Получается, что нет. Даже при известии, что из Сочи возвратилась жена.

Вам стало не по себе, читатель? Мне тоже.

Большое значение для выяснения истины о последних днях маршала имеют свидетельства его ближайшего окружения в Кремле. Как установило следствие, Ахромеев с женой в начале августа уехал в Сочи на отдых. Узнав о создании ГКЧП, он прервал отпуск и к концу дня 19 августа прилетел в Москву. Один, без супруги, которая оставалась до конца срока санаторного лечения.

Чем занимался маршал по возвращении из отпуска? Следствие день за днем, с точностью почти до часа, провело хронометраж его рабочего времени.

В день прилета в Москву он переоделся, сменил летний костюм на маршальский мундир и отправился в Кремль, где располагался его служебный кабинет. Его секретарь Татьяна Шереметьева на вопрос следователя о том, как выглядел Ахромеев, ответила, что Сергей Федорович был в хорошем настроении, бодр, даже весел. Это же подтвердили и другие сотрудницы его секретариата — А. Гречанная и Т. Рыжова. Притом каждая в отдельности.

Рыжова показала, что 20 августа она печатала на машинке по указанию Ахромеева план мероприятий, связанных с введением чрезвычайного положения. В тот же день Ахромеев надолго покидал свой кабинет в Кремле. Уезжая, сказал, что в случае надобности искать его следует в Министерстве обороны. Вернулся поздно вечером усталый, малоразговорчивый.

— Как дела? — встревоженно спросила его Рыжова.

— Плохо, — ответил он.

После чего молча проследовал в кабинет. Когда спустя некоторое время Рыжова принесла ему чай, Сергей Федорович попросил:

— Принесите, пожалуйста, раскладушку. Наверное, я останусь ночевать в кабинете.

Назавтра, 21 августа, настроение его ухудшилось еще больше.

22 августа он закрылся в кабинете и долго что-то писал. Затем, не отдавая написанное на перепечатку, положил в конверт и попросил передать в приемную Горбачева. На конверте сделал пометку «Лично». В тот же день письмо попало в руки адресата.

Наибольший интерес, безусловно, представляет хроника последнего дня, предшествовавшего трагической развязке. Установлено, что 23 августа, в пятницу, он присутствовал на заседании комитета Верховного Совета СССР по делам обороны и госбезопасности, членом которого состоял. Опрошенные участники заседания подтвердили его присутствие, хотя он и не выступал. Стенографистку Смирнову это даже удивило. Ахромеев был, пожалуй, самым активным участником парламентского комитета. А в тот раз все заседание просидел молча в одной позе, даже головы не повернул и не проронил ни единого слова. Отстраненность Ахромеева бросилась в глаза и другим присутствовавшим.

И не только им. По словам Вадима Загладина, советника президента СССР, Ахромеев в последний день имел подавленный вид. Кабинет Загладина в Кремле находился рядом с кабинетом Ахромеева. Загладин встретил возвращавшегося с заседания комитета по обороне маршала в коридоре. Лицо Сергея Федоровича было темным, протянутая для пожатия ладонь дрожала.

— Как вы себя чувствуете? — участливо спросил Загладин, заметив нервное состояние маршала.

— Спасибо, ничего, — произнес Ахромеев, глядя на него отрешенным взглядом. — Переживаю вот… Много думаю… Даже ночевал в кабинете…

Ахромеев сказал, что было трудное заседание комитета по обороне.

— Не знаю, как все будет дальше, — напоследок бросил он. Следствие тщательно изучило записи, произведенные маршалом в его рабочей тетради. «Кто организовал этот заговор — тот должен будет ответить», — такая вот загадочная фраза обнаружена среди других пометок, сделанных Ахромеевым на том заседании.

По долгу службы наиболее тесно общались с Сергеем Федоровичем его секретарши Гречанная и Шереметьева. Они чаще, чем кто-либо из других сотрудников, заходили в его кабинет, принимали телефонные звонки, отвечали на них, соединяли с Ахромеевым желающих поговорить с ним. Обе женщины показали следствию, что в последний день, 23 августа, Сергей Федорович долго сидел за столом, что-то писал, ксерокопировал. Если кто-то входил в кабинет, Ахромеев незаметно прикрывал исписанные листы чистыми, чтобы не было видно текста. Такого за ним никогда прежде не наблюдалось.



Что же это за таинственные письма, которые писал маршал, не желая посвящать в них никого, даже людей из своего секретариата? Кому они адресовались? О чем они?

Уважая нетерпение читателей, скажу сразу: эти письма обнаружились только через полгода. Я познакомлю вас с ними, когда придет черед.

А сейчас не менее интригующий вопрос. Что было в конверте, который Ахромеев направил Горбачеву 22 августа с пометкой «Лично»?

18 октября 1991 года следственная группа по делу ГКЧП получила из секретариата президента СССР ксерокопию этого документа. Он написан от руки. Каллиграфическая четкость почерка маршала Ахромеева потрясающе гармонирует с четкостью и прямотой изложения!

Где вы, господа обличители, укорявшие «серого маршала» в безнравственности и нечестности? Читайте, и если вы снова повторите свои прежние упреки, с вами все ясно.

Президенту СССР товарищу

М. С. ГОРБАЧЕВУ

Докладываю о степени моего участия в преступных действиях так называемого «Государственного комитета по чрезвычайному положению» (Янаев Г. И., Язов Д. Т. и другие).

6 августа с. г. по Вашему разрешению я убыл ъ очередной отпуск в санаторий г. Сочи, где находился до 19 августа. До отъезда в санаторий и в санатории до утра 19 августа мне ничего не было известно о подготовке заговора. Никто, даже намеком, мне не говорил о его организации, то есть, в его подготовке и осуществлении я никак не участвовал.

Утром 19 августа, услышав по телевидению документы указанного «Комитета», я самостоятельно принял решение лететь в Москву, куда и прибыл примерно в 4 часа дня на рейсовом самолете. В 6 часов прибыл на свое рабочее место в Кремль. В 8 часов вечера я встретился с Янаевым Г. И. Сказал ему, что согласен с программой, изложенной «Комитетом» в его обращении к народу, и предложил ему начать работать с ним в качестве советника и. о. Президента СССР. Я наев Г. И. согласился с этим, ноу сославшись на занятость, определили время следующей встречи примерно в 12 часов 20 августа. Он сказал, что у «Комитета» не организована информация об обстановке и хорошо если бы я занялся этим. Утром 20 августа я встретился с Баклановым О. Д., который получил такое же поручение. Решили работать по этому вопросу совместно.

В середине дня Бакланов О. Д. и я собрали рабочую группу из представителей ведомств и организовали сбор и анализ обстановки. Практически эта рабочая группа подготовила два доклада: к 9 вечера 20 августа и к утру 21 августа, которые были рассмотрены на заседании «Комитета».

Кроме того, 21 августа я работал над подготовкой доклада Янаеву Г. И. на Президиуме Верховного Совета СССР. Вечером 20 августа и утром 21 августа я участвовал в заседаниях «Комитета», точнее, той его части, которая велась в присутствии приглашенных.

Такова работа, в которой я участвовал 20 и 21 августа.

Кроме того, 20 августа, примерно в 3 часа дня, я встречался в министерстве обороны с Язовым Д. Т. по его просьбе. Он сказал, что обстановка осложняется и выразил сомнение в успехе задуманного. После беседы он попросил пройти с ним вместе к заместителю министра обороны генералу Ачалову В. А., где шла работа над планом захвата здания Верховного Совета РСФСР. Он заслушал Ачалова В. А. в течение трех минут только о составе войск и сроках действий. Я никому никаких вопросов не задавал.

Почему я приехал в Москву по своей инициативе — никто меня из Сочи не вызывал — и начал работать в «Комитете»? Ведь я был уверен, что эта авантюра потерпит поражение, а приехав в Москву, еще раз убедился в этом.

Дело в том, что, начиная с 1990 года, я был убежден, как убежден и сегодня, что наша страна идет к гибели. Вскоре она окажется расчлененной. Я искал способ громко заявить об этом. Посчитал, что мое участие в обеспечении работы «Комитета» и последующее связанное с этим разбирательство, даст мне возможность прямо сказать об этом. Звучит, наверное, неубедительно и наивно, но это так. Никаких корыстных мотивов в этом моем решении не было.

Мне понятно, что как Маршал Советского Союза, я нарушил Военную присягу и совершил воинское преступление. Не меньшее преступление мной совершено и как советником Президента СССР.

Ничего другого, как нести ответственность за содеянное, мне теперь не осталось.

Маршал Советского Союза АХРОМЕЕВ. 22 августа 1991 года.

А может, он убоялся как раз именно этой ответственности за содеянное? Позора скамьи подсудимого, лишения маршальского звания, боевых наград? Не лучше ли, не порядочнее ли стать самому себе и следователем, и прокурором, и судьей?

Что же, такой вариант вполне допустим. Но петля, проклятая петля… Маршалы ведь сами не вешаются.

Не было табельного оружия? Следствие ссылается на показания Кузьмичева, бывшего адъютанта маршала. Допрошенный в качестве свидетеля, Кузьмичев показал, что после ухода с поста начальника Генерального Штаба Ахромеев сдал личное оружие и все пистолеты, которые он получил в качестве подарков за годы долгой военной службы. Эти показания проверены и нашли документальное подтверждение.

У меня нет оснований не верить следствию. Зная педантичность и честность Ахромеева, я убежден в том, что он действительно сдал все подаренные ему пистолеты. Но никто не убедит меня в том, что в те кризисные августовские дни военному советнику Горбачева, Маршалу Советского Союза, было непосильным делом раздобыть какую-нибудь «пушку». Конечно, тогда был еще не 1996-й год, как сейчас, когда достать любое оружие даже не для военного человека — раз плюнуть, но ведь речь идет не о каком-то заурядном полковнике.

И вряд ли Ахромеев опасался ответственности за содеянное, Танки-то не он в Москву вводил, приказа об открытии огня не отдавал. В чем, собственно говоря, заключалось содеянное им? Да, по поручению ГКЧП выполнял ряд конкретных действий; Но что это за действия?

«Организовал сбор и анализ обстановки». Бесспорно, по содержанию его действий нельзя судить о том, что умысел Ахромеева был направлен на участие в заговоре с целью захвата власти. Это, безусловно, он понимал. К такому заключению, кстати, пришла и российская прокуратура, прекратившая в ноябре 1991 года уголовное дело в отношении Ахромеева по факту его участия в деятельности ГКЧП ввиду отсутствия состава преступления. Не ввиду смерти, а заметьте, именно отсутствия состава преступления.

Дважды вешавшегося маршала дважды хоронили. Мистика какая-то, оккультизм. Даже если все-таки он сам свел счеты с жизнью, что воспринимается общественным мнением с весьма значительной долей скептицизма, то нельзя не согласиться и со следующей, довольно распространенной точкой зрения. Убийцы у Ахромеева были, вне зависимости от того, считать ли его смерть убийством или самоубийством. Кто тот смельчак, который станет доказывать, что доведение до самоубийства — преступление менее тяжкое, чем убийство?

Глава 3

«У МЕНЯ С ПРЕЗИДЕНТОМ ЕСТЬ РАСХОЖДЕНИЯ…»

Последний раз я встречался с маршалом Ахромеевым летом 1991 года, в канун 50-летия начала Великой Отечественной войны.

На 19 июня выдался чудесный солнечный день. Все редакции центральных средств массовой информации и аккредитованные в Москве иностранные журналисты заблаговременно получили переданное по каналам ТАСС сообщение о том, что в пресс-центре ЦК КПСС состоится пресс-конференция военного советника президента СССР на тему: «22 июня 1941 года: взгляд через 50 лет». Пишущей и снимающей братии набралось немало — только одних телекамер я насчитал не менее двух десятков.

Сергея Федоровича встречали у входа в гостиницу «Октябрьская», ныне «Президент-отель», на улице Димитрова. Маршал прибыл в точно условленное время вместе с адъютантом в звании майора и лечащим врачом в штатском.

Прошли в «особую зону» — так на языке охраны назывался небольшой изолированный отсек, предназначенный для членов Политбюро и других высокопоставленных гостей. От предложенного кофе, чая, а также прохладительных напитков маршал отказался, сделав выразительный кивок в сторону врача — не разрешает непроверенных яств, особенно после недавнего лечения желудка.

Узнав, что я из Белоруссии, расчувствовался:

— А я ведь длительное время служил у вас. После войны командовал полком, дивизией, корпусом, армией. Подолгу живал в Бресте, Бобруйске, Барановичах, Борисове, других ваших городах. Самые добрые воспоминания остались.

Стенограмма той полуторачасовой встречи с двумя сотнями журналистов передо мной. Почти сорок страниц машинописного текста. В который раз вчитываюсь в знакомые строки. Где разгадка тайны? В чем причина нелепой смерти 68-летнего маршала? Может, в этих словах, сказанных по поводу первого тома истории Великой Отечественной войны под редакцией Волкогонова: «Предвоенный период, 20-е и 30-е годы, перевернут с ног на голову. Там все превращено в черноту. Отрицается все, что произошло в стране после Октября. Да, тогда был сталинизм, было насилие над народом. Но народ строил основы социализма. Я сам видел, я родом оттуда, из этих годов»?

А может, здесь: «Не считаете ли вы, что нынешняя ситуация сходна с той, которая была накануне войны?» Да, ответил маршал. Сходство есть. «Тогда создалась опасность самого существования СССР. Сегодня тоже налицо такая опасность». Или ключ в этих словах: «И у меня с президентом есть расхождения»?

Впрочем, зачем вырывать фрагменты? Не лучше ли привести стенограмму полностью? Волей случая я оказался владельцем последнего интервью маршала Ахромеева. Несомненно, это ценный документ для истории. Так имею ли я право замалчивать его, держать неопубликованным в личном архиве? Может быть, именно при чтении этих откровений загорится вдруг у кого-то непреодолимое желание взглянуть на заключительный эпизод августовской трагедии 1991 года свежим и непредвзятым взглядом, свободным от груза стереотипов, сложившихся у нас, современников и очевидцев горбачевского смутного времени.

Сначала, как положено, ведущий пресс-конференции представил маршала аудитории. Коротко напомнил о его жизненном пути. По традиции гостю пресс-центра предоставлялась возможность сделать краткое вступление, прежде чем он приступал к ответам на вопросы. Неопытные ораторы часто увлекались, непомерно растягивали свое вступительное слово, в котором сразу излагали всю квинтэссенцию, с которой пришли на пресс-конференцию. Выплеснув сразу на слушателей всю свежую информацию, они потом повторялись, снова возвращались к уже сказанному и таким образом теряли интерес к себе со стороны даже самых непривередливых журналистов.

Ахромеев был стрелянным воробьем. Его вступительное слово заняло не более трех минут, но он построил его так, что сразу заинтриговал всех. Аудитория поняла, что диалог предстоит острый, отнюдь не парадно-юбилейный. Это было видно уже по маршальской преамбуле.

Он сразу взял быка за рога, заявив, ч*го к проблеме 1941 года существуют различные подходы. И объясняется это необъективным интересом, который приводит к необъективным исследованиям исторической действительности. Нельзя не учитывать и политического интереса. В силу этого исследователи сосредотачивают внимание только на изучении первых трех недель войны. Но ведь ее начальный период равен семи месяцам — с июня по декабрь 1941 года.

— Я все-таки профессионал и исследованию войны посвятил всю свою 50-летнюю армейскую службу. Убежден, что содержанием начального периода должны быть не три недели, а июнь-декабрь сорок первого. И не только потому, что этот период самый трагичный и сильнее других врезался в мою память. К такому заключению приводит вся логика событий Великой Отечественной войны.

И еще одна проблема: как все-таки увязываются эти годы: 1941-й и 1991-й. Обозначив таким образом круг тем, которые он хочет затронуть и далее подискутировать по ним, и одновременно подчеркнув, что эти темы его не просто интересуют, но и мучают, Ахромеев заявил журналистам, что он готов отвечать на их вопросы.

МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТНАЯ ГАЗЕТА «ЛЕНИНСКОЕ ЗНАМЯ». Каждому человеку свойственно ошибаться: от рядового до маршала. В 1941 году Сталин, обладая огромной, объемной информацией, тем не менее допустил стратегическую ошибку. И после сорок первого года у нас было немало новых ошибок, в том числе войны во Вьетнаме, Афганистане. Какие уроки и выводы вы, как военный советник президента СССР, извлекаете из допущенных ошибок, в том числе и прежде всего из просчетов 1941 года? Имеется в виду демократичность решений и анализ ситуаций.

АХРОМЕЕВ. Вы так поставили вопрос — ошибаться может каждый, от солдата до маршала, — что получается, будто выше маршала никого нет. Есть гораздо более высокие должности в государстве, и лица, их замещающие, нередко ошибаются не менее, а даже более крупно. Но это так, к слову.

Если же говорить о 1941 годе и непосредственно о предвоенных месяцах, то, действительно, одной из серьезных — я не считаю, что главной, но, подчеркиваю, одной из серьезных — причин неудач начала войны была грубая военно-стратегическая ошибка Сталина в оценке военно-политической обстановки в предвоенный период. Сталин не верил, что Гитлер может напасть на Советский Союз и одновременно вести войну с Великобританией. То есть вести войну на два фронта. Сталин исходил, наверное, хотя мне трудно об этом судить, документально это нигде не подтверждено, но все-таки он, видимо, исходил из уроков первой мировой войны, когда Германия именно из-за того, потерпела поражение, что воевала на два фронта.

Однако в 1941 году военно-политическая обстановка в Европе была совершенно иная, чем в 1914-м. Вы говорите, что Сталин имел много информации. Но когда исследователи сейчас говорят об этой информации, они упускают существенный момент. Я читал очень много донесений в Генеральный штаб, Сталину, Молотову, которые поступали им перед началом войны со всех концов мира. И от Зорге из Японии, и из Швеции, и из Швейцарии, и из Германии — от нашего военного атташе, а также немало других источников, в которых приводились прямые факты о том, что готовится вторжение, сосредоточиваются войска. При этом указывались конкретные группировки, номера частей. С точки зрения военного человека, читающего эти документы, совершенно очевидно, что надвигалась война. Более того, по характеру поступавшей в мае — начале июня информации становилось ясно: война неизбежна.

Но Сталин не был военным человеком, он был руководителем государства. Причем руководителем диктаторского типа, который считал, что он умнее всех, дальше всех видит. А поскольку методы управления у него были диктаторские, не демократичные, то возражать ему никто не смел. Поэтому даже из-за границы донесения шли с оговорками, как у нашего военного атташе из Берлина. Сначала он сообщал о подготовке к нападению, подробно описывал военные приготовления Гитлера, а в конце добавлял: мол, я считаю, что все эти данные специально подбрасываются нам британской разведкой, спецслужбами других стран, которые в настоящее время воюют против Германии. Их цель — столкнуть Советский Союз с рейхом.

Вот в таком примерно плане шли все донесения. Попробуйте сделать из них выводы, особенно если хотите увидеть подтверждение своим мыслям, как это было в случае со Сталиным. Я хочу сказать, что обстановка была не из простых. Вы спросите: а куда смотрели военные? Те же Тимошенко, Жуков, другие военачальники. Неужели они, высочайшие профессионалы, не обращали внимания Сталина на грозящую опасность? Обращали. Стало быть, он не слушал своих военных советников? Слушал. Но разрешил проводить только часть подготовленных мероприятий, притом, самую минимальную. А на основную часть — развертывание вооруженных сил — санкции не давал.

Потому произошло то, что должно было произойти: Германия, которая начала готовиться к войне с Советским Союзом с лета 1 940 года, справилась с этой задачей в течение 12 месяцев. Вермахт развернул группы своих армий на германо-советском фронте, сосредоточил в полосе наступления корпуса, дивизии и полки. В готовность была приведена вся система управления войсками — от разведки и контрразведки до системы материального обеспечения. А Советская Армия в это время находилась в казармах. По существу, начальный период войны с Германией был выигран до первого выстрела, еще до 22 июня. Было совершенно очевидно, что начальный период закончится не в пользу Советского Союза. Такое стало возможным из-за ошибки Сталина. Но это не значит, что весь неудачный для нас сорок первый год — следствие названного мною просчета на государственном уровне. Там было немало и других, не только субъективных причин.

Какие же выводы напрашиваются? Во-первых, их необходимо разделить на военные и политические. О самом главном политическом выводе я уже сказал: диктаторский метод управления, примат единоличной власти неизбежно приводит к тяжелым просчетам, к огромной трагедии для государства и народа% Стало быть, нужен объективный взгляд на оценку событий. А он возможен только при наличии демократических механизмов управления.

Есть, конечно, и военные выводы. О них широко известно. Это, в первую очередь, необходимость иметь талантливые кадры военачальников. Сорок первый год показал, что полководцы гражданской войны не годились для новых сражений. Старые маршалы — Ворошилов, Буденный, Кулик и другие оказались беспомощными в непривычных условиях, не выиграли, ни одной битвы. В сражениях Великой Отечественной сформировалась новая плеяда командных кадров.

Вот вы говорите: после 1945 года были войны, где мы опять чего-то не угадали. Тут согласиться с вами я не могу, не обессудьте. Чего мы не угадали во вьетнамской войне? Там мы ничего и не могли угадать, потому что эта война не наша. Афганская война? Да, ее мы сами развязали, но причины неудач там были совсем иные. Короче, каждая война не похожа на другую, и уроки — разные.


ЖУРНАЛ «ВОПРОСЫ ИСТОРИИ». Уважаемый Сергей Федорович, вы занимаетесь историей второй мировой войны и поэтому хорошо знаете, что объективное, правдивое ее освещение, изучение событий, которые с ней связаны, определяется наличием доступа исследователей к источникам. Во всех цивилизованных странах существует срок закрытости архивных документов. В одних странах — 25 лет, в других — 30. С начала Отечественной войны прошло полвека. До сих пор у нас нет закона об архивах, о сроках рассекречивания хранящихся там материалов. В бытность Шеварднадзе министром иностранных дел была сделана попытка открыть архивы МИДа. Но она оказалась тщетной. Суть моего вопроса сводится к следующему: намерены ли вы, как советник президента по военным вопросам, ставить вопрос об открытии архивов министерства обороны? Предпринимали ли вы такие попытки? Ведь все спекуляции в отношении причин войны, ее хода и результатов, включая и афганскую войну, связаны с отсутствием документов, источниковедческой основы. Каждый пишет, что хочет. Как долго мы будем ждать открытия архивов? Может, вам что-то известно в отношении мидовских архивов? Без них подлинная, правдивая история не будет написана.

АХРОМЕЕВ. Вы высказали очень благую мысль о написании объективной, правдивой истории. Если бы это было возможно, я был бы готов день и ночь биться за то, чтобы архивы открыли немедленно. Однако наивным было бы полагать, что-де как только архивы откроют, так не будет каждый писать, что хочет. Я думаю, что, к сожалению, этого мы не достигнем. Хотя, наверное, к истине приблизимся. Тут я с вами согласен. А может, наоборот, еще более запутаемся.

И все же лично я за то, чтобы в возможно короткий срок открыть архивы. Однако, хотя я здесь не являюсь специалистом и не ручаюсь за то, что мой ответ вас удовлетворит, дело упирается в общую ситуацию в стране. Ведь после 1985 года нужно столько всего открывать, что с этим никто, не справляется. Вот ко мне, как к советнику президента и члену Верховного Совета СССР, постоянно обращаются конгрессмены США — а они мои коллеги, многих из них я знаю лично, — почему мы не открываем военный бюджет Советского Союза, как это делают они в своих Штатах.

Да по очень простой причине: наш Комитет по делам обороны и госбезопасности страны технически не подготовлен к тому, чтобы раскрыть эти данные по той методике, по которой это делают американцы. У нас и аппарата такого нет. Знаете, сколько помощников у американского конгрессмена? 18 человек. У сенатора и того больше -100. А у Ахромеева штат — 1 человек. Ну, я еще профессионал — маршал, начальником Генерального штаба был. А ведь в нашем Комитете есть товарищи, которые совсем не профессионалы. Теперь вы видите, в чем причина того, что не вся подлежащая оглашению информация оглашена. Вовсе не в кознях консерваторов, и тем более не в рудименте шпиономании. Причина — общая. Мы не успеваем, мы захлебываемся. Но, согласен, среди всех прочих задач открытие архивов — это особая задача, вы правы. Это задача исторической правды, которую используют не в нашу пользу. Поэтому она должна решаться быстрее. И я со своей стороны буду прилагать для этого все усилия. Одновременно хочу сообщить, что если кто-то испытывает затруднения в доступе к архивным материалам, прошу обращаться лично ко мне. Постараюсь помочь всем: и советским, и иностранным журналистам. До тех пор, пока не будет принят закон об архивах.

ТЕЛЕВИЗИОННАЯ «СЛУЖБА НОВОСТЕЙ» (Москва). Сергей Федорович, нам известно, что многие годы история Великой Отечественной войны писалась в угоду различным политическим деятелям, стоявшим в разные Годы у руля власти. Что делается в министерстве обороны сейчас для создания действительно объективной истории Великой Отечественной войны, действительно объективной книги?

АХРОМЕЕВ. Ну, во-первых, написание объективной истории Великой Отечественной войны — задача отнюдь не только и не столько министерства обороны. Я бы даже сказал, что министерство обороны выступает здесь скорее помощником. Обратите, пожалуйста, внимание, как называется этот многотомный труд. «Великая Отечественная война советского народа». Вот видите — «народа». И решение об издании принято на уровне руководства государства. Значит, создание этого труда — дело общегосударственное, а не прерогатива одного министерства обороны. Создана главная редакционная комиссия многотомника. Ее председатель — министр обороны Язов. Я являюсь одним из сопредседателей этой комиссии. В ее состав вошли виднейшие ученые всех направлений, в том числе историки, политологи, философы, экономисты. Представлены также военные руководители, участники Великой Отечественной войны, общественные деятели. Мне представляется, что подобралась очень авторитетная и компетентная рабочая группа. Под стать ей и авторский коллектив, который приступил к работе. Однако, как говорится, слова из песни не выбросишь, и я должен откровенно сказать вам: произошел затор. Первый том истории мы должны были выпустить в свет еще в прошлом году. Руководителем авторского коллектива по написанию первого тома, посвященного предвоенному периоду, был гене-рал-полковник Волкогонов. И когда я, заместитель председателя редакционной комиссии, получил машинописный вариант первого тома и прочел его, то сразу написал всем членам редакционной комиссии: в таком виде том выпускать нельзя, его надо перерабатывать. К такому выводу пришло и большинство других членов комиссии.

В чем дело? Не буду разворачивать картину подробно. По моему убеждению, предвоенный период, двадцатые-тридцатые годы, перевернут с ног на голову. Там все было превращено в черноту, извините меня за такие слова. Отрицается все, что произошло в стране после Октябрьской революции. Отрицается, что шло социалистическое строительство. Да, тогда был Сталин, был сталинизм. Да, тогда были репрессии, насилие над народом, я этого не отрицаю. Все это было. И тем не менее это нужно исследовать и оценить объективно и справедливо. Ведь в тот же период народ строил основы социализма. Меня, например, в этом убеждать нечего. Я сам родом оттуда, из этих годов. Я сам видел, как люди работали, с какой самоотверженностью, ради чего они трудились. У Волкогонова все это оказалось перечеркнутым. Редакционная комиссия предложила ему учесть высказанные замечания. Авторский коллектив взялся за доработку. Но она свелась даже не к повторению прежних оценок, а к их усугублению. Тогда было принято решение об освобождении Волкогонова от руководства авторским коллективом. Министр собрал редакционную комиссию — как ее председатель высказал свои пожелания, дал необходимые установки. Комиссия была с ним согласна.

Сейчас готовится третий вариант первого тома. Мы в нем активно участвуем. Я считаю, что министерство обороны не должно стоять в стороне. Его задача не в том, чтобы что-то сгладить или спрятать. Прятать, скрывать нечего. На фоне того, что произошло в стране и что всем стало известно, какие могут быть игры в прятки? И потом — войну-то ведь мы выиграли, а не проиграли.

НЕМЕЦКОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ ЦДФ. В настоящее время по центральному телевидению демонстрируется документальный фильм «Будь проклята, война!». Это совместное производство телевидения Германии ЦДФ и Гостелерадио СССР, посвященное начальному периоду воины между Германией и СССР. Смотрели ли вы две первые серии этого фильма? Если да, то соответствуют ли они, на ваш взгляд, исторической правде? Что вы думаете об этом фильме?

АХРОМЕЕВ. Прошу меня извинить, но мне приходится откровенно вам сказать: я эти дни болел, и хотя болезнь не страшная, но очень тяжелая, и я, к сожалению, эти серии не смог посмотреть. Сожалею об этом.

ВСЕСОЮЗНОЕ РАДИО. Хотел начать, Сергей Федорович, с комплимента. Мне очень понравилось, что вы корректно, тонко связали историческую дату и сегодняшний день. Скажите, пожалуйста, не считаете ли вы, что сегодняшняя ситуация, сложившаяся на политической арене с Советским Союзом, повторяет ту, которая была накануне войны? То есть мы остались без союзников, даже без Монголии, единственной страны, которая была нашей союзницей перед началом Великой Отечественной войны. Тогда Сталин не обладал в общем-то никаким образованием, в том числе и военным. К сожалению, нынешний верховный главнокомандующий тоже не обладает военным образованием. Тогда без согласования с военными специалистами, ряды которых* явно поредели к началу вторжения Гитлера, были произведены так называемые перевооружение и передислокация армии. Сейчас происходит то же самое. Армия у нас находится, как говорится, на черте бедности, она социально не защищена.

Не считаете ли вы, что ситуация, к великому сожалению, повторяется? Внутри страны армия не имеет не только надежной морально-политической базы, ибо армию травят все, кому только не лень — и многие органы информации, и общественно-политические движения, — но она не имеет и хорошей материально-бытовой базы. Войска не могут по-человечески квартироваться и питаться, обеспечивать нормальную жизнь солдат. Я уже не говорю об офицерах, прапорщиках, мичманах. И, кроме того, не находите ли вы странностей в том, что враг, которого мы проклинаем, вдруг становится другом? Точь-в-точь такое произошло перед войной 1941 года, когда мы сначала проклинали итальянский и немецкий фашизм, а потом вдруг начали брататься с ним. И завязывать далеко не перспективные связи…

АХРОМЕЕВ (улыбаясь). Вы задаете столько вопросов, что я не в состоянии ответить.

КОРР. РАДИО (продолжая). И последний вопрос. Сергей Федорович, разделяете ли вы, как член парламента и военный советник президента, ответственность с Михаилом Горбачевым, занимающим пост верховного главнокомандующего, за то положение, которое сложилось во внутренней и внешней политике с точки зрения обороноспособности нашего государства?

АХРОМЕЕВ. Я постараюсь сгруппировать эти вопросы и ответить на них. В отношении президента, что он не имеет военного образования и военной подготовки. Думаю, для президента это не обязательно. Возьмем к примеру Буша… В молодости он был морским летчиком. Стало быть, военный человек. Тем более, что он был летчиком авианосного соединения. К людям этой профессии предъявляются особые требования. Думаю, не так много на земном шаре специальностей, подобных той, которой владеет Буш. Кроме филигранной отточенности военного министерства, требуются еще безукоризненные личные качества — мужество, смелость, честность. Но это отнюдь не значит, что по профессиональной подготовке он равен, скажем, генералу де Голлю. Да ему это совсем не обязательно.

Не обязательно ни Бушу, ни Горбачеву, ни любому другому руководителю государства. Общее понимание военных вопросов у Горбачева есть. По мере вхождения в президентскую должность он все больше и больше приобретает опыта общения с вооруженными силами, с высшим военным руководством. Совершенно ответственно заявляю: Горбачев знает военные проблемы, притом в объеме, который необходим для выполнения президентских обязанностей. Он принимает решения, достаточные для поддержания обороноспособности страны на необходимом уровне.

Второе. Относительно армии. Извините меня, но вы так ее охарактеризовали, что может сложиться превратное впечатление. После ваших слов остается одно — брать суму и идти побираться на содержание армии. Простите меня, но я не согласен с этим. Мало ли кто такое говорит. Сейчас говорят обо всем, кто во что горазд. Ваша точка зрения неправильная. Во всяком случае, я так считаю.

Да, в материальном отношении армия живет сейчас хуже, чем в 1985 году. Но ведь и весь народ стал жить хуже. Я не вдаюсь в причины этого. Хочу только отметить, что богато наша армия не жила никогда. Мы всегда жили скромно. Но мы понимали, что и народ наш живет не лучше. И были, как говорится, этим удовлетворены. Политическое руководство проводило соответствующую политику, под эту политику создавались вооруженные силы, развивались современные типы вооружений. В какой-то степени можно утверждать, что приоритет отдавался военно-промышленному комплексу.

Правильная была эта политика или нет? Наверное, далеко не совсем правильная. Кто в ней был больше виноват? Трудно сказать, да и вряд ли есть необходимость сейчас в этом считаться. Одно бесспорно: трудности армии — это трудности страны. И я бы и сейчас не сказал, что наша армия живет хуже, чем народ. По-моему, такого не скажет никто. Да, трудно, но нужно всем миром преодолевать эти трудности.

Третье. Об ответственности. Ну, во-первых, я ведь не только советник президента, я был начальником Генерального штаба, а кроме того, десять лет был членом Центрального Комитета КПСС. И за обстановку в стране, как бывший член ЦК КПСС, я несу ответственность. За обстановку в вооруженных силах я, конечно, несу гораздо большую ответственность, но в создавшейся ситуации в армии в первую очередь виновато не военное руководство, а другие политические силы. Поэтому я готов в любой аудитории встать и отчитаться, кто что* сделал, а кто чего наделал против вооруженных сил. С точки зрения ответственности за то, что происходит в стране, тут и вопрос задавать нечего, кто больше всех отвечает. Больше всех отвечает Съезд народных депутатов, Верховный Совет СССР, а персонально — президент СССР.

ИНФОРМАЦИОННОЕ АГЕНТСТВО СУСИ ДЕ ПРЕСС (Испания). Объясните, пожалуйста, более подробно, я, наверное, не очень понял, в чем состоят ваши возражения против концепции истории, которую трактует Волкогонов. Собственно, он коммунист, почему вы его критикуете? И другие военные тоже. Разве принцип гласности, провозглашенный КПСС, не позволяет Волкогонову излагать свою точку зрения на историю?

АХРОМЕЕВ. Благодарю вас за этот вопрос. Если я плохо на него отвечу, то обязательно должен повторить. Дело вот в чем. Предвоенный период в жизни нашей страны характеризуется сплетением различных противоречий. С одной стороны, рабочий класс, беднейшее крестьянство, молодежь пошли за партией и начали сознательно строить социалистическое общество. По мере того, как росли вот такие, как я, которые вошли в жизнь, уже имея руки и голову в начале 30-х, количество таких людей увеличилось на десятки миллионов. И мы строили социализм сознательно. Нам не нужно было никакого насилия, нас не нужно было принуждать. Мы готовы были все сделать для строительства социализма, готовы были на любые жертвы. Так же самоотверженно защищали социализм в войну.

Но была и вторая линия — сталинизм. Это тот же социализм, но достигался он методом насилия, репрессий, раскрестьянивания, в результате чего погибли миллионы людей. Так вот, первое направление — сознательное строительство социализма — Волкогонов вообще отрицает. Он утверждает, что существовало только голое насилие, существовал только сталинизм. Я с ним не согласен. В принципе не согласен. Я человек этой эпохи. Я видел и знаю, как мы жили, как мы работали. Вот в чем наши разногласия.

ТАСС. Сергей Федорович, у меня будут два вопроса. Первый вопрос, насколько я понимаю, вы очень хорошо знаете. Он касается того, как война начиналась, и особенно, как она начиналась в республиках Прибалтики. В связи с этим я бы хотел, чтобы вы прокомментировали нынешнюю военную ситуацию в Прибалтике. Имеет ли она, на ваш взгляд, корни в том, что происходило в 1941 году? И второй вопрос: какая цифра потерь в Великой Отечественной войне, на ваш взгляд, наиболее близка к истине?

АХРОМЕЕВ. Во-первых, сразу должен вам сказать, что, по-моему, военной ситуации в Прибалтике нет. В Прибалтике ситуация такая же, как и во всей стране. Имеется социальное напряжение, если говорить коротко. Главная, но не единственная ее причина, скажем, в Литве, заключается в том, что Верховный Совет этой республики отменил Конституцию и законы СССР на своей территории. Однако отменены формально, фактически-то они действуют.

Таким образом, пришли в противоречие союзные и республиканские законы. Армия живет по союзным законам, республика пытается жить только по своим, республиканским. Идет, что называется, война законов. А это порождает всплески социальной напряженности, чувство страха, а иногда и вооруженные вспышки. В Литве эти процессы идут в более острой форме, в Латвии и Эстонии — мягче. Порождено ли это довоенным периодом? Конечно. Спор-то ведь идет о том, как в 1940 году эти республики вошли в состав Советского Союза. Одни говорят — на законной основе. Я тоже придерживаюсь такой точки зрения. Другие утверждают, что не законно. Спор на эту тему, безусловно, также добавляет масла в огонь.

Наверное, о численности потерь в Великую Отечественную войну будут спрашивать и другие журналисты. Главное, о чем бы я хотел вам доложить сейчас, — это то, что никто никаких потерь не пытается скрывать. Ну какой смысл это делать? А теперь о самих потерях. Что я о них знаю? Наверное, не в полном объеме. Потому что потери среди гражданского населения — не в компетенции министерства обороны. Мы их не рассматриваем и не изучаем. Поэтому я могу назвать только общую цифру потерь, всем известную. А вот по военным потерям могу сказать подробнее.

Если считать всех погибших, то есть военнослужащих и партизан, не вернувшихся домой с войны, то будет 8 миллионов 668 тысяч 400 человек. Повторяю: 8 миллионов 668 тысяч 400 человек. Из них в 1941 году, который является предметом нашего рассмотрения, — 3 миллиона 138 тысяч. Страшная цифра. За каких-то шесть месяцев, а это лишь одна восьмая всей войны, погибло более 30 процентов тех, кто не вернулся с фронтов. Вторая половина 1941-го и 1 942 год были самыми тяжелыми по числу жертв. Если говорить о пленных, то всего за время войны пропало без вести и попало в плен 3 миллиона 396 тысяч 400 человек. Запишите пожалуйста: 3 миллиона 396 тысяч 400 человек. То есть почти половина. А вторая половина погибла в плену.

У меня есть также данные по каждой крупной операции. Откуда они? В бытность начальником Генерального штаба у нас была создана группа работников, которая изучала этот вопрос весьма подробно и тщательно. Притом, рассматривала каждую операцию отдельно. Эта группа работает до сих пор, уже три года. Так что эти цифры на сегодняшний день объективные. Но утверждать, что они абсолютно достоверны, не могу, так как работа по уточнению продолжается.

До 1991 года мы исходили из другой цифры. Считалось, что в сорок первом году потери составляли 2,5 миллиона человек. А цифру 3 миллиона 138 тысяч я получил буквально позавчера. Происходят изменения, уточнения. Некоторые входили в общее потери, но в какой именно операции они погибли, было неизвестно. Выясняем неточности, перерасчитываем — по более совершенной методике. Поэтому настойчивые утверждения о том, что кто-то кого-то обманывает, неправильны. Дай Бог, как говорится, чтобы это делалось по недомыслию. Но мне представляется, что все куда более глубже, я не могу не видеть здесь определенных политических целей.

Такая вот ситуация с военными потерями. Более подробно на эту тему я готов беседовать с каждым из вас индивидуально. Что касается других потерь, в частности, среди мирного населения, то статистическое управление, которое занимается этой проблемой, называет следующую цифру — около 19 миллионов. Таким образом, всего погибло 27 миллионов человек.

РАДИО И ТЕЛЕВИДЕНИЕ АВСТРИИ. Недавно, в четвертом номере «Военно-исторического журнала» за этот год, вы назвали генерал-полковника Волкогонова антикоммунистом. Считаете ли вы, что только коммунист может правильно и справедливо оценивать историю войны?

АХРОМЕЕВ. Действительно, в четвертом номере военно-исторического журнала я назвал генерала Волкогонова антикоммунистом. Но не за то, что мне не нравится Волкогонов, а за то, что он искажает историческую действительность. В данном случае спор у меня с Волкогоновым идет о том, как правильно оценивать предвоенный период, что он из себя представляет. Мы с ним придерживаемся прямо противоположных позиций. Сегодня в Советском Союзе слово «антикоммунист» не является ругательным. Я — коммунист, а он — антикоммунист. Я — антикапиталист, а он — не знаю, кто: защитник капитализма или нет. Это не более чем обычная констатация факта. И идейный спор.

Меня не только критикуют, но и откровенно ругают за то, что я называю его перевертышем. Но слово «перевертыш» — это тоже констатация факта. До недавнего времени Волкогонов защищал советский строй, коммунистические идеалы вместе со мной. И вдруг — резкий поворот в поведении. Причем, без всяких объяснений. Пусть скажет, почему он изменил военной присяге. Почему он занял такую позицию, что его привело к этому? Мало того, он ведь был главным идеологом Вооруженных Сил СССР, коммунистом номер один в армии и на флоте. Если уж на то пошло, то и меня учил быть преданным Коммунистической партии. Более того, надзирал, контролировал, прочно ли я усваивал политику КПСС, решения ее съездов. От его мнения, насколько генералы и офицеры были преданы делу партии, зависело их дальнейшее продвижение по службе. Такая у него была должность в Главпуре. И вот неожиданная метаморфоза. Генерал-полковничье звание, ордена, степень доктора наук, многочисленные книги о советском патриотизме, обеспеченный быт — ведь это все давалось в награду за верное служение партии. Тогда надо иметь мужество отказаться от всего этого. У меня часто возникает вопрос: неужели он тайно ненавидел то, о чем с таким воодушевлением говорил на служебных совещаниях, писал в своих книгах, вещал с телеэкрана в передачах «Служу Советскому Союзу!»? Если это так, то его положение незавидное.

ГАЗЕТА «СОВЕТСКАЯ ТОРГОВЛЯ». Сергей Федорович, я участник войны с 1941 года. Меня очень волнует вопрос: до каких пор у нас будет существовать формулировка «пропавший без вести»?

АХРОМЕЕВ. Ваш вопрос справедливый — это очень горькая формулировка. Пропавших без вести немало. Так называют тех, кто пошел на войну, погиб, наверное, но неизвестно, при каких обстоятельствах. Нет очевидцев, что с этими людьми случилось. Нет свидетелей гибели.

Сейчас эти люди для нас равны: и пропавшие без вести, и погибшие на глазах однополчан. Все они были защитниками Родины, вместе ушли на фронт и вместе воевали. На фронте было немало случаев, когда приходилось умирать в одиночку, в безвестности. Это самая страшная смерть. Недаром в старину говорили, что на миру и смерть красна.

Лично я считаю, что нужно найти какую-то иную формулировку. Быть пропавшим без вести обидно. В большинстве случаев эти люди погибли за Родину. Но неизвестно, где и как. От этого их подвиг не становится менее ярким.

ГАЗЕТА «ЛИБЕРАСЬОН» (Испания). Мой вопрос не связан напрямую со второй мировой войной, но к военным делам он тоже имеет отношение. Перед отъездом в США Борис Ельцин сказал, что механизм приведения в действие ядер-ной кнопки остается прежним. Но без разрешения России нажимать кнопку нельзя. Я хотел узнать: что-то изменилось в механизме нажатия ядерной кнопки? Если да, то что именно?

АХРОМЕЕВ. Я не имею никакого общения с Борисом Ельциным и потому не могу отвечать за его слова. А механизм применения ядерной кнопки, так же, как и в любом другом ядерном государстве, определен законом об использовании ядерного оружия.

ГАЗЕТА «ЛИБЕРАСЬОН» (Испания). Из заявления господина Ельцина вытекает, что Горбачев не может отдать указание о ядерном ударе без согласия президента России. Получается, что в СССР два хозяина ядерной кнопки? Не чревато ли это серьезной опасностью для мирового общества?

АХРОМЕЕВ. Я ответил на ваш первый вопрос, но, повторяю, комментировать заявление Ельцина не могу, потому что я не имею с ним никакого общения.

ЖУРНАЛ «ТАЙМ» (Англия). Вы сказали, что в 1941 году Сталин игнорировал послания своих военных атташе и разведчиков, а также советы высшего военного руководства страны. Сейчас вы являетесь советником президента СССР. Давали ли вы какие-нибудь консультации Горбачеву при проведении маневров в январе этого года? В полной ли мере представлял господин Горбачев, что в конце концов произошло в Вильнюсе?

АХРОМЕЕВ. Простите, я не понял вашего вопроса. О каком январе вы говорите?

ЖУРНАЛ «ТАЙМ». О 13 января этого года. Когда в Вильнюсе погибло 13 человек. Пожалуйста, если вы можете с нами поделиться, то расскажите, какие советы вы давали господину Горбачеву, если их вообще давали. Насколько полно он владел обстановкой, касающейся событий в Вильнюсе?

АХРОМЕЕВ. Я думаю, что ответ на ваш вопрос содержится в недавно опубликованном сообщении Прокуратуры СССР о ходе следствия по поводу событий в Вильнюсе. Там генеральный проку-pop четко сказал, что Горбачев не знал об обострении ситуации. ^1 он действительно не знал. В Вильнюсе решение приняло местное командование. Ситуация сложилась таким образом, что огонь был уже открыт, когда командование решило применить воинское подразделение.

«ГАЗЕТА ДЛЯ ВСЕХ». Сначала реплика. Речь шла о Волкогонове, о том, что он изменил свои взгляды. Дело в том, что у нас сейчас все общество изменило свои взгляды. Мы все меняем свои взгляды под влиянием тотальной переоценки ценностей. А теперь два моих вопроса.

Первый вопрос — о судьбе Тухачевского. Были выдвинуты две версии. Первая — Тухачевский стал жертвой провокации со стороны немецкого командования. Вторая — со стороны нашего великого кормчего. Каков ваш взгляд на эти версии?

Второй вопрос у меня чисто философский. Я бы даже назвал его глобальным. Вы человек с большим опытом — военным, житейским. Задумывались ли вы над проблемой диктатора и толпы, вождя и народа?

Почему все-таки диктаторы приходят к власти? Примеров можно привести сколько угодно. Особенно в последнее время.

АХРОМЕЕВ. Я не назвал бы ваш последний вопрос философским. По-моему, он вполне конкретный. Однако давайте по порядку.

Сразу хочу оговориться: я не против того, что в обществе сейчас происходит переоценка ценностей, люди занимают иные политические-позиции. Я считаю это совершенно нормальным. Например, в Верховном Совете СССР я прекрасно отношусь ко многим народным депутатам, не разделяющим коммунистическую идеологию, активно сотрудничаю с парламентариями, которые никогда не состояли в партии. И я совсем не обвиняю никого, наоборот, уважаю инакомыслящих за их позицию, за их твердость, за то, что они не меняют своих убеждений под влиянием конъюнктуры. Но мне абсолютно непонятно поведение того же Волкогонова, который, обладая бойким пером, двадцать лет пел осанну партии и советской власти, написал десятки книг на эту тему, заработав на этом все, что только возможно в наших условиях, включая ученые звания и хорошее материальное обеспечение, и вдруг переметнулся в лагерь противников коммунистической системы. Ладно, Волкогонов решил податься в ряды перебежчиков — в конце концов, это дело его нравственного выбора. Но ты хоть объясни, почему уходишь, откройся тем, кто с тобой всю жизнь прослужил, скажи, набравшись мужества: я прозрел, вся прошлая жизнь была ошибкой, сейчас я считаю, что надр действовать так-то и так-то. А он начал проповедовать другую философию, даже не хлопнув дверью. Вот этого я не понимаю. Надо же быть в конце концов мужчиной.

В отношении Тухачевского. Мнение, конечно, сугубо личное. Здесь, по-моему, самым затей-левым образом переплелись обе версии, которые вы назвали. Сталин издавна не любил Тухачевского. Еще со времен гражданской войны. В 1919 году Сталин был членом реввоенсовета Южного фронта, а в январе 1920 года Тухачевского назначили командующим этим фронтом. Ему было тогда 26 лет. Началась советско-польская война. Тухачевского назначают командующим Западным фронтом, а Сталина — всего лишь членом реввоенсовета Юго-западного фронта. Общеизвестны трения между этими фронтами, неудача Тухачевского под Варшавой, связанная с тем, что Сталин с Ворошиловым повернули на Львов. Взаимных упреков и обвинений было предостаточно.

Но, благодаря Ленину, до открытой конфронтации дело не доходило. Тухачевский после гражданской войны занял видное место в армии. Однако неприязнь между ним и Сталиным сохранялась. Когда начались массовые репрессии, то, наверное, Тухачевский был на прицеле. Кстати, он сам давал повод. Я не утверждаю, что Тухачевский учинял какие-то заговоры, а вот то, что свойственная ему прямота сослужила в итоге плохую службу, — это бесспорно. Тухачевский, например, во всеуслышание заявил: Ворошилов — слабый нарком обороны, он не годится для того, чтобы занимать этот высокий пост в государстве. Подобные разговоры еще больше усложняли его положение, поскольку, кроме давней неприязни со стороны Сталина, Тухачевский приобрел противника и в лице Ворошилова, которому, безусловно, было известно, что думает и говорит о нем его заместитель. Ну а когда Сталину подбросили материалы на Тухачевского через Прагу, то они оказались, как говорится, к самому времени. Политически эти материалы Сталину были очень нужны, и он не преминул ими воспользоваться. По-моему, произошло так.

Теперь о закономерностях прихода диктатур к власти. Это хорошо можно проиллюстрировать на примере Гитлера. Он поднялся на гребне всеобщего недовольства жизнью в период экономической разрухи, вялости правительства кайзеровской Германии. Вот причины, порождающие приход диктатур к власти. Устранение этих причин и есть устранение опасности диктатур.

РАДИО И ТЕЛЕВИДЕНИЕ АВСТРИИ. Уважаемый маршал, простите меня, что я хочу еще раз возвратиться к вопросу о Волкогонове. На заседании главной редакционной комиссии маршал Язов упрекал Волкогонова, я цитирую: «С ненавистью к Сталину написана первая глава». Мой вопрос: что, в военных кругах вообще не разрешается выражать нелюбовь к Сталину?

АХРОМЕЕВ. Благодарю вас за интерес к этой теме, но я из приведенной фразы маршала Язова такого вывода, как вы, не делал бы. Сталин очень противоречивая натура. Я давно собираюсь написать о нем — по-своему, но, откровенно говоря, не хватает времени, чтобы сесть за эту работу. Для ее завершения, наверное, и жизни не хватит.

Думаю, никто не будет отрицать, что Сталин принес огромные бедствия советскому народу, что он диктатор. Его действия против собственной партии, против собственных товарищей никаким иным словом, кроме как «преступление», не назовешь. Но наряду с этим бесспорным утверждением разве можно отрицать, что имя Сталина навсегда вошло в историю нашей страны, что с ним связаны многие выдающиеся победы нашего народа? Я, например, глубоко убежден в том, что Сталин добился крупных военно-дипломатических успехов. Вспомним: около двадцати лет формировалась антисоветская коалиция в предвоенный период. Казалось бы, нигде никакого зазора, никакой трещинки. А в сорок первом на нашей стороне выступили Черчилль и Рузвельт. Антисоветская коалиция была расколота. На стороне Гитлера остался только Муссолини. Разве это не говорит о Сталине, как о выдающемся политике?

Еще пример из этого ряда. В годы войны прошли три международные конференции — в Тегеране, Ялте и Потсдаме. Разве результаты этих саммитов не свидетельствуют о силе военно-дипломатического таланта Сталина? Чтобы у вас не сложилось обо мне превратное впечатление, не буду превозносить способности Сталина, это сейчас немодно. Сразу попадаешь в разряд противников перестройки. Но истины ради должен отметить: подобных примеров можно привести немало и в области внутренней политики. Это если быть объективным до конца. К сожалению, объективности как раз и не хватает в первом томе истории Великой Отечественной войны. Впрочем, как и в политической биографии Сталина «Триумф и трагедия», написанной Волкогоновым. Хотя спору нет, его труд о Сталине очень серьезный. А вот исторической объективности в нем мало, и он от этого только теряет.

(Пресс-конференция продолжалась уже около часа, но время не ощущалось. Активность присутствующих в зале была невероятная. Как только Сергей Федорович заканчивал ответ, в рядах поднимался густой лес рук. Очередность желающих вступить в диалог с маршалом было трудно соблюдать. Некоторые журналисты выстраивались в очередь возле установленных в зале микрофонов. Дирижируя залом, ведущий уже несколько раз обращался с просьбой формулировать вопросы как можно короче, поскольку желающих их задать становилось все больше и больше).

ГАЗЕТА «ЛИТЕРАТУРНАЯ РОССИЯ». Сергей Федорович, скажите, где вы встретили войну? Как она началась для вас? Кем и когда вы ее закончили? И второй вопрос: не исключаете ли вы возможности нападения на Советский Союз в настоящее время? Или, по крайней мере, наличия военной угрозы для Советского Союза сегодня?

АХРОМЕЕВ. Ваши вопросы несколько разномастные, их довольно трудно совместить, ну да ничего. Я начал службу в 1940 году в Высшем военно-морском училище имени Фрунзе. Собирался стать моряком. Войну встретил в Либаве, куда приехал на практику после окончания первого курса. Воевать пришлось с первых дней. До конца сорок первого года находился на Ленинградском фронте. А потом судьба так повернулась, что моряка из меня не вышло. Присвоили мне звание лейтенанта и уже на Сталинградском фронте я стал командиром стрелковой роты. Войну закончил командиром батальона, капитаном, в Австрии.

В отношении угрозы новой войны. Видите ли, любое государство, имеющее свои интересы в мировом сообществе, независимо от степени военной напряженности, должно иметь вооруженные силы, соответствующие реальной мере опасности. За сорок лет — с 1 945-го по 1 985 год — мы и Запад сделали немало для того, чтобы усилить военное противоборство, которое обеим сторонам обошлось весьма дорого. Я считаю, что сегодня непосредственной угрозы войны для Советского Союза нет, как нет ее для любого другого крупного государства — США, Великобритании, Франции, Германии. Это касается не только европейских, но и азиатских стран. Непосредственной угрозы войны сейчас нет, она отодвинута. Но военная опасность существует. Я настолько часто об этом говорил, откуда она исходит, что мне не хотелось бы еще раз сегодня это повторять.

ЖУРНАЛ «ИЗВЕСТИЯ ЦК КПСС». Сергей Федорович, у меня тоже два вопроса. Здесь касались роли Сталина в годы Великой Отечественной войны. А как вам видится роль КПСС, высшего партийного руководства, тех коммунистов, которых приходилось видеть на фронте? Второй вопрос скорее частный: роль Ленинграда в Великой Отечественной войне. Разделяете ли вы ту точку зрения, что, если бы пал Ленинград, не устояла бы и Москва, и, возможно, итоги войны были бы иными?

АХРОМЕЕВ. Во-первых, я считаю, что Коммунистическая партия Советского Союза, или, как она тогда называлась, Всесоюзная Коммунистическая партия большевиков, достойно выполнила свой долг перед народом и доблестно защитила страну. Если говорить о потерях, то из тех трех миллионов человек, погибших в первые полгода войны, полмиллиона были коммунистами. А всего из восьми миллионов погибших в партии состояли 2 миллиона 300 тысяч человек. Почти каждый третий.

Я сам вступил в партию в 1942 году на Ленинградском фронте, будучи командиром стрелковой роты. Не для того, чтобы куда-то уйти на штабную или тыловую работу, а чтобы оставаться на передовой, чтобы мне больше верили солдаты и сержанты.

Если говорить о роли крупных партийных руководителей, то она, несомненно, была велика. Возьмем, к примеру, Хрущева, Жданова, Булганина. Это ближайшие сподвижники Сталина, в войну они были членами военных советов решающих фронтов. Они — первые, кого я вспомнил. Хрущев, Жданов, Булганин, другие представители ЦК вели себя мужественно, смело. Все, что им положено было делать, как членам военных советов, они делали. Конечно, их нельзя отнести к числу полководцев, они не принимали каких-то крупных оперативно-стратегических решений, не управляли непосредственно боевыми действиями, да этого от них и не требовалось. Перед ними стояли другие задачи, и они с ними успешно справлялись.

Какие это задачи? Партийные представители в войсках помогали обеспечивать личный состав всем необходимым, поддерживали должное политико-моральное состояние, повышали боевой дух людей, проявляли о них повседневную заботу. Вот сейчас о Жданове всякое пишут. А я, между прочим, его лично в окопах видел. Правда, один только раз, но ведь Ленинградский фронт большой был, до каждого командира стрелковой роты не доберешься.

О роли Ленинграда в войне. У немцев на советско-германском театре боевых действий было три крупнейших группировки войск — Ленинградская, Московская и Южная. Если бы Ленинград пал, то освободилась бы миллионная группировка вражеских войск. Ленинградский фронт — это не только город Ленинград, это Кронштадт, Ораниенбаум, где на пятачке мне пришлось воевать, это Карельский перешеек, Синявино, Тихвин, район Новгорода. Рухнула бы гигантская линия обороны. Прорвав ее, немцы хлынули бы с севера за Москву на восток. Положение сложилось бы уже не просто критическое, а скорее катастрофическое. Роль Ленинграда, на мой взгляд, должным образом еще не оценена. Именно его военно-стратегическая роль. То, что сделали ленинградцы, — это поистине величайший подвиг. Они отстояли не только свой город, они отстояли всю страну. Вместе с народом, конечно. Поэтому нет большего цинизма и глумления, чем утверждать, как это делают некоторые публицисты, что необходимости в обороне Ленинграда не было. Что такое Ленинград? — вопрошают иные поборники общечеловеческих ценностей. — Горы камней. Так стоило ли из-за каких-то камней жертвовать столькими жизнями? Вот вам ярчайший образчик неисторического подхода.

МОСКОВСКОЕ РАДИО. У меня вопрос к вам как к советнику президента. Есть ли у вас расхождения с президентом по военным вопросам? Если есть, то в чем их суть, в чем они заключаются?

(Вопрос показался ведущему настолько неожиданным и щекотливым, что он, пытаясь сгладить его остроту, вслух пошутил: «Да, Сергей Федорович, кажется, это на засыпку…»)

АХРОМЕЕВ. А почему на засыпку? Нормальный и вполне закономерный вопрос. Я таких двух человек не знаю, у которых не было бы расхождений. И у меня с президентом есть расхождения. Только у меня с ним разное положение. Я советник, а он президент. Я могу советовать, могу убеждать его, а решения принимает он. И, кстати, нести за них ответственность. Как вы догадываетесь, у советника сложная работа, но у президента гораздо сложнее.

НЕЗАВИСИМЫЙ ЖУРНАЛИСТ САФОНОВ. Сергей Федорович, вы человек военный, и потому ответить на мой вопрос вам не составит труда. Во многих странах существует порядок, по которому юноши-призывники могут проходить военную службу в армиях других государств. Ну, например, парни из Австрии могут служить в Германии. Или, предположим. юноши из Канады — в войсках Англии и США. Практикуется ли такое у нас? На мой взгляд, это полезное дело, поскольку такой обмен способствовал бы развитию контактов между нашими военными и вооруженными силами других стран.

АХРОМЕЕВ. Товарищ Сафонов, извините мен. я, ради Бога, но, к моему стыду, мне неизвестен порядок, о котором вы говорите. Чтобы канадские юноши служили в британской армии? Не знаю, не знаю… безусловно, бывают случаи, правда, не совсем уж часто, когда курсанты военных училищ или слушатели академий направляются в зарубежные страны на стажировку — в аналогичные учебные заведения. А чтобы служить — таких случаев не припомню! Не о наемниках же, надеюсь, идет речь? Ведь человек дает присягу служить своей родине, в каком же качестве он поедет в чужую страну? Переприсягнет? Но у военных не принято дважды принимать присягу. Мне это не понятно, я бы, например, не поехал.

Иное дело — стажировки. В армии стран — участниц Варшавского договора наши роты уходили иногда на две-три недели. Жили в их казармах, вместе учились, отрабатывали боевое взаимодействие, участвовали в спортивных состязаниях. Но это, безусловно, нельзя считать военной службой в пользу какого-то иностранного государства. Служба для военного человека, по-моему, дело принципа. А он во все времена для честных людей был один: кому присягал, тому и служу.

ТЕЛЕКАНАЛ СИ-БИ-СИ (Канада). Реформа экономики год-полтора назад у вас была представлена таким образом, что это ключ перестройки. Но, похоже, она идет очень медленно, во всяком случае, результатов не видно. Как вы относитесь к этому сегодня?

АХРОМЕЕВ. Здесь я откровенно должен вам сказать, что это выходит за рамки моей компетенции. Вы задали чисто экономический вопрос, хотя, конечно, в какой-то степени его можно считать и военным. Но я не экономист, и поэтому не берусь компетентно ответить на ваш вопрос. Не хотелось бы дилетантскими рассуждениями вводить вас в заблуждение.

ЖУРНАЛ «ТАЙМ». Давайте все же вернемся к генералу Волкогонову. 17 марта в Москве был митинг, на котором звучали определенные нападки в адрес этого человека. Притом не в плане осмысления им истории, а политических и идеологических взглядов. Пожалуйста, прокомментируйте этот вопрос. И второй момент. Вы говорите, что в довоенные годы в СССР в основном был построен социализм. Вы назвали себя антикапиталистом. Но, насколько мне известно, многие депутаты Верховного Совета уже не верят в социализм. Как вы это прокомментируете?

АХРОМЕЕВ. Прокомментирую, разумеется. Вы говорите, что 17 марта на коммунистическом митинге генерал Волкогонов был подвергнут нападкам как политик, а не как историк-исследователь. Что я могу по этому поводу сказать? Только то, что если кто не хочет нападок, пусть не лезет в политику. Я тоже имел несчастье в нее втянуться, и теперь вот получаю каждый день удары — притом со всех сторон. Однако вы у меня не спрашиваете: а почему на вас, Ахромеев, так интенсивно нападают, почему мое имя с завидным постоянством полощут в печати? Если занимаешься политической борьбой, значит, должен уметь дать сдачи. Поэтому я не вижу ничего особенного в том, что политические оппоненты нападают на Волкогонова. Это — нормальное состояние для всякого политика. Однако его вы почему-то выделяете и, как мне представляется, даже защищаете. Вот я задал вам вопрос о себе. Правда, ответа добиваться не буду.

Теперь относительно того, что многие депутаты не верят в социализм. Хочу еще раз обратить ваше внимание на следующее обстоятельство: я ведь свое мнение высказываю, свою позицию излагаю. Конечно, многие утратили эту веру. Первым среди них я бы назвал Бориса Николаевича Ельцина. Российский президент ведь был секретарем ЦК КПСС, кандидатом в члены Политбюро. А сейчас вот открыто говорит, что не верит в социализм и коммунизм и считает неправильным все, что делали коммунисты. И не только один Ельцин на старости лет вдруг «прозрел». Есть и другие. Их, кстати, не так уж и мало. Но вы-то обращаетесь ко мне, и я вам отвечаю: я глубоко убежден в том, что в двадцатые-тридцатые годы у нас были построены основы социализма, и мое поколение защищало их в годы Великой Отечественной войны. И, как имеете возможность убедиться, защитило. Другое дело, что они были деформированы, а нередко и извращены сталинизмом. Ущерб был нанесен крупный, за это нам приходится сейчас расплачиваться.

ИНФОРМАЦИОННАЯ СЛУЖБА СОВЕТСКИХ ПРОФСОЮЗОВ. Сергей Федорович, не скрою, что ваш рассказ о том, как пишется сейчас история Великой Отечественной войны, вызывает достаточно серьезное беспокойство… Не будет ли снова создана заказная история войны? Из вашего объяснения следует, что вы, как советник президента, и маршал Язов, как министр обороны и руководитель главной редакционной комиссии, можете взять и своей властью отменить не понравившуюся вам трактовку целого тома. При всем моем уважении к вам, и вы, и маршал Язов — участники тех событий и, стало быть, ваше мнение не свободно от субъективности и даже, если хотите, предвзятости. Простите меня, это не в упрек вам сказано. Люди в силу определенных обстоятельств подвержены идеализации своего прошлого и того, что с ним связано. В связи с этим не разумнее было бы объявить конкурс на создание такого научного труда? Пускай ученые и группы ученых соперничают между собой. Стимулом могли бы стать хороший гонорар, солидная премия. И тогда лучший вариант получил бы признание народа.

АХРОМЕЕВ. Либо я не совсем четко изложил свою мысль, либо у вас сложилось неполное представление о моем ответе. Однако при любом варианте спасибо вам за поставленный вопрос, он поможет нам устранить недоразумение. Хуже было бы, если бы оно осталось.

Так вот, решение о первом томе истории войны принималось не Язовым и не Ахромеевым. Кстати, Язов выступает не в качестве министра обороны, а в качестве председателя главной редакционной комиссии, назначенного государством. И я являюсь заместителем председателя комиссии отнюдь не как советник президента, а как Маршал Советского Союза и участник войны. Никакого отношения к советничеству это не имеет. Не нами двумя принималось решение об оценке представленной рукописи. В его выработке принимали участие все члены комиссии. А я уже говорил, что их около 50 человек — ученых, общественных деятелей, политиков. И, прежде чем прийти к окончательному заключению, дали год на доработку спорных мест. По — моему, все делалось демократично.

А теперь относительно высказанного предложения объявить конкурс на написание десятитомника. Но ведь это колоссальнейший труд, он не по плечу не только одному человеку, но даже и иному ^коллективу. Притом издание рассчитано на десять лет. Небольшая группа ученых этот труд не вытянет. С подобной задачей может справиться только большой творческий коллектив. Я считаю, что в данном случае метод принят правильный.

ИНФОРМАЦИОННОЕ АГЕНТСТВО «ИНТЕРФАКС». Сергей Федорович, во вступительном слове вы сами как бы поставили вопрос, на который хотелось бы услышать ответ. Как увязывается 1941 год с нынешним, 1991-м? Следует ли это понимать так, что вы проводите аналогию с тем, как Сталин выслушивал советы военных в 1941-м году?

АХРОМЕЕВ. Первый вопрос я бы принял без оговорок. А вот что касается второго, то я оставлю его на вашей совести. Какую аналогию я провожу? В 1941-м году возникла опасность самого существования Союза Советских Социалистических Республик. Сегодня тоже налицо опасность его существования как социалистического федеративного советского государства. Вот какую аналогию я провожу. Да, сегодня совершенно иная ситуация, совершенно иная обстановка, но тем не менее угроза, будет ли существовать наша страна, — наяву. Она ныне такая же, что и в сорок первом.

ИНФОРМАЦИОННОЕ АГЕНТСТВО «КИОДО ЦУСИН» (Япония). Как вам известно, переговоры по стратегическим наступательным вооружениям затягиваются, и это мешает определить конкретную дату советско-американской встречи на высшем уровне. Что, по вашему мнению, является причиной этого, какие конкретные причины мешают? И второй вопрос. В конце второй мировой войны, несмотря на то, что по международному праву запрещалось расширение территории, к сожалению, Советский Союз оккупировал некоторые территории Японии. Считаете ли вы это ошибкой Сталина?

АХРОМЕЕВ. Первый ваш вопрос не по теме пресс-конференции, но я могу вам сказать, что остался один-единственный вопрос, если его можно считать таковым, в проблеме стратегических наступательных вооружений Советского Союза и Соединенных Штатов. И хотя по нему есть разногласия, договоренность должна быть достигнута. Нужна добрая воля с обеих сторон. А вот ее, к сожалению, пока нет. Думаю, что она все-таки проявится, ибо в конце концов перевесит общая заинтересованность обоих государств в успешном завершении переговоров. Полагаю, это произойдет уже скоро. В какой именно вопрос уперлись переговоры? Дело в том, что ни американская, ни советская сторона его не называет. Говорят общо, в целом, а конкретно — ни-ни. Что касается проблемы Курильских островов, то я придерживаюсь той позиции, которую занимает Советское правительство. И всегда ее придерживался.

ИНФОРМАЦИОННОЕ АГЕНТСТВО ПАП (Польша). У меня вопрос о Советской Армии. Ваши военные силы до сих пор принимают участие в межнациональных конфликтах. Считаете ли вы, что снижение имиджа Советской Армии связано с этим обстоятельством?

АХРОМЕЕВ. Нет, не считаю. И, вообще, мне кажется, что падения имиджа Советских Вооруженных Сил в глазах нашего народа нет. Большинство советских людей как уважало свою армию, так и уважает, как понимало ее необходимость, так и сейчас понимает. Дело в другом — в политической борьбе, которая сейчас идет в стране.

В том виде, в котором она сейчас есть, армия вполне устраивает политические интересы одних сил и абсолютно не устраивает других. Поэтому последние столь рьяно и выступают против армии. Вот в чем, на мой взгляд, главная причина.

Относительно участия армии в погашении межнациональных конфликтов я должен сказать следующее: во всех горячих точках, кроме Вильнюса, Вооруженные Силы СССР использовались по решению Верховного Совета СССР и президента СССР. А для армии это высшие органы власти, которым она подчинена и волю которых обязана выполнять.

«НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА». Вы неоднократно сегодня говорили о том, что в нашем обществе существует немало различных сил, которые стремятся использовать спорные предвоенные события в своих политических целях. Не могли бы вы вкратце охарактеризовать эти политические силы? Относите ли вы себя, а также группу генеральных инспекторов и вообще высшее военное руководство к таким политическим силам?

АХРОМЕЕВ. К каким?

«НЕЗАВИСИМАЯ ГАЗЕТА». Которые пытаются использовать предвоенные события в своих нынешних политических целях. И второе. Вы только что сказали, что в 1941 году создалась и сейчас тоже возникла угроза существованию СССР как социалистического государства. Как нам спастись? Как в 1941 году?

АХРОМЕЕВ. Этот вопрос выходит за пределы сегодняшнего разговора и не является моей прерогативой. Спасение страны — дело Верховного Совета, Съезда, президента СССР, а также Верховных Советов союзных республик. Они за это отвечают. И пока народ им верит, они обязаны выводить его на путь истинный. С них мы должны за это спрашивать. Вы — гражданин, и я — гражданин. Мы здесь с вами абсолютно равны.

А теперь о политических силах. Я откровенно скажу: они сейчас борются за власть. Их наличие не вызывает у меня никаких сомнений — страна-то ведь стала многопартийной. И если бы борьба шла конституционным путем, путем выборов, то никаких проблем не было бы. Но когда с трибуны заявляют: президента долой, а власть передать Совету Федерации, то это не что иное, как призывы к государственному перевороту. Как к ним относятся вооруженные силы, которые по своей природе являются защитниками конституционного строя и самой Конституции? Конечно же, отрицательно. Вот где корни разного отношения политических сил к армии. Я не хочу сказать, что вооруженные силы занимают какую-то особую политическую позицию, нет. Но они являются орудием существующего государства, существующей государственной власти. Те, кто законно избран — а это высшие органы власти и первые лица государства, — руководят вооруженными силами в соответствии со своими правами, представленными законом.

ИНФОРМАЦИОННОЕ АГЕНТСТВО ЭФЭ (Испания). Господин маршал, в ответе японскому коллеге по поводу северных территорий вы сослались на позицию нынешнего советского правительства.

Я бы хотел поставить вопрос шире и исключительно в историческом плане. Как вы знаете, Ленин говорил, что только тот мир долговечен, который строится на принципе: без аннексий и контрибуций. Советский Союз во второй мировой войне отличился тем, что получил наибольшие аннексии. Как вы считаете, это было правильным и справедливым решением Сталина, это тоже проявление его дипломатических талантов?

АХРОМЕЕВ. В смысле проявления дипломатических талантов — это верно. Другой вопрос, на какие цели эти таланты были направлены. Я с вами не согласен, что Советский Союз получил наибольшие аннексии. В большинстве случаев были восстановлены исторические границы — только и всего. Это, в частности, касается Западной Украины и Западной Белоруссии, Молдавии, республик Прибалтики. Если вы имеете в виду Калининградскую область, то да, здесь вопрос особый. Эта область — немецкая. Но не мы нападали на Германию, не немцы потеряли 27 миллионов человек в войне. Пруссия была цитаделью, которая угрожала России много столетий. Вопрос о бывшем Кенигсберге между нами и Германией решен давно, подписан договор, упразднивший имеющиеся противоречия. Да и германская сторона, насколько мне- известно, считает этот вопрос исчерпанным. Территориальный спор имеет место лишь с Японией по поводу островов Курильской гряды. Но и здесь нельзя не учитывать наличия самых разных факторов, в том числе исторического, а не только политического, как это упрощенно пытаются представить некоторые оппоненты.

СОВЕТСКОЕ ИНОВЕЩАНИЕ. Сергей Федорович, у меня вопрос, который как бы обобщает все здесь сказанное, а также возвращает к современности. Вы вполне Справедливо утверждаете, и эту точку зрения разделяют военные историки, что одним из факторов победы в Великой Отечественной войне было морально-политическое единство, неотъемлемой частью которого являлось единство армии и народа, доверие народа к своей армии. Мне кажется, что в наше время, и результаты последних российских выборов это показали, единство оказалось нарушенным. В основном армия высказалась против кандидатов от КПСС. А ведь почти все офицеры — это члены партии. Не кажется ли вам, что средством восстановления доверия народа к армии в наше время могла бы стать ее департизация?

АХРОМЕЕВ. Частично этот вопрос я уже осветил, отвечая корреспонденту «Независимой газеты». Сейчас, пожалуй, лишь уточню: вооруженные силы уважают любое решение народа, лишь бы оно было произведено демократическим путем.

У нас сейчас союзные органы, в которых большинство принадлежит коммунистам. Эти властные структура, а также президент, руководят вооруженными силами. Будут новые выборы, случится что-то другое — вооруженные силы подчинятся воле народа, будут действовать под руководством новых высших органов власти, независимо от того, чье там будет партийное большинство.

Глава 4

НЕПРОИЗНЕСЕННЫЕ РЕЧИ

Снова обратимся к тайне смерти Ахромеева.

Что же это за таинственные бумаги, над которыми маршал работал 23 августа и, как показали сотрудницы его секретариата следствию, всякий раз, когда кто-либо заходил в кабинет, включая их, прикрывал чистыми листами? Такой осторожности за ним раньше не наблюдалось.

В январе \992 года эти документы были обнародованы дочерьми маршала — Натальей и Татьяной Ахромеевыми.

Они обратили внимание на то, что ни в дни августовских событий, ни сразу после них имя их отца не упоминалось в связи с ГКЧП. Действительно, имели место лишь неуверенные предположения, основанные на невзначай оброненных словах тогдашнего генерального прокурора СССР Трубина.

Ясность в этот вопрос решил внести сам Ахромеев. По свидетельству дочерей, он намеревался публично заявить о своей причастности к ГКЧП на сессии Верховного Совета СССР, которая открывалась 26 августа. Черновой вариант заявления им был подготовлен вечером 23 августа, накануне трагической гибели в Кремле. Именно над этим документом и работал маршал, пряча его от посторонних глаз.

По словам дочерей Ахромеева, у них есть своя собственная версия гибели отца. Однако версией этой они с журналистами пока не поделились. Единственное, что они постоянно подчеркивают, — отцу никогда не были присущи малодушие и боязнь ответственности за свои поступки. В качестве еще одного подтверждения этому они приводят его решение выступить на сессии. Выступить б тот момент, когда вся пресса истерично клеймила гэкачепистов как «мракобесов, фашистов и подонков».

При тщательном анализе стилистики заявлений Натальи и Татьяны Ахромеевых, их интервью журналистам, бросается в глаза одна закономерность, свойственная публичным выступлениям дочерей маршала: в них нет слова «самоубийство». Дочери говорят о «трагической гибели в Кремле».

Уходя на работу в день своей смерти, отец показал на подготовленные к сессии тексты и сказал, что обязан на ней выступить, поскольку никакому другому депутату со сходными взглядами слова не предоставят. На чем основывалось это его убеждение, дочери не выясняли. Они считают, что выступать он собирался не в оправдание, не в надежде на снисхождение. По их мнению, отец ясно дал им понять, что трибуна сессии нужна ему исключительно для обнародования своей точки зрения на происшедшее.

Дочери рассказали также, что отец не был близко знаком со всеми членами ГКЧП, но о тех, кого он знал, отзывался высоко. А Дмитрия Тимофеевича Язова называл своим товарищем и считал на редкость сильным и честным человеком. К сотрудничеству с ГКЧП отца никто не принуждал и даже никто не приглашал. Он принял участие в его работе по собственной инициативе, хотя и не верил в успех затеянного.

Наталья и Татьяна Ахромеевы заявили, что в свой последний день отец сказал им: «Если бы 19 августа не прилетел из Сочи в Москву, я проклинал бы себя всю жизнь». Для него было важно именно участие в деле спасения страны — деле, пусть и заведомо обреченном, — ибо иного способа протеста против сокрушении СССР он не видел, а мириться с этим не мог.

Неспроста в одной из его тетрадей 21 августа появилась такая запись: «Пусть в истории хоть останется след — против гибели такого великого государства протестовали. А уж история оценит — кто прав, а кто виноват». Не потому ли именно по этой причине вокруг имени маршала устроен заговор молчания? Последний солдат империи принял мученическую смерть, и все делается для того, чтобы он не стал знаменем, символом святости и преданности Отечеству в новейшее время.

Истинную суть трагедии, разыгравшейся 24 августа 1991 года в служебном кабинете № 19-а корпуса № 1 московского Кремля, может быть, помогут понять вот эти два предсмертных документа.

Они из ряда тех, которые в большей степени принадлежат истории, и в меньшей — семье, поскольку сами уже стали частичкой истории.

Председателю Верховного Совета СССР

товарищу А. И. ЛУКЬЯНОВУ


Уважаемый Анатолий Иванович!

Прошу вас довести до сведения членов Верховного Совета СССР мою просьбу о снятии с меня полномочий члена Верховного Совета и народного депутата СССР по следующей причине.

С 6 по 19 августа я находился в отпуске в Сочи. О подготовке заговора группой Г. И. Янаев — Д. Т. Язов и других лиц мне ничего известно не было. В подготовке и осуществлении этого противоправного действия я никак не участвовал.

Однако во второй половине 19 августа я по собственной инициативе прибыл в Москву и с утра 20 до середины дня 21 августа в качестве советника Г. И. Янаева включился в работу по сбору обстановки и ее анализу.

Я приехал в Москву (хотя из Сочи меня никто не вызывал) и начал работать по сбору обстановки, хотя и был уверен заранее, что эта авантюра потерпит поражение. 20 августа в Москве я еще раз убедился в этом..

Такое решение я принял потому, что, начиная с середины 1990 года, был убежден, как убежден и сегодня, что наша страна идет к гибели. Вскоре она окажется расчлененной. Обычные выступления не помогали — я искал способ, как громко заявить об этом, и посчитал, что участие на заключительном этапе этой авантюры на вспомогательном участке даст мне возможность громко сказать о своей тревоге на Верховном Совете СССР и при ведении следствия. Остальные последствия для меня имеют второстепенное значение. Наверное, это звучит неубедительно, но это правда.

Если Верховный Совет СССР посчитает возможным, просил бы дать мне слово в течение 7–8 минут для более обстоятельного объяснения моих действий.

АХРОМЕЕВ 23 августа 1991 года

Это, так сказать, преамбула, объяснение необходимости выступить на собрании парламента.

Что же собирался сказать парламентариям маршал и герой все еще великой державы в конце ее безжалостного сокрушения — парадоксально, но факт! — этими же самыми парламентариями? Маршал и герой, защитивший страну в самой жестокой и кровопролитной из войн, которые когда-либо знала история, отчаянно дравшийся и победивший врага на самых трудных ее фронтах?

Давайте вместе прочитаем эту непроизнесенную речь.

«Уважаемый товарищ председатель!

Уважаемые товарищи народные депутаты!

Существо вопроса изложено в заявлении, которое зачитал А. И. Лукьянов. (Ахромеев предполагал, что Лукьянов огласит процитированную выше записку.) Исхожу из того, что, поскольку, по всей видимости, я буду находиться под следствием, а преступление — нарушение военной присяги мной совершено, независимо от того, какими мотивами я при этом руководствовался, обязанности члена Верховного Совета и народного депутата СССР с меня необходимо снять.

Я сегодня нахожусь в таком положении, что защищаться не могу. Моему решению включиться в преступную деятельность так называемого «Государственного комитета по чрезвычайному положению» правового оправдания нет. Можно объяснить только моральными мотивами, которыми я руководствовался. Иногда моральные мотивы даже у пожилого военного человека становятся определяющими.

Наверное, у каждого из нас есть свое понимание Отечества. У меня это понятие ассоциируется с великим единым национальным государством. Сегодня такое государство нами утрачено. Для меня утрачена Родина. И я не верю, что на основе отработанного Союзного договора, подготовленного и подписанного (а в нем не учтены пожелания Верховного Совета СССР) можно построить единый обновленный федеративный Советский Союз. Ведь недалек тот день, когда людям все станет безразличным. Что мы тогда будем делать?»

Как в воду глядел старый маршал. Время безразличия и апатии наступило очень быстро — и об этом свидетельствует вся наша сегодняшняя жизнь. Глубокая пропасть разверзлась между нынешними политиками и народом. Все говорят об отсутствии объединяющей идеи, которая сплачивала бы народ. Ощущение такое, что сам воздух, которым мы дышим, разрушается, дробится на частички и молекулы, само пространство, в котором мы движемся, расслаивается, а время рассекается на множество дробных отрезков. В 1993 году даже вооруженное противостояние представительной и исполнительной ветвей власти не отражало глубинных интересов большинства населения. Это была верхушечная борьба. Для основной массы населения, а тем более сельчан, пустым звуком были споры о том, должен ли президент иметь право распускать парламент, а парламент — отрешать президента от должности, кто должен назначать министров и кому должен подчиняться генеральный прокурор. Разочарованным в реформах людям куда ближе афоризм мудрого Дэн Сяопина: неважно, какого цвета кошка, лишь бы она ловила мышей.

Сбывается предвидение Ахромеева: равнодушие и апатия становятся нашими отличительными чертами, психологическими нормами. Как для отдельного человека, так и для населения в целом, как для отдельного чиновника, так и для всех форм общественной жизни. Все чаще люди задумываются: кто в этом повинен?

«Ведь если распадется государство, — предупреждал Ахромеев, — то первыми виновниками этого будут руководители, одной рукой подписывающие Союзный договор, а другой — ведущие дело к его официальному распаду.

Наверное, у каждого из нас есть понимание своего народа, сыновьями и дочерьми которого мы являемся. У меня понятие моего народа ассоциировалось с многомиллионным советским народом. Горько и страшно говорить, что теперь понятие «единый советский народ» тоже утрачено. Мы имеем много десятков больших и малых народов, противоречия и даже вражда между которыми все более нарастают.

И я не вижу возможности восстановить существовавшую ранее дружбу народов в новых условиях».

Горькое, отчаянное признание. Но — честное. И снова — прозорливое.

«Наверное, у каждого из нас есть свое понимание, какими должны быть защитники Родины — Вооруженные Силы страны. Смолоду я понимал, что они народу необходимы, народ их уважает, заботится о них, но предъявляет к ним большую требовательность. Теперь все наоборот. Вокруг Вооруженных Сил кипят страсти, их очерняют и травят. Одной из важных причин происшедшего на прошлой неделе является как раз то, как общество относится к Вооруженным Силам.

И мне даже трудно вообразить, что может быть с нашими Вооруженными Силами через некоторое время.

У меня складывается убеждение, что мы уже теряем Отечество, не создав на его месте ничего другого.

Но ведь в этих трех понятиях — государство, народ, вооруженные силы — для меня, как и для миллионов других людей, заключается смысл жизни. Выходит, что он теперь утрачивается.

Нужно же, наконец, по-настоящему задуматься над этим, опомниться и сохранить Родину, пока над ее живым телом идет противоборство враждующих сил.

Вот почему я пошел на такую крайнюю меру, как работа в аппарате так называемого «комитета» в течение полутора суток на заключительном этапе его действий, хотя никогда не верил в успех любого переворота в Советском Союзе. Не верил я и в этот заговор Янаев — Язов, видел, как он час от часа терпит крах.

Но. лично у меня сегодня появилась возможность громко сказать все, что я сейчас сказал. Многие из вас могут мне не поверить, искать в моих словах хитрость. Ее нет. Говорю чистую правду — как она есть.

Прошу снять с меня обязанности народного депутата СССР.

Я действовал лично сам, один человек, никем не руководил. Поэтому и ответ буду держать за свои слова сам. Окончательные выводы сделает следствие.

Благодарю за внимание».

Шляпы — долой! Обнажим и склоним головы перед памятью человека, для которого понятие чести, долга и самопожертвования были стержнем нравственной системы координат до последнего вздоха!

Бог судья тем, кто увидел в этой мученической смерти еще один пример агонии интеллектуально ограниченного, обманутого и духовно нищего псевдожречества. Древние мудрецы учили: народ, лишенный связи со своими мертвыми, не может быть подключен к высшим измерениям, где только и может быть сформировано понятие о подлинных целях и ценностях.

Глава 5

ЕЩЕ ОДНА НЕПРОИЗНЕСЕННАЯ РЕЧЬ

«Тяжело говорить о случившемся. Горько и больно сознавать ту правду сегодняшнего дня, от которой никому из нас уже не удастся спрятаться. В Москве танки. Уже погибли люди. Погибли в результате действий тех, которых уже нельзя назвать иначе как, экстремисты. В городе и стране крайне опасная обстановка. В Москве и некоторых других районах введено чрезвычайное положение. Смертельная угроза нависла над теми хрупкими ростками демократии, которые с таким трудом выращивались в эти последние тяжелые, но и счастливые годы.

И трудно вдвойне отдавать приказы, прерывающие демократические реформы. Прерывать все, чему служил, во что верил, в чем видел смысл своей политической, гражданской, человеческой жизни. И порою кажется, что все происшедшее за последние дни — это дурной сон.

Проснешься — и нет ни танков, ни баррикад. Нет ни проклятий, ни призывов к кровавой расправе. И нет указов, тобою подписанных, с проходящими через их текст словами «запретить», «ограничить», «временно прекратить»… Словами, которые так мучительно режут слух, особенно после пятилетних разрешений, освобождений, допущений и начинаний.

Но это не сон. Это реальность. И нам всем предстоит в ней жить, определяясь, где ты, с кем ты и против кого.

Страна ввергнута в катастрофу. Развал государства, развал экономики, раскол и нравственное падение общества — это факты. Должных мер, адекватных ситуации, не принималось. Думаю, для вас это тоже очевидно. Хотя все понимали, что нужно делать. Я подчеркиваю — все!

Рано или поздно кто-то должен был взять ответственность на себя. И это не логика путча, как это хотят преподать, это суровая необходимость…»

В таком же духе написана вторая, третья страница. Всего их шесть. Отпечатанных на прекрасной бумаге. На такой до сих пор. пишут в Кремле, несмотря на дефицит. Дефицит бывает только вне кремлевских стен.

На некоторых страницах — правки, сделанные от руки. Вот вычеркнут целый абзац: «Сейчас все страшно возбуждены — не случилось ли чего плохого с Михаилом Сергеевичем. Хочу успокоить — с ним все в порядке».

Наверное, в момент, когда писались эти строки, мало кто знал, что с Горбачевым. К моменту озвучивания текста необходимость в успокоении отпала, поскольку было сделано официальное разъяснение. Поэтому, очевидно, вычеркнута и следующая фраза: «Еще раз подчеркиваю, это мой друг!»

Еще вычерк: «Задачи, стоящие перед страной, надо решить любыми, даже жесткими мерами. Как только эти задачи будут решены, я уступлю штурвал корабля любому, кого сочтет достойным страна. В том числе и, еще раз повторю, своему другу Михаилу Сергеевичу». Скорее всего, автор не осмелился столь категорично затрагивать такой щекотливый вопрос, как передача государственной власти. И снял первоначально написанный абзац, предоставив возможность самому оратору осветить эту деликатную тему.

Что это за тезисы? Кто их готовил и для кого?

На первой странице шестистраничного выступления в правом углу прерывистой линией подбито оглавление: «Проект выступления и. о. Президента СССР товарища Янаева Г. И. на сессии Верховного Совета СССР».

Автором этих тезисов был маршал Ахромеев.

На допросе 12 сентября 1991 года следователь спросил у Г. И. Янаева, раскрыв одну из красных папок:

— Вам предъявляется проект выступления на Верховном Совете СССР на шести листах, изъятый при обыске в Вашем кабинете. Что можете пояснить?

Арестованный ответил:

— 19 августа, вернувшись из отпуска, ко мне зашел Ахромеев и спросил, «чем может служить». Я попросил его подготовить проект моего выступления на Президиуме ВС СССР, а затем на сессии ВС СССР. Тема ему была задана следующая: обоснование необходимости всех тех мер, которые были приняты ГКЧП. Он принес мне свой проект в таком виде, какой он имеет сейчас, т. е. машинописный текст и правка от руки. Правка эта самого же Ахромеева. Хочу заметить, что в таком виде я не стал бы использовать этот проект для своего выступления…

НЕСНОСНЫЙ ХАРАКТЕР

Глава 1.

СНЯТИЕ С ПОСТА

Высадив министра обороны СССР, Маршала Советского Союза Г. К. Жукова на югославском берегу, командир крейсера «Куйбышев» капитан первого ранга В. Ми-хайлин взял курс на Сплит. Министр распорядился ждать его там — оттуда он намеревался идти в Албанию, как и предусматривалось программой визита.

Едва крейсер отчалил от берега, радист вручил командиру только что полученный приказ из Москвы — немедленно следовать в Албанию. «Без министра?» — удивился Михайлин.

В открытом море он получил новый приказ — возвращаться в Севастополь. Оставив своего министра в чужой стране, недоумевающие военные моряки послушно повернули домой.

Шел октябрь 1957 года.

Хитроумная ловушка

О срочно отозванных в Севастополь крейсере «Куйбышев» и других кораблях сопровождения Жуков, конечно же, не знал. В Югославию он прибыл с дипломатической миссией для налаживания контактов с маршалом Тито. Посылая Жукова в Белград, Хрущев сказал на Президиуме ЦК:

— Тито на нас в крепкой обиде. Точнее, на Сталина, записавшего Иосипа в фашисты. Тито маршал, и Жуков маршал. Оба выдающиеся полководцы второй мировой и, уверен, найдут общий язык. Думаю, что лучшей кандидатуры для этой миссии мы не найдем.

Члены Президиума поддержали пербого секретаря. Жуков, а он тоже был членом Президиума ЦК, никакого подвоха в этом предложении не узрел.

В Югославию шли с комфортом. На лучшем крейсере Черноморского флота гордо развевался штандарт министра обороны СССР. «Куйбышев» шел в сопровождении надежного эскорта надводных кораблей. Бесперебойно работала радиосвязь с субмаринами, обеспечивавшими безопасность кортежа с морских глубин. В безоблачном небе, покачивая крыльями, проносились звенья краснозвездных истребителей.

Встречные порты откликались залпами приветственных салютов. Эскадра с флагом прославленного полководца победно закончившейся войны собирала на рейдах десятки тысяч восторженных жителей. Фотоснимки и репортажи о радушных встречах публиковались в «Красной звезде» и других центральных газетах.

Только потом, снятый со своего поста, он понял, почему инициаторы визита отправили его морем, а не, скажем, самолетом. Морем — дольше. Потому и предусмотрели заход в крупные порты, чтобы растянуть время. Самолетом от Москвы до Белграда пара часов лету. Морем — несколько суток ходу. И вот, когда он пожимал руки приветствовавшим толпам радостно улыбавшихся людей, с восторгом скандировавших его имя, в кремлевских кабинетах зазвучали по его адресу совсем иные слова.

Как только Хрущеву доложили, что крейсер с Жуковым на борту вышел из Севастополя, Никита Сергеевич, не теряя зря времени, приступил ко второй части задуманной хитроумной операции. Срочно было созвано внеочередное заседание Президиума ЦК. Слово для важного сообщения Хрущев предоставил начальнику Главного политического управления Желтову. По его сообщению Президиум принял решение провести по всей стране собрания партийного актива военного ведомства, на которых развенчать Жукова как нарушителя партийных норм, узурпировавшего власть в войсках, насаждавшего в армии культ своей личности, принижающего значение партийно-политической работы.

Многое зависело от того, какую позицию займут центральные органы армии и войска Московского гарнизона, и потому собрание их партактива решили проводить не как обычно в Доме Советской Армии, а в Кремле. Докладчиком утвердили начальника ГлавПУРА Желтова, хотя на таких мероприятиях, как правило, выступал секретарь МГК. На партактив Московского гарнизона пришел — небывалый случай! — сам Хрущев и произнес речь, вслед за Желтовым, значительно превосходящую докладчика по продолжительности. Сидящие в зале должны знать, что думает о зарвавшемся министре обороны первый секретарь ЦК!

Аналогичные собрания с участием местных первых лиц и эмиссаров из Москвы прошли во всех республиках, краях и областях, в военных округах и на флотах. Портреты полководца снимались в домах офицеров и солдатских клубах. Газета «Красная звезда», до того широко освещавшая визит министра обороны в Югославию, внезапно утратила интерес к этой теме.

Находясь в Югославии, Жуков не подозревал о начавшейся над ним на родине тайной расправе. Иностранные дипломаты первыми заметили, что московские газеты неожиданно прекратили освещение визита советского министра обороны. Представители принимающей стороны тоже как-то странно начали поглядывать на высокого гостя. Среди окружения маршала прошелестел слух, будто крейсер «Куйбышев» отбыл в Севастополь, оставив их на чужой земле.

Слухи достигли ушей Жукова. Он попытался связаться с Москвой, но безуспешно. На его недоуменные вопросы никто толком не мог ответить. Министр обороны с небольшой группой сопровождавших его лиц оказался отрезанным от родины, в полнейшей изоляции. Связь с Москвой отсутствовала. Она прервалась с уходом «Куйбышева», на котором был оборудован узел связи министра. Ни в Югославии, ни в Албании советских посольств тогда не было.

И все же Жукову стало известно о том, что происходило в Кремле. Каким образом? Он не раскрыл свой источник информации даже на пленуме ЦК в октябре:

— Всего три недели тому назад, перед тем, как мне было поручено поехать в Югославию и Албанию, я со всеми членами ЦК, вернее, с большинством, распрощался как с близкими друзьями. Не было мне ни одного слова сказано в претензию… 23-го, 24-го или 22-го, я сейчас не помню точно, мне кто-то сказал, что происходит совещание актива в Москве, было заседание Президиума, разбираются такие-то и такие-то вопросы. Я полагал, что меня немедленно вызовут, все-таки я вроде бы как главный обвиняемый, должен дать объяснения…

«Мне кто-то сказал…» Взбешенный Хрущев приказал хоть из-под земли достать ему того, кто допустил утечку секретной информации и предупредил находившегося в Югославии Жукова о начавшейся против него кампании. Этим человеком оказался генерал-лейтенант Штеменко, начальник Главного разведывательного управления Генштаба. Четыре года назад он был снят с поста начальника Генерального штаба и снижен в воинском звании с генерала армии до генерал-лейтенанта. Штеменко оказался единственным военачальником, сохранившим преданность Жукову. Об этом больно говорить, но даже Рокоссовский не щадил поверженного полководца. Штеменко сохранил верность, и по каналам военной разведки предупредил Жукова о том, что происходило в Москве. За это снова поплатился должностью — разгневанный Хрущев приказал снять Штеменко с поста начальника ГРУ и назначить на другую работу с понижением.

Получив по линии военной разведки тревожное сообщение от Штеменко, озабоченный Жуков сразу же вылетел в Москву.

Георгий, спасай!

На аэродроме в Москве Жукова встречали… Да, сегодня с полной уверенностью можно применить глагол во множественном числе. Распространенная версия о том, что министра встречал только один его адъютант, возникла из-за отсутствия достоверных сведений. Далеки от истины и утверждения многих «знатоков», рассказывающих о будто бы отключенных телефонах в кабинете Жукова, куда он приехал прямо с аэродрома.

Все происходило не так. И мы расскажем как. Но ведь Жуков пока — в воздухе! И покуда он преодолевает пространство от Балкан до Москвы, пытаясь понять, что же произошло за время его отсутствия, рассмотрим, в каких отношениях он находился с Хрущевым.

Полководец оказал ему как минимум две крупные услуги, благодаря чему звезда Хрущева, которая, казалось, вот-вот закатится, снова ярко вспыхивала на кремлевском небосводе.

Первая услуга относится к июню 1953 года, когда Жуков, три месяца назад возвращенный в Москву с должности командующего Уральским военным округом и назначенный первым заместителем министра обороны, решительно встал на сторону Хрущева и Маленкова в их борьбе за власть с Берией. После семилетнего отсутствия в столице Жуков несколько отстал от кремлевских интриг, но почему-то сразу согласился играть ключевую роль в аресте Берии.

Отрабатывал за возвращение в Москву? Жуков прекрасно знал, что этим он обязан Хрущеву с Маленковым. Булганин, возглавлявший тогда министерство обороны, был против назначения Жукова своим заместителем. Так и заявил: с Жуковым работать будет трудно, он не признает меня как военного деятеля. Однако Хрущев с Маленковым настояли на своем.

Жуков возглавил группу генералов, которым предстояло обезвредить Берию, и лично объявил Лаврентию Павловичу об аресте. Операция была очень рискованная, и авторитет Жукова, безусловно, обеспечил ей успех. Хрущев, таким образом, вышел победителем из групповой схватки и, окончательно укрепив свои позиции в Кремле, не забыл того, кто привел его на трон. В 1955 году Жуков становится министром обороны вместо Булганина, который возглавил Совет Министров.

Второй раз Жуков спас Хрущева в 1957 году. К июню некогда «монолитный» Президиум ЦК окончательно раскололся на два лагеря. Против Хрущева и небольшой группы его сторонников выступила старая гвардия — Молотов, Маленков, Каганович, Булганин. Оба противостоящих лагеря, конечно же, старались привлечь на свою сторону министра обороны, от позиции которого во многом зависел исход схватки.

Позднее Жуков вспоминал, что неоднократные попытки прозондировать его точку зрения предпринимал Маленков. Против Хрущева старая гвардия решила выступить 19 июня. Утром Маленков снова пригласил Жукова для обработки: Хрущев крайне груб, никого не слушает, с Президиумом не считается, руководит страной неправильно.

Жуков, по его словам, предложил Маленкову уладить взаимоотношения с Хрущевым мирным путем, по-товарищески. Но дело зашло слишком далеко. Через несколько часов после разговора с Маленковым Жукова, в ту пору кандидата в члены Президиума ЦК, пригласили на заседание Президиума. Старая гвардия пошла ва-банк: потребовала рассмотреть вопрос о Хрущеве немедленно. По предложению Маленкова председательское кресло занял Булганин. Растерявшийся Хрущев безропотно уступил ему свое место. Маленков, которому Булганин предоставил первое слово, произнес: есть мнение освободить Хрущева от обязанностей первого секретаря. Выступившие Молотов и Каганович поддержали Маленкова, предложив перевести Хрущева на другую работу.

Против высказались Микоян, Фурцева. Но силы были явно не равны. Хрущев воскликнул: если хотите меня снимать, то собирайте пленум, пусть он и решает. На что старая гвардия ответила: пленум соберем, но только после твоего снятия.

Поднялся молчавший Жуков:

— Я категорически настаиваю на срочном созыве пленума ЦК… И, если сегодня группой будет принято решение о смещении Хрущева, я не подчинюсь этому решению и…

Окончание фразы имеет два варианта. По одной версии, Жуков сказал, что он обратится к армии. По другой, которой он придерживался позднее, было сказано: «…и обращусь немедленно к партии через парторганизации вооруженных сил».

Стало тихо. Впечатление от слов министра обороны было сильнейшее. У Хрущева вырвался вздох облегчения.

В перерыве он подошел к Жукову:

— Георгий, спасай положение! Я тебе этого никогда не забуду. Делай все, что считаешь нужным.

Жуков отдал приказ ВВС выделить военные самолеты для срочной доставки в Москву членов ЦК — на пленум. Многие стали прибывать уже в тот самый день. Их встречали люди Хрущева, объясняли, что происходит в Кремле. Расстановка сил складывалась теперь уже не в пользу группы Маленкова — Молотова.

На случай непредвиденных действий со стороны старой гвардии Жуков отдал необходимое распоряжение командующему войсками Московского гарнизона. Танки не на шутку испугали заговорщиков. Когда растерянный Сабуров спросил, не намеревается ли Хрущев производить аресты, вон и танки к Москве выдвигаются, Жуков произнес свои многократно цитировавшиеся слова о том, что танки не могут не только подойти к Москве, но и сдвинуться с места без приказа министра обороны.

Дорого обойдется маршалу эта опрометчивая фраза!

Но именно она спасла тогда ситуацию. Все поняли: Жуков на стороне Хрущева. Он и выступил первым на открывшемся 22 июня пленуме ЦК, где поведал такие вещи об оппозиционерах, что вопрос о смещении Хрущева не затрагивал ни один оратор. Разоблачали, клеймили, обвиняли Маленкова, Молотова и всю их антипартийную группу, которую и вывели из состава Президиума и ЦК.

Хрущев не забыл своего спасителя: из кандидатов перевел в члены Президиума. Как оказалось, всего на четыре месяца.

Предают свои

Вопреки досужим вымыслам об одинокой фигуре адъютанта на безлюдном аэродроме и отключенных телефонах в кабинете, по прибытии в Москву Жукова встречали все его замы, главкомы видов вооруженных сил. Зал ожидания был битком набит маршалами и четырехзвездными генералами.

— Меня, разумеется, на аэродроме в тот момент не было, — рассказывает один знакомый отставник-ген штабист, — но я слышал, что Жукова встречал только его порученец. Именно он и сообщил Жукову о его смещении с поста министра обороны. «Кого назначили?» — спросил Жуков. «Маршала Малиновского», — ответил порученец. «Ну, это еще куда ни шло, — сказал Жуков, — а то я подумал — Фурцеву».

Произносил эту фразу Жуков в действительности или народная молва приписала своему любимцу разлетевшийся по всей стране афоризм? Наверное, можно было бы принять остроумную реакцию Жукова за плод народного творчества, если бы не свидетельство доктора исторических наук А. Пономарева, рассказавшего о разговоре с маршалом И. С. Коневым, который в ту пору был первым заместителем Жукова.

«На другой день прилетает Жуков, еду его встречать, — рассказывал Конев историку. — Подхожу к нему, рядом с ним — жена. До него, видимо, слухи о пленуме уже дошли. Поздоровались, направляюсь к своей машине, а он мне вслед: «Что, уже брезгуешь со мной в одной машине ехать?»

Отвечаю: «Ну что вы, товарищ маршал. Ведь так положено, мы всегда так ездили». Но состояние его понимаю. Преодолев себя, спрашивает: «А кого вместо меня назначают?» — «Говорят, Малиновского». — «Ну, слава Богу, я боялся — Фурцеву».

Сам Жуков, вспоминая возвращение из Югославии, утверждал, что на аэродроме его встречали все замы — главкомы видов вооруженных сил. Если присутствовал Конев, значит, был не один порученец, как настаивают некоторые.

Когда встречавшие обменялись рукопожатием с прибывшим, к нему подошел незаметный человек в штатском. Жуков его знал. Это был Чернуха, работник ЦК. Он всегда присутствовал на заседаниях Президиума и, кажется, отвечал за составление стенограммы.

— Георгий Константинович, — сказал он Жукову. — Вас ждут на Президиуме. Все уже в сборе.

— Прямо сейчас? — удивился Жуков и почувствовал, как напряглись окружавшие его маршалы. — Может, я все-таки заскочу домой, переоденусь?

Маршалы растерянно переглянулись. Что у Жукова на уме? Никому не хотелось брать ответственность на себя. Отпустить домой — значит, упустить. Не отпускать? Все знают крутой нрав министра — сдерет погоны с мясом. Тут же.

Ответственность взял на себя тихий Чернуха:

— Хорошо, Георгий Константинович, переоденьтесь. Только, пожалуйста, не задерживайтесь — Президиум ждет.

У маршалов отлегло на сердце:

— Конечно, Георгий Константинович, переоденьтесь.

Когда спустя час Жуков приехал в Кремль и вошел в зал заседаний Президиума, то увидел за столом не только тех, кому здесь положено было сидеть по рангу, но и всех встречавших его на аэродроме маршалов. Это не сулило ничего хорошего.

Однако начало заседания вроде беды не предвещало. Хрущев, сидевший в председательском кресле, попросил коротко доложить о поездке.

У Жукова словно камень с души свалился. Если бы задумали арестовать, кто стал бы слушать его отчет?

Слушали в полной тишине. Ни одного уточняющего вопроса, ни одного замечания. По всему было видно, что югославские проблемы никого не интересуют, что главное, ради чего собрались, впереди.

Худшие предчувствия сбылись. Без всякого обсуждения Хрущев предложил утвердить отчет, внеся пару формальных поправок.

— За время вашего отсутствия Президиум ЦК провел партполитактив Министерства обороны…

Вот оно, главное.

— По этому вопросу доложит товарищ Суслов…

Суслов доложил. Вслед за ним выступили Микоян,

Брежнев, другие члены Президиума. Люди разные, а обвинения одни: зазнался, игнорирует Хрущева и Президиум, недооценивает ГлавПУР и Военные Советы. Свертывает военно-политическую работу в войсках. То есть, говоря современным языком, осуществляет деполитизацию армии.

Итоги короткого обсуждения подвел Хрущев: есть мнение освободить Жукова от поста министра обороны и вместо него назначить маршала Малиновского. А также провести пленум ЦК, на котором рассмотреть деятельность товарища Жукова.

«За» проголосовали все. Единогласно.

Пленум состоялся через день. Тот самый октябрьский (1957 г.) пленум ЦК КПСС, материалы которого были недоступны в течение более тридцати лет даже для исследователей истории партии. Поэтому и обходились общими формулировками: пленум рассмотрел вопросы укрепления партийно-политической работы в армии.

Рассекреченная ныне девяностостраничная стенограмма позволяет наконец составить представление об обвинениях, предъявленных выдающемуся полководцу. Не по слухам и рассказам второстепенных лиц, а по первоисточникам.

Итак, открываем стенограмму. В повестке дня пленума — один вопрос: «Об улучшении партий но-политической работы в Советской Армии и Флоте». Докладчик — М. А. Суслов. Что инкриминируется Жукову?

Огульное избиение командных и политических кадров. Любимые слова министра: снять, списать, уволить, выгнать, содрать лампасы, содрать погоны. О политработниках: привыкли болтать, потеряли всякий нюх, как старые коты.

Потеря чувства скромности. «Министр поручил купить и в целях личной рекламы поставить в музей Советской Армии написанную художником картину, представляющую такой вид: общий фон — горящий Берлин и Бранденбургские ворота, на этом фоне вздыбленный конь топчет знамена побежденных государств, а на коне величественно восседает товарищ Жуков. Картина очень похожа на известную икону «Георгий Победоносец».

Бонапартизм и тенденция к неограниченной власти. «Без ведома ЦК принял решение организовать школу диверсантов в две с половиной тысячи слушателей… Товарищ Жуков не счел нужным информировать ЦК об этой школе. Об ее организации должны были знать только три человека: Жуков, Штеменко и генерал Мамсуров, который был назначен начальником этой школы. Но генерал Мамсуров, как коммунист, счел своим долгом информировать ЦК об этом незаконном действии министра».

Это все — из доклада Суслова. Небывалый по срав-нению-со сталинскими временами случай: после доклада Суслова и содоклада начальника ГлавПУРа Желтова слово предоставляется… Жукову. Вроде бы демократия… Маршал с негодованием отвергает большую часть приписываемых ему прегрешений. Для него главное — конечная цель. Неужели не видно, что армия под его руководством стала сильнее? — обращается к присутствующим оратор.

Он надеется, что сидящие в зале маршалы — главкомы видов войск и командующие округами — как никто другой знают, что такое Жуков для вооруженных сил. Укрепилась дисциплина, организованность, порядок. Резко сократились чрезвычайные происшествия. Ну давайте же смелее к трибуне, дорогие товарищи по оружию, внесите ясность, выручайте своего облыжно обвиненного министра.

На трибуне маршал Бирюзов. «С момента прихода тов. Жукова на пост министра обороны в министерстве создались невыносимые условия… У Жукова был метод — подавлять…» Примеры? Пожалуйста. Министр зарубил подготовленный Генштабом проект наставления по проведению крупных операций. Он заявил, что это несерьезно, что крупному военачальнику, а ими могут быть только единицы, не нужно никакого наставления, так как такой полководец является гениальным, а если это так, то всякие наставления могут ему мешать, вырабатывая у него шаблон.

Маршал Соколовский. «Я присоединяюсь к решению ЦК о снятии тов. Жукова с поста министра обороны, и вся армия поддерживает это решение. Поддерживаю я и те предложения, которые вносились здесь, чтобы исключить Жукова из членов Президиума и членов Центрального Комитета». Оратор произносит невероятные вещи: Жуков прибрал армию к рукам, чтобы через нее воздействовать на руководство партии, чтобы оно все делало по его, Жукова, желанию.

Маршал Тимошенко. У Жукова всегда как бы в крови тенденция к неограниченной власти и чувство личной непогрешимости. Это проявлялось и прежде в должностях командира полка, дивизии, корпуса. Глушил всячески политические организации в армии и во флоте.

Маршалы Конев, Еременко, Чуйков, Захаров, генерал Казаков… Ни одного доброго слова, сплошные обвинения.

Рокоссовский. Жуков проводил неправильную линию, несмотря на то, что еще в 1946 году, когда его снимали с поста главкома сухопутных войск и замминистра вооруженных сил и отправили в Одессу командовать округом, признался в зазнайстве, тщеславии, честолюбии и дал слово, что исправит эти ошибки. Неужели это говорит Рокоссовский, тот самый Костя, друг? Жуков уговорил Сталина в 1941 году выпустить Костю из тюрьмы и направить в свое распоряжение, где сразу дал ему мехкорпус…

Выступления военачальников потрясли Жукова. Он не верил собственным ушам. А затем наступило новое потрясение, когда Хрущев обратился к приглашенным на пленум командующим округами, армиями, флотами, членам Военных Советов, не являвшихся членами ЦК:

— Спросим и ваше мнение. Кто за то, чтобы вывести товарища Жукова из состава Президиума ЦК, прошу поднять руки.

Жуков закрыл глаза, чтобы ничего не видеть, хотел зажать уши, чтобы ничего не слышать, но от торжествующего голоса Хрущева некуда было спрятаться:

— Прошу опустить. Кто против? Нет. Кто воздержался? Нет. Принимается единогласно.

Такого позора он не мог перенести. Маршал встал и под молчаливыми взглядами предавших своего полководца маршалов и генералов покинул зал.

От слащавости приторно

О маршале Жукове сказано и написано далеко не все. Всплывают новые подробности, обрастают легендами старые факты. Когда-то на вопрос, что составляет главную гордость его жизни, состарившийся полководец сказал:

— То, что свою родную столицу защищал, а чужую, вражескую, взял!

Недавно вышло новое издание мемуаров генерала Дуайта Эйзенхауэра, командовавшего в годы второй мировой войны союзными войсками в Европе. Первое издание на русском языке у нас было выпущено «Во-ениздатом» еще в 1980 году. Сравнив оба издания, легко заметить, что в первом были значительные купюры в той части книги, где речь шла о встрече двух полководцев летом 1945 года в Москве. Почему были сделаны изъятия, станет ясно по прочтении опущенных в русском переводе 1980 года эпизодов. Вот один из них:

«Маршал был изумлен, когда я сказал ему, что каждая наша дивизия состоит из 17000 человек. Он сказал, что пытался поддержать состав своих дивизий приблизительно на уровне 8000 человек, но во время длительной кампании их численность часто истощалась до 3000–4000.

Но в наибольшей степени объясняющим этот факт для меня стало его описание русского метода наступления через минные поля. Немецкие минные поля, прикрытые оборонительным огнем, являлись боевыми препятствиями, ставшими причиной наших многочисленных потерь и задержек. Всегда было тяжким делом прорываться через них, невзирая даже на то, что наши специалисты изобретали все мыслимые разновидности механических приспособлений для безопасного обезвреживания мин. Маршал Жуков сделал мне сухое изложение своей практики. Оно звучало приблизительно так: «Существует два типа мин — противопехотная мина и противотанковая. Когда мы наталкивались на минное поле, то наша пехота атаковала точно так же, как будто бы его там не было. Потери, которые мы несем от противопехотных мин, мы считаем равными только тем, которые понесли от пулеметного огня и артиллерии, если бы немцы вместо минных полей решили защищать этот участок сильным войсковым соединением. Но атакующая пехота не подрывает мины противотанковые. И после того, как она проникает вглубь минного поля и создает плацдарм, подходят саперы и проделывают проходы, через которые может пройти наша боевая техника».

Я живо представил себе яркую картину того, что произошло бы с любым американским или британским командующим, если бы он следовал подобной тактике».

Да, принцип «любой ценой» сегодня у нас, поумневших и прозревших, вызывает неприятие. Но этим порочным правилом руководствовался не только один Жуков. Он ведь был сыном своего жестокого времени, безжалостного ко всем: что к рядовому, что к заместителю Верховного Главнокомандующего.

Жуков изображается вторым лицом после Сталина в высшем военном руководстве СССР. Это бесспорное утверждение. Однако заметили ли вы, как порой искусственно разделяют эти две фигуры — Сталина и Жукова? На Сталина сваливают все поражения в войне, а все победы связывают исключительно с именем Жукова. Одного сбросили с пьедестала (в буквальном смысле), а второго возводят (тоже буквально). Не может наш народ обойтись без идолов, без кумиров. Каждый новый правитель копается в прошлом и извлекает из тьмы времен те исторические личности, которые по характеру напоминают его самого. Мягкотелый либерал Горбачев реанимировал Бухарина и Рыкова — таких же безвольных интеллигентов, как он сам. Нынешняя власть, грубая и малоинтеллигентная, произносящая «нептонов» вместо «невтонов», возводит памятники Жукову. Давно уже замечено, что памятники — это прежде всего образ правителя того времени, в какое ставится бронзовая фигура героя прошлого.

— Будучи писарем в штабе армии, — рассказывал один отставник, — оказался свидетелем вот такой сцены. Перед наступлением к нам приехал маршал Жуков. Увидел группу генералов, пальцем поманил одного из них. «Кто такой?» — спрашивает у рослого генерал-майора, командира дивизии, одной из лучших в армии. Тот докладывает: генерал-майор такой-то. «Ты не генерал, а мешок с дерьмом!» — гаркнул на него маршал. Ни за что ни про что оскорбил боевого командира — на глазах у всех. Был в плохом настроении, надо было на ком-то сорвать досаду. Сорвал на первом попавшемся…

Один мой знакомый москвич, Денисенко Иван Васильевич, собрал внушительную коллекцию баек и прочих жанров солдатского фольклора о маршале Жукове.

Некий генерал-лейтенант встречает Жукова и бодро докладывает ему об обстановке на своем участке фронта. Маршал слушает. Потом задает пару-тройку вопросов и, раздосадованный, произносит:

— Уезжаю к соседям. Прощайте, полковник!

Иван Васильевич уверяет, что слышал эту историю от шести человек, и каждый клялся, что она имела место именно в их армии. А вот еще байка, на этот раз из послевоенной жизни. Жуков — главком сухопутных войск — прибыл в один из округов для инспектирования. Собрал офицерский состав.

— Какие будут претензии, жалобы, просьбы?

— Непорядок, товарищ маршал, — высунулся какой-то полковник. — Всем офицерам выдают плащи бесплатно, а у нас, полковников, вычитают полную стоимость.

— Фамилия! — резко произнес маршал.

Полковник назвался. Жуков повернулся к командующему округом:

— Выдать подполковнику плащ бесплатно!

Около десятка человек из разных военных округов уверяли Денисенко в том, что данный случай имел место в их округе, и называли фамилию незадачливого полковника, в мгновение ока ставшего подполковником.

О Жукове сложено много легенд, и порой трудно отличить, реальное это событие или плод устного народного творчества. Отставной полковник Виктор Иванович Филатов, служивший в конце сороковых годов в одном из управлений Министерства обороны, рассказывал, что по их кабинетам гулял тогда такой вот слух. Будто бы во время первой опалы Жукова в 1946 году, когда его снимали с поста главкома сухопутных войск и отправляли в Одессу командовать округом, военачальники, завидовавшие его славе, набросились на него на заседании Политбюро с обвинениями в бонапартизме, заявляли, что он стал изображать из себя Наполеона.

— Наполеона? — возмутился Жуков. — Наполеон проиграл войну, а я выиграл!

Эта фраза, по мнению В. И. Филатова, запущенная в оборот высокопоставленными работниками ГлавПУРа, должна была представить Жукова в невыгодном для него свете, подчеркнуть манию величия, отсутствие скромности. А получилось вопреки замыслу — офицеры, собираясь в курилках, восхищались смелостью маршала, его остроумием. Старые наркоматовские работники вспоминают, как один генштабист, готовивший проект приказа Жукова, подписал его так: «Первый заместитель Верховного Главнокомандующего». Надеялся неприкрытой лестью заполучить расположение всемогущего Жукова. Однако маршал рассердился: «Я не первый заместитель товарища Сталина, я — единственный заместитель!»

— Виктор Иванович, — спросил я у Филатова, — годы минули, страсти улеглись. Как вы считаете, правильно снимали Жукова?

— Жуков не годился для командования вооруженными силами в мирное время. Война — вот стихия, для которой он был рожден. В мирное время нужны иные качества — больше дипломатичности, политеса, что ли. А какой из него политик. — с двумя классами образования? В том, что он крупный полководец, сомнений нет. А вот политик из него не получился. Проявил близорукость, не помог Молотову и Маленкову тогда, когда те хотели свалить Хрущева, а потом, когда через несколько месяцев Хрущев отправил его в отставку, кусал локти, каялся, что дожил до седых волос, а в людях разбираться не научился. Я неплохо знавал Молотова в его последние годы, так вот, он как-то сказал: у Жукова в политике ничего не вышло, хотя он в нее и рвался, но не для нее, мол, был рожден.

— А вы не можете допустить, что Молотовым двигала обида на Жукова, не поддержавшего старую гвардию в пятьдесят седьмом, отсюда и негативные оценки дипломатических способностей полководца?

— Отчего не допускаю? Однако Жуков при всех его полководческих талантах все же не Суворов и не Кутузов. Те были искусными политиками, поднаторевшими в придворных интригах. Вон Ворошилов после неудачи под Ленинградом и на других фронтах не пропал, даже в Председатели Президиума Верховного Совета СССР вылез. А Жуков, Ленинград и всю страну спасавший, пал жертвой кремлевских козней.

Цена двух фраз

Только в феврале 1958 года, спустя четыре месяца после снятия, Совет Министров СССР принял постановление об его увольнении в отставку и материальном обеспечении. Маршалу предоставлялось право ношения военной формы одежды, устанавливалось денежное содержание в сумме 5500 рублей плюс оклад по воинскому званию и процентная надбавка за выслугу лет. За опальным маршалом сохранялось медицинское обслуживание и лечение, оплата и содержание занимаемой квартиры на равных основаниях с маршалами Советского Союза, состоявшими на службе в кадрах Вооруженных Сил СССР, закреплялась легковая машина для личного пользования и дача за счет Министерства обороны СССР.

С момента смещения с поста министра и до последних дней своей жизни, оборвавшейся в 1974 году в больнице на улице Грановского, Жуков находился под неусыпным оком КГБ. Сняли Хрущева, к власти пришел Брежнев, но опальный маршал по-прежнему был под колпаком спецслужб, не спускавших с него подозрительных глаз. Впрочем, об этом написано вполне достаточно и подробно.

Менее исследована другая тема: за что Хрущев сместил Жукова? В том, что маршал — выдающийся полководец, сомнений не было и тогда. К тому же он дважды спас Никиту Сергеевича лично и, по логике, последний должен быть благодарным ему навсегда. Что же произошло? Какая черная кошка перебежала между ними дорогу?

Эти вопросы становятся все более актуальными в год 50-летия Победы, когда наконец-то военный гений полководца оценен по заслугам, когда в центре Москвы взметнулся памятник и учрежден орден его имени. Пророческими оказались слова маршала, произнесенные в 1957 году по поводу изъятия картины, названной недоброжелателями «Георгием Победоносцем» и их усилиями запрятанной в запасники. «Все равно потомки ее найдут и будут славить», — произнес Жуков, что вызвало на октябрьском пленуме массовый взрыв негодования, зафиксированный стенограммой.

Существует несколько версий мотивов расправы с Жуковым. Одна из них — маршал намеревался захватить власть. Очень, сильно и настойчиво насаждал ее Хрущев. Об этом свидетельствует, в частности, и такой вот фрагмент из его речи на октябрьском пленуме:

— Относительно школы диверсантов… Об организации этой школы знали только Жуков и' Штеменко… Думаю, что не случайно Жуков опять возвратил Штеменко в разведывательное управление. Очевидно, Штеменко нужен был ему для темных дел… Неизвестно, зачем было собирать этих диверсантов без ведома ЦК. Разве это мыслимое дело? И это делает министр обороны с его характером. Ведь у Берии тоже была диверсионная группа, и перед тем, как его арестовали, Берия вызвал группу головорезов, они были в Москве, и если бы не разоблачили его, чьи головы полетели бы…

Претендовал ли Жуков на роль главы государства? По своей популярности он, без сомнения, мог бы посоперничать с самим Сталиным, не говоря уже о Хрущеве. Некоторые исследователи допускают, что именно из этих соображений Сталин и отправил Жукова в 1946 году командовать войсками сначала Одесского, а затем Уральского военных округов — подальше от Москвы, от рычагов власти. Были ли у Хрущева основания опасаться Жукова? Есть сведения, что кое-кто из ближайшего окружения Никиты Сергеевича называл ему прецеденты, которые в то время становились едва ли не тенденцией. Речь шла о том, что многие крупные полководцы второй мировой войны, имевшие в народе огромную популярность, приходили к управлению государствами. Президентом США стал генерал Дуайт Эйзенхауэр, командовавший объединенными вооруженными силами союзников в Европе. В Югославии к власти пришел национальный герой маршал Иосип Броз Тито. В Албании — маршал Энвер Ходжа. Испанией управлял генералиссимус Франко. Францией — генерал де Голль. Северной Кореей — маршал Ким Ир Сен. Это были громкие имена! Словом, Хрущеву было о чем задуматься.

Однако, кроме как у Хрущева, политические мотивы расправы над Жуковым не встречаются больше ни у кого. Да, военачальники обвиняли полководца в грубости, несдержанности, игнорировании их мнения, но отнюдь не в посягательствах на захват государственной власти. Отсутствуют подобные обвинения не только у военных, но и в выступлениях партийной верхушки, которая не преминула бы об этом сказать.

Вторая версия — мотивы носили чисто психологический, эмоциональный характер. Зависть — она и в Кремле зависть. Тогдашний кремлевский ареопаг почти на сто процентов состоял из лиц, имевших генеральские и маршальские звания. Многие члены Президиума ЦК и руководители Совмина находились на фронтах, принимали участие в осуществлении крупных боевых операций и, естественно, мнили себя выдающимися военными стратегами. Но всем им, безусловно, было далеко до Жукова. В 1946 году они инициировали приказ Сталина об освобождении Жукова от занимаемых постов и высылке его из Москвы. В приказе, рассекреченном только недавно, говорилось о том, что Жуков не имел отношения к планам ликвидации сталинградской, крымской, корсунь-шевченковской групп немецких войск, разгром которых он якобы приписывал себе, и даже взятие Берлина не только его рук дело.

Однако народная любовь рождается не по приказам даже такого министра вооруженных сил, как Сталин. Несмотря на строгие начальнические циркуляры, народ признавал только одного творца победы, и этим творцом победы был маршал Жуков. Было чему завидовать другим! Потому-то серые малоспособные люди ополчились против военного гения. Благо поводов для неприязни со стороны окружающих он давал предостаточно.

По третьей версии, Жуков относится к той редчайшей категории военачальников, которые появляются в моменты наивысшего напряжения страны и которые созданы лишь для битв и сражений. В мирное время нужны совсем другие министры обороны, не такие, каким был Жуков.

На октябрьском пленуме Суслов приводит такой пример:

— Группой наших войск в Венгрии командует генерал Казаков. Министр обороны решил без согласия ЦК отозвать и назначить товарища Казакова командующим одного из внутренних округов в СССР. Когда об этом было сообщено товарищу Кадару, то последний просил оставить товарища Казакова в Венгрии. Мы посоветовались в Секретариате ЦК и согласились с этим. Тогда товарищ Жуков предъявил претензию ЦК, заявив: надо считаться с престижем члена Президиума ЦК, раз сказал, что Казакова отзываю. Пленум ЦК вправе спросить товарища Жукова: а не является ли его святой обязанностью прежде всего заботиться о престиже Центрального Комитета партии?!

На фронтах, как известно, заместитель Верховного Главнокомандующего своих приказов не отзывал и решений не менял. Увы, мирная жизнь протекает по другим законам. Суровому и категоричному маршалу свои привычки менять не хотелось.

Существует и четвертая версия. Помните, на заседании Президиума ЦК в июне 1957 года, когда группа Маленкова — Молотова потребовала отставки Хрущева, последнего спас Жуков, произнесший знаменитые слова о том, что если будет принято решение о снятии Хрущева, то он, Жуков, обратится к армии.

Эту фразу не забыли. Сам Жуков впоследствии признавался, что очень сожалел об этом своем решительном заявлении в защиту Хрущева, так как оно обернулось через четыре месяца лично против него. Тогда, на заседании Президиума сразу после возвращения из Югославии, Микоян сказал, что ему непонятна и очень волнует та самая злосчастная фраза.

— Как ее понимать? — спросил хитрющий кремлевский лис.

— Да, это было сказано, но я говорил, что обращусь через парторганизации армии к партии, а не к армии.

— Значит, вы сознательно об этом говорили, — загадочно заключил Микоян, — а я-то думал, что вы тогда оговорились.

Хрущев, напрягшись, слушал. Наверное, у них была договоренность, что Микоян задаст этот вопрос, который Хрущеву не давал покоя. А что, если в следующий раз Жуков возьмет сторону какого-либо нового Маленкова?

Не лучше ли не испытывать судьбу и поскорее освободиться от этого слишком строптивого министра обороны?

И последняя, почти невероятная версия. Ее приводит писатель В. Карпов в своей новой книге «Маршал Жуков. Опала» со ссылкой на Д. Н. Суханова, бывшего помощника Маленкова.

Так вот, Суханов поведал Карпову, что аресту Берии предшествовало два заговора. Первый готовил Берия на 26 июня 1953 года, намереваясь в этот день арестовать членов Президиума ЦК в Большом театре. Об этом намерении Берии знали и поддерживали его… Хрущев и Булганин.

Маленков, узнав по своим каналам о готовящейся акции, пригласил к себе Хрущева и Булганина и сообщил им, что ему все известно. Хрущев и Булганин подумали, что из кабинета Маленкова они уже не выйдут. Маленков сказал: они могут искупить свою вину только активным участием в аресте Берии. Оба дали согласие.

В. Карпов со слов Суханова описывает его версию ареста Берии. Она полна потрясающих подробностей, не вписывающихся в известную картину ареста Берии. А потому автор этой книги отсылает любопытных к карповскому произведению. Мне же важно вот это место, имеющее отношение к теме моего исследования.

Подняв Берию с кресла и завернув ему руки за спину, Жуков спросил у Маленкова:

— Может быть, арестовать и членов Президиума ЦК, бывших в сговоре с Берией?

Маленков не принял предложения маршала, за что впоследствии сильно поплатился. Ну, а Хрущев якобы не мог забыть этой фразы Жукова.

Глава 2

ПЕРВАЯ ОПАЛА

В то прекрасное июньское утро 1946 года вся Одесса высыпала на Дерибасовскую. Знаменитая улица, по которой должен был проехать маршал Жуков, утопала в живых цветах.

Напрасно восторженные горожане нетерпеливо ожидали появления правительственного кортежа, чтобы приветствовать прославленного полководца. Он проследовал к штабу Одесского военного округа другим, незаметным маршрутом.

На этом настояла Москва. «Никаких торжественных встреч!» — такое строгое предписание получил первый секретарь Одесского обкома партии А. И. Кириченко.

Руководство области терялось в догадках: что бы это значило? А уже к вечеру весь город обсуждал потрясающую новость: Жуков теперь будет жить в Одессе, командовать военным округом.

За что такая немилость?

Инциденты… Инциденты… Кругом одни инциденты

В ночь с 31 мая на 1 июня Жуков спал плохо. Днем ему сообщили, что завтра состоится заседание Высшего военного совета. О повестке не было сказано ни слова, и это не предвещало ничего хорошего. Значит, снова у кого-то полетят головы.

Не исключено, что и его собственная. Мрачные предчувствия усилились после вечернего инцидента, когда на даче появились трое уверенных в себе людей в фуражках с синей окантовкой. Охрана преградила им путь. Услышав перебранку, Жуков, собиравшийся лечь в кровать, как был, в белой, нательной рубахе, выглянул из спальни.

— Кто такие?

Старший представился. Им, мол, приказано произвести обыск на этой даче.

— Ордер! — сурово насупил брови Жуков.

Ордера у троицы не было. Судя по всему, они понятия не имели, у кого намеревались производить обыск. Им назвали номер дачи в дачном поселке, вот они и пожаловали.

— А ну-ка вон отсюда! Немедленно покиньте помещение!

Вошедшие оторопели. Такого они еще не встречали. Обычно при виде их гебистских околышей люди сникали.

— Вон! — гремел маршал. — Или перестреляю, как бешеных собак!

Угроза подействовала — наверное, поняли, кто перед ними. Ретировались в смятении.

Остаток ночи провел, обуреваемый тяжкими предчувствиями. Неспроста пожаловали эти архаровцы, неспроста…1 Наверняка что-то плетется.

В памяти всплыл начальник, «Смерша» Абакумов — правая рука Берии, могущественный генерал с Лубянки, перед котором тряслись все военные. Сводит счеты? Не исключено.

В декабре сорок пятого года Абакумов прибыл в Берлин. Жукова проигнорировал: не представился по случаю прибытия, не доложил о цели приезда. Ладно, мы не гордые, переживем. Формально они были на равных — оба являлись заместителями наркома обороны. Жуков — как Главнокомандующий советскими оккупационными войсками в Германии, Абакумов — как начальник «Смерша», входившего тогда в систему НКО, хотя и располагавшегося территориально на Лубянке. У обоих был один начальник — нарком обороны товарищ Сталин.

Когда Жукову доложили, что Абакумов пачками арестовывает его генералов и старших офицеров, пришел в ярость:

— Доставить его ко мне!

Ничто так не сбивает спесь с московских паркетных генералов, как томительное ожидание в приемной. Продержав Абакумова в «предбаннике» пару-тройку часов, Жуков наконец велел впустить его в кабинет, и когда тот вошел, с ходу атаковал жесткими вопросами:

— Почему вы не изволили представиться мне как Главнокомандующему советскими оккупационными войсками в Германии? Почему без моего ведома как главноначальствующего арестовываете моих подчиненных?

Лубянский генерал, хотя и был не робкого десятка, но струхнул основательно. Жуков не стал выслушивать его маловразумительный ответ о цели приезда и конфиденциальности поручения, властно прервал:

— Слушайте мой приказ. Первое: всех арестованных генералов и офицеров немедленно освободить из-под стражи! Второе: самому в течение двадцати четырех часов убыть туда, откуда прибыли! Приказ ясен?

Абакумов пытался возразить, что он все же как-ни-как начальник «Смерша», замнаркома обороны, и с ним непозволительно разговаривать в подобном тоне, но Жуков, приподнявшись с кресла, угрожающе произнес:

— Если мне доложат, что приказ не выполнен, отправлю в Москву под конвоем!

Абакумов улетел в тот же день. Можно представить, что понарассказывал выдворенный таким необычным путем генерал своему патрону Берии, а может и самому Сталину.

Выпущенные арестованные вернулись в свои армии и корпуса. Среди них было немало тех, кто накануне приезда Абакумова принимал участие в военно-научной конференции, которую проводил он, Жуков, и выступал на ней с основным докладом. Конференция проходила с 27 ноября по 1 декабря 1945 года в немецком городе Бабельсберге. Кроме командования армий, корпусов и некоторых дивизий Группы советских оккупационных войск в Германии, туда приезжали и приглашенные из Москвы представители Генерального штаба и военных академий.

Да, с этой конференцией неладно получилось. Жуков, лежа в постели с открытыми глазами, досадливо поморщился. Хотел ведь как лучше — обобщить боевой опыт, пока свежи впечатления участников сражений, а недоброжелатели нашептали Сталину черт знает что. Приписывает, мол, Жуков себе все победы. Кремлевские друзья предупредили: Сталин затребовал материалы конференции и тщательно изучает основной доклад. Жуков перечитал его — вроде все нормально, крамолы как будто нет. За исключением, пожалуй, одной фразы, где он, говоря о том, что влияет на успех боя, сражения и операции, произнес: «Я останавливаюсь на этих вопросах потому, что на протяжении всей войны я лично руководствовался ими при подготовке всех операций»*. Можно, понять так, что именно он, Жуков, их готовил. Там, в Германии, в новогоднюю ночь, он обдумал объяснение по поводу стилистической оплошности на случай, если Верховный затронет эту тему. Не затронул… Но по некоторым признакам Жуков понял — злосчастная фраза не осталась незамеченной. Верховный любил повторять, что история — это прежде всего детали. Выуживать и держать их в цепкой памяти он был искусным мастером.

Сон не шел. Маршал ворочался в постели, мысленно перебирая в памяти инциденты последнего времени. В войну были стычки с Верховным, были. Доходило до матерщины. После войны — так, по мелочам. Но чтобы обыск — такого не припомнит. Плохая примета.

Жуков гнал из головы тревожные мысли, но они снова возвращались и упрямо роились в мозгу. Внешне отношение Сталина к нему вроде не изменилось. Тот же уважительный тон, то же вежливое «вы», что и прежде. В самом конце марта, вернувшись с какого-то заседания, узнал, что его искал Сталин и просил перезвонить. Соединили, как всегда, быстро. Верховный расспросил об обстановке. Жуков доложил — кратко и четко. Выслушав, Сталин произнес своим глуховатым голосом:

— Домой не хотите, товарищ Жуков? Как вы считаете, не пора ли вам возвратиться в Москву?

И, не дав собраться с мыслями, продолжил:

— Эйзенхауэр и Монтгомери из Германии отозваны. Настал черед и нам последовать примеру союзников. Готовьтесь.

Через пару-тройку дней позвонил опять:

— Какую должность вы хотели бы занять?

Жуков хотел ответить, что его вполне устраивает нынешний пост заместителя наркома обороны, поскольку наркомом является сам Сталин, но Верховный не сделал паузы.

— Поскольку боевых действий больше не предвидится, — продолжал он, — мы приняли решение о реорганизации наркомата обороны, переводе его на мирные рельсы. В связи с этим должность первого заместителя наркома упраздняется. Булганин становится заместителем наркома обороны по общим вопросам. Товарища Василевского мы решили назначить начальником Генерального штаба. Кузнецов становится Главнокомандующим военно-морскими силами. Как вы посмотрите на то, если мы предложим вам должность Главнокомандующего сухопутными войсками?

— Положительно, товарищ Сталин.

— Вот и хорошо. Тогда приступайте к новым обязанностям. Ждем вас в Москве.

Вернувшись из Берлина, Жуков вступил в должность главкома сухопутных войск… Едва он покинул пределы

Германии, как там начались аресты близких к нему генералов и старших офицеров. Среди них было немало и тех, кого арестовывал Абакумов и кого Жуков приказал ему немедленно освободить. За ними снова захлопнулись дверй следственных камер.

Волна арестов прокатилась и в Москве. И снова хватали тех, у кого с Жуковым были дружеские отношения. 23 апреля под стражу был взят главком ВВС А. А. Новиков — главный маршал авиации, дважды Герой Советского Союза, два месяца назад избранный депутатом Верховного Совета СССР. Арестованный входил в число близких друзей Жукова, участвовал с ним в нескольких фронтовых операциях.

— Ну, рассказывай, как маршалу Жукову в жилетку плакал, он такая же сволочь, как и ты, — такими словами встретил Новикова замначальника следственной части МГБ Лихачев. — Мы все знаем…

Злополучная папка

Плохо выспавшийся, с глубоко сидевшим чувством тревоги, Жуков приехал на заседание Высшего военного совета.

В «предбаннике» — небольшой комнатенке с одним окном было светло от сияния геройских звезд на кителях и маршальских — на погонах, от бритых голов собравшихся военачальников. Громко здоровались, обменивались крепкими рукопожатиями.

В назначенное время пригласили проследовать в зал заседаний. Расселись по своим местам. Стол секретаря Совета занял генерал Штеменко.

Через несколько минут вошли Молотов, Маленков, Каганович и другие члены Политбюро. Молча ожидали Сталина, который задерживался.

Вот и он. Хмурый, в довоенном френче, с папкой под мышкой. Значит, быть грозе. Жуков давно приметил, что Сталин облачается в старый френч, будучи в пресквернейшем настроении.

Вождь неторопливо подошел к столу Штеменко и медленным взором прошелся по лицам маршалов. Жукову Показалось, что глаза Сталина задержались на нем на несколько мгновений дольше, чем на соседях.

Все следили за каждым его движением. Он молча положил папку на стол, и с сильным грузинским акцентом, так что фамилия Штеменко прозвучала как «Штименко», произнес:

— Товарищ Штименко, прочитайте, пожалуйста, нам эти документы.

Секретарь Совета раскрыл папку.

«Министру Вооруженных Сил СССР И. В. Сталину, — вслух прочел Штеменко, — от бывшего главнокомандующего ВВС, ныне арестованного Новикова. Заявление. Я лично перед вами виновен в преступлениях, которые совершались в Военно-Воздушных Силах, больше, чел! кто-либо другой…»

— Читайте, товарищ Штименко, дальше, — сказал Сталин, когда Штеменко на какое-то мгновение остановился, чтобы перевести дух.

Новиков признавался, что попал в болото преступлений, чересчур много занимался приобретением различного имущества с фронта и устройства своего личного благополучия. У него вскружилась голова, он возомнил себя большим человеком, считал, что известен не только в СССР, но и за его пределами, в разговорах со своей женой Веледеевой называл себя крупной личностью, заявлял, что его знают Черчилль и другие главы западных государств.

Назвав свое поведение подлым, покаявшись во вражеских выпадах против Сталина, Новиков сообщал, что он виновен в еще более важных преступлениях. «Я счел теперь необходимым в своем заявлении на Ваше имя рассказать о своей связи с Жуковым, — читал Штеменко вслух, — взаимоотношениях и политически вредных разговорах с ним, которые мы вели в период войны и до последнего времени… Пора положить конец такому вредному поведению Жукова, ибо если дело так далее пойдет, то это может привести к пагубным последствиям».

Новиков характеризовал Жукова как человека исключительно властолюбивого и самовлюбленного, безмерно любившего славу, почет и угодничество перед ним, не терпящего возражений. Вместо того, чтобы сплачивать командный состав вокруг Верховного Главнокомандующего, он ведет вредную, обособляющую линию, сколачивает людей вокруг себя, приближает их к себе.

«Жуков очень хитро, тонко и в осторожной форме в беседе со мной, — продолжал чтение Штеменко, — а также среди других лиц пытается умалить руководящую роль в войне Верховного Главнокомандующего и в то же время не стесняясь выпячивает свою роль в войне как полководца и даже заявляет, что все основные планы военных операций разработаны им. Так, во многих беседах, имевших место на протяжении последних полутора лет, Жуков заявлял мне, что операции по разгрому немцев под Ленинградом, Сталинградом и на Курской дуге разработаны по его идее и им, Жуковым, подготовлены и проведены. То же самое говорил мне Жуков по разгрому немцев под Москвой».

Далее Новиков сообщал, что Жуков высказывал ему обиды: мол, он, являясь представителем Ставки, провел большинство операций, а награды и похвалы получают командующие фронтами. Приказы на проведение тех или иных операций адресуются командующим фронтами, а он, Жуков, остается в тени. Несмотря на блестящий успех операций под Сталинградом, Ленинградом и на Курской дуге, его до сих пор не наградили, в то время как командующие фронтами получили уже по несколько наград.

В интерпретации Новикова рассказ Жукова о назначении его на должность главкома сухопутных войск звучал так. Сталин позвонил ему в Берлин и спросил, какое назначение он хотел бы получить. По словам Жукова, он ответил, что хочет пойти главкомом сухопутных войск. При этом, по мнению Новикова, Жуков руководствовался не государственными интересами, а тем, что, находясь в этой должности, он по существу будет руководить почти всем наркоматом обороны, всегда будет поддерживать связь с войсками и тем самым не потеряет свою известность. Если же пойти заместителем наркома по общим вопросам, то придется отвечать за все, а авторитета в войсках будет меньше.

В конце письма Новиков объяснял, почему Жуков умело привязал его к себе: «Я являюсь сыном полицейского, что всегда довлело надо мной и до 1932 года я все это скрывал от партии и командования». В Жукове он увидел опору, в беседах с ним один на один вел политически вредные разговоры.

Штеменко закончил чтение, огласил дату написания заявления — 30 апреля 1946 года. В зале повисла гнетущая тишина.

Жуткий момент

Существуют три версии того, что произошло дальше. Точнее, в заключительной части заседания Высшего военного совета, поскольку в описании обсуждения заявления Новикова особых разночтений нет.

После нескольких минут тягостного молчания Сталин предложил сидящим в зале высказаться по поводу услышанного. Первыми выступили члены Политбюро. Маленков не сомневался в виновности Жукова. Дважды поднимался Молотов, и оба раза приводил факты, свидетельствующие о бонапартистских замашках Жукова.

Многое зависело от позиции военных. Что они скажут? В 1937-м на таком же заседании Главный военный совет единогласно сдал Тухачевского, Уборевича, Якира и других военачальников. А через год на скамью подсудимых сели требовавшие смертной казни Блюхер, Егоров, Дыбенко, Алкснис.

— Ну, думаю, пан или пропал! — рассказывал в 1965 году заместителю директора института истории партии при МГК и МК КПСС А. Пономареву Маршал Советского Союза И. Конев. — Сегодня — его, завтра — меня. Если не защитим Жукова, опять начнется 37-й год. К тому же за годы войны посмелее стали. «Разрешите…» — обращаюсь к Сталину. — «Давай», — говорит он. Говорю: «Да, Жуков человек тяжелый, грубый, плохо воспитанный. С ним не только работать, но и общаться тяжело. Но я категорически возражаю, товарищ Сталин, против того, что ему не дороги Родина, партия, что он неуважительно относится лично к вам. Это неверно. Я видел его в деле. На Курской дуге он вместе со мной буквально на животе ползал в 300–400 метрах от фашистских позиций, лично проводил рекогносцировку. Он — маршал, ваш первый заместитель — не имел права так рисковать жизнью, выполнять функции обыкновенного офицера. Человек, которому не дороги Родина и партия, никогда бы на это не пошел».

По словам Конева, Сталин его перебил. «А вы знаете, что он пытался присвоить себе заслуги в осуществлении Корсунь-Шевченковской операции?» — «Ну, это мелочи, товарищ Сталин, историю ведь не обманешь».

Конев рассказал, что тогда его поддержали другие маршалы:

— Помню, что выступали Рокоссовский, Василевский, Рыбалко. Единственно, кто пытался нажить себе политический капитал на критике Жукова, — генерал Ф. И. Голиков. Мол, он его зажимал, придирался, освободил от командования Воронежским фронтом и т. д.

Пономарев приводит фразу, произнесенную Коневым в 1965 году: «Вот Георгий обижается на меня, а неизвестно, чем бы для него все это кончилось, не получи он тогда от своих товарищей поддержки».

Конев имел в виду опубликованную за его подписью статью в «Правде» по итогам октябрьского (1957 г.) пленума ЦК КПСС, на котором Хрущев снимал Жукова с поста министра обороны. В статье Конев утверждал: нелепо говорить о какой-то особой роли Жукова в Великой Отечественной войне, возлагал на него значительную долю ответственности за неудачи 1941 года, пытался доказа-ть, что план Сталинградской операции принадлежал не Жукову и Василевскому, а Хрущеву и Еременко.

Статья сильно обидела Жукова, и он в который раз подивился человеческой неблагодарности: в начале войны он спас Конева, которому угрожала судьба расстрелянного командующего Западным фронтом генерала армии Павлова. А Конев отплатил ему разносным пасквилем в газете и разгромным выступлением на пленуме в октябре 1957 года. На том пленуме, кстати, «отличились» многие маршалы, даже Рокоссовский вылил на него не один ушат грязи.

Но тогда, в июне 1946-го, военачальники не сдали Жукова. Наверное, и в самом деле, за годы войны посмелее стали. Безусловно, критика в выступлениях Конева, Василевского, Рокоссовского, Соколовского и других маршалов присутствовала, говорили они о недостатках и ошибках Жукова немало, но напрочь отметали даже саму возможность его заговорщической деятельности.

По свидетельству участников заседания, Сталин никого не перебивал, каждому давал высказаться. Похоже, он сам колебался с принятием решения, а мнение военных для него было важно. Последним выступил начальник Генштаба Соколовский, который тоже дал Жукову в целом положительную оценку, хотя и отметил его необычайное тщеславие и властолюбие.

На этом совпадения в описании происходившего на заседании Высшего военного совета заканчивается. Дальше начинаются расхождения.

В книге «Маршал Жуков: полководец и человек», изданной в 1988 году, приводится заключительная сцена заседания, изложенная самим Жуковым в беседе с полковником Светлишиным из «Военно-исторического журнала». Беседа происходила в 1965 году.

После того как Сталин, выслушав всех желающих, предложил прекратить обсуждение этого вопроса, он подошел к Жукову и спросил:

— А что вы, товарищ Жуков, можете нам сказать?

По словам маршала, он посмотрел удивленно и твердым голосом ответил:

— Мне, товарищ Сталин, не в чем оправдываться, я всегда честно служил партии и нашей Родине. Ни к какому заговору не причастен. Очень прошу вас разобраться в том, при каких обстоятельствах были получены показания на меня…

Сталин спокойно выслушал, внимательно посмотрел Жукову в глаза, и затем сказал:

— А все-таки вам, товарищ Жуков, придется на некоторое время покинуть Москву.

Жуков ответил, что готов выполнить свой солдатский долг там, где прикажут партия и правительство.

По-иному излагал заключительную сцену заседания маршал Конев. В его интерпретации историку А. Пономареву это выглядит так.

— А что будем с ним делать? — спросил Сталин, кивнув в сторону Жукова.

Конев, по его словам, почувствовал, что нужно ковать железо, пока оно горячо, осмелел и говорит:

— Это ваше право, товарищ Сталин, в крайнем случае можно понизить в должности.

Сталин походил по кабинету, затем подошел к Жукову. Тот поднялся, стоит бледный — жуткий момент. Вытянув руки и поводя пальцем у самого лица Жукова (это обычно бывало в моменты сильнейшего раздражения), Сталин зло произнес:

— Все великие русские полководцы — Суворов, Кутузов, даже Скобелев — были скромны. Вам же этого качества не хватает. Ишь ты, Наполеон какой нашелся, один войну выиграл!

Помолчал и бросил последнюю фразу:

— Послать командующим Одесским округом!

Конев затруднился ответить: экспромт это был, или решил он вопрос о Жукове еще раньше.

Есть и третья версия. По рассказам главного маршала авиации А. Е. Голованова, которые обнародовал накануне 50-летия Победы поэт Феликс Чуев, Жуков, почувствовав на заседании Высшего военного совета негативное отношение к себе многих военачальников, сам попросился в отставку с поста главкома сухопутных сил.

Косвенные свидетельства того, что и такое могло быть, находим в выступлении Рокоссовского на октябрьском пленуме 1957 года. Вспоминая разбор дела Жукова при жизни Сталина, Рокоссовский сказал:

— Он тогда прямо признал, что да, действительно, за ним были такие ошибки. Он, мол, зазнался, у него известная доля тщеславия и честолюбия, и дал слово, что исправит эти ошибки на другом месте работы…

Жертва или любимец

Отсутствие достоверной информации всегда порождает много домыслов, предположений, инсинуаций. Обстоятельства смещения Жукова и высылки его из Москвы никогда не комментировались на официальном уровне. И по сей день гуляют самые невообразимые слухи по этому поводу. А поскольку масштаб личности Жукова многомерен и неординарен, то каждое политическое движение использует его имя в своих целях. При этом зигзагам судьбы полководца дйют самую необычную, а порой и взаимоисключающую трактовку.

В период особо жесткой критики культа личности Сталина — при раннем Хрущеве и позднем Горбачеве — Жукова изображали жертвой кровожадного кремлевского дракона. Из свидетельств живших тогда участников заседания Высшего военного совета брались лишь те аргументы, которые подтверждали именно эту версию. Инициатором расправы над Жуковым однозначно называли Сталина.

Мотивы лежали на поверхности — зависть к полководцу Победы, подозрительность относительно его замыслов, беспокойство из-за его растущей популярности в армии и народе. По всей прессе прокатился вал публикаций, вскрывающих подоплеку того, почему Сталин сам не поехал в Берлин принимать капитуляцию, а поручил подписать исторический акт Жукову, почему Жуков, а не генералиссимус, выехал из ворот Кремля на белом коне для принятия парада Победы… Перечень этих «почему» можно продолжать бесконечно, и на все даются вполне исчерпывающие ответы.

Сталин удалил Жукова из Москвы в 1946-м году и продержал его вдали от столицы до самой своей смерти в силу своей преступной натуры, злобной и ненавидящей все истинно талантливое. Для него высшим наслаждением было сломить сильного соперника, принизить его, подмять своей властью и насладиться победой — такова точка зрения тех, кто считает Жукова жертвой сталинского произвола.

Есть и другое, прямо противоположное мнение. Оно окрепло при Брежневе и, похоже, имеет немало сторонников сегодня. Суть его в том, что Жуков был любимцем Сталина. Кому он поручил принимать капитуляцию? Жукову. Кто принимал парад Победы? Жуков. Кому вручил два ордена «Победы»? Жукову. Кого, единственного из своих маршалов, удостоил трех' Золотых Звезд Героя? Жукова. Кто был единственным заместителем Верховного Главнокомандующего? Жуков.

Если Сталин так его вознес и выделил; то чем тогда объяснить высылку из Москвы? Любовь к полководцу, — отвечают, как ни парадоксально, приверженцы этой версии.

Аргументы? У каждого народа должен быть образ непобедимого полководца. Плох тот глава государства, который не лепит такой образ. Это понимал и Гитлер. Когда его любимого Роммеля, не знавшего поражений, англичане начали теснить в Северной Африке, Гитлер отозвал его оттуда. Фюрер исходил оттого, что Роммель не изменит там ход боевых действий в свою пользу, а у нации должен быть образ полководца, не проигравшего ни одной битвы. Так поступали многие европейские монархи в прошлом, не были исключением и русские цари.

Сталин тоже отозвал Жукова из-под Ленинграда, когда не получилось полного снятия кольца блокады. Обстоятельства оказались сильнее Жукова, и Сталин понимал, что полководца нельзя подставлять, он не должен иметь поражений.

С этим, наверное, можно согласиться, но ведь приведенные аргументы относятся к военному периоду. А тогда, как известно, шел 1946-й год. Из какого сражения, крайне опасного для Жукова, выводил его Сталин, заботясь о репутации непобедимого полководца?

У сторонников этой версии есть ответ: после окончания большой войны началась малая — между маршалами. О ней мало кто знает. Высшие военачальники схватились между собой, деля славу после 1945-го. Каждый претендовал на свою особую роль в достижении Победы, каждому казалось, что именно его войска находились на направлении главного удара. Жуков, как заместитель Верховного Главнокомандующего обладавший наибольшей полнотой информации о рождении того или иного стратегического замысла, снисходительно, с высоты своего знания предмета споров, наблюдал за тщеславными потугами маршалитета. Нередко со свойственной ему резкостью обрывал спорщиков, рассказывая, как было на самом деле. Выходило так, что все начиналось с его приезда на фронты. Военачальники зашептались, зашушукались: Георгий связывает все победы исключительно со своим именем, никого ни в грош не ставит.

Маршальские размолвки и обиды, копившиеся со времен войны, выплеснулись наружу. В интриги втянули и Сталина, умело сыграв на его подозрительности. Мол, Жуков в разговорах с подчиненными приписывает себе разработку и проведение всех основных операций войны, даже тех, к которым не имел отношения. В его интерпретации истории не нашлось места даже для него, Сталина. Но вождь якобы не поверил дворцовым интригам. Однако понимая, что уязвленный маршалитет не успокоится, пока не съест Жукова, принял решение о его временном переводе из Москвы, чтобы таким образом уберечь от расправы делящих славу военачальников, которым он — кость в горле.

Истина отдаляется

Сторонники первой версии считают, что поводом для расправы Сталина над Жуковым в 1946 году-стали выбитые на него следователями показания арестованного главного маршала авиации Новикова. Много написано в целом об этом деле и о том, как, в частности, добывались признания главкома ВВС. Коротко о сути «авиационного» дела. Новикова, а также незадолго до него арестованного министра авиационной промышленности Шахурина, группу генералов ВВС и работников ЦК ВКП(б), обвинили в том, что авиапромышленность выпускала партии недоброкачественных самолетов, а руководство ВВС принимало их, что приводило к авариям и даже гибели летного состава.

Существует легенда, что арест и последующее осуждение руководства авиапромышленности и ВВС произведено по указанию Сталина под влиянием его сына Василия, который, будучи генералом авиации, рассказал отцу о большом количестве аварий по техническим причинам. Будто бы между Василием Сталиным и Новиковым пробежала черная кошка, возникла напряженность, вызванная нежеланием Новикова представлять Василия, как того требовал отец, к генеральскому званию. Мол, молод и слабо подготовлен.

Документального подтверждения этим слухам нет. Зато есть заключение государственной комиссии, членами которой были видные авиатору-маршалы К. А. Вершинин, А. Е. Голованов, С. И. Руденко, В. А. Судец и другие, которые подтвердили: да, имели место неправильная техническая политика, поспешность в приемке самолетов, что приводило к многим авариям. Заметим, госкомиссия приступила к работе за месяц до ареста главкома Новикова. А участие в ней отменных воздушных асов, сослуживцев главкома, исключало некомпетентность или. предвзятость. Другое дело, что заводские недостатки, присущие производству в военное время, когда ГКО требовал как можно больше самолетов для фронта, возвели в степень вредительства.

В массовом сознании укоренилось, что Новиков был освобожден из заключения только в хрущевские времена, после смерти Сталина. Однако документы свидетельствуют: Новиков, отсидев по решению суда шестилетний срок, был выпущен на свободу 14 февраля 1952 года — т. е. при жизни Сталина.

Полностью реабилитированный в мае 1953 года, восстановленный в маршальском звании и в прежних наградах, Новиков в декабре 1954 года, выступая по делу Абакумова, рассказал, как следователи вынудили его подписать заявление на Жукова. Бесконечные допросы, доведение до отчаяния несправедливостью обвинения, моральная надломленность — и Новиков подписал напечатанный на машинке текст.

До последнего времени никто не имел доступа к этому документу, сыгравшему, по общему мнению, роковую роль в жизни Жукова. Никогда не видел его и сам маршал. Только слышал то, что зачитывал Штеменко на Высшем военном совете. Считалось — у Новикова выбили такие показания, что сомнений в заговорщической деятельности Жукова не осталось.

И вот теперь злосчастное заявление Новикова (кстати, в архиве Сталина сохранился и его рукописный вариант, исполненный Новиковым лично чернилами) рассекречено. Там немало неприятного для Жукова, но прямых обвинений в организации заговора против Сталина не найти даже при очень сильном желании.

Стало быть, Жуков не жертва Сталина? Неужели любимец, как считают оппоненты?

И снова документы не позволяют безоговорочно принять и эту точку зрения.

Рассекречен документ, с которого за полвека только четыре раза снимали копии и лишь в одном случае не сделали запись — для кого. «Снята копия в одном экземпляре для тов. Абакумова 19.6.46 г.», «Отпечатана копия в одном экземпляре для тов. Ворошилова 15.6.», «Снималась копия в одном экземпляре 10.6.46». «2.2.47 г. для генерала армии Булганина, печатал генерал-лейтенант Ломов».

Что же это за секретная бумага государственной важности, копию с которой делают генерал-лейтенанты, собственноручно печатая на машинке?

Это приказ министра Вооруженных Сил СССР генералиссимуса Советского Союза Сталина от 19 июня 1946 года, подписанный им лично. В приказе изложены обстоятельства, послужившие основанием для освобождения Жукова от занимаемых им постов и назначения его командующим войсками Одесского военного округа. Определен круг должностных лиц, кому следует объявить секретный приказ. Это главнокомандующие, члены Военных советов и начальники штабов групп войск, командующие, члены Военных советов й начальники штабов военных округов и флотов.

Объем документа довольно солиден, поэтому ограничимся основными положениями.

Маршал Жуков, несмотря на созданное ему правительством и Верховным Главнокомандованием высокое положение, считал себя обиженным, выражал недовольство решениями правительства и враждебно отзывался о нем среди подчиненных лиц. Утеряв высокую скромность и будучи увлечен чувством личной амбиции, считал, что его заслуги недостаточно оценены, приписывал при этом себе в разговорах с подчиненными разработку и проведение всех основных операций Великой Отечественной войны, включая и те операции, к которым он не имел никакого отношения.

Среди этих операций называются Сталинградская — она была выработана и началась зимой 1942 года, когда Жуков находился на другом фронте вдали от Сталинграда, Корсунь-Шевченковская — спланированная и проведенная маршалом Коневым, Крымская, а также Берлинская, в которой без удара с юга войск маршала Конева и удара с севера маршала Рокоссовского Берлин не был бы окружен и взят в тот срок, в который он был взят.

Будучи назначенным Главнокомандующим сухопутными войсками, маршал Жуков продолжал высказывать свое несогласие с решением правительства в кругу близких ему людей, а некоторые мероприятия правительства, направленные на укрепление безопасности сухопутных войск, расценивал не с точки зрения интересов обороны Родины, а как мероприятия, направленные на ущемление его, Жукова, личности.

А вот и строки, послужившие почвой для легенды о том, что Жуков сам попросился в отставку с поста главкома и замминистра вооруженных сил: «Под конец маршал Жуков заявил на заседании Высшего военного совета, что он действительно допустил серьезные ошибки, что у него появилось зазнайство, что он, конечно, не может оставаться на посту главкома сухопутных войск и что он постарается ликвидировать свои ошибки на другом месте работы».

Даже если допустить, что Сталин разыграл эту сцену, чтобы создать видимость своего раздражения по отношению к Жукову, что действительно в мягкой форме сказал о необходимости на некоторое время покинуть Москву, то дальнейшие действия не вписываются ни в какую логику/ С момента отъезда Жукова в Одессу пресса забыла о нем, а к очередным годовщинам взятия Берлина «Правда» даже не упомянула его имени. Впрочем, со страниц газет исчезли также и имена других знаменитых полководцев — Рокоссовского, Конева, Толбухина, Воронова, Малиновского. Сталин цыкнул на всех, велев прекратить междоусобицы, дележку военной славы?

С другой стороны, если Сталин исходил из того, что непобедимого полководца нельзя подставлять, и перевод в Одессу был не более чем тактическим ходом, то почему в следующем — 1947 году — Жукова вывели из состава ЦК ВКП(б)? Выводили на пленуме, специально вызвав из Одессы.

Персональное дело члена ЦК Жукова шло восьмым по списку. Семеро исключенных уже покинули зал. Назвали фамилию Жукова, зачитали перечень его прегрешений — все те же, что и на Высшем военном совете. От предложенного ему слова маршал отказался. Проголосовали — как всегда — единогласно. Как только руки голосовавших опустились, Жуков поднялся со своего места и, как он сам рассказывал, строевым шагом вышел из зала Большого Кремлевского дворца, где проходил пленум.

Снятие опалы с Жукова связывают с хрущевскими временами, когда маршала вызвали в Москву и назначили заместителем министра обороны. Это не совсем так, примирение началось гораздо раньше: в 1952 году Сталин дал указание, чтобы Жукова избрали делегатом XIX съезда партии, на котором в списке кандидатов в члены ЦК тот услышал и свою фамилию. Позднее Жуков рассказывал, что Сталин хотел назначить его министром обороны, да не успел — смерть помешала.

Таинственный узник

— Мы победили потому, что нас вел от победы к победе наш великий вождь и гениальный полководец Маршал Советского Союза Сталин! — произнес Жуков на параде Победы 24 июня 1945 года.

— Наконец-то эту рябую… вывели на чистую воду! — сказал он в перерыве после доклада Хрущева на XX съезде, что подтверждал в свое время писателю В. Карпову слышавший эти слова бывший командующий Туркестанским военным округом генерал армии Н. Г.Ляшенко.

Увы, отзывы Жукова о его взаимоотношениях со Сталиным разные — в зависимости от того, кто сидел в данный момент на кремлевском троне. При шумном антисталинисте Хрущеве маршал объяснял высылку из Москвы завистью Сталина к своей славе. При тихом сталинисте Брежневе, чутко улавливая новые веяния, осторожничал:

— Сталин меня снимал, понижал, но не унижал. Попробуй меня кто-нибудь обидь — Сталин за меня голову оторвал бы…

По неопубликованным при жизни Жукова, но сохранившимся до наших дней его записям, маршал считал, что дело против него раскручивали Абакумов и Берия. Однако Сталин не дал санкции на арест, поскольку не верил, что Жуков пытался организовать военный заговор:

— Он человек прямолинейный, резкий и может в глаза любому сказать неприятность, но против ЦК он не пойдет.

И далее: «А когда арестовали самого Абакумова, то выяснилось, что он умышленно затеял всю эту историю, так же, как он творил в 1937–1939 годы. Абакумова расстреляли, а меня вновь на XIX съезде партии Сталин лично рекомендовал ввести в состав ЦК КПСС. За все это неблагоприятное время Сталин нигде не сказал про меня ни одного плохого слова. И я был, конечно, благодарен ему за такую объективность».

Концы, похоже, сходятся. Действительно, Сталин сделал первый шаг к примирению с Жуковым после ареста министра государственной безопасности Абакумова в 1951 году. Видно, недавний хозяин Лубянки поведал на допросах нечто такое, в результате чего Сталин пересмотрел свое отношение к Жукову и дал указание вернуть его к активной общественно-политической жизни.

Что имел в виду Жуков, говоря об умышленно затеянной Абакумовым всей этой истории? Какие подробности открылись следователям и через них Сталину от секретного узника за номером 15, содержавшемуся в Бутырке закованным в наручники, которые снимались только во время принятия пищи, в дневное время с руками за спину, а в ночное на животе? О подлинных причинах попытки скомпрометировать Жукова? О том, что побудительным мотивом расправиться со строптивым маршалом послужила личная месть за давнишний инцидент в Берлине, когда его, основателя и начальника «Смерша», Жуков выставил из Германии в течение-24 часов?

О правдоподобности такого предположения говорит и тот факт, что Абакумов активно участвовал в политических интригах среди высших кругов власти, знал сильные и слабые стороны тогдашнего кремлевского истеблишмента. Судили его аж в декабре 1954 года, уже при Хрущеве, и расстреляли — оставлять в живых было опасно и для стороны, победившей в схватке с Берией.

Знающие люди, работавшие в то время в «Смерше», рассказывали, что аресты, произведенные их шефом в Берлине в декабре 1945 года, касались исключительно тех лиц, которые были замешаны в казнокрадстве и присвоении трофейного имущества. Явление, по их словам, было весьма распространенное: генералы, мол, отправляли домой награбленное самолетами и эшелонами. Зная крутой нрав Жукова, заинтересованные лица представили дело совсем в ином свете, обвиняя «Смерш» в самоуправстве и игнорировании Главнокомандующего.

Расчет был точный: взбешенный Жуков выдворил Абакумова из Берлина, приказав выпустить арестованных. Ну, а потом Абакумов стал министром госбезопасности.

Жуков был великим полководцем, но по части придворного политеса выглядел новобранцем..

Глава 3

ЧЕМОДАН С ДРАГОЦЕННОСТЯМИ

Четвертого февраля 1948 года министр вооруженных сил СССР Булганин подписал приказ об освобождении маршала Жукова с поста командующего войсками Одесского военного округа. Опальному полководцу предписывалось прибыть в город Свердловск и вступить в командование Уральским военным округом. Никаких разъяснений о мотивах перемещения лично Жукову сделано не было.

Высылка за Большой Каменный пояс была столь же громкой, как и первая опала в 1946 году, закончившаяся удалением маршала из Москвы в Одессу. Как и в первом случае, здесь тоже немало легенд, слухов, наслоений.

Офицерам раздать оружие!

О причинах перевода Жукова из веселой и солнечной Одессы в мрачный и неуютный Свердловск вы не найдете ни в одной публикации, посвященной жизни маршала. Хотя их, и особенно в год 50-летия Великой Победы и 100-летия со дня рождения полководца, напечатано немалое количество. Я уже не говорю ни о застойных, ни даже о перестроечных годах. В те времена свердловский период опалы Жукова обозначался через запятую. Специальным исследованием никто не занимался.

Что же произошло в действительности?

Собранная мозаика сведений получилась довольно многокрасочной. От утверждения о том, что Жуков все-таки вынашивал план заговора против Сталина, до его несносного характера, который и послужил основным поводом для слезного обращения одесских властей в Москву с просьбой убрать из их города этого новоявленного диктатора. Сторонники версии личной неприязни Сталина к полководцу, вызванной завистью к его военной славе, утверждают: генералиссимус опасался держать Жукова вблизи границы, неровен час — ускользнет за бугор. В этом случае идеальным представлялся какой-либо внутренний военный округ. Остановились на Уральском.

Сразу оговорюсь: последняя версия самая уязвимая, поскольку никаких документальных подтверждений ее существования найти не удалось. Есть лишь косвенное свидетельство, будто бы министр вооруженных сил Булганин, вернувшись из Одессы, куда выезжал с проверкой, во время доклада Сталину то ли в шутку, то ли с намеком обронил: граница с Турцией рядом, а от этого гордеца Жукова всего можно ожидать. Так было или нет, сегодня сказать трудно, да, пожалуй, уже и невозможно — из-за давности лет. Кстати, серьезные исследователи Считают эту версию выдумкой досужих газетчиков. Жуков, убегающий в Турцию, — эго из области больного воображения.

Самое удивительное, что по-прежнему существует весьма стойкое убеждение в причастности Жукова к созревавшему в среде военных заговору против Сталина. Эту точку зрения разделяет довольно большой слой из числа бывших работников МГБ. Основание: полученные из Одессы шифровки о том, что Жуков вооружает офицеров. Командующий округом якобы подписал указ о выдаче большому количеству людей табельного оружия с правом его ношения и во внеслужебное время.

По рассказам ветеранов Лубянки, ряд этих офицеров был арестован контрразведкой. Нити из штаба Одесского округа потянулись в другие города — туда, где на малозаметных должностях прозябали опальные генералы, пониженные Сталиным в званиях и снятые с высоких постов за присвоение трофейного имущества в Германии. Обиженные генералиссимусом искали авторитетную фигуру, вокруг которой можно было бы сплотиться. Их взоры обращались к Жукову, тоже обиженному Сталиным.

— Абакумов под руководством Берии подготовил целое дело о военном заговоре, — рассказывал автору этой книги высокопоставленный в прошлом генерал с Лубянки. — После ареста ряда офицеров округа, которым командовал Жуков, встал вопрос об аресте самого командующего. Однако Сталин выслушал предложение Берии и сказал: «Нет, Жукова арестовать не дам. Не верю во все это. Я его хорошо знаю. Я его за четыре года войны узнал лучше, чем самого себя».

И снова никаких документальных подтверждений. Только слова, ссылки на неких знакомых, которые слышали об этом от своих знакомых. И убедительная просьба — не включать диктофон.

Хотя — стоп! Не отсюда ли сигналы в Кремль и на Лубянку, не отсюда ли слухи о том, что маршал вооружает офицеров? Он действительно издал приказ о выдаче оружия и разрешил круглосуточное его ношение. Но вовсе не потому, что готовил свержение Сталина, а совсем по иным причинам.

В сорок шестом Одесса кишела бандитами и ворьем. Они наводили страх на мирных жителей. Раздевали прямо на улицах. Чуть что — финкой в бок. Нападениям подвергались и военнослужащие.

Чтобы обезопасить их жизнь, Жуков приказал выдать личное оружие. Бдительная агентура, денно и нощно следившая за маршалом, тут же сообщила в Москву: Жуков вооружает офицеров. Столичные чины, к которым стекалась эта информация, преподносили ее наверх в той интерпретации, в какой ее хотели услышать недоброжелатели Жукова из числа ближайшего сталинского окружения. Счастье маршала, что Сталин не поверил этим наветам.

Гром грянул совсем с другой стороны, не с высоченного кремлевского Олимпа, а со здания несколько пониже, но тоже властного, хотя и местного значения.

Уберите от нас этого диктатора!

История с раздачей военнослужащим оружия, о чем распорядился командующий округом Жуков, имела неожиданное продолжение.

Приказ был отдан исключительно с целью обезопасить жизни офицеров, которые становились жертвами грабежей, а при сопротивлении — тяжелых увечий и даже убийств. Жуков чернел лицом, когда ему докладывали об очередном ЧП. Люди прошли войну, вернулись живыми и невредимыми из величайших в мире сражений, чтобы погибнуть на темной одесской улице от бандитского ножа? — выговаривал он в трубку начальнику милиции.

Увы, справиться с преступным миром у городских стражей порядка силенок явно не хватало. Убедившись в этом, Жуков подписал приказ о выдаче офицерам на руки табельного оружия — для самообороны.

Однако это новшество не охладило пыл уголовников. Нападения на военных даже участились — по мнению руководства милиции, в целях завладения оружием. Выслеживали и нападали на одиночек-офицеров втроем-вчетвером. Отобранное оружие пополняло арсеналы бандитских шаек.

Городские власти не преминули использовать нарекания милиции против строптивого командующего. Тем более что у горкома и обкома партии были свои счеты с Жуковым.

Начало конфликта относится к первым месяцам пребывания Жукова в Одессе. Он объездил все военные городки, лично ознакомился с условиями боевой учебы и быта офицеров и солдат. Проблемой номер один было жилье для командиров. Его катастрофически не хватало. Бессемейные жили в казармах с солдатами. Семейные ютились в палатках.

Грипповали взрослые, не вылезали из лазаретов дети. От сырости и простуд то в одном гарнизоне, то в другом вспыхивали очаги туберкулеза. Некоторых военнослужащих приходилось комиссовать по болезни. Иногда без выслуги лет, что сказывалось на размере пенсии.

Жуков едва сдерживался, видя такое безобразие. Провел специальное заседание Военного совета округа — как решить жилищную проблему? Большие надежды возлагал на помощь местных властей, поскольку военное ведомство жилых домов для офицеров отпускало крайне мало. Что же касается Одесского округа, то выделяемая ему и без того скудная смета расходов урезалась в пользу других округов, поскольку пройдохи финансисты и интенданты знали, что им за это ничего не будет, что Жуков уже не пользуется прежним влиянием в Кремле.

Местные власти в Военном совете округа представлял первый секретарь обкома партии Алексей Илларионович Кириченко. Будучи по должности членом Военного совета, он прибыл на заседание, хорошо и складно говорил о святом долге помочь военным в решении жилищной проблемы, но никаких конкретных предложений не внес. Строительство новых домов потребует немало расходов, а городская и областная сметы по этим статьям давно исчерпаны. Залезать в другие — суши сухари и жди «воронка».

— Как? — изумился Жуков. — В городе нет резервного фонда?

— Ни одного метра, — не моргнул глазом секретарь обкома.

Он и в мыслях не допускал, что его словам не поверят. Партийный наместник Сталина в Одессе, Кириченко олицетворял там всю полноту власти. Его мнение — истина в последней инстанции, его решение — закон. Правда, еще недавно Жуков был на такой немыслимой верхотуре, что дух захватывало, и вряд ли знал о существовании какого-то Кириченко, но теперь роли поменялись. К тому же Кириченко был единственным во всей Одессе человеком, который знал истинную причину смещения Жукова со всех его постов в Москве и высылке из столицы. Одесский партийный вождь присутствовал на том пленуме ЦК, на котором маршала топтали все, кому не лень. И потому Кириченко явно переоценил свое положение, полагая, что опальный маршал будет вести себя в ссылке тише воды, ниже травы.

Не таков Жуков. Для него по-прежнему не существовало никаких авторитетов.

Можно представить гнев и возмущение сталинского партийного наместника в Одессе, когда ему доложили, что какие-то военные ходят по городу и выявляют незанятые квартиры и излишки жилой площади. Кириченко связался с Жуковым:

— Кто дал им право?

— Я, — ответил маршал. — Они действуют по моему приказу.

— Но ведь это вопиющее самоуправство! — запротестовал секретарь обкома.

— Никакого самоуправства, — отрезал маршал. — Они являются членами комиссии по выявлению излишек жилплощади. Между прочим, в комиссии есть и депутаты горсовета. Насколько мне известно, они имеют право проверять.

Комиссия обнаружила немало пустовавших квартир, предназначенных для номенклатурных работников. Резерв обкома, горкома, областного и городского исполкомов, крупных предприятий составлял не одну тысячу квадратных метров. Подсчитали количество квартир, в которых проживали одинокие старушки. Почему бы не определить к ним постояльцев — офицеров? Пусть хозяева не боятся потерять жилплощадь — офицеры поселятся временно, без прописки. На кого-то уговоры потесниться действовали, кто-то сразу побежал жаловаться в обком.

Недовольных встречали с распростертыми объятиями. Наверное, это был первый случай в чиновничьей практике, когда жалобщикам откровенно радовались. Их долго и участливо расспрашивали, терпеливо протоколировали претензии, ненавязчиво, но настойчиво выуживали детали, которые можно было бы интерпретировать как произвол.

Получив обобщенную справку о характере жалоб обиженных, на которых и вправду в ряде случаев военные слишком сильно нажимали, заставляя взять на постой офицерские семьи, первый секретарь обкома позвонил в Москву: мол, командующий округом попирает советские законы, рвется к власти, игнорирует местное руководство. О звонке Кириченко в ЦК стало известно Жукову. Их личные отношения расстроились.

Жуков, взбешенный упреками обкома в наводнении города оружием, которое бандиты отбирали у военнослужащих, решил раз и навсегда покончить с преступностью в Одессе. Штаб округа получил указание командующего: разработать наступательную операцию по уничтожению бандформирований. Город был разделен на сектора, за которыми закрепили командиров воинских частей. Крупные силы были брошены на самые криминогенные зоны — вокзалы, рестораны, парки, скверы, окраинные районы. Вели круглосуточное патрулирование на улицах. Проводили одновременные засады, налеты, проверки в подвалах и на чердаках. Врывались в пользовавшиеся дурной славой квартиры — конечно, без всяких там прокурорских ордеров и постановлений следственных органов. Задерживали всех, кто вызывал подозрение, везли в комендатуру, а утром передавали милиции. Иногда за ночь отлавливали до сотни лиц — нигде не работавших, без документов.

Случались и досадные проколы. Нередко жертвами облав становились случайные прохожие. Да и военные занимались не свойственными им функциями. Ловить бандитов должны сыщики. И снова местное партийное руководство сигнализировало в Москву: Жуков фактически установил в городе свою личную власть, подменил штабом округа областные и городские учреждения, включая органы внутренних дел, насаждает свой культ в войсках, вызывает к себе на «ковер» первого секретаря обкома. «Уберите от нас этого диктатора!» — взывал Кириченко.

Доклад Булганина

Для проверки сигналов, поступивших из обкома, в Одессу была направлена представительная комиссия министерства вооруженных сил во главе с недавно назначенным министром Н. А. Булганиным.

По протоколу командующий округом должен был встречать военного министра на вокзале. Жуков на перроне не появился. В момент прибытия спецпоезда из Москвы он находился на учениях в поле.

Приехавшая с Булганиным свита пребывала в растерянности. Безусловно, генералы, сопровождавшие министра, знали, что их патрона Жуков ни в грош не ставит. Да и некоторые из них тоже не были в восторге от полководческих талантов нового министра. Однако такое явное пренебрежение правилами приличия задело многих. Можно не уважать Булганина как личность, но военный министр — прямой начальник командующего округом, и последнему положено оказывать предусмотренные военным этикетом знаки внимания.

Вернувшись в Москву, Булганин так обмолвился относительно этого щекотливого момента на докладе у Сталина:

— Наш гордец не избавился от прежних замашек…

Сталин с усмешкой взглянул на Булганина. Этот эпизод его явно позабавил. Вытянутый в струнку Жуков, подобострастным рапортом встречающий Булганина? Нет, это был бы уже не Жуков. В стране только один человек, перед которым полководец мог стоять навытяжку, и этот человек — он, Сталин. Перед Булганиным навытяжку Жуков, да еще принародно, не встанет.

— Рассказывайте, товарищ Булганин, что вы увидели в Одессе, у Жукова…

Доклад министра состоял из двух частей: военной (Жуков и округ) и гражданской (Жуков и обком).

— В боевой подготовке, товарищ Сталин, особых недостатков нет. Устройство войск улучшается. Больше всего претензий к стилю руководства командующего. Члены комиссии, побывавшие в гарнизонах, слышали одно и то же: Жуков жесток, беспощадно расправляется с командным составом. В одном полку, увидев грязные умывальники, вывел командира части на проходную и приказал дежурному выпроводить за ворота и в полк больше не пускать. Выгнал с совещания своего заместителя, генерала, только за то, что тот опоздал на две минуты — мол, надо являться вовремя, а не когда вздумается.

Булганин привел еще несколько примеров, свидетельствующих о необузданном нраве Жукова. Все перед ним трепещут, все ходят на цыпочках. Чуть что — сдирает погоны.

— С обкомом как? — глухим голосом спросил Сталин.

— Плохо, товарищ Сталин. Кириченко прав: городом и областью управляет штаб округа, вернее, сам Жуков.

— Захват жилья был?

— Был, товарищ Сталин. Очень много недовольных. К тем, кто упирался, не соглашаясь на подселение, применялось принуждение. Самовольно заселил пустовавшие квартиры, в том числе и из резервного фонда города и промышленных предприятий.

Доложив ряд других фактов, подтверждающих сигналы обкома партии о диктаторских замашках командующего округом, военный министр решил, что пора закругляться:

— У местного руководства никакой власти. Люди знают, кто решает вопросы. По самым пустяковым делам идут к Жукову, в штаб округа. Одесса — город курортный, десятки тысяч приезжих развозят слухи по всему Союзу о справедливом Жукове, пекущемся о простом народе, борющемся с произволом чиновников.

— И с преступностью, — то ли вопросительно, то ли утвердительно вставил Сталин.

— Насчет преступности, товарищ Сталин, такая картина. Действительно, пару месяцев после облав и налетов, чистки чердаков и подвалов на улицах было относительно спокойно. Армейские патрули похватали мелкую шушеру. Авторитеты преступного мира уцелели. Они ведь профессионалы своего дела, и ловить их должны тоже профессионалы. Матерые уголовники ушли на дно, затаились, а простодушные одесситы поверили, будто Жуков сделал то, чего не удалось городским властям — уничтожил преступность. Он лишь очистил улицы от шпаны — это безусловно так. Но разве это входит в задачи округа?

— Пока вы были в Одессе и там проверяли товарища Жукова, мы тут, в Москве, тоже кое-что проверили, — внезапно сузил желтые зрачки Сталин.

Булганин вздрогнул. Проверяли проверяющего?

Секретный конверт

Через несколько минут военный министр понял, что ему лично беспокоиться не о чем. Вождь имел в виду вовсе не его.

Кого? Булганин терялся в догадках, но Сталин не возвращался к своей зловещей фразе. Попросив министра изложить доклад в письменном виде, он встал из-за стола, давая знать, что аудиенция окончена.

Оставшись один, подошел к сейфу и взял тоненькую папку с несколькими листками. Она будет обнаружена после смерти Сталина в его личном архиве, внимательно прочитана Хрущевым и по его указанию запечатана в. конверт. После устранения Хрущева пакет вскрывался несколько раз — каждый новый генсек проявлял любопытство к засургученным конвертам, недоступным даже «полным» членам Политбюро.

Гриф «Совершенно секретно». Сегодня он снят. Адресат — Совет Министров СССР, товарищ Сталин И. В.

«В соответствии с вашим указанием, 5 января с. г. на квартире Жукова в Москве был произведен негласный обыск.

Задача заключалась в том, чтобы разыскать и изъять на квартире Жукова чемодан и шкатулку с золотом, бриллиантами и другими ценностями…»

Когда Сталину доложили, что арестованный бывший адъютант Жукова майор Семочкин, показывая на следствии о грабежах и мародерстве некоторых советских генералов и офицеров в Германии, сообщил, что немало драгоценностей перепало и бывшему Главнокомандующему советскими оккупационными войсками, вождь не поверил. По словам Семочкина, уникальные золотые изделия чета Жуковых хранит в чемодане, который находится в их московской квартире. Семочкин дал подробное описание чемодана — габариты, цвет, материал.

Получив ошеломляющее заявление, следователи тут же доложили о нем наверх своему руководству. Министр госбезопасности Абакумов располагал к тому времени агентурными сведениями о причастности некоторых крупных генералов к барахольству в Германии. Упоминались имена генерал-лейтенантов К. Ф. Телегина и В. В. Крюкова, жены последнего Лидии Руслановой, популярной в то время певицы. Компромат имелся на многих военных чинов. Но чтобы был замешан Жуков — это не укладывалось в голове.

Абакумов принес Сталину письменное заявление Семочкина. Сталин прочел, задумался.

— Жукова мы перевели в Одессу. По имеющимся данным, он глубоко переживает удаление из Москвы. Конечно, можно затребовать у него объяснения…

— Но тогда может исчезнуть главная улика, — несмело откликнулся Абакумов.

— Какая улика? — не понял Сталин.

— Чемодан с драгоценностями.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Сталин. — Да травму нанесем, если выяснится, что это оговор. Надо бы поаккуратнее, потоньше. Зачем товарища Жукова раньше времени беспокоить?

— Понял, товарищ Сталин, — торопливо произнес Абакумов. — Разрешите произвести негласный обыск?

Сталин молча кивнул.

И вот донесение Абакумова о результатах поиска чемодана с вывезенными из Германии драгоценностями.

«В процессе обыска чемодан обнаружен не был, — вновь вчитывался Сталин в составленную лично самим Абакумовым конфиденциальную записку, — а шкатулка находилась в сейфе, стоящем в спальной комнате.

В шкатулке оказалось:

часов — 24 шт., в том числе: золотых — 17 и с драгоценными камнями — 3;

золотых кулонов и колец — 15 шт., из них 8 с драгоценными камнями;

золотой брелок с большим количеством драгоценных камней;

другие золотые изделия (портсигар, цепочки и браслеты, серьги с драгоценными камнями и пр.).

В связи с тем, что чемодана в квартире не оказалось, было решено все ценности, находящиеся в сейфе, сфотографировать, уложить обратно так, как было раньше, и произведенному обыску на квартире не придавать гласности.

По заключению работников, производивших обыск, квартира Жукова производит впечатление, что оттуда изъято все, что может его скомпрометировать. Нет не только чемодана с ценностями, но отсутствуют даже какие бы то ни было письма, записи и т. д. По-видимому, квартира приведена в такой порядок, чтобы ничего лишнего в ней не было».

Об обыске на даче Жукова разговора с Абакумовым не было. Имелась в виду лишь московская квартира. Но Абакумов не был бы Абакумовым — энергичным, инициативным, что и помогло к 40 годам сделать головокружительную карьеру, — если бы действовал только в строго ограниченных рамках. Любое указание вождя он истолковывал в расширительном плане. В ночь с 8 на 9 января был произведен негласный обыск на даче Жукова в подмосковном поселке Рублево.

«В результате обыска обнаружено, что две комнаты дачи превращены в склад, где хранится огромное количество различного рода товаров и ценностей. Например: шерстяных тканей, шелка, парчи, пан-бархата и других материалов — всего свыше 4000 метров;

мехов — собольих, обезьянних, лисьих, котиковых, каракульчевых, каракулевых — всего 323 шкуры; шевро высшего качества — 35 кож; дорогостоящих ковров и гобеленов больших размеров, вывезенных из Потсдамского и др. дворцов и домов Германии — всего 44 штуки, часть которых разложена и развешена по комнатам, а остальные лежат на складе…»

Сколько же их было — работников, производящих обыск? Это же надо, с такой тщательностью все сосчитали: ценных картин и классической живописи больших размеров — 55 штук, дорогостоящих сервизов столовой и чайной посуды (фарфор с художественной отделкой, хрусталь) — 7 больших ящиков, серебряных гарнитуров столовых и чайных приборов — 2 ящика, аккордеонов с богатой художественной отделкой — 8 штук, уникальных охотничьих ружей фирмы «Голанд-Голанд» и других — всего 20 штук. На даче обнаружено более 50 громадных сундуков с добром! Кроме лежавшего навалом.

«…Дача Жукова, — читал далее Сталин, — представляет собой по существу антикварный магазин или музей, обвешанный внутри различными дорогостоящими художественными картинами: причем их так много, что 4 картины висят даже на кухне… Есть настолько ценные картины, которые никак не подходят к квартире, а должны быть переданы в государственный фонд и находиться в музее… Вся обстановка, начиная от мебели, ковров, посуды, украшений и кончая занавесками на окнах — заграничная, главным образом немецкая. На даче нет буквально ни одной вещи советского происхождения, за исключением дорожек, лежащих при входе в дачу. На даче нет ни одной советской книги, но зато в книжных шкафах стоит большое количество книг в прекрасных переплетах с золотым тиснением, исключительно на немецком языке. Зайдя в дом, трудно себе представить, что находишься под Москвой, а не в Германии…»

Абакумов докладывал, что по окончании обыска обнаруженные меха, ткани, ковры, гобелены, кожи и остальные вещи сложены в одной комнате, закрыты на ключ и у двери выставлена охрана.

В Одессу направлена группа оперативных работников МГБ СССР для производства негласного обыска в квартире Жукова, о результатах которого Сталину будет доложено дополнительно.

«Что касается не обнаруженного на московской квартире Жукова чемодана с драгоценностями, о чем показал арестованный Семочкин, то проверкой выяснилось, что этот чемодан все время держит при себе жена Жукова и при поездках всегда берет его с собой.

Сегодня, когда Жуков вместе с женой прибыл из

Одессы в Москву, указанный чемодан вновь появился у него в квартире, где и находится в настоящее время.

Видимо, следует напрямик потребовать у Жукова сдачи этого чемодана с драгоценностями.

При этом представляю фотоснимки некоторых обнаруженных на квартире и даче Жукова ценностей, материалов и вещей».

Дата — 10 января 1948 года.

Фотоснимки в архиве не сохранились. Есть сведения, что Сталин, глубоко равнодушный к вещам, выбросил труд лубянских фотографов в урну еще при первом, беглом ознакомлении с запиской Абакумова.

Дочитав до конца, он в задумчивости потянулся к трубке прямого телефона, соединявшего с Абакумовым.

Кто брал рейхстаг, а кто Рейхсбанк

— Обыском на вашей квартире в Ленинграде обнаружено около сотни золотых и платиновых изделий, тысячи метров шерстяной и шелковой ткани, около 50 дорогостоящих ковров, большое количество хрусталя, фарфора и другого добра.

— Я не отрицаю, что привез из Германии много ценностей и вещей.

— Вам предъявляются фотоснимки изъятых у вас при обыске пяти уникальных большой ценности гобеленов работы фламандских и французских мастеров XVII и XVIII веков. Где вы утащили эти гобелены?

— Гобелены были обнаружены в подвалах германского Рейхсбанка, куда их сдали во время войны на хранение какие-то немецкие богачи. Увидев их, я приказал своему коменданту Аксенову отправить их ко мне на ленинградскую квартиру.

— 15 золотых часов, 42 золотых кулона, колье, брошей, серег и цепочек, 15 золотых колец и другие золотые вещи, изъятые у вас при обыске, где вы украли?

— Так же, как и золотые браслеты, я похитил эти ценности в немецких хранилищах.

Представлю участников диалога. Вопросы задавал старший следователь следственной части по особо важным делам МГБ СССР подполковник Путинцев. Отвечал бывший начальник оперативного сектора МВД в Берлине, на момент ареста — министр государственной безопасности Татарской АССР Сиднев. Генерал-майор.

После отъезда Сиднева из Берлина в ноябре 1947 года были вскрыты крупные хищения ценных вещей и золота, в которых он был замешан. Сиднев показал на следствии, что в Берлине были захвачены огромные трофеи. В разных частях города ежедневно обнаруживались хранилища золотых вещей, серебра, бриллиантов и других ценностей. Вместо того, чтобы немедленно организовать их охрану и учет, трофеи разворовывались. Только один Сиднев вывез для себя более 40 битком набитых чемоданов, ящиков и тюков, в которых было много различного белья, высших сортов материи, меховых шуб, предметов антиквариата. Генерал выписал в Берлин своего родственника и назначил его в свой сектор оперуполномоченным. На самом же деле он занимался исключительно переправкой трофеев в Ленинград.

Оторопь берет при чтении протокола арестованного генерала. Кто-то штурмовал рейстаг, кто-то до сих пор спорит о смельчаках, первыми водрузивших красное знамя над поверженной имперской канцелярией. А кто-то брал рейхсбанк — тихо, без помпы, без шума. Мешки с деньгами и драгоценностями перевозили в подвал здания, которое занимал оперативный сектор МВД. Сиднев признал: да, значительная часть захваченных денег пошла на личное обогащение генералов. Ими присваивались астрономические суммы.

— Вряд ли найдется такой человек, который был в Германии, — показывал на следствии Сиднев, — и не знал бы, что Серов являлся, по сути, главным воротилой по части присвоения награбленного. Его самолет постоянно курсировал между Берлином и Москвой, доставляя без досмотра на границе всякое ценное имущество, меха, ковры, картины и драгоценности для Серова. С таким же грузом он отправлял в Москву вагоны и автомашины… Серов относился ко мне очень хорошо, потому что в подвале моего сектора хранились деньги и ценное имущество, которое я выдавал ему, когда он собирался в Москву. А ездил он часто, увозя с собой большое количество ценностей. Это были специальные радиолы, охотничьи ружья, изготовленные самим стариком Зауэром, которого отыскал где-то Серов, цейсовские фотоаппараты, отделанные золотом сервизы.

— Кому Серов дарил изготовленные им по заказу ружья, радиолы, сервизы и фотоаппараты? — спросил следователь.

— Мне известно, что одну из радиол Серов подарил маршалу Жукову, несколько радиол было отправлено кому-то в Москву.

Имя Жукова появляется на последней странице протокола допроса.

Трудно сказать, сам Сиднев вспомнил, или умелый следователь направил разговор в нужное русло.

— Серов, помимо того, что занимался устройством своих личных дел, — продолжал арестованный, — много времени проводил в компании маршала Жукова, с которым он был тесно связан. Оба они были одинаково нечистоплотны и покрывали друг друга.

— Разъясните это ваше заявление, — встрепенулся следователь.

— Серов очень хорошо видел все недостатки в работе и поведении Жукова, но из-за установившихся близких отношений все покрывал… Серов и Жуков часто бывали друг у друга, ездили на охоту и оказывали взаимные услуги. В частности, мне пришлось по поручению Серова передавать на подчиненные мне авторемонтные мастерские присланные Жуковым для переделки три кинжала, принадлежавшие в прошлом каким-то немецким баронам. Несколько позже ко мне была прислана от Жукова корона, принадлежавшая по всем признакам супруге немецкого кайзера. С этой короны было снято золото для отделки стэка, который Жуков хотел преподнести своей дочери в день ее рождения.

Подписанный Сидневым протокол допроса Абакумов препроводил в тот же день на имя Сталина. В сопроводительном письме министр госбезопасности информировал об аресте бывшего начальника финансового отдела аппарата Серова в Германии Сачкова и бывшего начальника финотдела берлинского оперативного сектора МВД Новчина, которые «для того, чтобы замести следы преступлений, учартвовали в сожжении документов о количестве наворованных Сидневым и другими ценностей и германских марок». Одновременно Абакумов просил разрешение на арест Тужлова, «активного жулика», бывшего секретаря Серова, в. то время слушателя Военного института МВД СССР.

В архиве Сталина сохранилась объяснительная записка Серова, в которой он напрочь отметает приписанные ему обвинения в присвоении трофейных ценностей, и полагает, что Абакумов сводит с ним счеты, пытаясь дискредитировать через показания десяти арестованных им лиц, близких к Серову, включая двух его адъютантов.

У Абакумова тоже рыльце в пушку! Как известно, лучший способ защиты — нападение. Серов — Сталину: «Мне неприятно, товарищ Сталин, вспоминать многочисленные факты самоснабжения Абакумова во время войны за счет трофеев, но о некоторых из них считаю уместным доложить.

Наверное, Абакумов не забыл, когда во время Отечественной войны прибыл эшелон более 20 вагонов с трофейным имуществом, в числе которого ретивые подхалимы Абакумова из «Смерш» прислали ему полный вагон, нагруженный имуществом с надписью «Абакумову».

Вероятно, Абакумов уже забыл, когда в Крыму еще лилась кровь солдат и офицеров Советской Армии, освобождавших Севастополь, а его адъютант Кузнецов (ныне «охраняет» Абакумова) прилетел к начальнику Управления контрразведки «Смерш» и нагрузил полный самолет трофейного имущества. Командование фронтовой авиации не стало заправлять бензином самолет Абакумова на обратный путь, т. к. горючего не хватало для боевых самолетов, ведущих бой с немцами. Тогда адъютант Абакумова не растерялся, обманным путем заправил и улетел. Сейчас Абакумов свои самолеты, прилетающие из-за границы, на контрольных пунктах в Москве не дает проверять, выставляет солдат МГБ, несмотря на постановление правительства о досмотре всех без исключения самолетов».

И так далее'в том же духе. О трусливом поведении Абакумова в сорок первом, когда немцы стояли под Москвой — пошил себе и своим генералам болотные сапоги, чтобы легче было удирать из столицы. О том, как в тяжелые дни войны ходил по городу, выбирал девушек легкого поведения и водил их в гостиницу «Москва».

Такую вот защиту выбрал генерал Серов, топя генерала Абакумова. Рыльце в пушку, оказывается, было у обоих!

Интересно, а как оправдывался Жуков?

«Я исправлю допущенные ошибки…»

Сталин поручил Жданову встретиться с Жуковым и, как предлагал Абакумов, напрямик спросить у маршала насчет таинственного чемодана с драгоценностями.

Встреча состоялась 12 января 1948 года, на второй день после того, как Жуков приехал с женой из Одессы.

К сожалению, характер беседы секретаря ЦК с полководцем неизвестен. Она проходила с глазу на глаз и не стенографировалась. Что сказал Жуков по поводу пресловутого чемодана, о котором ходило и поныне ходит столько слухов, в документальных источниках не зафиксировано.

В архиве сохранилась лишь объяснительная записка Жукова на имя Жданова, написанная маршалом в тот же день, 12 января, и скорее всего, в здании ЦК, после того как Жданов ознакомил его с заявлением Семочкина. В первом же абзаце объяснения Жуков называет заявление своего бывшего адъютанта клеветническим. Маршал отрицает все пункты обвинений — от враждебной настроенности к Сталину до разврата с женщинами в служебном кабинете, за что он награждал их орденами и медалями. Правда, интимную связь с 3-вой, которая во время войны числилась в команде охраны его поезда, честно признал.

По-военному четко Жуков излагает свою позицию и по главному вопросу — приписанных ему Семочкиным «алчности и стремлении к присвоению трофейных ценностей».

«Я признаю ошибкой то, что много накупил для семьи и своих родственников материала, — читаем в объяснительной маршала, — за который платил деньги, полученные мною как зарплату. Я купил в Лейпциге за наличный расчет:

1) на пальто норки 160 шт.,

2) на пальто обезьяны 40–50 шт.,

3) на пальто котика (искусств.) 50–60 шт. и еще что-то, не помню, для детей. За все это я заплатил 30 тысяч марок.

Метров 500–600 было куплено фланели и обойного шелку для обивки мебели и различных штор, т. к. дача, которую я получил во временное пользование от госбезопасности, не имела оборудования.

Кроме того, т. Власик просил меня купить для какого-то особого объекта метров 500. Но так как Власик был снят с работы, этот материал остался лежать на*даче.

Мне сказали, что на даче и в других местах обнаружено более 4-х тысяч метров различной мануфактуры, я такой цифры не знаю. Прошу разрешить составить акт фактическому состоянию. Я считаю это неверным.

Картины и ковры, а также люстры действительно были взяты в брошенных особняках и замках и отправлены для оборудования дачи МГБ, которой я пользовался. 4 люстры были переданы в МГБ комендантом, 3 люстры даны на оборудование кабинета Главкома. То же самое и с коврами. Ковры были частично использованы для служебных кабинетов, для дачи, часть для квартиры.

Я считаю, что все это поступает в фонд МГБ, т. к. дача и квартира являются в ведении МГБ. Все это перевозилось и использовалось командой МГБ, которая меня обслуживает 6 лет. Я не знаю, бралось ли все это в расчет, т. к. я полтора года отсутствую (Жуков имеет в виду свое пребывание в Одессе с 1946 года. — Авт.) и моя вина, что я не поинтересовался, где, что состоит на учете…»

Относительно золотых вещей маршал заявил, что в основном это подарки от различных организаций. «Кольца и другие дамские безделушки приобретены семьей за длительный период и являются подарками подруг вдень рождения и другие праздники, в том числе-несколько ценностей, подаренных моей дочери дочерью Молотова Светланой. Остальные вещи в большинстве из искусственного золота и не имеют никакой ценности».

Любопытный штрих: в архиве сохранилось объяснение Молотова на имя Жданова от 21 января 1948 года. Жданов организовал тщательную проверку буквально каждого пункта, изложенного Жуковым в свое оправдание. Проверялся и факт дарения ценностей дочери маршала Светланой Молотовой. «Мною выяснено, что моей дочерью Светланой, — сообщал Молотов, — в 1945 году

был сделан один ценный подарок ко дню рождения подруги — дочери Жукова — золотое кольцо с бриллиантом, купленное в комиссионном магазине за 1200 рублей. Остальные подарки в аналогичных случаях — невинные безделушки».

Однако вернемся к объяснительной записке Жукова. «О сервизах. Эти сервизы я купил за 9200 марок, каждой дочери по сервизу. На покупку я могу предъявить документы и может подтвердить т. Серов, через кого и покупались сервизы, т. к. он ведал всеми экономическими вопросами.

О 50 тысяч, полученных от Серова и якобы израсходованных на личные нужды.

Это клевета. Деньги, взятые на случай представительских расходов, были полностью в сумме 50 тысяч возвращены начальником охраны МГБ Бедовым. Если б я был корыстен, я бы мог их себе присвоить, т. к. никто за них отчета не должен был спросить. Больше того, Серов мне предлагал 500 тысяч на расходы по моему усмотрению. Я таких денег не взял, хотя он и указывал, что т. Берия разрешил ему, если нужно, дать денег, сколько мне потребуется».

Далее — отчет о происхождении серебряных ложек, вилок и ножей. Они были присланы поляками в честь освобождения Варшавы и на ящиках имеется надпись, свидетельствующая о подарке. Часть тарелок и еще что-то было прислано как подарок от солдат армии Горбатова. «Все это валялось в кладовой и я не думал на этом строить свое какое-то накопление. Я признаю себя очень виновным в том, что не сдал все это ненужное мне барахло куда-либо на склад, надеясь на то, что оно никому не нужно».

Обвинение в том, что Жуков соревновался в барахольстве с Телегиным, маршал называет клеветой. «Я ничего сказать о Телегине не могу. Я считаю, что он неправильно приобрел обстановку в Лейпциге. Об этом я ему лично говорил. Куда он ее дел, я не знаю».

В конце объяснительной Жуков дает «крепкую клятву большевика» — не допускать подобных ошибок и глупостей, просит оставить его в партии и заверяет, что исправит допущенные ошибки. Документ подписан не высоким воинским званием и не должностью. Под текстом стоит скромная подпись: «Член ВКП(б) Жуков».

Сталин, несомненно, прочел объяснительную. И окончательное решение было за ним, о чем свидетельствуют адресованная ему сопроводиловка Абакумова на бланке МГБ к следующему документу. В сопроводиловке есть фраза: «В соответствии с вашим указанием…».

Сам же документ имеет длинное название: «Акт о передаче Управлению делами Совета Министров Союза СССР изъятого Министерством государственной безопасности СССР у Маршала Советского Союза Г. К. Жукова незаконно приобретенного и присвоенного им трофейного имущества, ценностей и других предметов». Так официально было квалифицировано то, что хранилось у него в квартире и на даче.

К акту приложено 14 описей изъятого. Столовое серебро (ножи, вилки, ложки и другие предметы) — 713 штук, кольца золотые с драгоценными камнями — 16 штук, шерстяные ткани, шелка, парча, бархат, фланель — 3420 метров, меха — 323 штуки, художественные картины в золоченых рамах, часть из них представляет музейную ценность — 60 штук. Дворцовый золоченый художественно выполненный гарнитур гостиной мебели из 10 предметов, антикварные вазы, статуи, хрусталь…

Акт о передаче государству изъятого у Жукова незаконно припрятанного и присвоенного им трофейного имущества составлен 3 февраля. На следующий день появился приказ о переводе Жукова в Свердловск.

Ну и в чем здесь загадка, пожмет плечами читатель. Приведенные документы говорят сами за себя.

Однако документы создаются людьми. Вовлеченными в интриги своего времени.

Что же послужило первопричиной перемещения

Жукова из Одессы в Свердловск? Игнорирование партийного руководства в Одессе? Демонстративное неуважение к военному министру Булганину? Или запутанная история с чемоданом, полным драгоценностей, который, похоже, так и не нашли?

Как попало имя выдающегося полководца в списки барахольщиков? Кому это было выгодно: Серову, Абакумову? Всплыло оно случайно, когда руководители спецслужб сводили между собой счеты, или главным объектом «трофейного» дела изначально был намечен Жуков?

Вот и не верь после этого утверждениям, будто Сталин любил Жукова. По «трофейному» делу тогда проходило много генералов с громкими именами. В тюрьму были брошены К. Ф. Телегин, В. В. Крюков и его жена Лидия Русланова, у которой тоже изъяли все незаконно приобретенные ценности. У Крюковой-Руслановой описали 110 полотен художников, множество золотых изделий с бриллиантами. Тайник с драгоценностями обнаружили у ее домработницы. Получается, правы те, кто считает: Сталин спасал полководца, уводя его подальше. от Москвы, где схваченные за руку генералы-барахольщики строчили доносы друг на друга и втягивали в свою мелкую мышиную возню военного гения XX века?

Глава 4

ОДИНОК, НО ОПАСЕН

Второго июня 1953 года заместитель министра обороны Маршал Советского Союза Г. К. Жуков обратился к Н. С. Хрущеву с письмом следующего содержания.

«Ко мне поступило заявление бывшего командира кавалерийского корпуса генерал-лейтенанта Крюкова В. В., арестованного в 1948 году, с просьбой передать его в ЦК КПСС, — сообщал Георгий Константинович. — Крюкова В. В. знаю с 1931 года как одного из добросовестнейших командиров, храброго в боях против гитлеровских захватчиков. Прошу Вас, Никита Сергеевич, по заявлению Крюкова дать указание».

Времена изменились. Сталина уже не было в живых. Новые кремлевские правители вернули Жукова из Свердловска и назначили заместителем к Булганину. Весть о переменах долетела и до сибирской глуши, где отбывал наказание бывший генерал и Герой Советского Союза, а ныне заключенный п/я № 215 (603) г. Тайшет Иркутской области Крюков Владимир Викторович. Приговоренный к 25 годам исправительно-трудовых лагерей, Крюков обрел надежду на освобождение.

«Обязать Военную коллегию… полностью реабилитировать»

В архивах сохранилось письмо, с которым заключенный из Тайшета обратился к Жукову. «Прошу прощения, — говорится в нем, — что отрываю Вас от Ваших дел своим письмом, но мое положение, вынуждает меня к этому. Я направил 28.IV.53 г. по команде (через начальника лагеря) заявление в ЦК КПСС, но боюсь, что оно может по дороге «потеряться», а поэтому копию этого заявления направляю Вам с просьбой передать его в ЦК. Прошу Вас, наберитесь терпения и прочтите его, и тогда Вам станет ясно, какой я «преступник». И, если сможете, окажите посильную помощь в деле моем и помогите восторжествовать правде».

Сохранилось и заявление Крюкова в ЦК КПСС. Оно написано по «форме», принятой в местах отбывания наказания. Сверху фамилия, имя и отчество, год рождения. Осужден по статье 58–10 ч. 1 и Закону от 7.VIII.32 г.

По словам Крюкова, следователь капитан Самарин потребовал:

— Брось, не упорствуй и начинай давать показания. Нам все известно. Рассказывай о своей антисоветской деятельности и своих сообщниках…

— Я никогда не занимался никакой антисоветской деятельностью, а, следовательно, у меня не может быть никаких сообщников, — ответил подследственный.

— Врешь, нам все известно.

— Ну, раз вам все известно, так начинайте допрос по тем фактам, какие вам известны. Но я знаю, что у вас их нет, так как я не занимался антисоветской деятельностью.

Вскоре генералу пришлось сбавить тон. Бессонные ночи в кабинете следователя в течение месяца выдержать было трудно. Тем более что, как понял подследственный, его обвиняли в каком-то заговоре, во главе которого якобы стоит маршал Жуков.

Можно представить, что чувствовал Жуков, читая эти строки.

«Следователь сразу набросился на меня с криками и матом, чтобы я давал показания или он начнет меня избивать и при этом вынимает из портфеля резиновую палку и показывает ее мне, говорит: «Видишь? Или начнешь говорить или же она сейчас «походит» по тебе». Я заявил: «Я не отказываюсь давать показания, но я не знаю, что вам показывать, я ничего не знаю о заговоре и сам никакого участия в нем не принимал, давать же ложные показания я категорически отказываюсь». Следователь задает вопрос: «Бывал на банкетах у Жукова и Буденного и др.?» — «Да, бывал». — «Какие вопросы решались там?» — «О каких вопросах вы говорите? Были банкеты, как и каждый банкет: пели, ели, веселились, вот и все». — «Врешь, перестань упорствовать, нам все известно». — «Если вам все известно, что же вы от меня хотите? Уличайте меня тогда фактами». — «Я буду уличать тебя не фактами, а резиновой палкой. Восхвалял Жукова? Какие тосты говорил за него?» — «В чем же заключается мое восхваление Жукова? Я не знаю, где бы это воспрещалось участие на банкетах, причем официальных». — «Все ваши банкеты это только фикция одна, это не что иное, как собрание заговорщиков. Будешь говорить или нет? Даю 10 минут на размышление, после чего эта резиновая палка «походит» по тебе». Я сидел у стола и ждал своей участи, следователь разгуливал по кабинету с резиновой палкой в руке. «Ну, — говорит следователь, — будешь давать показания?» — «Никаких ложных показаний я давать не буду». Следователь позвонил по телефону, на его звонок явился майор, как видно, тоже следователь. Капитан Самарин схватил меня за плечи, ударил по ногам и повалил меня на пол. И началось зверское избиение резиновой палкой, причем били по очереди, один отдыхает, другой бьет, при этом сыпались различные оскорбления и сплошной мат. Я не знаю, сколько времени они избивали меня. В полусознательном состоянии меня унесли в «бокс». На следующий день часов в 11–12 меня снова повели к следователю. Когда ввели в кабинет, меня снова капитан Самарин и тот же самый майор начали избивать резиновой палкой. И так меня избивали в течение четырех дней и днем и ночью. На пятый день меня вызвал зам. н-ка следственной части полковник Лихачев в присутствии следователя кап. Самарина. Первый вопрос, который задал мне Лихачев, был: «Ну, и после этого ты будешь упорствовать? Я заявил: «Я ложных показаний давать не буду». — «Ну, что же, начнем опять избивать. Почему ты боишься давать показания? Всем известно, что Жуков предатель, ты должен давать показания и этим самым облегчишь свою участь, ведь ты только «пешка» во всей этой игре. Подумай о своей участи и начинай давать показания». — «Сколько бы вы меня не били, я никаких ложных показаний давать не буду. Я категорически вам заявляю, что я ни в какой организации не состоял и ни о какой организации ничего не знаю…»

Далее Крюков сообщал, что следователь составлял протоколы допросов произвольно, так, как сам считал нужным. «Примером могут быть следующие протоколы: на вопрос следователя «Бывал ли я на квартире у Жукова?» — я ответил: «Да». — «О чем велись разговоры и в частности, что Жуков говорил о контрударе под Москвой?» — Я ответил: «Жуков не распространялся в подробностях об этом контрударе. Он сказал очень коротко. Вызвали к Верховному Главнокомандующему и сказали: вот задача, вот план, вот средства. Москву надо во что бы то ни стало удержать, вот и. все». Из моего ответа у следователя в протоколе появилось (примерно): Жуков умалял достоинство Верховного Главнокомандующего. Принимать парад 1 мая 1947 года был назначен маршал Жуков, а потом военный министр приказал в порядке очереди всем маршалам. Следователю были якобы известны какие-то высказывания Жукова по этому вопросу. Следователь настоятельно требовал от меня показаний по высказываниям. Я заявил, что я ничего не знаю, кроме того, что маршал Ж/ков перестал тренироваться в верховой езде. В протоколе следователя появилось совершенно другое. Будто бы Жуков выразил большое неудовольствие решением военного министра. На вопрос следователя: «Какие неудовольствия и высказывания сделал Жуков, когда вы ехали с совещания, которое было у командующего бронетанковыми войсками», я ответил, что я не слышал никаких высказываний Жукова, кроме того, что он сказал: «Бронетанковые войска, артиллерия, инженерные войска выходят из подчинения Главнокомандующего сухопутными войсками». В протоколе записано, что Жуков выразил большое неудовольствие решением военного министра…»

По словам Крюкова, протоколы были составлены таким образом, будто он везде и всюду восхвалял Жукова и наконец, что он укрывал преступления Жукова, неизвестно какие. «Вначале я категорически отказался подписать эти протоколы. Посыпались вновь различные репрессии и я, надо прямо сказать, смалодушничал. Уж очень тяжелое состояние у меня было. Избитый, голодный, приниженный, бессонные ночи тоже давали себя знать. Я не выдержал и подписал. До сих пор я себе простить не могу. Но у меня теплится надежда, что придет время и я смогу сказать правду, почему я подписал».

Вторым обвинением против Крюкова было присвоение трофейного имущества. В письме из лагеря в ЦК КПСС он утверждает, что большая часть вещей, обнаруженных у него при обыске, не присвоена, а куплена. «Три автомашины, обнаруженные у меня, тоже значатся как присвоенные, а на самом деле нет». По его словам, значительная часть имущества принадлежала его жене Руслановой, и приобретена ею была еще до войны.

«Виновен ли я в присвоении трофейного имущества?» — дважды спрашивает он самого себя в заявлении из лагеря. И отвечает: да, виновен, но не в том количестве, которое ему приписали. И тут же признается: «Дело не в том, в каком количестве я присвоил трофейное имущество, дело в самом факте присвоения. Не к лицу коммунисту и советскому генералу заниматься подобными делами и этим самым позорить и то и другое. Я заслужил наказание, но за эти «тряпки», какие, как говорят, и «выеденного яйца не стоят», меня лишили доверия партии и правительства, лишили свободы на 25 лет (а это значит пожизненно, ибо мне уже 56 лет). Меня лишили семьи, звания и наград, кровью заработанных на поле брани. И я не верю, что это меня покарала партия и Советская власть. Это сделали враги партии и советского правительства…»

Письмо заканчивалось такими словами: «Я верил в то, что придет время, когда правда восторжествует и методы ведения следствия в быв. МГБ будут партией и Советской властью вскрыты. Это время настало и я решил теперь смело писать, зная, что мое заявление попадет по назначению, а не в папку следователя капитана Самарина. Я прошу ЦК КПСС назначить комиссию по пересмотру как моего дела, так и дела моей жены Руслановой».

Хрущев внимательно прочел как записку Жукова, так и приложенную копию письма тайшетского заключенного Крюкова. Уже на следующий день, третьего июня, он рассылает полученные материалы членам Президиума ЦК КПСС. Маленков, Берия, Молотов, Ворошилов, Булганин, Каганович, Микоян, Сабуров и Первухин, каждый в отдельности, ознакомились с мнением Никиты Сергеевича, изложенным им лично: «Посылаю вам заявление Крюкова. По этому вопросу необходимо обменяться мнениями. Следовало бы проверить и пересмотреть это дело».

Пересмотрели. 11 июля 1953 года в Президиум Совета Министров СССР на имя Маленкова поступает документ за подписью министра обороны Булганина, генерального прокурора страны Руденко и главного военного прокурора Чепцова. Вносится предложение: «Обязать Военную коллегию Верховного суда Союза СССР пересмотреть дела на осужденных генералов и адмиралов». В числе находившихся в заключении генералов, в отношении которых предлагается прекратить дела и полностью реабилитировать, фамилия Крюкова В. В. Здесь же, в этом списке, уже знакомый нам генерал Сиднев, бывший заведующий оперативным сектором МВД в Берлине.

Раньше, при Сталине, Политбюро принимало решение: «Арестовать, судить и расстрелять». При Хрущеве — «Обязать Военную коллегию прекратить дела и полностью реабилитировать». Законы, судебные процедуры — все по боку. Главное — мнение верховного правителя.

Предоставляю возможность читателю самому поразмышлять над природой приведенных выше явлений. Эпизод с Крюковым и его женой Руслановой важен для прояснения той обстановки, которая в будущем сложится вокруг Жукова, снятого в октябре 1957 года с поста министра обороны.

Инцидент на поминках

Седьмого сентября 1959 года председатель Комитета государственной безопасности Шелепин прислал на имя Хрущева совершенно секретную записку. Глава государства счел необходимым обсудить ее на заседании Президиума ЦК КПСС. После обмена мнениями Президиум решил поручить секретариату ЦК «принять необходимые меры в связи с фактами, изложенными в записке, КГБ (т. Шелепина) от 7 сентября 1959 года № 2668-ш».

Что же это за факты? «19 августа сего года, — докладывает шеф КГБ, — по случаю смерти генерал-лейтенанта Крюкова жена последнего, известная певица Русланова, устроила поминки, на которых в числе других были Маршалы Советского Союза тт. Буденный С. М. и Жуков Г. К.

В процессе беседы среди присутствующих был поднят вопрос и о принятом Постановлении Совета Министров Союза ССР № 876 от 27 июля 1959 года о пенсиях военнослужащим и их семьям.

Тов. Жуков по этому вопросу заявил, что если он был бы Министром обороны, он не допустил бы принятие Правительством нового Постановления о пенсиях военнослужащим и их семьям.

Далее он сказал, что тов. Малиновский предоставил свободу действий начальнику Главного Политического Управления генералу армии Голикову, а последний развешивает армию.

«В газете «Красная звезда», — продолжал Жуков, — изо дня вдень помещают статьи с призывами поднимать и укреплять авторитет политработников и критиковать командиров. В результате такой политики армия будет разложена».

Высказывания Жукова по этому вопросу были поддержаны тов. Буденным».

На поминках Крюкова были тайные осведомители КГБ! Можно представить, в каких высоких воинских званиях они пребывали, если в тризне участвовали маршалы и генералы.

Первым на ковер в ЦК потащили старика Буденного. Л. И. Брежнев и А. И. Кириченко (тот самый, старый знакомый Жукова по Одессе) потребовали объяснений от маршала: какие такие крамольные разговоры он вел с Жуковым? Не удовлетворившись устными расспросами, два секретаря ЦК вынудили сесть старого рубаку за перо.

«На поставленные мне тт. Л. И. Брежневым и А. И. Кириченко вопросы, — выводил негнувшимися пальцами Буденный, — о том, что был ли я 19 августа на похоронах и на поминках генерала Крюкова вместе с маршалом Жуковым, где он якобы в моем присутствии говорил о развале армии, о необоснованном возвышении тов. Голикова В. Ф. и принижении тов. Малиновского Р. Я., а также по пенсиям военнослужищих?

Отвечаю. 1. На похоронах генерала Крюкова не был (был занят на заседании президиума ЦК ДОСААФ).

2. Жукова я видел всего минут 5—10, во дворе дачи Руслановой, когда я вечером (около 7 часов) с женой пошел к Руслановой, чтобы оказать человеку внимание в тяжелую минуту. В то время присутствующие на поминках разъезжались. Среди них был и маршал Жуков.

При этой встрече маршал Жуков ни о чем подобном не говорил».

Ай да Семен Михайлович! Светлая голова, даром что премудростям изящной словесности не обучен.

В ЦК вызвали и Жукова. Объяснений потребовал сам Шверник, глава Комитета партийного контроля. Разбирательство инцидента шло почти два месяца. Итогом его стал такой вот документ.

«Комитету партийного контроля при ЦК КПСС стало известно, — докладывал запиской в ЦК КПСС Шверник 27 ноября 1959 года, — что во время похорон генерал-лейтенанта Крюкова во 2-м доме Министерства обороны СССР, между Маршалом Советского Союза т. Жуковым Г. К. и генерал-майором запаса т. Ревякиным В. А. зашел нездоровый, принявший политически вредный характер разговор о постановлении Совета Министров СССР от 27 июля 1959 года о пенсиях военнослужащим и их семьям.

По объяснению в КПК т. Жукова, вопрос о сокращении пенсий поднял т. Ревякин, который обратился к нему с заявлением, что «обижать нас, стариков, стали, и теперь тяжеловато будет с новой пенсией». Продолжая разговор, т. Ревякин заявил т. Жукову, что среди отставников и запасников ведется много нежелательных разговоров и что «в снижении пенсий обвиняют Малиновского».

Однако т. Жуков, как старший по званию и тем более как бывший министр обороны СССР, не разъяснил т. Ревякину весь вред подобного его политически нездорового поведения и, зная, что т. Ревякин обеспечен в материальном отношении более чем достаточно, не сделал из всего этого необходимых выводов. Он даже поддержал этот непартийный разговор, направленный, с одной стороны, против мероприятий партии и правительства по упорядочению пенсионного дела, и, с другой, — на дискредитацию нового руководства Министерства обороны СССР.

В своем объяснении в КПК т. Ревякин по этому поводу так и заявил: «Слушая мое мнение, т. Жуков сказал, что когда разбирался вопрос еще о первом снижении пенсии, то имелось в виду первое снижение сохранить на более длительное время. Я тут же сказал, что видимо министр, маршал Малиновский, недостаточно твердо отстаивал перед правительством сохранить еще на некоторое время существующие пенсии. На этом разговор о пенсиях кончился».

Вопрос о неправильном поведении члена КПСС с 1918 года т. Ревякина В. А. и члена КПСС с 1919 года т. Жукова Г. К. обсужден на заседании КПК в их присутствии.

В своем объяснении т. Жуков дал правильную оценку своему поведению, заявил, что вначале он не придал разговору с Ревякиным должного значения и что в настоящее время сделал для себя необходимые выводы. Не отрицал своего неправильного поведения и т. Ревякин.

Учитывая все это, Комитет партийного контроля решил ограничиться обсуждением этого вопроса».

Как видим, была предпринята мера воспитательного, профилактического характера. В ЦК дали понять: нам все известно. Намекнули: ваша песенка, товарищ маршал, спета. Играйте в домино и ловите рыбку.

Надо отдать должное интуиции Хрущева. Опасаться Жукова были основания. Прославленного полководца войска помнили. Шелепин постоянно докладывал в ЦК о настроениях в армии и особенно среди офицерского состава. Симпатии командиров были явно не на стороне нового политического и военного руководства. В разговорах офицеры постоянно вспоминали Сталина и Жукова, называли их защитниками, не дававшими военных в обиду. Недовольство новым пенсионным законодательством сквозило в агентурных данных КГБ из всех военных округов. В иных частях звучали призывы к забастовкам, к протестам против ущемления офицерских прав. Предлагалось завалить ЦК письмами и рапортами об увольнении из армии.

Шелепин приводил некоторые высказывания, зафиксированные агентурой. «Пока ты нужен, тебя держат, не нужен — выталкивают на все четыре стороны и иди, хоть в банду, никто не думает о ненужном человеке», — заявил молодой офицер В. Рощупкин. «У нас что хотят, то и делают, — произнес полковник П. Диков. — В любом капиталистическом государстве этого не допустили бы». Полковник Морозов: «Сейчас приравнивают всех к одной мерке — и тех, кто воевал, и тех, кто торговал газированной водой».

В докладах Шелепина отмечалось: многие военнослужащие сожалеют, что министр обороны не Жуков. Он бы не допустил такого, не дал бы армию в обиду. По некоторым данным, наиболее отчаянные головы собирались обратиться за помощью к любимому полководцу. Возможно, Хрущев не стал испытывать судьбу и приказал держать опального маршала под колпаком, контролировать каждый шаг, каждый разговор.

Сменивший Шелепина на посту председателя КГБ Семичастный неуклонно следовал хрущевской установке, регулярно информируя Никиту Сергеевича о настроениях Жукова и его контактах с окружающими. Позднее Жуков вспоминал, что, опасаясь обвинения в заговоре, не встречался даже с маршалом Василевским, чей сын, майор, был женат на Эре, старшей дочери Георгия. Константиновича. Ограничивал общение лишь телефонными звонками по случаю праздников.

«Жучки» в спальне

12-го июня 1963 года Жукова вызвали в Москву, в ЦК КПСС. Оставшаяся на даче в Сосновке жена с беспокойством ждала возвращения мужа.

Наконец он появился — темнее тучи. Долго молчал. Разговорился только ближе к ночи, когда укладывался спать.

— Брежнев снова мозги пудрил. Вместе с Сердюком…

— А это кто такой? — спросила жена.

— Заместитель Шверника, председателя Комитета партийного контроля.

— И что им было нужно?

— Мы вызвали вас для того, сказал Брежнев, чтобы поговорить с вами и предупредить вас о некоторых вещах. У вас бывают всякие друзья, и вы бываете у друзей. Мы, конечно, не против того, что вы с кем-то встречаетесь, но вот при встречах у вас ведутся непартийные разговоры. Вы рассказывали, как готовился Пленум в 57-м году и при этом давали весьма нелестные характеристики Хрущеву, Брежневу и другим членам ЦК. Значит, у вас до сих пор нет согласия с решением ЦК, и вы где-то нелегально пытаетесь вести борьбу с линией Центрального Комитета. Если это так, то это дело довольно серьезное.

Жуков помолчал, вспоминая трудный разговор на Старой площади.

— Второй вопрос, что ведутся непартийные разговоры в отношении космоса. Что правительство ведет неразумную политику в отношении чрезмерных затрат на ракеты, чтобы Гагарин полетел, эта ракета стоила 4 миллиарда рублей. Что вообще у нас нет бережливости, руководство с купеческим размахом разбрасывает средства на помощь слаборазвитым странам. Что устраивают разные приемы, по несколько тысяч людей созывают, всякие подарки дорогие раздают и прочее. Что, мол, при Сталине было по-другому. Все осудили Сталина, его оторванность от народа и прочее. В то время как весь народ, вся партия радуется нашим достижениям в отношении космоса, у вас получается несогласие с линией партии в этом вопросе.

Жуков снова замолк, потом решительно загнул очередной палец на руке:

— Третье. Вы, говорят, продолжаете разговор о Малиновском, что он угодник, подхалим и всякая такая штука. Малиновский пользуется доверием ЦК. Он член ЦК, министр, пользуется доверием Хрущева и что такие непартийные разговоры подрывают авторитет ЦК.

Жена слушала молча, давая выговориться.

— Четвертый вопрос. Что у нас неправильно пишется история Великой Отечественной войны, что она лакируется, что пишется она в интересах определенных людей, что умалчиваются заслуги одних и выпирают заслуги тех, кто не заслужил их. Особенно подчеркиваете, кто привел немцев на Волгу. Кто неудачно руководил операцией. И что немецкие генералы пишут историю гораздо правдивее, чем пишут наши, комиссия ЦК. Затем, что я не согласен с оценкой помощи, которую оказывали американцы. В отношении, дескать, транспортных средств, металла и прочего. В то время, мол, когда каждому ясно, какие жертвы понесли мы и какие американцы.

— Шестой вопрос…

Жуков забыл, что не загнул пятый палец при упоминании об американцах.

— Шестой вопрос, — жестко повторил он. — Что мы вас вызвали поговорить по-товарищески, что эти вещи недопустимы и что если они будут продолжаться, то мы вынуждены будем поставить вопрос на Президиуме ЦК о суровой партийной ответственности. Кажись, все.

— И что ты им сказал? — спросила жена.

— Я сказал, что постановление 1957 года я принял как коммунист и считал для себя законом это решение. И не было случая, чтобы я его где-то в какой-то степени критиковал. Я хорошо знаю Устав партии и нигде никогда не говорю за исключением того, что я лично до сих пор считаю, и это тяжелым камнем лежит у меня на сердце. Я не могу смириться с той формулировкой, которая была в постановлении. Постановление было принято без меня, и я не имел возможности доказать обратное, это вопрос об авантюризме. Где же и когда я был авантюристом? В каких делах я был авантюристом? Я, 43 года находясь в партии, отвоевав четыре войны, потерял все здоровье ради Родины, я где-нибудь позволял какие-нибудь авантюрные вещи? Где факты? Фактов таких нет. И, откровенно говоря, эта неправдивая оценка до сих пор лежит тяжелым камнем у меня на сердце. Я вам прямо об этом и заявляю.

— Правильно, — одобрила жена.

— Относительно оценки, критики Пленума сказал, что я никаких разговоров не вел. Пусть придет этот человек, и заявит здесь в моем присутствии. Я даю голову на отсечение, что я таких разговоров не вел, я вообще никуда не хожу, ни с кем не встречаюсь. Мало ли меня люди приглашали зайти побеседовать, но я чувствую, что моей особой интересуются, видимо, хотят что-то узнать, послушать, поэтому я избегаю всяких встреч и нигде не бываю, за исключением Карманова — соседа по даче, еще там пара человек, полковник один с женой, человека четыре у меня знакомых и больше никого нет. Я нигде не бываю, вообще ушел от мира сего и живу в одиночестве, так как чувствую, что меня на каждом шагу могут спровоцировать… Месяца три спустя после Пленума я встретил Конева. Он спросил, почему я не захожу? Я ответил: «Чего мне заходить, я нахожусь в отставке». Он поговорил как, что, а потом заявил: «Ты все-таки наш старый товарищ, почему не зайдешь поговорить?». Я говорю: «Какой же старый товарищ, когда ты всенародно там сказал, что я никакой тебе не товарищ и не друг». — «Ну тогда мало ли что было, знаешь, какая обстановка была. Тогда нам всем казалось, что дело пахнет серьезным…»

— А о войне? — напомнила жена.

— Да, относительно истории Отечественной войны. Это, говорю, разговор в пользу бедных, я по этому вопросу ни с кем не разговаривал. Может быть, в какой-то степени разговор был, но его переиначили. И преподнесли именно так, как говорится здесь. Относительно того, кто привел немцев на Волгу. Персонально никто не может привести, вы же сами понимаете.

Что же касается немецких генералов, как они пишут, правдиво или нет. Я сказал: вы можете посмотреть мои заметки на книгах, которые я прочитал, а их очень много. Я считаю, что более неправдивой истории, чем написали немецкие генералы, я никогда не встречал, не читал. У меня такие заметки, правда, имеются. Так что это, говорю, вещь, безусловно, натянутая. Видимо, человек, который об этом говорил или сообщал, он передает свое мнение и приписывает мне. Насчет американской помощи то же самое. Я, говорю, много выступал, много писал статей, в свое время выступал публично и давал соответствующую оценку американской помощи и жертв во второй мировой войне. Так что это то же самое натянутая откуда-то вещь.

— И о Малиновском кто-то наплел. Кому это все надо? — произнесла жена.

— Относительно Малиновского я сказал прямо — эту личность не уважаю. Как человека я его не уважаю. Это мое личное дело. Мне никто не может навязать, чтобы я его уважал, чтобы я ему симпатизировал. Что касается вот этих разговоров относительно Малиновского. В свое время его старая жена написала такое тревожное письмо, и мне было поручено вести следствие, я его вызвал с Дальнего Востока и расследовал. Этот материал был передан министру обороны Булганину. Где эти материалы, не знаю. О чем там сообщалось? О том, что Малиновский вопреки тому, чтобы вернуться на Родину, задержался во Франции в марокканских частях, якобы поступил туда добровольно служить до 20-го года. И тогда, когда уже разгромили Колчака, он почему-то через Дальний Восток, через линию фронта Колчака поступил добровольцем в Красную Армию.

Эти вещи достаточно известны были в Главном управлении кадров. Щаденко об этом говорил. И Сталин не доверял Малиновскому. Он в свое время был у меня начальником штаба. Я его просил на Халкин-Гол к себе, но мне было отказано по политическим соображениям, что он не может быть назначен. Какой же это человек? Пользуясь присутствием Хрущева на Дальнем Востоке, он позволил в отношении меня провокационные вещи. Говорил: «Вы смотрите там за Жуковым. Он вас всех там за горло возьмет». Разве я могу уважать этого человека, который так провокационно такую вещь позволил по отношению ко мне? А потом выступает с трибуны съезда и ему вторит Голиков, что это, мол, Бонапарт, это Наполеон, который стремился к захвату власти сначала в армии, потом в стране. Если я стремился, если у меня были какие-то акты в этом отношении, какие-то акции, тогда почему же меня не арестовали? Если действительно какие-то организационные начала в этом деле были заложены. Ясно, что я его не только не уважаю, я ему не доверяю. Это мое личное дело.

— А они? Георгий, что они говорили?

— Мол, не мы же сами все выдумали. Может быть, что-то прибавлено лишнее, но какие-то разговоры были, значит, что-то такое есть. Они меня обвиняли в том, что я как коммунист должен был пресечь, резко оборвать этих людей и не допускать разговоров. Раньше обходилось без последствий, меня оставили в партии, создали соответствующие условия, и сейчас, мол, они со мной разговаривают не в порядке какого-нибудь такого, а в порядке предупреждения.

— А ты им?

— Сказал, что не боюсь, пожалуйста. Понимаю, что моей личностью многие интересуются, знают, что я много знаю, поэтому каждый старается где-то слово какое-то услышать. Я это совершенно отчетливо понимаю, поэтому я больше всего боюсь провокаций и всяких сочинительств. Можете, говорю, в партийной организации завода справиться. Никогда там таких разговоров не велось, несмотря на то, что со мной пытались многие заговорить. Я уклонялся от ответа, или давал такие ответы, какие полагается. Но вот что касается вашего вызова, вашего разговора, то я считаю, что он, безусловно, полезен. Во всяком случае он заставляет меня присмотреться к людям, к моим товарищам, которые меня окружают. Я вам весьма благодарен за то, что меня пригласили. У меня спросили: «Значит вы довольны, что мы вас вызвали?».

Я говорю: «У меня нет оснований быть недовольным». Они добивались признания, доволен я или нет, как я реагирую. Я сказал, что я весьма признателен. Беседовавшие сказали: «Вот видите, мы достаточно чутко и уважительно к вам относимся». Я сказал им: «Спасибо вам за такую чуткость и за такое уважение». Но потом я говорю: «Вот я пять-шесть лет по существу ничего не делаю, но ведь я еще работоспособный человек». Это я в порядке разведки. «Я физически, слава богу, чувствую себя хорошо и умственно до сих пор чувствую, что еще не рехнулся и память у меня хорошая, навыки и знания хорошие, меня можно было бы использовать. Используйте. Я готов за Родину служить на любом посту».

— И что они сказали?

— Что это будет зависеть от моего дальнейшего поведения. Я говорю: «Поведение у меня всегда партийное, но вот видите, тут не совсем хорошо получается. А потом, почему меня, собственно, отбросили, я не понимаю. Я Родине отдал почти всю жизнь. Меня даже лишили возможности работать в этой группе». (Жуков имел в виду группу генеральских инспекторов Министерства обороны, куда автоматически зачисляли маршалов и четырехзвездных генералов после оставления ими своих постов. — Н.З.) Объясняю им: «Я читаю и пишу. Я могу показать, что я пишу. Ничего плохого я не пишу. Передайте, говорю, привет Никите Сергеевичу, поблагодарите его за внимание».

— Они дружелюбно к тебе отнеслись? Как ты понял? — поинтересовалась жена.

— Нет, ничего. А Сердюк особенно хорош. Я бы сказал, разговор велся правильно. К Ним поступили материалы, они обязаны были разобраться, в чем дело, почему вдруг такие разговоры с моей стороны. Им надо было выяснить лично у меня.

Такой вот разговор состоялся у Жукова с женой. Он был записан службой прослушивания КГБ, распечатан и 17 июня 1963 года доложен Хрущеву специальным сообщением за подписью председателя КГБ Семичастного. «Жучки» стояли даже в маршальской спальне.

А теперь о материалах, которые послужили поводом для вызова Жукова в ЦК. Их снова обсуждал Президиум ЦК КПСС и вынес решение: «Поручить тт. Брежневу, Швернику и Сердюку вызов в ЦК Жукова для предупредительного разговора с ним в соответствии с состоявшимся обменом мнениями на заседании Президиума ЦК». На выписке из протокола заседания Президиума ЦК КПСС от 7 июня 1963 года рукой Брежнева написано: «В соответствии с поручением я и тов. Сердюк вызывали Жукова и провели необходимую беседу. Л. Брежнев. 12.06.63.».

И последний документ, послуживший основанием для обсуждения вопроса на Президиуме ЦК и вызове Жукова на Старую площадь. Он носит гриф «Сов. секретно» и отпечатан на бланке КГБ СССР.

Товарищу Хрущеву Н. С.

Докладываю Вам некоторые сведения, полученные в последнее время о настроениях бывшего Министра обороны Жукова Г. К.

В беседах с бывшими сослуживцами Жуков во всех подробностях рассказывает о том, как готовилось и проводилось заседание Президиума ЦК КПСС, на котором он был отстранен от должности Министра обороны, и допускает резкие выпады по адресу отдельных членов Президиума ЦК:

«Все это дело можно было по-другому отрегулировать, ~ говорил Жуков, — если бы я мог низко склониться, но я не могу кланяться. А потом, почему я должен кланяться? Я ни в чем не чувствую вины, чтобы кланяться. Все это приписано было конечно с известной целью…»

В разговоре с одним из своих сослуживцев по армии Жуков следующим образом отозвался о Малиновском Р. Я..

«… Это хитрый человек, он умеет подхалимничать. Он никогда против слова не скажет. «Слушаю». «Есть». Он свое мнение прячет далеко и старается угодить. А такие сейчас как раз и нужны…»

В беседе с генерал-майором в запасе И. М. Кармановым Жуков заявил: «У нас… неразумно купеческий размах в отношении помощи. В космическое пространство вылетают миллиарды. На полет Гагарина израсходовано около 4 миллиардов рублей. Никто ни разу не задал вопроса, во что обходятся все эти приемы, все эти поездки, приезды к нам гостей и прочее. Жене Бидо сделали соболью шубу, я видел. Жене другого члена делегации был подарен бриллиантовый набор, в котором находилась бриллиантовая брошь в 12 карат… Это все сейчас доходит до широких масс людей… У Сталина было много нехороших черт, но в небе-релсливости государственной копейки его никто не может упрекнуть. Приемов он не так много сделал, подарки он никому не давал, кроме своего автографа на книге…».

В другой беседе по поводу издания «Истории Великой Отечественной войны» Жуков говорил:

«… Лакированная эта история. Я считаю, что в этом отношении описание истории, хотя тоже извращенное, но все-таки более честное, у немецких генералов, они правдивее пишут. А вот история Великой Отечественной войны абсолютно неправдивая.

Вот сейчас говорят, что союзники никогда нам не помогали… Но ведь нельзя отрицать, что американцы нам гнали стольно материалов, без которых мы бы не могли формировать свои резервы и не могли бы продолжать войну… Получили 350 тысяч автомашин, да каких машин!.. У нас не было взрывчатки, пороха. Не было чем снаряжать винтовочные патроны. Американцы по-настоящему выручили нас с порохом, взрывчаткой. А сколько они нам гнали листовой стали. Разве мы могли быстро наладить производство танков, если бы не американская помощь сталью. А сейчас представляют дело так, что у нас все это было свое в изобилии.

Это не история, которая была, а история, которая написана. Она отвечает духу современности. Кого надо прославить, о ком надо умолчать… А самое главное умалчивается. Он же был членом Военного совета Юго-Западного направления. Меня можно ругать за начальный период войны. Но 1942 год — это же не начальный период войны. Начиная от Барвенкова, Харькова, до самой Волги докатился. И никто ничего не пишет. А они вместе с Тимошенко драпали. Привели одну группу немцев на Волгу, а другую группу на Кавказ. А им были подчинены Юго-Западный фронт, Южный фронт. Это была достаточная сила. Я не знаю, когда это сможет получить освещение, но я пишу все как было, я никого не щажу. Я уже около тысячи страниц отмахал. У меня так рассчитано: тысячи 3–4 страниц напишу, а потом можно отредактировать…».

— По имеющимся у нас данным, Жуков собирается вместе с семьей осенью выехать на юг в один из санаториев МО. В это время нами будут приняты меры к ознакомлению с написанной им частью воспоминаний.

Председатель Комитета госбезопасности В. Семичастный

У Хрущева началась новая головная боль: а как напишет о нем Жуков? Ведь членом Военного совета Юго-Западного направления был он, Никита Сергеевич.

Сталин, Хрущев, Брежнев… Абакумов, Шелепин, Семичастный…

Менялись генсеки, руководители тайных политических служб. Но подозрения, негласные обыски и подслушивания не прекращались. Неординарный это был человек — Георгий Константинович Жуков.

Наверное, еще не скоро улягутся споры о его месте в отечественной истории.

СТО ДНЕЙ И ВСЯ ЖИЗНЬ ЛАВРЕНТИЯ БЕРИИ

Глава 1

ПРЕДТЕЧА ПЕРЕСТРОЙКИ?

О личности этого человека писать крайне трудно. Вот уже сорок лет к его фигуре прочно приклеился ярлык «зловещая». Исторически правильнее было бы сказать: загадочная, интригующая и, не побоюсь этого слова, в чем-то даже провидческая.

Увы, не факты определяют нашу историю, а мифы и вымыслы. И раньше до меня доходили приглушенные разговоры о том, что Берия был отцом атомной бомбы в СССР, что именно ему было поручено курирование разработки этого страшного оружия. Второе лицо в государстве — и вдруг иностранный шпион! Все это более-менее самостоятельно мыслящим людям казалось, мягко говоря, неубедительным.

Традиционно сложившийся и даже окрепший в перестроечной литературе и публицистике взгляд на Берию как на исчадие ада, отвратительную, мерзкую личность, злого тирана и палача первым поколебал писатель Иван Щеголихин, проживающий в Алма-Ате. Правда, случилось это уже в постперестроечные времена. Во втором номере за 1992 год в казахском журнале «Простор» появилась его повесть «День Лазаря» — о судьбе интеллигенции в годы горбачевской смуты.

Чем же поверг в шоковое состояние своих читателей русскоязычный писатель из столицы суверенного Казахстана? Его главный персонаж, литератор Лисин, собирается дать интервью журналистке молодежной газеты. В преддверии встречи он размышляет: о чем вести диалог? Может, о Берии? А что? Но не про лагеря, это пошлость, они были и будут, в России все возвращается. Может, поговорить о лжесвидетельстве как методологии нашей журналистики, а если шире, то и всей советской истории? Только заранее оговорить, что все факты подтверждаются документами. Итак…

Кто первый на уровне ЦК партии назвал Сталина тираном и предложил членам ЦК ознакомиться с многочисленными фактами жестокости Сталина, злоупотребления властью, насилия и произвола?

Хрущев, конечно же, на XX съезде в 1956 году, уверенно скажете вы. Но это ложь. Начал — только не пугайтесь — Берия. И на три года раньше Хрущева. Верхушка партии сразу же начала роптать: как это так, правая рука самого Иосифа Виссарионовича позволяет себе такое коварство, такое предательство. Так что вовсе не Хрущев первым начал разоблачение культа личности. И об этом прекрасно знали многие члены ЦК, славословя мужество и смелость Никиты Сергеевича. Собственно, ничего нового Хрущев не изобрел — он воспользовался идеями Берии, точь-в-точь как в свое. время Сталин — идеями Троцкого. С той лишь разницей, что Сталин убил своего соперника не сразу, а спустя несколько лет после высылки из Советского Союза, Хрущев же не стал испытывать судьбу и, учитывая урок истории, безжалостно расправился со своим конкурентом, не откладывая.

Пойдем дальше. Кто предложил объединить обе Германии? Горбачев с Шеварднадзе? Так могут считать только дилетанты. Более чем за тридцать лет до горбачевской перестройки, в 1953 году на Пленуме ЦК Берия заявил, что не надо нам строить социализм в Германии, пусть они объединятся как мирные буржуазные государства. И снова эта идея повергла в ужас Молотова, Маленкова, но более всего маршалов и других военачальников: за что сражались?

Берия предлагал наладить отношения с Югославией — с гневом отвергли. Предлагал ограничить власть партии и все государственные вопросы: промышленности, сельского хозяйства, внешней и внутренней политики — решать не в ЦК, а в Совете Министров. Первым против выступил Хрущев, закричал: это не марксистский взгляд на партию, не этому учили нас Ленин и Сталин. Вспомните десять лет, которые Хрущев пробыл у власти. Он ведь действовал, как самодур, как и его предшественник Сталин. У курицы тоже сохраняется инстинкт орла-стервятника.

Берия прекратил дело врачей, но даже это ему поставили в вину. Берия выпустил из лагерей огромную массу бытовиков, всех женщин, имеющих детей, надо бы., спасибо сказать, но их впоследствии всех подряд назвали уголовниками, а Берию обвинили в том, что он умышленно хотел дестабилизировать обстановку. Ни в одной стране мира никогда не осуждалась обществом ни одна амнистия заключенных — только у нас, в нашей печати, устами нашей неумолимо, неистребимо передовой интеллигенции. Это к вопросу о лжесвидетельстве как методологии советской журналистики.

На читателя обрушивался целый град сногсшибательных сведений. Берия, оказывается, первым заговорил о перегибах в раскулачивании, предложил сокращение аппарата госбезопасности и чистку его кадров, предлагал урезать финансирование военно-промышленного комплекса — хватит уже оборонщикам громоздить бомбы. Предлагал не разукрашивать наши демонстрации, не вывешивать и не носить портреты вождей.

«И что же теперь получается?» — спрашивает себя главный персонаж повести. Основные положения перестройки, так смело высказанные в 1985 году, Центральный Комитет партии услышал на тридцать два года раньше. Но не дрогнул. Именно за это — прежде всего за это! — Берию тогда взяли за жабры, расстреляли за попытку урезать власть партии, за перестройку в стране, а не за репрессии, не за лагеря (они были до него и остались после), не за каких-то бабенок по списку, иной райпрокурор где-нибудь в Нахичевани или в Намангане имел их в три раза больше.

Можно ли было тогда узнать народу про эти факты? Нет, нельзя. Ни по радио, ни в газетах, ни в книгах. У нас нет заблуждений общественного мнения, у нас была и есть четкая, грубая и простая программа определенной группы людей. И не было и нет мужественного и отважного нежелания поддакивать. Стенограмма выступлений на пленуме ЦК в июле 1953 года была известна, в том числе и выступления самого Берии, но говорить о ней нельзя было, это выглядело бы попыткой его реабилитации, что исключено. «Он посадил моего отца или моего деда, дядю или тетю — мою!» А все «мое» — превыше любой исторической правды. Даже если не он сажал, даже если сами дяди-тети до этого пересажали уйму людей, все равно «м о и х» не тронь. Вся истина собралась и сжалась в жалкое и злобное слово и дело мести. Конечно, сидели не все. Но и те, кто не сидел, одного поля ягоды с сидевшими, родовая особенность наших людей — иметь врага, с пеной у пасти грызть хоть кого.

Неожиданно? Не то слово! Зло? Еще как! Обидно? Но ведь правда! Алмаатинский писатель ошибался только в одном: в июле 1953 года на пленуме ЦК Берия не выступал, следовательно, никакой стенограммы быть не могло. По некоторым свидетельствам, в дни, когда в Кремле проходил пленум (2–7 июля) Лаврентия Павловича в живых уже не было. И появившееся в «Известиях» 24 декабря 1953 года сообщение «В Верховном Суде СССР» о том, что приговор Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР в отношении Берии, осужденного к высшей мере наказания — расстрелу, приведен в исполнение 23 декабря, предназначалось скорее всего для легковерных простаков.

Относительно обстоятельств кончины бывшего всесильного сталинского монстра существует множество версий. Наиболее полно их изложил А. Авторханов в книге «Загадка смерти Сталина». Поскольку ныне это исследование доступно массовому российскому читателю, не буду подробно на нем останавливаться, в надежде, что основные варианты известны многим читателям этого очерка. Коротко напомню версии, собранные Авторхановым. Берия был застрелен в день ареста — в пятницу, 26 июня, и сделал это собственноручно не кто иной, как сам Никита Сергеевич. Во всяком случае, такие признания имели место, когда его особенно заносило. Происходило это за границей, во время обильных возлияний.

Вряд ли, конечно, следует всерьез воспринимать сделанные под воздействием хмельных паров подобные заявления. Куда более правдоподобно выглядит версия о расстреле Берии в бункере штаба Московского военного округа, куда он был помещен после ареста в Кремле. Долго держать его живым в ожидании суда было опасно. Кстати, об этом варианте до сих пор в народе ходит много слухов. Молва упорно не хочет верить в официальную версию — расстрел Берии вместе с его сподвижниками после вынесения приговора. Не убедил и кинофильм, где зрителям показали даже жутковатую процедуру кремации тела — картина-то игровая.

Люди склонны больше доверять документальным источникам. Особенно если они исходят от ближайшего окружения исторических лиц, их друзей и родственников. Если бы, к примеру, предположение о том, что Берия жив, поскольку ему удалось бежать в Аргентину, высказал какой-либо киношник или журналист, вряд ли кто-нибудь поверил бы отважному фантазеру. Ну а если версия принадлежит сыну Лаврентия Павловича?

Глава 2

ЧТО РАССКАЗАЛИ СЫН И ЖЕНА

Представьте, сын Лаврентия Павловича Берии уцелел. Известный ученый-оборонщик, директор и главный конструктор одного из космических научно-исследовательских центров в Киеве, Серго Гегечкори опубликовал сенсационную статью в выходящей в Грузии еженедельной независимой газете «Дрони» (№ 15 за 18 апреля 1992 года). Пусть никого не смущает неизвестная фамилия Гегечкори — ее носила Нина Теймуразовна, до недавних пор здравствовавшая вдова человека, объявленного одним из самых страшных людей в советской истории. Это ее девичья фамилия.

Итак, слово сыну Лаврентия Павловича. В тот день утром было запланировано заседание Президиума ЦК, вспоминает Серго Лаврентьевич, где с речью должен был выступить и Берия. Накануне он дома сказал, что намерен раскритиковать тогдашнего министра госбезопасности Игнатьева, считая, что именно министром были инспирированы так называемые мингрельское дело и дело врачей и что это было направлено против него, Берии.

Здесь я никак не могу удержаться от зуда нетерпеливости и даже вынужден буду прервать воспоминания Серго Лаврентьевича для небольшого комментария. Сын Берии говорит святую правду: действительно, к делу кремлевских врачей и мингрельскому делу его отец непричастен. Понимаю, что этим неслыханно смелым заявлением вызываю на себя огонь массового негодования и страшных обвинений, ведь почти сорок лет людям вдалбливали: именно кровавый палач Берия виновен в аресте и пытках старых профессоров, лечивших Сталина, именно по требованию Берии из них выбивали признания в зловещих замыслах умертвить вождя и его верных соратников, что должно было послужить началом новых, невиданных прежде, репрессий. Увы, исторические факты не подтверждают этого прочно усвоенного массовым сознанием обвинения-мифа. Для чего и кто запустил его в оборот, станет ясно несколько позднее, когда речь пойдет о противоборстве среди старой гвардии Сталина после его смерти.

Тех, кто все еще сомневается в непричастности Берии к аресту кремлевских врачей, адресую к такому заслуживающему доверия авторитетному источнику, как стенограмма июльского Пленума ЦК КПСС 1953 года — до недавнего времени строго секретная, недоступная для исследователей, надежно упрятанная в партийный спецхран. Пленум был посвящен исключительно одному вопросу — «делу Берии». Так вот, я внимательно изучил многие сотни страниц этого уникальнейшего документа, о допуске к которому и мечтать не могли даже крупнейшие специалисты по истории партии, и ни в одном из выступлений членов тогдашнего кремлевского ареопага, соревновавшихся друг с другом, кто больше обвинений предъявит отступнику, не обнаружил этого, казалось бы, самого выигрышного. Оно присутствовало разве что в прямолинейных обличительных речах мало осведомленных партийных секретарей с мест, далеких от тайных кремлевских интриг.

Что касается верхушки партийной и государственной власти, то из выступлений ее представителей вытекает: именно Берия настоял на опубликовании в массовой печати сообщения об освобождении незаконно арестованных врачей и о признании выдвинутых против них обвинений беспочвенными. Настоял, несмотря на яростное сопротивление других членов Политбюро. Казалось бы, если дело кремлевских врачей инспирировано самим Берией, то какой смысл добиваться ему обнародования этого эпизода, явно свидетельствующего не в его пользу?

Тогдашний секретарь ЦК КПСС Н. Н. Шаталин, как явствует из стенограммы его выступления на пленуме, даже обвинил Берию в том, что той злополучной публикацией он нанес большой урон советскому государству, партии. «Государственные, партийные интересы его, разумеется, не беспокоили, — гневно говорил отвечавший за партийные кадры секретарь ЦК, лично проверявший содержимое сейфов в кабинете арестованного Берии. «Как известно, их (врачей. — Н. 3.) арестовали неправильно. Совершенно ясно, что их надо было освободить, реабилитировать и пусть себе работают. Нет, этот вероломный авантюрист добился, опубликования специального коммюнике Министерства внутренних дел, этот вопрос на все лады склонялся в нашей печати и т. д. Надо сказать, что все это на нашу общественность произвело тягостное впечатление. Ошибка исправлялась методами, принесшими немалый вред интересам нашего государства. Отклики за границей тоже были не в нашу пользу. В свете материалов, которыми мы сейчас располагаем на Берию, совершенно ясно, что преподнесение дела о врачах было выгодно только ему и его покровителям. Он на этом деле хотел заработать капитал гуманиста и смелого инициатора. Какое дело этому прохвосту до интересов государства?».

В унисон выступил и А. А. Андреев, потребовавший, как старый чекист, вытянуть из Берии «все жилы», чтобы была ясная картина его отношений с заграницей. «Появление материалов за подписью Берии в протоколах Президиума по делу врачей, по Грузии и др., где на имя товарища Сталина бросается тень — ведь это же его дело. Он делал это сознательно, чтобы имя товарища Сталина похоронить и чтобы легче прийти к власти. Я не сомневаюсь, что под его давлением вскоре после смерти товарища Сталина вдруг исчезает в печати упоминание о товарище Сталине. Это же позор для работников печати. Раньше чересчур усердствовали, и там где нужно и не нужно вставляли имя т. Сталина, а потом вдруг исчезло имя т. Сталина. Что это такое? Я считаю, что это его рука, его влияние, он мог запутать и запугать некоторых работников печати».

Андрееву вторит Тевосян: «Со смертью товарища Сталина он решил форсировать события. В этих целях, чтобы возвысить себя, свое имя, Берия начал чернить имя товарища Сталина, имя, священное для всех нас, коммунистов, для всего нашего народа. Спрашивается — для чего понадобилось ему неоднократно подчеркивать в записках МВД по делу врачей и работников Грузии, разосланных по его настоянию всем партийным организациям, что избиение арестованных производилось по прямому указанию товарища Сталина».

Возмущение Берией, который осмелился обнародовать тайны Кремля, сквозит и в других обличительных речах членов высшего партийного и государственного ареопага. К этому увлекательнейшему документу мы еще вернемся, ибо многое из того, что там предъявлялось в качестве обвинений Берии, через тридцать с небольшим лет, наоборот, ставилось в заслугу другому реформатору — Горбачеву. Увы, зигзаги истории непредсказуемы. И в этом смысле алмаатинский писатель Иван Щеголихин, безусловно, прав.

Итак, прерываем на время экскурс в архивный источник и снова обращаемся к источнику живому. О последних днях Берии свидетельствует его сын Серго Гегечкори. Напомню читателю: мы остановились на предполагаемом заседании Президиума ЦК КПСС, куда с утра отправился Лаврентий Павлович, чтобы раскритиковать тогдашнего руководителя госбезопасности за инспирирование дела врачей и мингрельского дела, направленных против Берии.

Однако, по рассказу сына, заседание Президиума почему-то отложили, и отец вернулся домой пообедать. Он всегда старался принимать пищу дома.

В полдень в кабинет Ванникова, где в тот момент находился инженер-полковник Серго Берия — в Министерстве вооружения он занимал тогда должность начальника конструкторского бюро, ему позвонил дважды Герой Советского Союза летчик-испытатель Анохин и сказал, что их дом на улице Качалова окружен армейскими частями. Шел настоящий бой. Это означало заговор против Берии и не сулило сыну ничего хорошего. Анохин предложил Серго вариант побега. Но Берия-младший ответил отказом.

Он вместе с генералом Ванниковым тотчас же отправился на улицу Качалова. Их одноэтажный дом и целый квартал по соседству были окружены солдатами. Серго показалось, что сюда направили целую дивизию — так много было вокруг военных. Бой был уже закончен, свидетельствует Берия-младший. С его отцом тогда было пятеро лучших телохранителей.

Авторитет Ванникова спас Серго от немедленного ареста. В тот же день очевидцы сказали ему, что после короткой стычки из его дома вынесли человека, накрытого брезентом. Он был или убит, или тяжело ранен. После этого Берия исчез. Ни мертвого, ни живого никто его не видел.

Вскоре Серго и его мать все же арестовали, Серго сидел в Лефортовской тюрьме, мать — на Лубянке. После 16 месяцев заключения их освободили и выслали в Свердловск. Затем разрешили жить в Киеве.

Спустя несколько лет к Серго пришел бывший секретарь ЦК ВЛКСМ Михайлов. Он был одним из членов тогдашнего состава суда, который рассматривал дело Берии. Михайлов сказал сыну Берии, что это был судебный фарс и что сидящий в темном зале человек, который говорил лишь «да» и «нет», не был Берией.

Концовка публикации была и вовсе фантастической: летом 1958 года неизвестное лицо прислало Серго Гегечкори фотоснимок, на котором был запечатлен гуляющий на одной из улиц столицы Аргентины Буэнос-Айреса… Лаврентий Павлович Берия.

Неожиданности в этом крайне запутанном деле сопровождали меня в течение всего времени работы над материалом. Без малого через сорок лет после описываемых событий вдруг заговорила вдова Берии — Нина Теймуразовна Гегечкори. Ее следы обнаружились в Киеве. Тридцать лет она была женой человека, чье имя до сих пор вспоминают со страхом. Действительно ли он был зловещей фигурой, деспотом и тираном? Или эти распространенные представления — еще одно подтверждение того, что мы и сегодня мыслим стереотипами?

Свидетельства девяностолетней вдовы представляют особый интерес еще и потому, что они плод мучительных и горьких раздумий, пришедших в период, когда люди ее возраста, итожа прожитое, как правило, не лукавят, предельно искренни и честны. Признания Нины Теймуразовны камня на камне не оставляют от сложившегося образа ее мужа.

По ее словам, они переехали в Москву в конце 1938 года, когда репрессии 37-го уже ушли в прошлое. А Берию обвиняют в этих репрессиях, не учитывая такого важного факта. Действительно, так удобнее — есть человек, на которого можно повесить все грехи. Нина Теймуразовна уверена: когда-нибудь напишут объективную историю и она все расставит по своим местам. Вот только она уже вряд ли доживет до этого дня. А молодым повезет — они доживут…

Будучи супругой Берии, она никогда не вмешивалась в его служебные дела. У нее был свой круг интересов — агрохимия. Нина Теймуразовна не какая-то там домохозяйка — звание доцента и ученую степень кандидата сельскохозяйственных наук получила еще до войны. Так что она не может ничего сказать о служебных делах мужа, он с ней не обсуждал их. А то, в чем его официально обвиняют — в антигосударственной деятельности, — это просто демагогия. Ведь что-то нужно было придумать. В 1953 году организовали переворот — испугались, что Берия станет преемником Сталина. Она хорошо знала своего мужа и его характер. Она уверена, что ему хватило бы ума не бороться за это место. Он был рациональным и практичным человеком, он знал, что после Сталина грузина во главе государства не поставят. Никто не мог представить себе такого исхода событий. Лаврентий Павлович, наверное, помог бы человеку, который претендовал на пост главы партии и государства. Таким человеком мог быть, например, Маленков…

В июне 1953 года ее, а также сына Серго внезапно арестовали и посадили в разные тюрьмы. И только семью Серго не тронули — жена с тремя детьми осталась дома. Жену Серго звали Марфа, а ее девичья фамилия Пешкова, потому что она приходилась внучкой Максиму Горькому. Сначала они думали, что произошел государственный переворот или что-то наподобие контрреволюции и к власти пришла антикоммунистическая клика. Каждый раз жену Берии вызывали на допрос, и следователь требовал, чтобы она давала показания против мужа. Он говорил, что народ возмущен действиями Лаврентия Павловича. Нина Теймуразовна категорически заявила, что никаких показаний — ни хороших, ни плохих — она давать не будет.

В тюрьме она просидела больше года. Какие ей предъявили обвинения? На полном серьезе ее изобличили в том, что из Нечерноземья она привезла ведро… краснозема. Но так как самолет был государственный, то получалось, что она использовала государственный транспорт для личных целей. Действительно, когда-то по ее просьбе на самолете привезли ведро красного грунта.

Нина Теймуразовна тогда работала в сельскохозяйственной академии и занималась исследованием почв.

Еще одно обвинение — в использовании наемного труда. В Тбилиси жил известный портной Саша. Он приехал к Нине Теймуразовне в Москву и сшил ей платье, за которое она заплатила. Наверное, это и называлось «наемным трудом».

Среди прочих обвинений она услышала и то, что будто из Кутаиси в Тбилиси ездила на лошадях с золотыми колокольчиками. На лошадях она когда-то ездила, но золотые колокольчики — это из области фантастики. Люди любят много выдумывать.

В камере ей жилось очень трудно. В карцере-одиночке нельзя было ни лежать, ни сидеть. Вот в таких условиях она и провела больше года.

Между тем по Москве поползли инспирированные кем-то слухи о том, что жена Берии от потрясения, вызванного разоблачением мужа, сошла с ума и находится в психбольнице. Об аресте и содержании в тюремной камере-одиночке знали считанные люди.

Однажды следователь заявил, что у них якобы есть данные о том, что 760 женщин назвали себя любовницами ее мужа. В исторической литературе приводится и другая цифра — 228. Кстати, о любовных похождениях Лаврентия Павловича сложены легенды. О том, как красивых девушек и молодых женщин хватали прямо на улице, а потом они бесследно исчезали. Что здесь правда, а что вымысел? Ведь увлечения прекрасным полом были преподнесены общественности в качестве одного из серьезнейших прегрешений Берии.

Снова обратимся к наиболее достоверному источнику — уже упоминавшейся здесь секретной стенограмме июльского (1953 г.) Пленума ЦК КПСС. Вот что сказал по этому поводу тогдашний секретарь ЦК КПСС Н. Н. Шаталин, поведав о результатах обыска в кабинете арестованного: «Наряду с документами мы обнаружили в больших количествах всевозможные, как уж их назвать, атрибуты, что ли, женского туалета… В описи значится: дамские спортивные костюмы, дамские кофточки, чулки дамские иностранных фирм — 11 пар, женские комбинации шелковые — 11 пар, дамские шелковые трико — 7 пар, отрезы на дамские платья — 5 отрезов, шелковые дамские косынки, носовые платки иностранных фирм и т. д. — целый список в 29 порядковых номеров. Нами обнаружены многочисленные письма от женщин интимно-пошлого содержания. (Ну а их, что, тоже писали по принуждению? А может, Лаврентий Павлович действительно нравился женщинам? — Н. 3.). Нами также обнаружено большое количество предметов мужчины-развратника».

Далее Шаталин зачитал показания Саркисова, на протяжении 18 лет работавшего в охране Берии, а последнее время ее возглавлявшего. Саркисов показал, что по указанию Берии он вел специальный список женщин, с которыми сожительствовал его шеф. После этих слов в стенограмме зафиксировано: «Смех в зале». Далее начальник охраны сделал существенную оговорку: впоследствии, мол, по предложению' Берии этот список он уничтожил. Однако один список Саркисов сохранил. В этом списке указаны фамилии, имена, адреса и номера телефонов более 25 таких женщин. Где этот список? На квартире охранника, в кармане его кителя.

Правда, тут получилась неувязка. Список, о котором говорил Саркисов, был обнаружен. Однако в нем значилось не 25, а 39 фамилий женщин. Кого-кого, а начальника охраны Берии в забывчивости упрекнуть трудно. И он, и его шеф обладали феноменальной памятью. Список был составлен после признания Саркисова?

Шаталин огласил и следующее показание охранника: год или полтора тому назад он совершенно точно узнал, что в результате связей с проститутками Берия подхватил сифилис. Лечил его якобы врач поликлиники МВД Ю. Б. Однако фамилию Саркисов снова запамятовал. Не странна ли такая повторяющаяся забывчивость?

Обратимся к комментарию Нины Теймуразовны касательно пикантных подробностей биографии ее супруга, обнародованных на пленуме и повторенных потом в закрытом письме ЦК, давших повод утвердиться широко распространенному мнению о Берии как о развратнике, аморальном, разложившемся типе. Кто-кто, а уж жена, надо полагать, прожившая с ним 30 лет, наверняка знает о дурных увлечениях мужа и, как никто другой, может пролить свет на обвинение, которое тянется за Берией вот уже 40 лет. Тем более что смакование интимной жизни расстрелянного первого заместителя Председателя Совета Министров СССР, члена Президиума ЦК КПСС, Маршала Советского Союза, Героя Социалистического Труда продолжается в средствах массовой информации и поныне. В одной из газет я прочел о некоей Д., которую в шестнадцатилетнем возрасте изнасиловал Берия, и она родила от него. Признанная его гражданской женой, эта Д. якобы четыре года пользовалась всеми благами, фактически была повелительницей Грузии. По ее рассказу, когда Берию арестовали, она пришла в суд и потребовала для него страшной кары. Суд как будто признал ее жертвой репрессий, назначил пожизненную пенсию и оставил ей с дочерью квартиру Берии на улице Горького в Москве, где она и живет по сей день. История душещипательная и вполне правдоподобная, если бы не одна деталь: Берия жил в отдельном особняке на улице Качалова. Не мог человек такого ранга, как он, занимать квартиру в обыкновенном жилом доме. Видно, фантазии некоторых особ ограничивались рамками квартиры, на отдельный дом воображения не хватало. Десятки подобных историй кочуют по страницам свободной прессы, которая продается в переходах московского метро.

Что здесь правда, а что вымысел? Безусловно, Лаврентий Павлович не был похож в этом плане на своего знаменитого предшественника — аскетичного Феликса Эдмундовича. Несомненно, повышенный интерес к прекрасному полу у хозяина Лубянки отрицать не следует. К тому же не надо сбрасывать со счетов и такое немаловажное обстоятельство, как происхождение Берии. Он ведь кавказцем был. С точки зрения какого-нибудь выходца из среднерусской равнины, поведение горца с горячей кровью и-южным темпераментом не вписывалось в рамки привычных представлений о возможностях мужчины. Впрочем, и среди равнинных жителей нередко попадаются любвеобильные особи. Прославленный романист Жорж Сименон признался как-то итальянцу Феллини, что у него было 10 тысяч любовниц, которые подпитывали его творческое воображение, без этого допинга он не написал бы столько. 10 тысяч! А тут всего несколько десятков… Если честно, то почти у каждого нормального мужчины — рядового — не меньше…

Еженедельник «Аргументы и факты» в номере 32 за 1993 год опубликовал результаты исследования, посвященного вопросам секса в США. Был опрошен 3321 американец мужского пола в возрасте от 20 до 30 лет. Опрос установил, что у американских мужчин в среднем было за всю жизнь по 7,3 партнерши. А 23 процента сказали, что спали с 20 и более женщинами.

Но это, так сказать, к слову. У нас на эту тему не принято распространяться, поскольку, как известно, в СССР секса не было.

Супруга Берии, знавшая его с этой стороны, наверное, лучше всех, не оставляет пищи для сомнений в искренности ее свидетельств. Муж день и ночь проводил на работе. Когда же он целый легион женщин успел превратить в своих любовниц, спрашивает Нина Теймуразовна. На ее взгляд, все было по-другому. Во время войны и после он руководил разведкой и контрразведкой. Так вот, эти женщины были работниками разведки, ее агентами и информаторами. И связь с ними поддерживал только Лаврентий. У него была феноменальная память. Все свои служебные связи, в том числе и с этими женщинами, он хранил в своей голове. Но когда этих сотрудниц начали спрашивать о связях со своим шефом, они, естественно, заявили, что были его любовницами. Не могли же они, в самом деле, назвать себя стукачками и агентами спецслужбы! На сей счет в органах было строгое правило — никто не имел права засвечивать свою связь с Лубянкой.

На склоне лет, итожа жизнь, супруга всесильного когда-то человека пришла к поразительно точному заключению, которое во многом помогает понять трагедию личности Берии. Человек должен думать только о своей Родине, считает Нина Теймуразовна. Никакой другой народ не оценит его труд. Перед ней пример Джугашвили, Орджоникидзе, Чхеидзе, Церетели, Ену-кидзе, Гегечкори, Берии и многих других. Они свято верили в то, что боролись за счастливое будущее всех народов Земли, ради какой-то общей благородной цели. Ну и что вышло из этого? Они ни в чем не пригодились ни своей Родине, ни своему народу. А другие народы отвергли их труды. Вышло, что все эти грузины умерли без Родины…

Неожиданная мысль, не правда ли? Хотя судьбу названных Ниной Теймуразовной грузин разделили сейчас многие известнейшие в советскую эпоху армяне и азербайджанцы, татары и башкиры, белорусы и украинцы. Рухнули памятники героям-интернационалистам, улицы получили новые (нет, старые!) имена, закрываются музеи. Действительно, труды людей, сгоревших в пламени борьбы за осуществление великой идеи, оказались ненужными никому — ни Центру, ни своей малой Родине…

Глава 3

ПУТЬ НАВЕРХ-1

Путь Берии к кремлевским высотам — типичный путь функционера из глубинки. Чтобы заметили в Москве, надо было прежде всего зарекомендовать себя пламенным интернационалистом, то есть интересы «старшего брата» ставить выше интересов своего народа. Берия поступал как сотни, тысячи других подобных ему не лишенных честолюбия молодых людей из провинции. Жажда власти притягивала их, как магнит. С приходом большевиков на Кавказ стало ясно каждому здравомыслящему человеку: самореализоваться можно только в одной-единственной — служебной — деятельности. Частная собственность отменена, всякая торговля, кроме государственной, запрещена, предпринимательство подпало под уголовный кодекс. Остается лишь одно — служебная карьера. И вот у каждой лестничной ступеньки сгрудились толпы мускулистых, поджарых людей, стремившихся забраться как можно выше. Само собой, без взаимного расталкивания тут не обойтись. Как и без хитроумных уловок, затейливых подсечек, неожиданных подножек, с помощью которых каждый норовил обойти соперника.

Вот почему не выдерживают серьезной критики попытки изобразить Берию недалеким, лишенным интеллекта субъектом. На пресловутом партийном пленуме, о котором уже упоминалось, бывшие соратники Берии утверждали, что он был невеждой, не прочитал ни одной книжки, не представлял, что такое марксизм, никогда не заглядывал в труды Ленина. Представления о Берии как о полуграмотном, крайне примитивном и чрезвычайно ограниченном самодуре живучи по сей день. Не будем выяснять, что их питает, это, по-моему, и так понятно. Попробуем разобраться, имеют ли они под собой основания.

Говорят, что коммунистическая пропаганда была лобовой, а потому и неэффективной. Полноте! Ничего не зная, например, о Берии, мы уже испытывали к нему антипатию, а то и ненависть, считая олицетворением зла, называя деспотом, тираном, палачом. Не был в свое время исключением и автор этой книги. Поэтому для меня потрясающим открытием стало то, что два полукруглых здания на площади Гагарина в Москве, увенчанные наверху статуями, построены по проекту… Берии. Сотни тысяч москвичей, ежедневно снующих мимо этих домов, уверен, поныне не подозревают, кто задумал, а затем воплотил их на ватмане. Лаврентий Павлович, оказывается, был весьма разносторонним человеком, довольно щедро одаренным от природы разными талантами. Он прекрасно рисовал и пел, очень любил музыку, слыл крупнейшим знатоком оперного искусства. Когда люди, близко знавшие Берию, рассказали мне, что у него была уникальная коллекция пластинок классической музыки, а грозного хозяина Лубянки видели плачущим, когда он слушал прелюдию Рахманинова, я воскликнул: а как же тогда быть с распространенной версией о нравственной пустоте его души? Невероятно!

Я побывал в селе под Сухуми, где он родился. Там еще недавно жили старики, которые помнят его подростком. В рассказах земляков он предстает способным, умным от природы пареньком. Никакой злости или неприязни — исключительно доброжелательное отношение сохранилось и у бывших его соседей по большому тбилисскому дому, где Берия жил до переезда в Москву, занимая крупные посты в Грузии. С трудом верится, но ведь это факт: будучи первым секретарем ЦК компартии Грузии, он в свободное время самолично установил во дворе дома турник, кольца, другие спортивные снаряды. Ну, ладно, этому еще можно не удивляться — каких иногда чудачеств не отмачивают знаменитости! Но чтобы каждое утро делать в построенном своими руками спортгородке зарядку с соседскими ребятишками — согласитесь, на такое способен далеко не каждый нынешний представитель власти, считающий себя чистокровным демократом.

Поистине таинственна объявленная мрачной душа этого человека. И никто еще не пытался заглянуть в ее потаенные закутки. Одно несомненно, и в этом я убедился в ходе своих архивных изысканий: если Берия дьявол, то дьявол с человеческим сердцем.

Свой среди чужих, чужой среди своих?

Представляете мое состояние, когда мне удалось отыскать совершенно иное, отличное от официального, толкование знаменитой бериевской амнистии 1953 года? Ни за что не догадаетесь, кому оно принадлежит! Клименту Ефремовичу Ворошилову, который не жалел самых черных, самых оскорбительных эпитетов в адрес недавнего соратника. «Негодяй», «мерзавец», «подлый авантюрист» — вот словесные перлы, которыми изобилует речь Председателя Президиума Верховного Совета СССР. Но и Ворошилов вынужден был признать, что амнистия — благородное, гуманное дело. Оценка неслыханная, ведь все осуждали Берию именно за то, что наводнил страну выпущенными из тюрем уголовниками. Эта версия имеет хождение и в наши дни — вспомним хотя бы перестроечный кинофильм «Холодное лето 1953-го».

Надо ли удивляться, что вырвавшиеся нечаянно слова Ворошилова на пленуме сорок лет общественности были неизвестны. Их тщательно скрывали от огласки. И было за что. Отметив в унисон другим выступающим — да, в акте амнистии много такого, что может быть названо от «лукавого», Ворошилов тем не менее назвал его до известной степени полезным. Эта оценка дана на основании личного ознакомлений Климента Ефремовича с судебной практикой и ее результатами. Он убедился, что в этой области дела обстоят, прямо нужно сказать, неважно. Суды работали много и, как признавал Ворошилов, применяя законы, в особенности указы от 4 июня 1947 года об охране общественной и личной собственности, выносили не в меру жестокие приговоры часто за пустяковые преступления и даже простые проступки большому количеству людей.

Амнистия в основном и относилась именно к этой категории правонарушителей, подчеркнул глава государства. Он вынужден был признать, что об уголовниках-рецидивистах говорят излишне много. Выпущены-то были не они, а те, кто сидел за «колоски». Ворошилов отверг также как беспочвенные разговоры и особенно анонимные письма в ЦК и Верховный Совет об участившихся случаях убийств, насилий и других преступлений, якобы в связи с амнистией. Запросы на места, откуда поступали тревожные сообщения, свидетельствовали: ничего подобного тому, о чем сообщалось, не было.

Только сейчас стало известно, сколько людей было выпущено из тюрем по предложенному Берией Указу Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года. Амнистированию подлежали 1 миллион 181 тысяча 264 человека — из 2 миллионов 526 тысяч 402 лиц, находившихся в местах отбытия наказания. Домой возвращались те, кто не представлял особой опасности для населения: осужденные на срок до 5 лет, осужденные независимо от срока наказания за должностные, хозяйственные и некоторые воинские преступления, женщины, имеющие детей до 10 лет, беременные женщины, несовершеннолетние, пожилые мужчины и женщины, а также больные.

Из выступлений на пленуме следовало, что именно эти категории амнистированных дестабилизировали обстановку в стране, и это было частью дьявольского плана Берии по захвату власти. Мол, с целью наведения порядка он готовился всю полноту власти передать возглавляемым им органам внутренних дел, а сам намеревался объявить себя диктатором.

Как уже много раз бывало, зернышки правды, однако, утонули в потоке обвинений даже в выступлении Ворошилова. Климент Ефремович, как будто спохватившись, тут же сменил пластинку и дальше уже говорил, как и другие, о чудовищных мерзостях Берии. Не забыл поблагодарить товарищей, которые сидели здесь же, в зале, что они его разоблачили. Сам же’ Ворошилов, оказывается, узнал об этом последним, что вызвало смех в зале. Узнаете хитрющего кремлевского лиса? Вот так же он будет вилять в этом зале через четыре года, на июньском (1957 г.) Пленуме ЦК КПСС, будет каяться, что поддержал антихрущевскую группу и в оправдание произнесет свои знаменитые, облетевшие страну, слова: «Бес попутал».

Пленум установил, что начало преступной деятельности Берии и тайной связи с иностранными разведками относилось еще ко времени гражданской войны, когда в 1919 году он, находясь в Баку, совершил предательство, поступив на секретно-агентурную должность в разведку контрреволюционного мусаватистского правительства в Азербайджане, действовавшего под контролем английских разведывательных служб. В докладе Маленкова упоминалось, что об этом говорилось еще на пленуме ЦК в 1938 году, но Берия, получив такое страшное обвинение, тем не менее не счел нужным найти подтверждение хотя бы у одного из бакинских работников, которые все тогда были живы, для того, чтобы смыть с себя это пятно. Микоян тоже заявил: Берия на эту тему с ним никогда не заговаривал, а ведь, как мы помним, он был весьма щепетилен в отношении своей собственной личности в таких вопросах. Кто-кто, а Берия никогда не упустил бы возможности опровергнуть любой упрек в свой адрес. Раз этого не сделал — значит, чувствовал свою вину.

Далее Микоян рассказал следующее. С Берией он впервые встретился в 1920 году в Баку после установления советской власти. Берия был подобран Бакинским комитетом партии для посылки в Грузию в качестве курьера по доставке секретного письма. До этой встречи Микоян его не знал. Маленков спросил Микояна, были ли еще какие-либо большевистские организации, которые могли использовать Берию для выполнения секретных поручений, в том числе для засылки к мусаватистам с целью добычи нужных сведений. Ответ Микояна дает историкам большой простор для архивных изысканий. Анастас Иванович честно признался, что верхушку руководящих работников посылал лично он сам, а остальных — другие. Мог посылать, например, Касьян Тер-Каспарян, а мог и Виктор Нанейшвили. Впрочем, не только они.

Но ведь не нами подмечено: каждый слышит то, что хочет услышать. Точку над «и» поставил Хрущев, заявив: был или не был Берия послан партийной организацией, это не увеличивает доверия, когда он раскрыт в наших глазах. Тут и Анастас Иванович, вспомнивший, что его и Орджоникидзе, и Сталин расспрашивали, а вот Берия ни разу не поднимал эту тему — интересно, почему? — усомнился: действительно, не была ли работа Берии в контрразведке ширмой для выполнения поручений? Не только от большевиков, а от других хозяев? А может, от нескольких одновременно?

С твердостью ответить на этот вопрос не может сегодня ни один историк. Никому пока не дано сказать ни утвердительно, ни отрицательно. «Ранний Берия» — это до сих пор мало исследованная тема. И чем больше углубляешься в архивные источники, по наивности полагая, что приближаешься к истине, тем, как выясняется, сильнее от нее отдаляешься.

Считалось, что о связях Берии с мусаватистской разведкой вопрос впервые был поднят на пленуме ЦК в 1938 году, на котором после снятия Ежова и назначения вместо него Берии вслух заговорили о перегибах в репрессиях. По воспоминаниям Н. С. Хрущева, это был очень самокритичный пленум: «Выступали тогда все, и каждый выступающий должен был кого-то критиковать».

Берию осмелился критиковать Г. Каминский, тогдашний нарком здравоохранения. Он выступил и сказал: «Все выступают и все говорят, что знают о других. Я тоже хотел бы сказать, чтобы в партии было известно. Когда я работал в Баку (он работал секретарем Бакинского горкома' партии в первые годы советской власти, еще при жизни Ленина. — Н. 3.), то ходили упорные слухи, что Берия во время оккупации Баку английскими войсками, когда было создано мусаватистское правительство, работал в органах разведки мусаватистов, а мусаватистская контрразведка работала под руководством английской контрразведки. Таким образом, говорили, Берия в то время являлся агентом английской разведки через мусаватистскую контрразведку».

Хрущев свидетельствует: никто не выступил с опровержением или с разъяснением. От Берии тоже не поступило никакой справки. Каминский через некоторое время был арестован и исчез бесследно. По Хрущеву выходит, что разоблачение Берии стоило наркому здравоохранения жизни.

Однако здесь возникает несколько вопросов. Почему столь серьезному обвинению в адрес Берии, новичка в кремлевском ареопаге, не был дан ход? Почему не создали комиссию для расследований? Не потребовали объяснений от подозреваемого? Каминский был в Баку секретарем горкома — не являлось ли это заявление отголоском каких-то служебных трений в годы совместной работы? И еще. В исторической литературе арест и уничтожение Каминского связываются с медицинским заключением о смерти Орджоникидзе, которое подписал нарком и группа кремлевских профессоров. Они якобы знали подлинную причину смерти Серго. Действительно, могли Берия единолично принять решение о физическом уничтожении наркома да еще после того, как он выступил с таким заявлением? Видно, кому-то выгодно было взваливать все беззакония на одного человека. Вон и Катынское дело повесили на Берию. Теперь-то мы знаем, кто принимал решение о расстреле 20 тысяч польских офицеров и, кажется, другими глазами начали смотреть на Берию.

Версия о том, что Берия — давнишний агент империалистических разведок, и раньше не очень пользовалась доверием у населения, не говоря уже об историках. Член Политбюро ЦК КПСС, первый заместитель Председателя Совета Министров СССР, Маршал Советского Союза — и вдруг самый заурядный шпион? А почему же тогда он не затягивал создание атомной бомбы — ведь это было бы на руку империалистам, не выдал другие наши оборонные тайны Западу? Не вел курс на поражение СССР в Великой Отечественной войне, будучи заместителем председателя ГКО, то есть самого Сталина? Более удобного момента, кажется, для этого не придумаешь — немцы стояли у стен Москвы. Что мешало ему открыть ворота столицы ударной силе международного империализма — войскам гитлеровского вермахта?

Впрочем, на следствии ему предъявили обвинение в попытке сблизиться с Гитлером. В приговоре суда от 23 декабря 1953 года в числе других преступлений было записано, что в 1941 году Берия пытался установить связь с фюрером, предлагал ему уступить ряд территорий СССР, в 1943 году пытался открыть врагу Главный Кавказский хребет, чтобы немцы оккупировали Закавказье. Объяснения подсудимого о том, что действительно осенью 1941 года по заданию Сталина, вспомнившего обстоятельства Брестского мира, он пытался через другие страны прозондировать, на каких бы условиях Гитлер мог прекратить дальнейшее наступление, приняты во внимание не были.

Нелепость обвинений в шпионаже очевидна. С кем, как и когда осуществлял свои преступные связи обвиняемый до и после войны — а это главный вопрос, — из разосланных в партийные организации материалов по делу Берии видно не было. Стенограмма пленума ЦК по этому вопросу тоже убеждает в отсутствии фактической стороны обвинения. Все больше историков и даже потомков политических деятелей той эпохи вынуждены констатировать: увы, Берию зачислили в агенты «под горячую руку». Такой точки зрений придерживается, в частности, доктор исторических наук Серго Микоян. Победившая летом 1953 года во внутрикремлевской борьбе за власть группа поступила с побежденным точно так же, как это делалось и во время судебных процессов 1936–1938 годов, когда низвергнутые с пьедесталов объявлялись наймитами буржуазных разведок. Помните яростные дискуссии в прессе в горбачевские времена о том, был ли Сталин осведомителем царской охранки? Не звенья ли это одной цепи, не следствие ли одномерности нашего мышления?

Вы уже вздохнули с облегчением? Погодите, дело вовсе не прояснилось, как следовало ожидать. Похоже, еще больше запуталось!

Едва только я хотел перейти к другим загадкам биографии молодого Берии, как неожиданно всплыло, что впервые обвинение в связях с мусаватистской разведкой ему было предъявлено не в 1938 году на пленуме ЦК, а значительно раньше — в 1926-м. Сведения об этом содержатся в небольшой публикации Н. Кванталиани, сына репрессированного начальника Берии, бывшего сначала председателем ЧК, а затем ГПУ Грузии, члена партии с 1906 года, достаточно известного самому Сталину. Берия будто бы представил тогда документы и свидетелей, которые подтвердили, что он выполнял партийное поручение. Однако, пишет Кванталиани, не все поверили этим утверждениям. Некоторые считали, что представленные документы — липа. Тем не менее обвинение с подозреваемого сняли. По мнению Н. Кванталиани, основанном на рассказах его отца, исходили из того, что Берии тогда было 19–20 лет — возраст, в котором говорить о сложившемся мировоззрении весьма затруднительно. Если и были какие-то контакты с мусаватистской разведкой, то вовсе не в силу идейных убеждений. Время было тревожное, смутное, советская власть далеко — в России.

И тем не менее итогами разбирательства были удовлетворены далеко не все. Вопрос якобы доложили самому Дзержинскому. Однако через несколько дней — 20 июня 1926 года — Феликс Эдмундович скончался. Берии ошеломляюще повезло — дело закрыли. Впрочем, Н. Кванталиани не особенно настаивает на своей версии — даже если Берия и имел компрометирующие его связи, то он был мелкой сошкой, а его интересы в большой политике ограничивались скорее всего попытками предугадать, кто победит.

Но и этот случай предъявления столь серьезного обвинения, оказывается, тоже не был первым! Другой сын другого репрессированного отца, секретаря МЧК в 1918–1921 годах и начальника административной части ГПУ — ОГПУ в 1922–1924 годах Я. Берзина, описал потрясающий факт: в декабре 1921 года Дзержинский вызвал его и вручил ордер на арест Берии. При этом Феликс Эдмундович сказал, что Кедров написал докладную, в которой есть факты о провокаторской деятельности Берии — ответственного работника Азербайджанской ЧК.

Отец рассказывал Берзину, что для задержания и ареста Берии был назначен наряд из четырех чекистов. Ни старший по наряду, ни трое бойцов не знали, кого им предстояло арестовать.

Однако за несколько часов до прихода ночного поезда из Баку Дзержинский вновь вызвал Берзина и сказал, что арест отменяется, попросил сдать ордер и уничтожил его. «Что случилось?» — спросил Я. Берзин. «Позвонил Сталин и, сославшись на поручительство Микояна, попросил не принимать строгих мер к Берии», — ответил Дзержинский. Берия в ту ночь не прибыл в Москву. Докладная Кедрова осталась у Дзержинского, в аппарате ЧК она не была зарегистрирована, и дальнейшая ее судьба неизвестна.

Сегодня многие исследователи сходятся во мнении, что Сталин познакомился с Берией лишь в 1924 году. Получается, что ходатаем за него выступал Микоян, знавший его с 1919 года? А как же тогда понимать выступление Анастаса Ивановича на пленуме ЦК, рассматривавшего дело Берии?

Загадка? И да, и нет.

Глава 4

ПУТЬ НАВЕРХ-2

Хранящиеся в личном деле Берии документы свидетельствуют о том, что Микоян был далеко не единственным покровителем рвавшегося к власти честолюбивого горца. К моменту суда над Берией не было в живых многих, кто способствовал его стремительному продвижению по ступеням служебной лестницы — довольно крутой и опасной. Интересно, как отнеслись бы эти люди к документам, подписанным ими, если бы их, скажем, огласили на упомянутом пленуме?

Что сказал бы в свое оправдание Р. Ахундов — секретарь ЦК КП(б) Азербайджана, ученый и публицист, государственный деятель, подписавший в 1923 году вот этот документ: «Удостоверение дано сие ответственному партийному работнику тов. Л. П. Берии в том, что он обладает выдающимися способностями, проявленными в разных аппаратах государственного механизма… Работая управделами ЦК Азербайджанской компартии, чрезвычайным уполномоченным регистрода Кавказского фронта при реввоенсовете 11-й армии и ответственным секретарем Чрезвычайной комиссии по экспроприации буржуазии и улучшению быта рабочих, он с присущей ему энергией, настойчивостью выполнял все задания, возложенные партией, дав блестящие результаты своей разносторонней деятельности, что следует отметить как лучшего, ценного, неутомимого работника, столь необходимого в настоящий момент в советском строительстве…»? Увы, мы никогда уже не узнаем, за что молодой партийный работник Лаврентий Берия удостоен столь непривычной для его ранга оценки — как человек, обладающий «выдающимися способностями». ^Подписавший эту необычную характеристику Ахундов, виднейший партийный деятель, один из первых переводчиков трудов Маркса, Энгельса и Ленина на азербайджанский язык, был репрессирован в 1938 году. Неужели такой кристально честный человек, как он, был способен на обман и фальсификацию?

Неужели признал бы ошибкой свой приказ за № 45, изданный в 1923 году, Иосиф Уншлихт — виднейший советский государственный и военный деятель, входивший в октябрьские дни 1917 года в состав Петроградского военно-революционного комитета, три года бывший заместителем председателя ВЧК Дзержинского, пять лет — заместителем председателя Реввоенсовета и наркомвоенмора СССР Ворошилова, с 1935 года до ареста в 1938-м занимавший высокую должность секретаря ВЦИК? Вот он, этот приказ, аккуратно подшитый в личное дело Берии: «За энергичное и умелое проведение ликвидации Закавказской организации партии социал-революционе-ров начальник секретно-оперативной части Бакинского губотдела тов. Берия и начальник секретного отдела тов. Иоссем награждаются оружием — револьвером системы «Браунинг» с надписями, о чем занести в их послужные списки…»

Бил ли бы себя в грудь, каялся ли бы в издании постановления о награждении Берии золотыми часами с монограммой председатель Совнаркома Азербайджана Гасанфар Мусабегов, отмечая заслуги начальника секретно-оперативного отделения республиканской ЧК в умелом руководстве блестяще выполненной в государственном масштабе операции по разгрому врагов советской власти?

Никго сегодня не знает, как повели бы себя эти известнейшие в прошлом люди, что говорили бы они в защиту или в осуждение человека, возвышению которого сознательно или косвенно способствовали. Смущает, конечно, одна деталь: все трое погибли в одном, 1938-м году. Именно тогда их выдвиженец перебрался в Москву и стал сначала заместителем Ежова, а спустя три месяца пересел в его кресло. Была ли прямая связь между трагической кончиной тех, кто служил «буксирами» и «буксирчиками» в его карьере, и стремительным взлетом «буксируемого»? Мистика какая-то: вместо благодарности — месть за поддержку? За отличные рекомендации и характеристики?

Истины ради следует отметить, что бытует и такая точка зрения. Правда, историки относятся к ней довольно сдержанно, поскольку выдвинули ее и разделяют в основном родственники пострадавших, а тут возможен и некоторый перехлест, вполне объяснимый и по-человечески вполне понятный. Но эмоции эмоциями, а история опирается лишь на хорошо проверенные, достоверные факты.

Люди, подметившие странную бериевскую черту, которая проявлялась в болезненном стремлении преследовать и уничтожать всех, кто когда-либо его поддерживал и двигал вверх, кроме примеров из тридцатых годов, обнаруживают еще более ранние случаи аналогичного характера. Самый громкий из них — загадочная гибель А. Ф. Мясникова, по поводу которой было много слухов и пересудов. Действительно, в личном деле Берии есть характеристика, подписанная в 1924 году Мясниковым, тогдашним первым секретарем Закавказского крайкома партии. «Берия — интеллигент… Заявил себя в Баку как способный чекист на посту заместителя председателя ЧК Азербайджана и начальника секретно-оперативной части. Ныне начсот (начальник секретно-оперативной части. 7 Н. 3.) Грузинской ЧК». Ангельская характеристика дьяволу, негодуют в начале девяностых годов, спустя семьдесят лет после происшедшего.

Остановлюсь подробнее на этой истории еще и потому, что Александр Федорович Мясников (Мясни-кян) хорошо известен и в Беларуси: участвовал в установлении советской власти в Минске, в августе 1917 года основал ныне выходящую газету «Звязда».

Согласно правительственному сообщению, 22 марта 1925 года вблизи Дидубийского ипподрома вследствие аварии аэроплана «Юнкере-13» трагически погибли заместитель Председателя Совнаркома ЗСФСР, член Президиума ЦИК СССР, член РВС СССР Александр Федорович Мясников, председатель Закавказской Ч К Соломон Григорьевич Могилевский и заместитель наркома РКИ в ЗСФСР Георгий Александрович Атарбеков. Вместе с ними погибли два летчика — Шпиль и Сагарадзе.

А. Антонов-Овсеенко, сын знаменитого-революционера, репрессированного в сталинские времена, приводит подробности аварии, описанной в акте технической комиссии. В 11 часов 50 минут самолет поднялся в воздух. В 12 часов 05 минут дежурный центральной телефонной станции передал: «В воздухе «Юнкере». Самолет горит». Через пять минут самолет сел на землю.

К месту аварии на грузовике направились военные летчики. Свидетели показали: на высоте 20 метров из самолета выпали один за другим два пассажира. Перед самой землей из кабины вывалился пилот. При ударе о землю взорвались баки с горючим. Под обломками обнаружили обгоревшие трупы Мясникова и второго пилота Сагарадзе.

Технический осмотр показал, что мотор и системы управления вполне исправны. Причина пожара не установлена.

Отталкиваясь от этого первого сообщения, опубликованного через день после аварии в республиканской газете «Заря Востока», А. Антонов-Овсеенко высказывает догадку о том, что Александр Мясников якобы располагал сведениями, политически компрометирующими Сталина, и потому набиравший силу генсек начал опасаться нежелательного свидетеля. По версии А. Антонова-Овсеенко, Мясников был обречен, и кто бы с ним ни поднялся в мартовское утро в воздух, должен был погибнуть. Берия узнал о живой угрозе для генсека и оказал ему первую, не стоящую больших усилий услугу.

На чем основано это предположение? А. Антонов-Овсеенко пишет: несколько старых партийцев, товарищей Мясникова по дореволюционному подполью, знали о некоей жгучей сталинской тайне, в которую был посвящен Мясников. Но фамилий свидетелей не называет. Кто они, эти люди? Неизвестно. Столь же глухо и неопределенно, одной фразой, старый чекист Сурен Газарян вспоминал после XX съезда партии: когда-нибудь история прольет свет на это дело и выявит роль Берии. Снова никаких прямых улик. Вряд ли в качестве доказательства можно принять и такой аргумент: после гибели Мясникова агенты ГПУ еще долгое время не спускали глаз с его товарищей и родных. Равно как и постоянное дежурство у подъезда дома, где жила его больная жена. Подобный интерес мог быть вызван как раз обстоятельствами сохранения безопасности этих лиц — время-то в Закавказье было неспокойное, нападения на советских и партийных активистов не являлись тогда редкостью. Не случайно ведь Троцкий, отдыхавший в Сухуми в ту пору, когда случилось несчастье, прибыл в Тбилиси и заявил публично: «Надо еще спросить о причине гибели трех товарищей у грузинских меньшевиков».

Пожалуй, единственный заслуживающий внимания аргумент в пользу версии А. Антонова-Овсеенко — это ссылка на вдову пилота Иосифа Шпиля. Но насколько он убедителен, судите сами. Впоследствии жена летчика вспоминала, что муж, предчувствуя недоброе, просил начальство заменить его кем-нибудь. Такое могло быть, подтвердили мне сведущие в авиации люди. Случаи, когда летчик как бы предчувствует недоброе и в полете оно обязательно происходит, нередки. Но правомерно задать и такой вопрос: а если причина аварии вовсе не в преднамеренном злом умысле, а в элементарном отказе техники? Неужели летчик способен нутром ощутить именно замышляемую диверсию, а не сам факт катастрофы?

Только недавно стало известно, что создавалась авторитетнейшая экспертная комиссия по выяснению обстоятельств авиакатастрофы. Комиссия, возглавляемая командующим Краснознаменной Кавказской армией Августом Корком, подтвердила выводы первой — несчастный случай. Но и это не все. Поскольку случай был не из рядовых, и погибли не простые, а довольно известные пассажиры, да и происшествие получило международную огласку, самолет-то ведь был немецкий, создавалась и третья комиссия. В ее работе участвовали виднейшие авиаинженеры. Тот же результат: пилоты действовали правомерно, немецкая фирма — надежна, причина — несчастный случай.

Как бы там ни было, но заключения трех комиссий не опровергнуты до сих пор. Да и по прошествии стольких лет вряд ли кто сейчас будет требовать этого. СССР нет, а его былые герои, похоже, никого не интересуют.

Единственное, в чем можно согласиться с авторами, придерживающимися мнения о маниакальной мести Берии всем его бывшим «буксирам» и малым «буксирчикам», так это в том, что молодого честолюбивого горца действительно «вели», проталкивали наверх безупречные большевистские деятели того времени. К списку имен, уже известных читателям, добавлю и Кирова. «Тов. Берия хороший и энергичный чекист, проявил себя на чекистской работе с хорошей стороны», — такую характеристику дал ему Сергей Миронович.

Ну вот и Киров, удовлетворенно хмыкнет кто-либо из читателей, найдя в этом имени подтверждение версии сыновей репрессированных. Киров-то ведь был убит, и, как писали в конце восьмидесятых годов некоторые публицисты из демократического лагеря, к выстрелу в Смольном несомненно-приложил руку Лаврентий Павлович — стараясь угодить Сталину, избавить его от соперника с нарастающей популярностью. При этом глухо намекали и на личную неприязнь Берии к Кирову.

Действительно, в мае 1922 года в их отношениях возникли некоторые шероховатости. Киров, возглавлявший тогда ЦК Компартии Азербайджана, издал в июне строгую директиву в адрес органов ЧК республики и лично Берии о недопустимости вести агентурную слежку за партийными работниками, вмешиваться во внутреннюю жизнь парторганизаций. Более того, оба обменялись довольно колкими письмами по этому поводу. Правда, Берия отрицал свою вину, и Киров, похоже, поверил ему. Но Лаврентий Павлович, считают некоторые, той «переписки» не забыл.

Однако комиссия Александра Яковлева документального подтверждения версии о причастности Берии к убийству Кирова не нашла. Историки все более склонны признать версию, выдвинутую петербургскими исследователями: в Кирова стрелял отчаявшийся одиночка, восставший против абсолютизма партийной власти, уволенный с партийной работы партийной же инстанцией, нигде не нашедший понимания и поддержки: ни в Смольном, ни в ЦК, ни у самого Сталина, к которому безуспешно обращался за помощью. Найдены скрывавшиеся долгие годы во мраке неизвестности дневники Николаева, убийцы Кирова, и они вполне проливают свет на подлинные причины рокового выстрела в Смольном.

На мой взгляд, есть две главные причины объяснения того, почему Берию постоянно проталкивали наверх. Во-первых, это среда. Ни в одной стране, кроме нашей, не ценится так высоко рекомендация высшего начальника. А зародилась эта традиция в подполье. Стиль и методы деятельности партии долгое время несли отпечаток, наложенный условиями нелегальной работы. Отсюда вполне понятная подозрительность и недоверие ко всякому новому в партийной среде человеку, особенно после того, как партия пришла к власти — в карьеристских целях к ней примазывалось немало случайных людей. На первый план в кадровой работе выступало поручительство какого-нибудь авторитета. Для вступления в партию требовались рекомендации трех человек, лично знавших кандидата и несших за него ответственность. Чем выше ранг у поручителя, тем надежнее, тем больше шансов для продвижения. Так что никакого исключения Берия не представлял. Он жил по законам того круга, в котором вращался.

Во-вторых, нельзя, конечно, недооценивать и личностных качеств нашего, скажем так, антигероя. Как всякий восточный человек, он в полной мере обладал тончайшим искусством лести, умением оставить о себе самое благоприятное впечатление, мастерством ненавязчиво приблизиться к тем, кто обладал силой и властью. Берия льнул ко всем, кто мог влиять на судьбы других. Достоверно известно, например, что его сына, родившегося в 1925 году, сначала нарекли Отаром. Но стоило Орджоникидзе через год переехать в Москву, как Берия срочно «перекрестил» сына в Серго.

Лаврентий Павлович, несомненно, умел играть на свойствах характера и других сильных мира своего. Возвращаясь к версии о покровительстве со стороны Орджоникидзе, можно сослаться на мнение историка Дмитрия Волкогонова, который считает, что в начале карьеры Берия использовал знакомство своей жены Нины Гегечкори (как и ее дяди — революционера) с Орджоникидзе. Возможно, допускает этот исследователь, Берии такое знакомство помогло. Но тот очень скоро «раскусил» авантюриста и крайне неприязненно и настороженно относился к выдвижению Берии. «Раскусил» в смысле понял, что конкурент может обскакать? Не ясно…

Безусловно, Берия в этом плане был далеко не оригинален. Стоило в семье Сталина появиться дочери по имени Светлана, как молодожены Молотовы тут же нарекли свою чадунюшку точно таким же именем. Я уже не говорю об униформе, которую кремлевские жильцы копировали с главного кремлевского хозяина, о режиме дня, который все большие и малые начальники от Бреста до Камчатки подстраивали под одного единственного человека.

Выдерживают ли критику обвинения Берии в интригантстве сегодня, когда стало известно, что каждый лидер, приходивший к власти после Ленина, добивался этого исключительно путем заговоров и отчаянной борьбы с использованием далеко не парламентских методов? Хитроумную сеть закулисных интриг против своих бывших единомышленников по антибериевскому блоку плел Хрущев, прежде чем свалил такие мощные фигуры, как Молотов, Булганин, Ворошилов, Каганович, Маленков. Вспомним, как освобождались в свою очередь от Хрущева, как рвались к власти Брежнев, Черненко, Андропов, как расчищал себе дорогу Горбачев, устраняя с дороги таких потенциальных соперников, как Гришин и Романов.

И только ли в Кремле такое происходило? Вспомним историю восхождения к вершинам власти лидеров многих европейских и заокеанских держав. Подлости, коварству, лицемерию, предательству на пути к вожделенной цели нет числа!

Послужной список Берии как чекиста, предшествовавший выдвижению на партийную работу, абсолютно чист! Его венчал приказ председателя ОГПУ В. Менжинского, изданный в 1931 году по случаю десятилетия Грузинской ЧК. «Коллегия ОГПУ, — говорится в приказе, — с особым удовлетворением отмечает, что вся… огромная напряженная работа в основном проделана своими национальными кадрами, выращенными, воспитанными и закаленными в огне боевой работы под бессменным руководством тов. Берии, сумевшего с исключительным чутьем всегда отчетливо ориентироваться и в сложнейшей обстановке, политически правильно разрешая поставленные задачи, и в то же время личным примером заражать сотрудников, передавая им свой организационный опыт и оперативные навыки, воспитывая их в безоговорочной преданности Коммунистической партии и ее Центральному Комитету».

Эта блестящая характеристика, данная ближайшим сподвижником и преемником железного Феликса, была своеобразным пропуском в партийный аппарат, мандатом на высокие партийные должности, ярлыком на княжение в Грузии и Закавказье. Москва устами главы тайной полиции провозгласила: доверия достоин!

И уже спустя восемь месяцев Берия становится первым секретарем ЦК КП(б) Грузии, вторым секретарем Закавказского крайкома. Менее чем через год он возглавил всю Закавказскую партийную организацию.

Молодой Берия мало известен не только массовому читателю, но и историкам. Кроме отдельных обвинений в сотрудничестве с мусаватистами и через них с английской разведкой, мы практически ничего о раннем периоде его жизни не знаем. В какой семье он родился, где учился, чем занимался в юности? Что формировало его характер?

Глава 5

ЮНОСТЬ

В личном деле Берии хранится автобиография, написанная им самим. Четыре страницы убористого текста. Внизу — подпись и дата: 1923 год, 27/Х. Документ интереснейший во всех отношениях. Хотя бы потому, что составлял его 24-летний молодой человек, вряд ли подозревавший тогда о том, что судьба вознесет его на самый верх кремлевского ареопага, и потому мало заботившийся об особом интересе будущих исследователей к его личности. Молодой Берия, надо полагать, пишет обо всем без утайки, без замалчивания некоторых спорных моментов своей короткой, но уже довольно бурной жизни.

Воспроизведем же этот мало известный даже профессиональным историкам документ, если он хоть в какой-то мере поможет нарушить заговор зловещего молчания вокруг этого объявленного дьяволом человека, если устранит вакуум информационной пустоты, образовавшийся в официальной историографии и не преодоленный даже в годы горбачевской гласности, если поможет взглянуть непредвзято на то, что тщательно скрывалось в течение многих десятилетий. Что может быть приятнее для скромного исследователя, ставящего превыше всего торжество исторической истины?

Итак, какие ведьмовские соки вскормили и вспоили его пресловутый демонизм?

Обращаемся к самому раннему детству. Подобно миллионам своих дерзких сверстников, отученных от старомодной формулы: «Рожден тогда-то и там-то», 24-лет-ний Берия использует новую, отражавшую массовое сознание молодого советского поколения: «Родился я 17 марта 1899 года в селе Мерхеули (в 15 верстах от города Сухума) в бедной крестьянской семье». Обратили внимание? «Родился я…» Горделивое местоимение не на первом, ныне привычном, месте, а на втором, что при внимательном прочтении говорит о многом.

Ввиду того, что плата за обучение была в тягость родителям, продолжает составитель автобиографии, будучи еще учеником Сухумского городского училища, он готовил учеников младших классов, помогая таким образом семье, и это продолжалось с перерывами до 1915 года. В том году шестнадцатилетний юноша — один! — покидает родительский кров и переезжает в Баку, где начинает свою самостоятельную жизнь. В Баку Лаврентий поступает в техническое училище, и вскоре к нему приезжают мать, глухонемая сестра и пятилетняя племянница. Отныне заботы об их содержании полностью ложатся на его плечи, он — единственный их кормилец.

Об образовании. В Сухуми окончил высшее начальное училище, в которое поступил восьмилетним мальчиком. В Бакинском среднем механико-строительном техническом училище обучался четыре года. В 1919 году окончил его, а в 1920-м, когда училище преобразовали в политехнический институт, поступил на первый курс. Занятия в институте продолжались с перебоями до 1922 года, когда Заккрайком перевел его из Баку в Тифлис. Учение пришлось прекратить. К тому времени он числился студентом третьего курса.

Началом своей партийной работы Берия назвал в автобиографии 1915 год. Правда, это были зачаточные формы, признается он. В октябре 1915 года ими — группой учащихся Бакинского технического училища — был организован, нелегальный марксистский кружок, куда входили и учащиеся других учебных заведений. Кружок просуществовал до февраля 1917 года. В этом кружке Лаврентий состоял казначеем. Читали рефераты, разбирали книги, получаемые из рабочих организаций. В марте 1917 года совместно с В. Егоровым, Пуховичем, Аванесовым и еще одним товарищем Берия организовал ячейку РСДРП(б), где являлся членом ее бюро.

Во время летних каникул 1916 года служил в качестве практиканта в главной конторе Нобеля в Балаханах — зарабатывал на пропитание себе и семье.

«В ходе дальнейших событий, начиная с 1917 года, в Закавказье я вовлекаюсь в общее русло партийносоветской работы, — продолжает Берия, — которая перебрасывает меня с места на место, из условий легального существования партии (в 1918 г. в г. Баку) в нелегальные (19 и 20 гг.) и прерывается выездом моим в Грузию». В июне 1917 года в качестве техника-практиканта поступил в гидротехническую организацию армии Румынского фронта и выехал с последней в Одессу, а оттуда в Румынию, где работал в лесном отряде села Негуляшты.

Вокруг времени вступления Берии в партию ходило немало кривотолков. Впрочем, только ли его одного? Вспомним Щорса, других участников революции и гражданской войны. Кто сегодня с полной определенностью скажет, как проходил тогда прием в партию? В нее принимали или люди сами определяли свое членство? В дореволюционные годы, как мы знаем, процедура приема была совершенно иная, чем, скажем, в пятидесятые или шестидесятые годы. Если бы вопрос ставился столь сурово, как к Берии, думаю, что ни один деятель из высших партийных эшелонов не смог бы подтвердить свой партийный стаж необходимыми документами. Собственно, о каких документах могла идти речь, если партия действовала в условиях глубочайшей конспирации?

Тем не менее Берии инкриминировали и это. Очень выгодно было провести водораздел между ним и партией. В многочисленных публикациях о злодеяниях Берии подчеркивалось: у него ничего общего не было с партией. Именно такие, как он, дискредитировали ее.

Стремлением отделить его от партии, попытками доказать, что он вовсе и не вступал в нее, проникнуты протоколы допросов арестованного Берии в июне 1953 года. Вот только одна выдержка.

«ВОПРОС. Как могло случиться, что вы, будучи членом партии с марта 1917 года, в июне этого года добровольно вступили практикантом в гидротехническую организацию и выехали в Одессу? Было ли это поступление согласовано вами с партийной организацией?

ОТВЕТ. Что я поступил в эту организацию, Пуринов (Цуринов-Аванесов — соученик по техническому училищу, с которым создавали ячейку РСДРП) знал, но я ни с кем из партийной организации этого не согласовывал…»

Протокол допроса датирован 19 июля. Как видим, следствие отчаянно, изо всех сил старалось наскрести хоть что-нибудь! Копались даже в сугубо внутрипартийных вопросах: а вдруг членство в партии и членство в партбюро были сфальсифицированы?

Однако продолжим жизнеописание Берии. В Румынии он был, по его словам, выборным от рабочих и солдат, председателем отрядного комитета. В качестве делегата от отряда часто бывал на рабочих съездах. В начале 1918 года возвратился в Баку, восемь месяцев работал в секретариате Бакинского Совета рабочих, солдатских и матросских депутатов, вплоть до занятия города турками. В первое время турецкой оккупации — конторщик на заводе «Каспийское товарищество».

«В связи с началом усиленных занятий в техническом училище, — пишет он, — и необходимостью сдать некоторые переходные экзамены я принужден был бросить службу. С февраля 1919 г. по апрель 1920 г., будучи председателем ком. ячейки техников, под руководством старших товарищей выполнял отдельные поручения райкома, сам занимаясь с другими ячейками в качестве инструктора…»

Стоп! «С февраля 1919 г.» Именно этот год считает А. Антонов-Овсеенко подлинным временем вступления Берии в партию, а вовсе не март 1917-го. Приписал себе два года партстажа? Если даже и так, то он был далеко не единственным в те отдаленные времена, не говоря уже о более близких.

Сколько людей, приехавших издалека, можно было наблюдать в коридорах КПК при ЦК КПСС. Многие были по вопросам партстажа. Посетителей значительно прибавилось, когда вышло положение о ветеранах партии, награждаемых значком «50 лет в КПСС».

А вот и строки об эпизоде, который преследовал Берию до конца его жизни и остался позорным пятном после кончины. Оказывается, еще в 1923 году он рассказал, не утаивая, об этом в своей автобиографии. Стало быть, он и сам не скрывал? «Осенью того же 1919 года, — чистосердечно признается будущий хозяин грозного ведомства, — от партии Гуммет поступаю на службу в контрразведку, где работаю вместе с товарищем Муссеви. Приблизительно в марте 1920 года, после убийства тов. Муссеви, я оставляю работу в контрразведке и непродолжительное время работаю в Бакинской таможне».

Я уже касался этой темной страницы в биографии своего антигероя, приводил на сей счет разные суждения. В конце концов, Берия не отрицает факта работы в мусаватистской разведке. Кто возьмется установить, на каких хозяев работал Берия, спрашивает А. Антонов-Овсеенко. И далее продолжает: известно, что мусаватистская разведка находилась под контролем английской, а ее тесная связь с турецкой обусловила контакт с немецкой. Но «добытые Берией данные Багиров передавал в Царицын, в штаб X армии». Это — утверждение А. Антонова-Овсеенко, которого, как вы догадываетесь, к числу симпатизирующих Берии никак не отнесешь.

И снова — об аналогиях. Разве Берия был единственным в Кремле, кто запятнал себя в молодости компрометирующими связями?' Если бы единственным! Вспомним Вышинского, который дослужился до поста заместителя Председателя Совета Министров СССР, а в молодости был меньшевиком и даже подписывал печально известный ордер на задержание Ленина в летнее безвременье 1917 года. Грех поболе!

Далее Берия рассказывает о себе следующее: «С первых же дней после Апрельского переворота в Азербайджане краевым комитетом компартии большевиков от регистрода (регистрационный, т. е. разведывательный отдел. — Н. 3.) Кавказского фронта при РВС 11-й армии командируюсь в Грузию для подпольной зарубежной работы (в то время в Грузии у власти находилось меньшевистское правительство. — Н. 3.) в качестве уполномоченного. В Тифлисе связываюсь с краевым комитетом в лице тов. Амаяка Назаретяна, раскидываю сеть резидентов в Грузии и Армении, устанавливаю связь со штабами грузинской армии и гвардии, регулярно посылаю курьеров в регистрод г. Баку. В Тифлисе меня арестовывают вместе с центральным комитетом Грузии, но согласно переговорам Г. Стуруа с Ноем Жордания освобождают всех с предложением в 3-дневный срок покинуть Грузию».

Однако Берии удается остаться в Тифлисе. Под вымышленной фамилией Лакербая он поступает на службу в представительство РСФСР, которое возглавлял Киров. В мае 1920 года Берия выезжает в Баку в регистрод за получением директив в связи с заключением мирного договора России с Грузией, но на обратном пути в Тифлис его арестовывают. Хлопоты Кирова не помогают, и молодого разведчика препровождают под охраной в Кутаисскую тюрьму. Весь июнь и июль он провел в заключении. Условия там были невыносимые, и политзаключенные объявили голодовку. Она продолжалась четыре с половиной дня. Отказ от приема пищи вынудил власти этапировать несломленного, узника в Азербайджан.

В августе 1920 года ЦК РКП назначает его управляющим делами ЦК Компартии Азербайджана.

«На этой должности я остаюсь до октября 1920 года, — пишет Берия в своей автобиографии, — после чего Центральным Комитетом назначен был ответственным секретарем Чрезвычайной Комиссии по экспроприации буржуазии и улучшению быта рабочих. Эту работу я и т. Саркис (председатель комиссии) проводили в ударном порядке вплоть до ликвидации Комиссии (февраль 1921 года). С окончанием работы в Комиссии мне удается упросить Центральный Комитет дать возможность продолжать образование в институте, где к тому времени я числился студентом (со дня его открытия в 1920 году). Согласно моим просьбам ЦК меня посылает в институт, дав стипендию через БакСовет. Однако не проходит и двух недель, как ЦК посылает требование в Кавбюро откомандировать меня на работу в Тифлис. В результате ЦК меня снимает с института, но вместо того, чтобы послать в Тифлис, своим постановлением назначает меня в АзЧека заместителем начальника секретно-оперативного отдела (апрель 1921 г.) и вскоре уже — начальником секретно-оперативного отдела — заместителем председателя АзЧека».

Можно ли обнаружить в этих страничках нотки самолюбования? Безусловно. Особенно при строгом прочтении. Яркие перышки мелькают в распущенном павлиньем хвосте то в одном месте, то в другом. К концу их становится все больше. Не буду останавливаться на напряженном и нервном характере работы в АзЧека, приближается к завершению своего жизнеописания 24-летний Берия. Без излишней скромности он делает вывод: положительные результаты такой работы налицо. В качестве примеров приводится разгром мусульманской организации «Иттихат», которая «насчитывала десятки тысяч членов», ликвидацию Закавказской организации правых эсеров, за что, как мы уже знаем, молодому сотруднику ГПУ (ВЧК) своим приказом от 6 февраля 1923 года объявляет благодарность, а также награждает его оружием. Итоги этой же работы отмечены Совнаркомом АзССР в похвальном листе от 12 сентября 1922 года. Не забывает составитель автобиографии даже такой мелочи, как упоминание своего имени в местной печати — с положительной, разумеется, стороны. Затем идет перечисление всевозможных общественных постов, участие в Азербайджанской межведомственной комиссии, в комиссиях Высшего экономического совета и по обследованиям ревтрибунала. Немало места занимает перечисление общественной работы по партийной линии: член бюро ячейки ЧК, делегат всех съездов и конференций Азербайджанской компартии. Состоял также членом Бакинского Совета.

Ярких перьев в хвосте заметно прибавляется по мере описания перехода на работу в Грузию, где Берия занимает пост начальника секретно-оперативной части и заместителя председателя ЧК республики. «Здесь, — пишет он, — принимая во внимание всю серьезность работы и большой объект, отдаю таковой все свои знания и время, в результате в сравнительно короткий срок удается достигнуть серьезных результатов, которые сказываются во всех отраслях работы: такова ликвидация бандитизма, принявшего было грандиозные размеры в Грузии, и разгром меньшевистской организации и вообще антисоветской партии, несмотря на чрезвычайную законспирированность. Результаты достигнутой работы отмечены Центральным Комитетом и ЦИКом Грузии в виде награждения меня орденом Красного Знамени…»

Да уж, чего-чего, а честолюбия у кавказского молодого человека хватает! Хотя, кажется, не обделен и самокритичностью. В самом конце автобиографии читаем: «За время своей партийной и советской работы, особенно в органах ЧК, я сильно отстал как в смысле общего развития, так равно не закончив свое специальное образование». Двадцатичетырехлетний заместитель председателя ЧК Грузии, орденоносец, замеченный московской Лубянкой и отмеченный ею именным оружием, вкусивший пьянящей, почти безграничной власти над жизнями десятков тысяч людей, находит в себе силы расстаться с достигнутыми немалыми высотами. Что повлияло на это решение, да еще в таком возрасте, когда власть застилает глаза и гасит всякие сомнения, шевелящиеся в душе?

Молодой чекист просит ЦК предоставить возможность продолжить образование в техническом институте, поскольку имеет призвание к этой отрасли знаний. Законченное специальное образование, подчеркивает он, даст ему возможность отдать свой опыт и знания советскому строительству именно в этой области, а партии — использовать после завершения учебы так, как она найдет нужным.

Вам симпатичен этот молодой человек? Нравятся его душевные порывы, стремление учиться, приобрести знания, строить новую жизнь? Мне, например, такие качества весьма по душе!

Откуда же тогда появился дьявол, тиран, палач, имя которого сродни проклятью?

Еще не было на земле человека, который, обуреваемый жаждой и стоя у воды, не испытал бы искушения напиться. Тем более что все на его глазах утоляли жажду. Никогда еще и никому не приходилось видеть белую ворону. Ее черные сородичи ни за что не приняли бы такую в свою стаю. А что такое человек, как не животное, пускай себе и социальное? Он тоже живет по внутривидовым законам.

Были ли до Берии в Советском Союзе главнокомандующие заплечных дел? Да сколько угодно — Ягода, Ежов. А после Берии? Ладно, не будем называть имен, скажем дипломатично, что тюрьмы и лагеря существовали во времена хрущевской оттепели и позднее, что неправосудные приговоры выносились и вовсе недавно, скажем, даже в эпоху неудавшейся попытки построить в СССР правовое государство. А весь фокус в том, что маршал и вице-премьер был расстрелян не за пытки в кабинетах НКВД, не за превращение в лагерную пыль ни в чем не повинных людей, не за разнарядки на аресты й не за «черные воронки». Берию расстреляли за преступления, предусмотренные статьями 58-1 «б», 58-8, 58–13, 58–11 тогдашнего Уголовного кодекса РСФСР — т. е. за измену Родине, за организацию антисоветского заговора, за совершение террористических актов и т. д.

Не все ли равно, за что расстреляли Берию, воскликнет иной читатель. Разве он, душегуб и палач, не заслуживает этого?

Может быть, и заслуживает. Не следует исключать и такого варианта. Но ведь расстреляли-то за другое! А как же тогда быть не только с моральными, но и с юридическими основаниями?

Каждое время живет по своим законам. Пленум ЦК, разбиравший дело Берии, состоял из людей, подобранных еще Сталиным. Это была монолитная, сплоченная партийная гвардия. Пройдет некоторое время, и в составе членов ЦК, судивших Берию, произойдут крутые перемены.

Окажутся в «антипартийной группе» Маленков, Молотов, Каганович и «примкнувший к ним Шепилов», застрелится Фадеев, снимут с поста министра обороны Жукова, а через десять лет отправят на пенсию и самого Хрущева. Но тогда, в июле пятьдесят третьего, через четыре месяца после смерти Сталина, весь состав ЦК был сталинским. Он плотно сидел плечом к плечу в креслах кремлевского зала и дружно спихивал вину на одного человека. Его «сдали».

Глава 6

ПУТЬ НАВЕРХ-3

В который раз перечитываю стенограмму пленума. Если свергнутый с пьедестала могущественный соратник занимался антипартийной и антигосударственной деятельностью еще при жизни Сталина, то почему «руководящее ядро» не апеллировало к ЦК раньше — хотя бы после смерти покровителя, которого, допустим, все боялись? Почему Берии позволили занять самые высокие посты в государстве и партии? Почему «руководящее ядро» не могло ждать созыва пленума и решило пойти на скоропалительный арест? И, наконец, в чем все-таки конкретно заключалась его антипартийная и антигосударственная деятельность? Увы, четких и ясных ответов на эти и другие вопросы нет. Внимание в основном концентрируется на отдельных эпизодах биографии, которые, по мнению разоблачающих, показывают его подлинную сущность.

Много места в выступлениях занимала тема, связанная с выходом брошюры Берии «К вопросу об истории большевистских организаций Закавказья», выпущенной в свет в 1936 году и выдержавшей девять изданий. Появление этой работы способствовало политическому вознесению руководителя закавказских большевиков и переводу его в Москву. Таково общее мнение всех ораторов.

Первым эту догадку высказал Микоян. «Вот эту свою брошюру Берия сделал трамплином для прыжка на вышку общепартийного руководства, — читаем в стенограмме, — что ему, к сожалению, удалось. Его брошюру стали прорабатывать во всех кружках. Он получил ореол теоретического работника и верного сталинца. Отсюда и дальнейшее — все это помогло ему втереться в доверие Сталина. "Видишь, Берия — молодец, подобрал материал, изучил, работал над собой, написал хорошую книгу," — говорил товарищ Сталин».

Далее оратор вел речь о фальсификации Берией истории, о непомерном возвеличивании роли Сталина в революционных событиях в-Закавказье. Спору нет, Анастасу Ивановичу эта тема знакома больше, чем кому-либо, ведь он сам был непосредственным участником описываемых в брошюре событий. Однако возникает крамольная мысль: а почему только сейчас наконец-то решился об этом сказать вслух?

Сенсационное заявление сделал Молотов: книга, оказывается, составлялась вовсе не Берией, подлинное авторство принадлежит не ему. Первый секретарь ЦК Компартии Армении Г. А. Арутюнов дополнил Вячеслава Михайловича: не мог арестованный преступник создать такой труд. Он ведь не прочитал ни одной книги. Как он мог поднять партийные архивы, документы, возмущался оратор из Еревана. Арутюнов бросил в притихший зал имена настоящих авторов брошюры. Это «некий Бедия» и «ренегат, известный в Грузии меньшевик Павел Сакварлидзе». Вот кто в действительности писал книгу!

Однако история ее создания довольно темна и по нынешний день. Единственное, что не вызывает сомнений, — в подготовке этого труда участвовали не только двое названных выше лиц. Их круг был значительно шире — не менее двадцати. А с учетом поиска и расспросов участников событий — и того более, до сотни. Ведь архивные материалы отличались скудостью, в годы подполья, как известно, протоколы и стенограммы не велись.

Вот как выглядит история создания этого нашумевшего в середине тридцатых годов научного труда в интерпретации А. Антонова-Овсеенко — автора одного из первых в советской историографии жизнеописаний Берии'. Антонов-Овсеенко считает, что идея создания книги истории революционного движения в Закавказье принадлежит Сталину. Там еще помнили мнение старой гвардии социал-демократов, яркий представитель которых Ной Жордания называл Сталина не иначе как варваром. Да и признанные грузинские большевики Миха Цхакая, Филипп Махарадзе, Шалва Элиава, Мамия Орахелашвили недоумевали: какой же это «вождь»? Досадный диссонанс на фоне начавшегося в Москве, Ленинграде, Киеве, на Урале славословия в адрес генсека. В сладкой патоке восхвалений не хватало голосов из Закавказья — родины Иосифа Виссарионовича.

Прозрачный намек якобы был сделан Мамии Орахелашвили — руководителю партийной организации Закавказской Федерации, образованному марксисту, имевшему институтский диплом. Однако интеллигентный Орахелашвили от предложения вождя отказался. Что, конечно же, не было забыто. В тридцать седьмом его объявили врагом народа. В тюрьму бросили и жену — наркома просвещения Грузии. Дочь Кетеван, у которой было двое маленьких детей, отправили в лагеря на 18 лет. В тюрьме замучили ее мужа. Помните Кетеван Баратели из кинофильма «Покаяние», зарабатывавшую на жизнь после возвращения из лагеря приготовлением тортов? Так вот, создавая ее образ, Тенгиз Абуладзе помнил о Кетеван Орахелашвили.

В отличие от несговорчивого интеллигента Орахелашвили, за героизацию прошлого кремлевского горца взялся более покладистый и молодой Лаврентий Берия. Первым делом он распорядился пригласить к себе Ивана Александровича Джавахишвили — одного из создателей Тифлисского университета в 1916–1918 годах. К 1934 году — времени описываемых событий — его отстранили от педагогической и научной деятельности с ярлыками «чуждый элемент» и «столп грузинского-национализма». В беседе с ним Берия заверил, что неприятности теперь позади, что старое никто не вспомнит, а ему, автору фундаментальных трудов по истории Грузии, будет оказано всяческое содействие в научной деятельности. Чем нужно помочь уважаемому ученому, какие книги издать в первую очередь?

По версии А. Антонова-Овсеенко, Берия был слишком умен и хитер, чтобы прямо, в лоб, предложить работу над его, Лаврентия Павловича, книгой. Расчет был тонким и дальновидным: чтобы заручиться поддержкой такого крупного авторитета, надо было втереться к нему в доверие. Замысел якобы удался. Неспроста, замечает автор, через четыре года Джавахишвили удостоили звания академика, а к концу его жизни, к 1940 году, вышли из печати почти все основные труды. Факт невероятный, если принять во внимание, что в момент вызова к Берии в 1934 году опальный ученый полагал: путь оттуда лежит прямиком в тюремную камеру.

Антонов-Овсеенко счигает, что подлинным автором злополучной книги был Малакия Торошелидзе — ректор Тбилисского университета, историк и специалист по диамату, некоторое время возглавлявший Госплан ЗСФСР. ЦК КП(б) Грузии поручил ему руководить изданием трудов Маркса, Энгельса и Ленина на грузинском языке. Именно Малакия Торошелидзе вызвал Берия к себе осенью 1934 года и предложил написать книгу о первых большевистских организациях Закавказья, отразив в ней, разумеется, руководящую роль товарища Сталина. В какой-то мере оправдывая сговорчивого ректора, Антонов-Овсеенко замечает: предложение историку было сделано таким тоном, что оставалось лишь согласиться.

Антонов-Овсеенко полагает, что Сталин сам подробно проинструктировал Торошелидзе: о ком писать, как писать, что выделить, что опустить. Однако другими свидетельствами, подтверждающими версию о прямом инструктировании грузинского историка лично Сталиным, мы не располагаем. — Равно как и свидетельствами о том, каким образом и через кого именно Берии было передано пожелание Сталина о подготовке книги. И было ли оно? Обратившись к событиям более близкого времени, зададимся вопросом: кто, например, возьмет смелость утверждать, что Леонид Ильич Брежнев был инициатором создания знаменитой тетралогии, за которую получил Ленинскую премию в области литературы или, по-старому, в области изящной словесности? Кто докажет, что именно он сделал прозрачный намек об этом верному своему Санчо Пансе — Черненко и тот сколотил группу из числа видных писателей и публицистов, которые с энтузиазмом взялись за дело? Да так, что даже члены Политбюро ничего не знали о развернувшейся работе.

В случае с «Малой землей» хождение имеет одна-единственная версия: идея о мемуарах Брежнева родилась в кругу его самых доверенных приближенных. Престарелый генсек не нашел в себе сил устоять перед очередным сладкоустым соблазном кремлевских льстецов. Как было на самом деле? Боюсь, что правду мы узнаем не скоро. Тайны, связанные с жизнью небожителей, имеют обыкновение долго оставаться неразгаданными, и случай с написанием книги Берии — момент, с которого исследователи справедливо ведут отсчет политического вознесения Лаврентия Павловича, — еще одно тому подтверждение.

Возраст этого «белого» пятна истории неуклонно приближается к семидесятилетней отметке. Старые партийные пропагандисты рассказывали мне о небывалой шумихе, развернувшейся вокруг книги «К истории большевистских организаций Закавказья». Труд товарища Берии глубоко изучался во всех парторганизациях, в кружках партийной учебы, в агитпунктах по месту работы и жительства коммунистов Закавказья. Постепенно пропагандистская кампания захлестнула Москву, Ленинград, Украину, Белоруссию. Не без помощи прессы, разумеется. Газеты пестрели заголовками: «За большевистское изучение истории парторганизаций Закавказья!», «Учиться круглый год!», «Ценнейший вклад в летопись большевизма». Спустя сорок пять лет, превознося до небес «высокоталантливое» произведение товарища Леонида Ильича Брежнева, газеты использовали по сути старые трафареты, наработанные в прежние годы. Не исключено, что, приступая к широкой пропаганде и разъяснению идей и положений, изложенных в «выдающейся» тетралогии Леонида Ильича, кое-где в редакциях извлекли из архивов старые подшивки своих газет. Держала же за образец минская группа по составлению приветственного письма товарищу Брежневу в связи с его 70-летием аналогичное послание в стихах, составленное ведущими белорусскими поэтами, посвященное точно такой юбилейной дате в жизни Сталина. Заглянув как-то в кабинет, где пекли сие творение, своими глазами увидел лежавшую на столе газету «Звязда» с огромным стихотворным текстом.

Снова вернемся в год 1935-й. Согласно версии А. Антонова-Овсеенко, главным помощником ректора Тифлисского университета Малакии Торошелидзе в написании книги, которую участники пленума сочли одним из главных свидетельств лицемерия и подлости обвиняемого, был Эрнест Бедия. Ему Берия поручил сбор воспоминаний участников революционных событий. Дело весьма непростое, если учесть, что рассказы очевидцев должны были стать основным источником для создаваемой книги, поскольку других материалов: картотек, протоколов, стенограмм — не сохранилось в силу конспиративных условий, в которых протекала деятельность большевиков. В помощь Бедии отрядили несколько расторопных аспирантов, среди которых оказалась одна москвичка.

Не понимаю, что здесь предосудительного? С какой стати подобная практика сбора материала для документальной книги представляется порочной? Вспомним опубликованные в советской прессе признания тех, кто участвовал в подготовке «Малой земли», «Возрождения», «Целины». Правдист Александр Мурзин поведал о том, как ему поручили поехать в Казахстан, встретиться с целинниками и записать их воспоминания о Леониде Ильиче. Что он сделал — добросовестно и профессионально. Без встреч и бесед с участниками исторических событий не обходится ни один мемуарист, ни один историк, какими бы богатыми архивными источниками он ни располагал. Живого рассказа очевидца не заменит никакой самый обстоятельный отчет, доклад, никакая самая добросовестная справка.

Другое дело, если свидетельства очевидцев подгонялись под определенную схему, а сами воспоминания обрабатывались в нужном ключе. А. Антонов-Овсеенко, к примеру, пишет, что группа Бедии находила покладистых (и нуждающихся) стариков — «свидетелей» и «участников» революционной борьбы. А сам Бедия вручал каждому пакет с деньгами, 200–300 рублей, с лестным присловием: дескать, товарищ Сталин все помнит, вот просил вам передать…

Скоро густая патока сладкоречивых воспоминаний наполнила все папки на столе Торошелидзе. Сталин в них представал великим вождем уже в начале века, большевиком от рождения, а ленинцем — задолго до знакомства с трудами Ленина и личной встречи с ним.

Внимание к создаваемой в Тифлисе книге не отвлекло даже убийство Кирова. Погруженный в важнейшие партийные и государственные дела, Сталин не забывал о поручении, данном Берии. Последний, чувствуя нетерпение Хозяина, торопил группу. Наконец в начале января 1935 года Торошелидзе повез рукопись -250 страниц — в Москву.

Следующий ниже эпизод автор жизнеописания Берии сопровождает ссылкой: «По воспоминаниям А. И. Папа-вы». В прошлом ректор Кутаисского пединститута, отбывший два лагерных срока, Папава рассказывает о том, что Сталин оставил привезенный текст у себя — для прочтения. Торошелидзе остался в Москве ждать решения. Оно последовало через несколько дней. Сталин прочел рукопись быстро и вернул ее со своими пометками. Торошелидзе показывал некоторые страницы с правками вождя своему другу. Там, где упоминалось его имя, Сталин усилил эпитеты: «с блестящей речью», «исключительная принципиальность», «беспощадно боролся» и т. д. В абзаце об Авеле Енукидзе, которого автор лягнул в угоду Хозяину, сказав, что Енукидзе исказил исторические факты и преувеличил свою роль в революционном движении, Сталин перед словом «преувеличил» вписал: «чрезмерно».

«Беседа подошла к концу, — читаем дальше. — Хозяин поднялся из-за стола и, будто только что вспомнив, спросил:

— Слушай, а как быть с авторством? Знаешь что, пусть автором будет Лаврентий Берия. Он молодой, растущий… Ты, Малакия, не обидишься?

Вождь отечески потрепал Торошелидзе по плечу. И вопрос был решен».

В этой во многом темной истории ясно лишь то, что Берия действительно огласил чужие изыскания на собрании актива Тбилисской парторганизации. Произошло это 21 июля 1935 года. Чтение продолжалось пять часов. Оно много раз прерывалось овациями в честь Сталина, и тогда докладчик рукоплескал вместе с неистовавшим залом. Зачитанный Берией текст занял два полных номера республиканской газеты «Заря Востока» за 24 и 25 июля.

Вот какой путь пришлось пройти научным изысканиям группы грузинских историков и аспирантов, пре'ж-де чем собранный материал воплотился в книге, о которой было столько разговоров на пленуме 1953 года!

Путь в общем-то типичный для такого рода литературы. Вспомним доклады кремлевских руководителей по случаю очередной годовщины со дня рождения Ленина, Октябрьской революции, других памятных дат в истории Коммунистической партии и Советского государства. Над текстами, как правило, работала большая группа крупнейших академиков, работников партийного аппарата, публицистов. После оглашения на торжественном собрании доклады обычно издавались отдельными брошюрами и затем включались в сборники избранных трудов членов Политбюро. Таким образом готовились доклады и речи Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко, Суслова, Кириленко, Громыко, Тихонова, Рыжкова, Лигачева. После Ленина и его интеллигентской гвардии, а затем Сталина, тексты своих выступлений писали единицы, последним из них был Александр Яковлев.

Если такая традиция существовала в высшем эшелоне партийной власти в Кремле, то можно представить, что делалось на местах… Пишущий самолично первый секретарь ЦК союзной республики или обкома партии, по-моему, не встречался еще никому. Писали речи и книги даже за такого популярного в Белоруссии лидера, как Машеров, не говоря уже о других руководителях калибром помельче. Почему же тогда лидер закавказских коммунистов должен быть исключением из общего правила? Но именно ему и предъявили бывшие соратники обвинение в присвоении результатов чужого труда — сами будучи «авторами» бесчисленного количества докладов, речей, брошюр и книг, сочиненных за них другими людьми.

Знали ли в редакции центрального теоретического журнала «Пролетарская революция», как сочинялись подобные трактаты? Безусловно. И тем не менее откликнулись хвалебной статьей «Крупнейший вклад в сокровищницу большевизма». Сколько там восторженных оценок, суффиксов превосходной степени! Новый всплеск торжественного «аллилуйя» последовал в центральной печати, как только «Правда» опубликовала статью Берии «К вопросу о Пражской конференции». Небывалый случай: газета «Заря Востока» перепечатала эту статью аж дважды — сразу после выхода в «Правде» (1 ноября 1935 года) и 18 января 1937 года, к 25-летию Пражской конференции. С легкой руки прессы цитирование Берии стало обязательным, если речь шла о партийной историографии. В число источниковедческих работ попал даже его доклад «О мерах по дальнейшему укреплению колхозов Грузии», имевший сугубо узкоприкладное значение. В лизоблюдах и пресмыкавшихся недостатка не было — ни в центре, ни тем более в Грузии.

Ушлые пропагандисты, всегда умевшие держать нос по ветру, четко соблюдали правила игры. По всей стране открывались художественные выставки, проводились научно-практические конференции. Тема одна: история большевистских организаций в Закавказье. Товарищ Сталин среди своих соратников. Товарищ Сталин — руководитель рабочего кружка в Тифлисе. Демонстрация батумских рабочих под руководством товарища Сталина в 1902 году. Товарищ Сталин на митинге в 1905 году разоблачает меньшевиков.

И в центре внимания — книга товарища Берии. И он сам — боевой соратник вождя.

В 1953 году бывшие его товарищи поставили ему это в вину: потерял партийную скромность, возвеличивал свою личность, купался в лучах славы Сталина. Сегодня, спустя более сорока лет, мы только иронично улыбаемся: разве это прегрешение? Ладно, сталинского монстра расстреляли, навешали на него всех собак, предали анафеме, прокляли навечно. Восстановили ленинские нормы, осудили большой культ и заодно маленькие культи-ки. Партии, всему народу сказали: смотрите, вот до чего доводит вера в свою исключительность и непогрешимость, слепое послушание дутым авторитетам.

Десятка лет не прошло, и вот, пожалуйста, знаменитый фильм «Наш Никита Сергеевич», поиски шахты, где работал в молодости видный наш горняк, фимиам на всех перекрестках. Еще десяток лет, и в Минске, в доме на улице Карла Маркса, дают команду срочно искать следы пребывания под Оршей прославленного землемера. И хотя обнаружить ничего не удалось, как старательно ни прочесывали местность, в Кохоново, в блистательном Дворце культуры проводят научно-практическую конференцию, на которой доярка, многодетная мать, с трудом одолевает сочиненный для нее сложноватый текст о непреходящем значении выдающихся произведений дорогого Леонида Ильича. И опять — выставки по всей стране, торжественные «аллилуйя» в прессе и по телевидению, Ленинская премия автору за произведения, написанные другими людьми.

И никто не возмутился вслух, никто не сказал, что это потеря партийной скромности.

Действительно, в свете того, что мы пережили и узнали за последние годы, многое из отдаленного прошлого сегодня кажется наивным и смешным. А ведь тогда, более сорока лет назад, отцы и матери нынешнего взрослого населения страны искренне негодовали и возмущались. Это же надо, какой мерзавец Берия, присвоил себе труд зависящих от него людей! Да ведь и сегодня подчиненные пишут своим начальникам не только служебные доклады и выступления — кандидатские и докторские диссертации, научные статьи и монографии, сочиняют для отпрысков власть предержащих повести и драмы, по которым великовозрастные оболтусы становятся членами престижных творческих союзов. А кто может с уверенностью сказать, что пришедшие сегодня к власти на волне борьбы с привилегиями новые деятели не прибегают к помощи своего аппарата, ученых и публицистов?

Практика, сложившаяся в странах развитой демократии, свидетельствует о том, что там институт спичрайтеров, составителей речей государственных деятелей, — вполне законен и вписывается в рамки цивилизованных обществ. В США, например, широко известны имена составителей речей президентов. Никакой тайны из этого не делается. И, представьте, рейтинг хозяев Белого дома от этого нисколько не уменьшается. Литературная помощь оказывается также конгрессменам, сенаторам, губернаторам, которые имеют в своих аппаратах людей, превосходно владеющих словом.

И только у нас указывать в сборниках речей и докладов имена помогавших в их составлении до сих пор считается неприличным. Что же тогда говорить о довоенных годах, когда формировалась и крепла командно-административная система. Начальники всех уровней в глазах простого люда должны выглядеть самыми умными, самыми мудрыми, самыми прозорливыми!

Конечно, ни один из них не обходился без помощи литературных помощников или секретарей — штатных. А сколько журналистов, историков, социологов работало на хозяина области, края, республики на общественных началах! Вниманием главного дома в городе не был обойден ни один сколько-нибудь талантливый труженик пера. Иные публицисты больше времени проводили в партийном комитете, чем в родной редакции. Так. что «заавторство» было весьма распространенным и поощряемым явлением, а вовсе не единичным и антинравственным, как пытались представить его на пленуме 1953 года.

Правда, судьба тех, кто писал за своих шефов, в разное время была разной. От всех требовалось одно — держать язык за зубами. В отличие от западных стран, где никогда-не скрывали имен спичрайтеров, у нас это была большая тайна. Применительно же к высшим органам партийного руководства и государственного управления — тайна особой важности, уступающая разве что только сведениям о здоровье кремлевских вождей. Законспирированные советские спичрайтеры разделяли участь своих хозяев: уходили в небытие вместе с ними.

Берии ставили в вину, что он жестоко расправился с теми, кто писал за него книгу «К вопросу об истории большевистских организаций в. Закавказье». Теперь мы знаем, что это был доклад на торжественном собрании, вышедший после зачтения отдельным изданием, — практика, которая продолжалась вплоть до августа 1991 года, когда указом Ельцина была приостановлена, а вскоре и вовсе запрещена деятельность организационных структур КПСС. То есть Берия придерживался традиций, существовавших тогда в партии. Что же случилось на самом деле с его спичрайтерами? Действительно ли он поспешил уничтожить их, чтобы замести следы, избавиться от нежелательных свидетелей?

Судя по официальной версии, да. В 1936 году авто-ров-составителей бериевской фальшивки арестовали и., обвинив в террористическом заговоре против Сталина, казнили. Единственный, кто уцелел, — московская аспирантка. Вернувшись в 1955 году из лагеря, она пришла в ЦК и написала краткую историю создания знаменитой книги.

По записанным А. Антоновым-Овсеенко воспоминаниям Кетеван Орахелашвили (прототип известной героини нашумевшего в 1986 году кинофильма «Покаяние»), дело приняло следующий оборот. Поскольку разговоры о подлинных авторах книги Берии не прекращались, Лаврентию Павловичу пришлось бросить в подвал Эрнеста Бедию, того самого, которого он ранее принимал в партию, приблизил к своему трону. Но на свободе оставалась жена Бедии, несдержанная на язык, с независимым характером, мингрельская княжна Нина Чичуа. Когда за ней пришли, она достала из-под подушки браунинг и приказала агентам: «Руки вверх!». И засмеялась: «Я в таких не стреляю. Видите, я уже приготовила вещи…».

В камеру ее приводили после допросов избитую, истерзанную. Допрашивал Берия лично, начиная с одного и того же вопроса: «Ну, кто написал книгу о революционном движении в Закавказье?». Нина неизменно отвечала: «Эрик, мой муж». И получала очередную порцию побоев. Однажды она схватила со стола тяжелую, оправленную в металл стеклянную пепельницу и бросила в мучителя… Берия пристрелил ее на месте.

Интересно, а что говорят по этому поводу архивные источники? Если Берии инкриминировался подлог со злополучной книгой, то в следственном деле наверняка должны быть материалы допросов и его показания. И точно — такие сведения в деле есть!

Странные чувства ощущаешь при чтении этого уникальнейшего документа. А что, если бы подобное обвинение было предъявлено любому члену партийного или государственного руководства, выступившему с докладом, который готовили другие? Ну, например, Кириленко. Или Тихону Яковлевичу Киселеву. Или — на выбор — любому первому секретарю ЦК союзной республики. Не укладывается в голове? То-то же. Действительно, разве это преступление?

Из протокола допроса от 23 июля 1953 года:

ВОПРОС… Вы признаете, что, объявив себя автором книги «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье», совершили плагиат и присвоили чужой труд?

ОТВЕТ. Ничего подобного.

Следователь оглашает показания арестованного по делу Берии Меркулова — человека не без литературных способностей, подвизавшегося в молодости в журналистике, писавшего, будучи уже на Лубянке, пьесы. Меркулов — он тоже участвовал в редактировании книги и, как считают историки, Б. Попов и В. Оппоков, вполне мог предложить Берии идею о подлоге — резко осуждает своего шефа за присвоение чужого труда, который был написан Бедией и другими авторами. Меркулов заявляет, что выходку Берии считает «более чем плагиатом», что ему «стыдно за Берию, поставившего свою подпись под чужой работой».

ВОПРОС. Признаете ли вы, что вы присвоили чужой литературный труд для того, чтобы обмануть И. В. Сталина и, пользуясь такими махинациями, показать, что вы якобы преданы ему, втереться в доверие Сталину?..

ОТВЕТ. Не признаю. Хочу добавить, что этот доклад готовился по моей инициативе, я был главным участником подготовки материалов к докладу, помогал мне в сборе материалов филиал ИМЭЛ города Тбилиси.

Принимало участие в подготовке этого доклада около 20 человек, и около 100 человек было принято бывших участников революционного движения того времени. Я отрицаю, что я делал это с целью втереться в доверие к Сталину. Я считал совершенно необходимым издание такой работы…

Из протокола допроса от 7 августа 1953 года:

ВОПРОС. Эрика Бедию вы знаете?

ОТВЕТ. Знаю. Он работал в Закавказском крайкоме партии заведующим отделом агитации и пропаганды.

ВОПРОС. Бедия был арестован по вашему распоряжению?

ОТВЕТ. Никогда.

ВОПРОС. Вам известно было, за что арестован Бедия?

ОТВЕТ. Не помню, за что арестован Бедия.

ВОПРОС. Фамилия Орагвелидзе вам известна?

ОТВЕТ. Мне известен Орагвелидзе Карло, работавший заведующим отделом ЦК партии Грузии.

ВОПРОС. Вам оглашается из архивного дела Бедии заявление Орагвелидзе по поводу Бедии, явившееся основанием к возбуждению дела против последнего: «На квартире у меня в 1936 году в связи с болтовней Сефа о том, что он писал доклад JI. Берии, Э. Бедия заявил, что не Сеф, а он сам, Бедия, сделал этот доклад, который прочитал J1. Берия». Признаете, что арестовали Бедию из мести за то, что он стал говорить о том, что является автором присвоенного вами труда?

ОТВЕТ. Не признаю… Указаний я об аресте не давал, но о деле Бедии докладывали мне, наверное, докладывал Гоглидзе.

ВОПРОС. Из дела Бедии усматривается, что он был обвинен в подготовке совершения террористического акта над вами?

ОТВЕТ. Впервые слышу.

ВОПРОС. Почему дело Бедии не было направлено в суд и на каком основании оно было направлено для рассмотрения во внесудебном порядке на тройку?

ОТВЕТ. Первый раз слышу.

ВОПРОС. Вам известно, что по решению тройки Бедия был расстрелян?

ОТВЕТ. Первый раз слышу, что Бедия был расстрелян по постановлению тройки…

Проходят четыре долгих месяца. Наконец следствие окончено. Начинается суд.

Из показаний Л. П. Берии ка судебном заседании 21 декабря 1953 года:

ЧЛЕН СУДА МОСКАЛЕНКО. Вы признаете, что присвоили себе авторство книги «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье», а затем расстреляли по решению тройки под председательством Гоглидзе одного из основных ее авторов — Бедию, который был обвинен в подготовке к совершению террористического акта над вами?

БЕРИЯ. Несколько человек бралось написать книгу «История большевистских организаций в Закавказье», но никто не написал. Бедия и другие лица составили книгу, а я по ней сделал доклад. Затем эта книга была издана под моим авторством. Это я сделал неправильно. Но это факт, и я его признаю. Бедия был связан с Ломинадзе. На основании этих данных он был арестован и расстрелян. Но это ни в коей мере не связано с его участием в составлении книги…

Член суда Москаленко огласил показания одного из бериевских подручных — Савицкого, который принимал участие в аресте Бедии. «Об аресте Бедии Берия не только знал, но он, Бедия, был арестован по его (Берии) указанию, — сказал на следствии Савицкий. — Бедия до ареста работал редактором газеты «Коммунист» и без санкции Берии Бедия арестованным быть не мог…»

Является ли это свидетельство уличением Берии во лжи, когда он отрицал свою причастность к аресту и тем более к направлению его дела на рассмотрение тройки, что уже само по себе считалось равносильным смертному приговору? Несомненно. Но вот закавыка: Савицкий в своих показаниях говорит о Бедии как об участнике антисоветской организации правых. Обвинительное заключение по делу Бедии подписывали Савицкий, Парамонов и Кобулов, а утверждал Гоглидзе. Кто возьмет на себя сегодня смелость утверждать, что подлинным мотивом ареста и последующего расстрела Бедии было стремление Берии избавиться от нежелательного свидетеля, оказавшегося на свою беду болтливым?

Помните дружеские посиделки на квартире заведующего отделом ЦК Грузии Орагвелидзе, хвастливое заявление Сефа о том, что это он писал прогремевший на всю страну доклад Берии, неосмотрительное вмешательство Бедии, имевшего неосторожность оспорить это утверждение и огласить свою собственную причастность к созданию сего творения? Вожди не любили болтливости. Бедия нарушил принятые в той среде правила игры и поплатился жизнью.

О кремлевский огонь многие обжигали крылья. Судьба составителей речей была печальна и в послебериевские времена. Конечно, до физического уничтожения не доходило, но неприятностей хватало. Со сменой правителей прежних спичрайтеров сразу же отлучали от издательств и редакций. Перебрался в Кремль Горбачев, и на имена литературных помощников Брежнева наложили табу. Фамилии людей из окружения экс-президента СССР, еще недавно чуть ли не ежегодно издававших свои книги, печатавшихся в ведущих журналах, напрочь исчезли из тематических планов. А это разве не продолжение прежней традиции? А ведь Берии-го нет в живых уже больше сорока лет.

Глава 7

ПУТЬ НАВЕРХ-4

Еще более запутанной и противоречивой выглядит история переезда Берии в Москву. На секретном Пленуме ЦК КПСС в июле 1953 года этой темы касались очень немногие и очень осторожно. Представитель старейшей части членов ЦК Микоян, например, ограничился весьма обтекаемой фразой о том, что Берии еще до приезда в Москву «удалось ловко, всеми правдами и неправдами втереться в доверие к товарищу Сталину». Конкретных фактов, подтверждающих, как это делалось, Анастас Иванович, к сожалению, не приводит. Не находим таких фактов и в стенограммах других выступивших.

Зато их достаточно в беллетризованных источниках. В уже упоминавшемся жизнеописании Берии, принадлежащем перу А. Антонова-Овсеенко, вниманию читателей предлагается такой эпизод.

Дорога на озеро Рица, проложенная в горных ущельях, поднималась круто вверх, продираясь сквозь скалы и оползни. Там, на высоте полутора километров, на берегу дивного озера, обрамленного мощными вершинами, проводил иногда свой отпуск Сталин. Дачу для него построили в самом устье реки Лашупсе, впадающей в озеро.

Сколько их было у него, так называемых государственных дач на Кавказе? В Сочи, под Гагрой — на Холодной речке, в Мюссерах (около Пицунды), в Цхал-тубо. И еще в Кисловодске. В последние годы Берия приучил Хозяина к своей роли непременного спутника-охранителя. Минувшей осенью он сопровождал Сталина на озеро Рица. Поехали внушительным кортежем на пяти ЗИСах. Впереди — охрана, за ней — Сталин, следом Берия вместе с наркомом внутренних дел Грузии Сергеем Гоглидзе. В четвертой машине ехали несколько человек обслуги, в последней — замыкающие охранники. На полпути, когда миновали место впадения Геги в Бзыбь, Берия остановил колонну, вышел из своей машины и предложил Сталину пересесть из второй в последнюю. Сам тоже перебрался туда. У него было предчувствие, возникли какие-то сомнения, один агент сообщил нечто… Нет, в своих сотрудниках Берия абсолютно уверен, но «береженого бог бережет»…

Дорога петляла, перепрыгивала с левого берега на правый, потом обратно. Миновали один мост, на втором произошло то, что должно было произойти. Передняя машина переехала благополучно на тот берег, а под следующей мост рухнул. Взрыв был не бог весть какой, но горы многократно усилили эхо. Автомобиль упал в воду и застрял меж валунов. В эту пору река менее бурлива, одному из четверых пассажиров удалось спастись. Часть охранников кинулась в ущелье искать злоумышленников, другие остались на месте.

До озера добирались обходными дорогами. Первая неделя прошла спокойно. Но вот Хозяину захотелось совершить прогулку по воде на полуглиссере, и, когда они подошли к правому лесистому берегу озера, раздался выстрел. Берия мгновенно вскочил и заслонил собой Вождя. Моторист прибавил ходу, из-за сосен выстрелили еще несколько раз, но опасность уже миновала. Берия лично возглавил поисковую группу. Террористов настигли в тот же день на горном перевале и отправили в Тбилиси.

Многого достиг тогда Лаврентий Берия с помощью своих провокаций, пишет автор публикации «Карьера палача». Очень многого. Теперь Сталин знал, что на товарища Лаврентия можно положиться решительно во всем. Однако Берия выполнил лишь первую часть намеченного плана.

Летом 1937 года он поехал по делам в Сухуми, продолжает повествователь. В машине с ним был местный партийный секретарь, водитель и телохранитель Борис Соколов. На окраине города остановились, Лаврентий Павлович решил выйти, размяться немного после утомительной дороги. Не успел он сделать и двадцати шагов, как из-за кустов вышли трое неизвестных с пистолетами в руках. Соколов успел загородить Берию и выхватить из кобуры свой «вальтер». На помощь Берии уже спешили водитель и секретарь. Нападавшие скрылись. Соколова пришлось срочно доставить в больницу: правая рука оказалась простреленной четырьмя пулями. Сталину, разумеется, доложили об этом происшествии, и акции Лаврентия Берии еще более поднялись.

О последнем эпизоде мой знакомый историк в полковничьем звании, доктор и профессор, отозвался так:

— А если провокации не было? Нелепых случайностей — сколько угодно. Инцидент с автомобилем Ленина помните? Классический пример. Бандит Корольков высадил самого председателя Совнаркома. Более того, отобрал у него пистолет. Почему бы не предположить, что и в случае с Берией — досадная ошибка?

Действительно, почему бы и не предположить? Мы так зациклены на шпиономании, коварных происках инакомыслящих, что без подозрений уже не можем существовать. Поехал в тридцатых годах Молотов в Прокопьевск, занесло машину в кювет — значит, дело вражьих рук, готовивших покушение на московского гостя. Сколько людей пострадало, а выяснилось, что никакого теракта не было, просто машина съехала передними колесами в кювет из-за скользкой дороги — недавно прошел дождь. Столкнулся представитель президента России в Конституционном суде Сергей Шахрай с частными «Жигулями» — не иначе, как коммунисты подстроили аварию, чтобы избавиться от опасного противника. А выяснилось — водитель «жигуля», владелец частной парикмахерской, подсек «волжанку» Шахрая по пьяному делу.

Что же касается двух первых эпизодов, тут дело запутаннее и темнее. Почему мост рухнул именно под вторым автомобилем, из которого незадолго до происшествия пересел в предпоследний Хозяин — в соответствии с настоятельным советом Берии? Случайность или с дьявольской хитростью проведенная операция? Историк-полковник пожимает плечами: возможен как первый, так и второй вариант. Мост-то деревянный, старый, прогнивший. Вполне возможно, что он отслужил свой век, не выдержав тяжести двух машин, проследовавших на большой скорости одна за другой. Двойная нагрузка, и опоры не выдержали. Не так уж часто сновали через тот мостик автомобили — не надо забывать, когда все это происходило.

С другой стороны, не следует сбрасывать со счетов и дьявольскую изобретательность бериевского ума. Способен ли был Лаврентий Павлович на организацию столь блестящей провокации? Несомненно, иначе какой из него после этого руководитель спецслужбы? Все, кто его хорошо знал, единодушно отмечают изощреннейшие фантазии непревзойденного в интригах и виртуозность в их осуществлении. Люди, лишенные таких качеств, для работы в столь специфических органах не годятся. И Берия, надо полагать, исключением не был.

Боюсь, что правду об этом мостике никто никогда не узнает, сказал мой знакомый историк-полковник. Экспертизу по свежим следам происшествия не проводили. Сваи, опоры не обследовали. Ничего не фотографировали. Никаких актов не составляли.

Подозрительно? Да. Но — если подозревать. Хотя основания вроде бы есть: все-таки двух происшествий для одного озера да еще за такой короткий промежуток времени — в течение недели — многовато. Опять случайность, нелепое стечение обстоятельств? Или тщательно разработанный план, цель которого — с максимальной выгодой использовать пребывание вождя на отдыхе, выложиться, лечь костьми, разбиться в доску, но показать ему все, на что способен? Вождь живет далеко, когда еще представится такая возможность?

О втором происшествии мы знаем из версии Антонова-Овсеенко: катер со Сталиным на борту обстреливают с берега, Берия картинно заслоняет собой вождя, а затем возглавляет поисковую группу по поимке террористов, которых настигли в тот же день на горном перевале.

А сейчас посмотрим, как описывают это происшествие историки Б. Попов и В. Оппоков, авторы материала «Бериевщина», подготовленного по документам следствия по делу Берии. Последнее обстоятельство интригует: наверняка использованы недоступные многим исследователям материалы.

В сентябре 1933 года, пишут историки, начальник пограничных войск НКВД Закавказья Гоглидзе был срочно вызван в Гагру, на правительственную дачу. О причине столь экстренного вызова он догадывался. Ему уже доложили, что катер, на котором был Сталин, обстреляли пограничники.

Догадка Гоглидзе подтвердилась. На даче, где находились председатель Совнаркома Абхазии Нестор Лакоба, первый секретарь Закавказского крайкома ВКП(б) Лаврентий Берия, а также Иосиф Сталин, Сергей Гоглидзе получил задачу незамедлительно, сохраняя полную секретность, расследовать чрезвычайное происшествие.

Вскоре Гоглидзе представил Берии отчет о деле, расследованном им лично. Вероятнее всего, что с самого начала эта акция планировалась как покушение. На

Сталина, разумеется. Короче, отчет готовился согласно заказанному сценарию.

Названные выше авторы пишут далее: но тут вмешался Ягода, который убедил Берию представить все происшедшее как недоразумение, оплошность или разгильдяйство отдельных лиц. Однако здесь напрашивается вопрос: зачем это было ему нужно? Если в самом деле было покушение на вождя, зачем наркому внутренних дел представлять случившееся в искаженном свете, уговаривать Берию списать на досадный прокол? Уж больно рисковал Ягода, учитывая, что объектом покушения был сам Сталин. Проще было бы доложить правду, свалив вину на местные власти — они, мол, недосмотрели, не обеспечили безопасность вождя.

Мотивация поведения наркома довольно уязвима. Боялся за свою репутацию? Но ведь не он непосредственно охранял Сталина на отдыхе. Еще меньше поводов для вступления в сговор с Ягодой было у Берии. Ему-то ничего фактически не угрожало: лидер закавказской парторганизации всегда мог найти виновных среди чекистов и пограничников, непосредственно отвечавших за безопасность Сталина, не говоря уже о самих участниках инцидента.

Допрошенные лично Гоглидзе пограничники показали, что они действовали по инструкции. Катер со Сталиным, мол, отсутствовал в представленной им заявке на прохождение судов в охраняемой зоне. Командир отделения пограничников Лавров дал такое объяснение: увидев движущийся незаявленный катер, пересекавший подведомственную зону, то есть погранзаставу «Пицунда», он сигналами повелел катеру пристать к берегу. А поскольку тот продолжал двигаться прежним курсом, произвел несколько выстрелов вверх.

Однако Гоглидзе сделал иное заключение. Из его доклада вытекало, что имело место покушение. Он нашел свидетелей, которые показали, что стрельба велась в сторону моря, то есть по катеру. Гоглидзе определил.

что «действия Лаврова при всех случаях были грубым нарушением уставных правил пограничной службы» и отдал его под суд. Несчастный командир отделения, волей рока ставший пешкой в большой игре, подлежал расстрелу.

И тут, как отмечают авторы публикации, написанной по материалам следствия 1953 года, вмешался Ягода, который уговорил Берию выдать случившееся за обыкновенное разгильдяйство. Лаврентий Павлович, который не хотел портить отношений с могущественным тогда наркомом внутренних дел, скрепя сердце подчинился. Видимо, поэтому, считают публикаторы, в показаниях Лаврова появились детали, существенно менявшие все дело: стрельба велась не преднамеренно, а по недомыслию и недисциплинированности командира отделения пограничников, пытавшегося заполучить катер, чтобы погрузить на него грязное белье.

Прозаично? Конечно. Допустимо? Вполне. Вспомним рассказанную в конце ноября 1992 года «Комсомольской правдой» историю тридцатилетней давности о четырех наших моряках, длительное время проведших на барже в открытом океане. Герои? Бесспорно. Четверка не потеряла самообладания, проявила мужество и отвагу. А вот то, что предшествовало героическому дрейфу среди бушующих волн, к категории возвышенного не отнесешь. Ребята накануне крепко выпили и пошли на баржу — отсыпаться. Под утро их вынесло в океан. Об этой прозаичной стороне их поступка предпочитали не упоминать.

Исторических параллелей хоть отбавляй.

Лаврову дали пять лет. Понес наказание начальник погранзаставы «Пицунда». Начальника оперативного сектора — председателя ГПУ Абхазии уволили из органов.

Но своего срока несчастный пограничник не отсидел. В 1937 году Лаврова, отбывавшего наказание в лагере, доставили во внутреннюю тюрьму НКВД в Тбилиси, где, допросив с пристрастием, «полностью изобличили» как врага народа и террориста. Его приговорили к расстрелу. Такую же меру наказания получил и бывший председатель ГПУ Абхазии, уволенный за допущенный инцидент с катером в 1933 году.

Что, открылись какие-то неизвестные прежде обстоятельства? Да нет, все объяснялось просто: к тому времени всесильный нарком внутренних дел Ягода находился под арестом, а заменивший его Ежов искал компромат на своего грозного предшественника. Тогда и всплыла вновь история с катером, с «покушением» на Сталина.

Сокрывший деятельность «контрреволюционной террористической группы» Ягода был расстрелян. А раскрывший эту группу Берия получил назначение в Москву. Сначала первым заместителем Ежова, а полгода спустя заменил и его.

Как бы ни было на самом деле, но оба инцидента — на мосту и особенно с катером — Берия мастерски разыграл в свою пользу, сумел извлечь из них большой политический капитал. Точь-в-точь как Сталин в ситуации с убийством Кирова. Оба были непревзойденными талантами в области интриг, закулисных сделок, что, видимо, и позволило им сойтись столь близко.

Уже упоминавшийся в этой публикации Н. Кванталиани считает, что личное знакомство Сталина с Берией состоялось в конце 20-х годов, когда Сталин приехал в Цхалтубо отдыхать. Берия — в ту пору председатель ГПУ Грузии — представился ему под предлогом проверки охраны, постарался заинтриговать его собой и втереться в доверие. Н. Кванталиани приводит такой пример, свидетельствующий о том, что Сталин еще в 1928 году был наслышан о бериевских способностях. В 1929 году, узнав о том, как Берия подсидел его шурина — С. Ф. Реденса, Сталин рассмеялся и похвалил Лаврентия Павловича: «Ну и молодец, ловко его обработал». После чего чекиста Реденса, скомпрометировавшего себя на пьянке в Грузии,' перевели в Московскую область, а затем в Белоруссию.

Исследователи делят попытки Берии приблизиться к Сталину на несколько этапов. Складывается впечатление, что у него существовал на сей счет некий дальновидный комплексный план, осуществление которого началось в 1923 году, когда он перебрался *из Баку в Тбилиси, сперва на должность начальника секретно-оперативного отдела ЧК, а затем заместителя председателя и председателя ГПУ Грузии. Б. Попов и В. Оппоков, например, пишут, что, приехав в Тбилиси, Берия начал осуществлять намеченный план с дальних подступов, проявляя трогательную заботу о матери Иосифа Виссарионовича.

Сперва это были просто знаки повышенного внимания, позже — учреждение привилегий и почти что царских почестей. Мать Сталина определили на жительство в апартаменты на проспекте Руставели, где помещался Совнарком. Каждый ее выход в город превращался в шумное триумфальное шествие. Одновременно с этим Берия сконцентрировал свои недюжинные энергию и изворотливость на организации дома-музея И. В. Сталина в Гори, всячески пропагандируя это «общенациональное дело» и раздувая костер славословия так, чтобы искры от него заметили в Москве.

Эти и другие данные приводятся для того, чтобы разоблачить палача и душегуба, показать, какой мерзкой и отвратительной тварью он был. Но, увы, названные аргументы сегодня не срабатывают. Поступки, призванные зажечь у читателей благородный гнев, ожидаемого эффекта не производят. Читатель ныне иной, нежели в пятидесятые годы, когда пресловутое письмо с перечнем злодеяний Берии воспринималось как истина в последней инстанции. Нынешний читатель знает, как лизоблюдничали местные власти перед дальними родственниками Леонида Ильича, как носили на руках его боевых товарищей по Малой земле — а вдруг замолвят

словечко при удобном случае? О музеях и говорить не приходится, где их только не открывали.

В плане лести, подобострастия мы нисколько не изменились и за годы горбачевской перестройки. Уж на что Михаил Сергеевич демократ, реформатор, гуманист, а ведь не снял охрану, не приказал снести запрещающий шлагбаум с дороги, ведущей к дому матери. Ставропольские власти окружили ее небывалым почетом и вниманием. Стало быть, тоже рассчитывали, что их старание будет замечено в Кремле? А если оно продиктовано не корыстью, а обыкновенным человеческим вниманием к родителям первого лица в государстве? Где грань, отделяющая выгоду от отзывчивости? Как их отличить?.

Снова вынужден констатировать: Берии нет вот уже сорок с лишним лет, а то, что ему инкриминировалось как выродку и извергу, — живет. И в центре, и на местах. Лично я не встречал еще, чтобы живущие в провинции родители первых лиц республики, края, области, города и даже самого маленького района не были окружены заботой и вниманием руководителей местной власти. Значит ли это, что в каждом случае рассчитывают втереться в доверие высоким начальникам? Не надо, наверное, сбрасывать со счетов и чисто человеческие отношения, которые в Закавказье имеют свои давние и прочные особенности. Хотя, конечно, там, где власть, они, эти отношения, довольно часто деформируются и приобретают довольно специфический оттенок.

Вторым этапом честолюбивого плана сблизиться со Сталиным считают попытки, и весьма успешные, внедрить в его окружение своих людей. В качестве примера называют «засылку» в семью Сталина двоюродной сестры жены Берии — Александры Накашидзе, длительное время работавшей хозяйкой в доме генсека. Об этом Нина Теймуразовна сообщила на допросе 24 июля 1953 года: «Она после войны вышла замуж и уехала в Тбилиси. Ее мужа я знала, фамилия его Циклаури Илья…».

Случайно ли родственница жены Берии оказалась в семье Сталина? Отнюдь, считают многие исследователи. Внедрив своего человека в штат «дворцовой челяди» вождя, Берия таким образом установил постоянный, почти что прямой контакт со Сталиным. Теперь Лаврентий Павлович во время своих приездов в Москву по вызову мог, точно узнав, что Сталин дома, навестить родственницу, передать ей многочисленные приветы и подарки от родни и, естественно, рассчитывая на известное кавказское гостеприимство, остаться отобедать или отужинать. А там — разговор совершенно иной, чем в кабинете. Опять же, прекрасная возможность получать от свояченицы свежую и достоверную информацию о впечатлении Хозяина от беседы, чтобы в следующий раз сделать еще более умный и эффективный ход.

Предполагают, что пристроить двоюродную сестру жены в дом Сталина Берия сумел через его мать — недаром он так ее превозносил в Тбилиси! Лаврентий Павлович до того очаровал сурового и подозрительного земляка, что тот поверил в его искренность и преданность, прощая даже серьезные проступки.

В «Ненаписанных романах» Юлиана Семенова есть несколько скупых строк о совершенно невероятной истории, связанной с переездом Берии в Москву. Весной 1938 года его хотели арестовать. Он упредил приехавших за ним из Москвы работников НКВД буквально на несколько минут и, меняя поезда, помчался в белокаменную, зная, что спасти его может только один человек на свете — Сталин.

А вот как выглядит эта почти детективная история в интерпретации А. Антонова-Овсеенко, который тоже подтверждает, что обстоятельства, связанные с переездом Берии в Москву, довольно запутаны.

Так вот, в кругах, близких к тогдашнему руководству НКВД, ходили слухи о предполагаемом аресте Берии. Совсем недавно генерал, имя которого автор не называет по его просьбе, сообщил, что один из ответственных сотрудников Ежова доставил в мае 1938 года в Тбилиси ордер на арест Берии. Лаврентий Павлович вылетел в Москву объясняться с Хозяином. Зная характер Сталина, его пристрастие к провокации, можно не сомневаться в том, что Сталин, задумав заменить Ежова более близким по духу человеком, прежде всего хотел еще раз продемонстрировать свою власть над жизнью и смертью подручных. Не исключая фаворитов.

Сталин успокоил грузинского наместника: этот маленький нарком страдает ба-альшой подозрительностью. Ну что ж, Центральный Комитет поправит товарища Ежова.

Однако тем разговором дело не кончилось. Спустя два месяца он продолжился, и тоже в кабинете генсека, где, кроме него и Берии, присутствовал третий — Ежов. Маленький нарком получил материал, изобличающий Берию в измене, и должен исполнить свой долг.

Сидевший сторонним наблюдателем Сталин, выслушав обоих, объявил: он все же доверяет товарищу Берии и рекомендует его на пост первого заместителя наркома. У Ежова отвисла челюсть.

Об этом эпизоде рассказывал в 1964 году в тесном кругу своих аспирантов доктор философских наук Ф. Т. Константинов. Известен он ему от Георгия Димитрова, у которого Константинов работал секретарем.

Глава 8

ПРОФЕССИОНАЛ НА ЛУБЯНКЕ

7 декабря 1938 года Берия был назначен наркомом внутренних дел СССР и пересел в кресло Ежова. До Ежова его занимали Ягода, Менжинский, Дзержинский. Все они были дилетантами. Берия — первый профессионал, возглавивший знаменитое ведомство на Лубянке.

Напрасно искать в стенограмме июльского (1953 г.) пленума ЦК КПСС оценку деятельности Берии на посту наркома внутренних дел в довоенное время. Имена репрессированных под запретом, в их виновности участники пленума, наверное, не сомневаются. Иначе Берии был бы предъявлен куда более строгий счет.

28 ноября 1938 года, будучи еще первым заместителем наркома, Берия лично прибыл на квартиру генерального секретаря ЦК ВЛКСМ Александра Косарева. Когда арестованного уводили, его жена крикнула: «Саша, вернись! Простимся…». Берия приказал забрать и ее. Жену Косарева увезли без ордера на арест, он был подписан прокурором задним числом — спустя два дня. Вернулась из лагерей через 17 лет.

«Вы же честный человек, зачем вы оговорили себя?» — спрашивает Берия в своем кабинете привезенного к нему из тюремной камеры генерала армии Кирилла Мерецкова. «Мне нечего вам добавить, у вас имеются мои письменные показания», — отвечает генерал. «Идите в камеру, отоспитесь и подумайте. Вы — не шпион».

На следующий день продолжение разговора: «Ну как, все обдумали?» Мерецков заплакал: «Я — русский, я люблю свою Родину». Его выпустили из тюрьмы, вернули генеральское звание.

Из протокола допроса Кобулова на судебном заседании: «Да, я бил заключенных по указанию Берии, так как он был полновластным хозяином-диктатором. Он давал указания Гоглидзе, тот мне — «крепко допросить». Если Берия дал указание «крепко допросить», то следователи знали, как это делать, и ни я, ни следователи не могли не выполнить этих указаний… Берия сам приезжал на допросы, допрашивал, приказывал избивать допрашиваемых…»

И вот этот человек, по определению вдовы Бухарина А. М. Лариной, «изначально бывший преступником», сменив Ежова, ставит на Политбюро ошеломляющий вопрос, звучавший приблизительно так: может, пора уже поменьше сажать, а то скоро вообще некого будет сажать? Многие, по словам историка Серго Микояна, жившие в постоянном страхе, что за ними вот-вот «приедут», вздохнули с облегчением. Кое-кого даже начали выпускать. Это дало Берии определенную поддержку тех, кто, оставаясь формально в составе руководства, не мог и пальцем пошевелить, чтобы остановить запущенную на весь ход машину репрессий.

В парадоксах Берии, по-моему, еще никто не пытался разобраться. С одной стороны, беззаконие и безнаказанность, жестокое обращение с арестованными. При пересмотре 300 архивных дел в архиве МВД Грузии Прокуратура СССР обнаружила более 120 резолюций Берии на отдельных протоколах допросов и на бланках служебных записок. Вот некоторые образчики его резолюций: «Крепко излупить Жужанова Л. Б.», «Взять крепко в работу», «Взять в работу… и выжать все», «Взять его еще в работу, крутит, знает многое, а скрывает». Конечно, МВД — не институт благородных девиц, а лексикон его сотрудников — не язык изящной словесности, но все же, согласитесь, нормы элементарного приличия соблюдаться должны. А тут — вопиющие нарушения правил ведения следствия, пытки и издевательства.

С другой стороны, хотя карательные органы не сидели без «работы», однако такого безумия, как в 1937–1938 годах, в стране больше не было. Даже такой антисталинист и антибериевец, как Дмитрий Волкогонов, отмечает, что в общественном сознании приход Берии на Лубянку увязывался с постановлением ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 17 ноября 1938 года «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», где прямо говорилось о перегибах в ежовском ведомстве. А после XVIII съезда партии реабилитировали немало невинно осужденных людей. Справедливость была восстановлена прежде всего в отношении лиц, связанных с обороной страны. Из тюрем и ссылок вернулись армейские командиры, ученые и конструкторы, посаженные при Ежове. Вскоре о них узнает вся страна. Эта — К. К. Рокоссовский, А. В. Горбатов, И. В. Тюленев, С. Н. Богданов, Г. Н. Холостяков, А. Н. Туполев, Л. Д. Ландау.

Кроме названных выше, после августа и до конца 1938 года было принято еще четыре постановления по репрессивным делам. Признавалось наличие фактов извращения советских законов, совершения подлогов, фальсификации следственных документов, привлечения к уголовной ответственности невинных людей. Запрещалось производство каких-либо массовых операций по арестам и выселению, предписывалось производить аресты только по постановлению суда или с санкции прокурора. С приходом Берии на Лубянку — в это многие не поверят! — были упразднены судебные тройки. Повышалась требовательность к лицам, нарушающим законность.

Узники, сидевшие в то время в тюрьмах, отмечают некоторое ослабление режима и в местах отбытия наказания. Берия разрешил заключенным пользоваться в камерах книгами и настольными играми. В тюрьмах — невиданная при Ежове картина! — начали появляться прокуроры, интересоваться житьем-бытьем зэков.

Ключ к пониманию такой двойственности дает Серго Микоян. Слегка выпустив пар из котла, пишет он, сказав что-то о «перегибах», взвалив вину на Ежова, Берия спокойно продолжал совершенствование карательного механизма, сделав его всемогущим и универсальным.

Увы, начавшееся было потепление очень скоро остановилось. Существует версия — из-за осложнения международной обстановки, дыхания приближающейся военной грозы. Расслабляться больше нельзя…

Что знает рядовой читатель о деятельности Берии в годы Великой Отечественной войны? Только мрачную сторону. Она ассоциируется с расстрелом 28 октября 1941 года группы видных военных — Григория Штерна, Павла Рычагова, Якова Смушкевича и других, всего 22 человек. Немцы стояли у ворот Москвы, срочно высвобождались тюрьмы. Заключенных вывезли из столицы, и вблизи Куйбышева, где располагались эвакуированные центральные учреждения и дипломатические миссии, они встретили свои последние минуты.

Какой изуверской была стряпня на дьявольской кухне Берии в тот период, видно на примере трагической судьбы знаменитого советского летчика Якова Смушкевича и его семьи. После возвращения из Испании прославленный «генерал Дуглас» был назначен начальником Военно-Воздушных Сил Красной Армии. Его арестовали перед самым началом войны, в июне сорок первого, прямо в госпитале, где он находился после тяжелой операции ног. В тюрьму дважды Героя Советского Союза Смушкевича транспортировали на носилках.

В августе его дочь прорвалась к хозяину Лубянки. Он успокоил ее, сказав мягко, даже ласково:

— Не волнуйся, ни о чем плохом не думай. Ты ведь веришь, что он ни в чем не виноват, значит, он скоро вернется.

А через некоторое время юную посетительницу вместе с матерью отправили в тюрьму. Постановление об аресте дочери Смушкевича подписал Берия: «Ученицу средней школы Смушкевич Розу, как дочь изменника Родины, приговорить к пяти годам лишения свободы с отбыванием срока в трудовых исправительных лагерях Карлага с последующей пожизненной ссылкой».

Благодаря последним публикациям, читатели наконец получили возможность узнать многое из деятельности Берии во время войны. Дмитрий Волкогонов, например, весьма скептически оценивает эту сторону. Он пишет, что Сталин поручил ведомству Берии во время войны восстановление мостов, прокладывание железнодорожных веток, создание новых рудников. «Боевые действия» Берии фактически ограничивались двумя выездами в качестве члена Государственного Комитета Обороны на Кавказ. Первый раз в августе 1942 года, второй — в марте 1943-го.

Ссылаясь на архивы, Волкогонов приходит к заключению: и здесь Берия от имени Сталина снимал неугодных ему людей, расстреливал, нагонял страх на военных. Как правило, он выезжал- со свитой своих приближенных, среди которых известные имена: Кобулов, Цанава, Влодзимйрский. Доставалось Тюленеву, Сергацкову, Петрову, другим генералам. Каждый из них имел не только противника перед собой, на фронте, но и коварного заплечных дел мастера в тылу. Его телеграммы Сталину, как правило, играли решающую роль при назначениях.

Д. Волкогонов приводит телеграмму от 1 сентября 1942 года: «Командующим Закавказским фронтом считаю назначить Тюленева, который, при всех недостатках, более отвечает этому назначению, чем Буденный. Надо отметить, что в связи с его отступлениями авторитет Буденного на Кавказе значительно пал, не говоря уже о том, что вследствие своей малограмотности безусловно провалит дело… Берия».

В трудную минуту, как докладывал Тюленев в Москву, он обращался к Берии за разрешением использовать большой контингент внутренних войск, дислоцированных на Кавказе. «Берия согласился выделить лишь малую часть, — писал Тюленев, — и то по указанию Сталина». Своей деятельностью нарком внутренних дел создавал в штабах обстановку напряженности, нервозности, подозрительности и взаимных доносов. Генерал Козлов был вынужден обратиться к Сталину с жалобой на начальника особого отдела Рухадзе, который с ведома Берии пытался оказывать давление на руководство фронта при принятии оперативных решений… Но все эти слабые протесты игнорировались в Москве. Само присутствие монстра парализовывало творческую мысль военачальников: никто не хотел оказаться его очередной жертвой. Когда Берия со своей длинной свитой уезжал, все вздыхали с облегчением.

Ни в коей мере не пытаясь посягнуть на аргументацию приведенных доказательств, позволю все же напомнить читателям о выезде маршала Ворошилова на Западный фронт в горькие дни тяжелейшей военной катастрофы, разразившейся на белорусской земле в июне — июле сорок первого года. Большая группа военачальников во главе с командующим фронтом генералом армии Павловым была обвинена в измене, снята со своих постов, отдана под трибунал и расстреляна. Сейчас мы знаем, что безвинно. Прошло некоторое время, и в Ленинград, оборону которого явно проваливал маршал Ворошилов, прибыл посланец Ставки Верховного Командования генерал армии Жуков, сменивший лихого рубаку времен гражданской войны. Действовавший от имени Сталина и получивший от него огромные полномочия, Жуков назначил на ключевые посты прибывших с ним из Москвы генералов. Каково было смещенным?

На фронты выезжали все члены ГКО и представители Ставки. Известны плачевные последствия пребывания в Крыму Мехлиса: наступление, начатое по его настоянию, закончилось катастрофой. Вспомним крупнейшую неудачу наших войск под Харьковом, окружение, пленение и гибель большой массы живой силы и техники. А ведь и там присутствовало недреманное кремлевское око.

Война — штука сложная. И страшная. Представители ГКО и Ставки ездили обычно на труднейшие участки, в переломные моменты. Хорошо сказал Лазарь Каганович в одной из бесед с Феликсом Чуевым: легко сейчас судить, когда нет нужды в твердой руке, и в борьбе, и в жестокости. Приезжает представитель Ставки на фронт, армия бежит… Трусы были и бежали. Надо было все эго собирать, проявить твердую руку. А вокруг люди. Конечно, обиженных было много. Но ведь посланцам Сталина надо было перед ним отчитываться. Конечно, иногда перебарщивали. А зачем тогда было приезжать из Москвы? Чайку попить? На фронтах должны знать: в Кремле за каждую сданную врагу пядь родной земли, за каждый проигранный бой спрашивают строго.

Действительно, нам, не воевавшим, тех людей и их взаимоотношений не понять. Мы-то подходим к ним с совершенно иными мерками, весьма смутно представляя, что такое всеобщая ожесточенность, привычка к смерти, обреченность, наконец.

Продолжим, однако, перечень «заслуг» Берии в годы Великой Отечественной войны. Слово «заслуги», следуя установившейся традиции, я беру пока в кавычки. Именно их, специфические заслуги перед Сталиным, расправу с его заклятым врагом Троцким, например, имеют в виду многие авторы, объясняя присвоение Берии вскоре после окончания войны, в июле 1945 года, звания Маршала Советского Союза. Сталин и раньше не жалел для наркома внутренних дел высших отличий. Так, в январе 1941 года Берии было присвоено звание генерального комиссара государственной безопасности.

С 1943 года Лаврентий Павлович — Герой Социалистического Труда. К 1949 году у него уже четыре ордена Ленина и два — Красного Знамени. Берия удостаивается даже полководческого знака отличия — ордена Суворова 1-й степени. Как сказано в указе, «за образцовое выполнение специального задания правительства».

Исследователи докопались, что это было за «специальное» задание. Выяснилось — выселение народов Северного Кавказа и Крыма. Та самая операция, которая аукается до сих пор, осложняет и без того накаленную политическую обстановку в России и на Украине. И поныне не решены многие крайне запутанные вопросы реабилитированных народов — немцев Поволжья, карачаевцев, чеченцев, ингушей, балкарцев. А тогда..'. Тогда 19 тысяч оперативных работников НКВД, НКГБ и «СМЕРШ» и до 100 тысяч военнослужащих внутренних войск под руководством генерального комиссара государственной безопасности Берии в считанные сутки переселили с родных мест в восточные районы страны около 650 тысяч человек.

С началом войны к его должности наркома внутренних дел дополнительно добавляется еще несколько. Самые важные из них — заместитель Председателя Совнаркома СССР, заместитель председателя Государственного Комитета Обороны. Возглавлял эти два высших органа Сталин. Кроме того, Берия с 1939-го по 1946 год был кандидатом в члены Политбюро, а с 1946 года — членом Политбюро ЦК ВКП(б).

Сколько времени возглавлял он знаменитое ведомство на Лубянке? Первый раз — около семи лет, с ноября 1938-го по 16 января 1946 года. Эти даты, особенно первую, необходимо еще раз напомнить, ибо Берии приписывают пик репрессивной вакханалии, разразившейся в 1937–1938 годах. Так вот, действительно, в Москве его в то время еще не было. Это, как говорится, установленный факт. И приводится он вовсе не в оправдание — у него и без того достаточно больших и малых грехов, — а истины ради.

В январе 1946 года наркомом внутренних дел становится С. Н. Круглов. А что же Берия? Он оставляет этот пост, а сам сосредоточивается на работе в Совнаркоме и Политбюро ЦК. Правда, продолжая курировать свое грозное ведомство и впридачу — МИД. После смерти Сталина происходит объединение МГБ и МВД (в четвертый раз за советскую историю!), и с 15 марта 1953 года Берия вновь становится министром внутренних дел с сохранением поста первого заместителя Председателя Совета Министров СССР.

К тому времени мы еще обратимся, а сейчас вернемся к основной теме этой главы: Берия в годы Великой Отечественной войны.

В вину ему ставят донесение, датированное 21 июня 1941 года, т. е. составленное в самый последний мирный день страны. Оно мало кому известно и потому заслуживает быть процитированным хотя бы в важнейших фрагментах: «Я вновь настаиваю на отзыве и наказании нашего посла в Берлине Деканозова, который по-прежнему бомбардирует меня «дезой» о якобы готовящемся Гитлером нападении на СССР. Он сообщил, что это «нападение» начнется завтра…» А вот эти слова настораживают: «…Но я и мои люди, Иосиф Виссарионович, твердо помним Ваше мудрое предначертание: в 1941 году Гитлер на нас не нападет!..».

Что хотел сказать этим Берия? Согласитесь, последнюю фразу можно воспринимать двояко: и как восхваление вождя, и как тонко закамуфлированное оправдание перед историей. Угождал генсеку не один наркомвнудел. Сегодня мы знаем, какую успокаивающую информацию, подтверждающую гениальную прозорливость вождя, представляло Сталину другое ведомство, подчинявшееся не Берии, а наркому обороны Тимошенко. Речь идет о Главном разведывательном управлении Генерального штаба, начальник которого генерал Ф. И. Голиков в докладах Сталину оценивал информацию о военных приготовлениях Гитлера как провокационную «дезу» англичан. Та же тенденция сквозила и в сообщениях военно-морской разведки. Берия тоже придерживался общих правил игры, но, как видим, был хитрее и дальновиднее, вписав в официальный текст донесения чужеродную фразу, годящуюся скорее для массовки, нежели для деловой бумаги. Не случайно, очевидно, выбрана и дата.

Кто знает, какие чувства в действительности клокотали в его груди, когда он вписывал эту многозначительную фразу? Кто-кто, а шеф Лубянки имел самые достоверные, самые свежие сведения о готовящемся вторжении Гитлера. Эти данные стекались к нему из самых разных источников, из самых разных уголков земного шара. Тайными путями в Москву доставлялась подобранная после стоянки немецких танкистов грязная ветошь, в специальных лабораториях тщательно исследовались оставшиеся на тряпках мельчайшие следы машинного масла — не морозостойкие ли сорта? В самых отдаленных от будущего театра военных действий уголках мира внимательно и постоянно изучались цены на баранину — их колебания свидетельствовали бы о массовом забое скота: для похода на восток потребовалось бы много меховой одежды.

Если ведомство Берии учитывало даже такие тонкости, охотясь за брошенными немецкими танкистами промасленными тряпками, можно представить всю полноту информации, которой оно располагало. Сталину же подавалось то, что он хотел услышать. Безусловно, это не обеление его верного царедворца, это однозначно срабатывает против него, оттеняя угодливость и подобострастие. Но ведь никто из ближайшего окружения Сталина не посмел сказать ему правду! Стало быть, было что терять? Тогда было что терять и Берии. Увы, политика всегда безнравственное и грязное дело. А Берия, как мы убеждаемся, был политиком изощренным, поднаторевшим в кремлевских интригах.

Помните, едва он стал наркомвнуделом, как были отменены страшные тройки? Некоторые авторы считают это. хитрой уловкой, примером лицемерия. Не прошло и двух лет, как внесудебные органы снова были восстановлены. При этом обычно забывают уточнить, при каких обстоятельствах вновь были вынуждены пойти на столь непопулярную меру.

Так вот, Особое совещание при НКВД СССР появилось в соответствии с постановлением ГКО от 17 ноября 1941 года. Мотивация — в связи с напряженной обстановкой в стране. Компетенция — вынесение меры наказания вплоть до расстрела по результатам рассмотрения дел о контрреволюционных преступлениях и особо опасных преступлениях против порядка управления СССР.

Архивные данные, приведенные историком, профессором В. Некрасовым, несомненно, затронут чувства многих читателей. Из датированного 7 января 1944 года доклада Берии на имя Сталина узнаем, что Особым совещанием при НКВД СССР 5 января того же года было рассмотрено следственных дел на 560 человек. В следующих сообщениях, которые направлялись с иезуитской методичностью, называются такие данные: 8 января 1944 года рассмотрено дела 789 человек, 12 января г- на 558, 15 января — на 654, 19 января — на 533, 29 января — на 617, 2 февраля — на 404, 12 февраля — на 790 человек. Внизу каждого документа содержалась фраза о том, что все осуждены к разным срокам наказания, а в некоторых называлось число приговоренных к расстрелу.

Вас уже бросило в дрожь от благородного негодования? Повремените с проявлением эмоций, ибо, как справедливо замечает исследователь, ради объективности надо сказать, что ^осуждали не только невинных, как это стало модным писать в последнее время, хотя такие и были, но многих и за реально совершенные преступления. К примеру, с 1 июля 1943 года по 1 мая 1945 года на освобожденной от врага территории органами НКВД было арестовано 77152 человека, в том числе дезертиров из Красной Армии — 14254, полицейских — 10048, изменников, перебежавших на сторону врага, — 6223, бандитов — 6187, старост — 4638 и т. д.

Думается, эти данные говорят сами за себя и не нуждаются в комментариях.

Немало леденящих кровь строк написано о спецлагерях НКВД, куда направлялись на проверку бывшие в окружении и плену военнослужащие Красной Армии. Молвой создание этих «чистилищ» приписывается исключительно товарищу Берии. Документы же свидетельствуют о том, что они появились на основании постановления ГКО от 27 декабря 1941 года и СНК СССР от 24 января 1944 года. Вот ставшие известными цифры: на 20 октября 1944 года через спецлагеря НКВД прошло 354590 человек Какова их судьба? Неужели все превращены в лагерную пыль? Архивы свидетельствуют: после проверки в армию возвращено 249416 человек, находилось в стадии проверки 51651 человек, передано в промышленность и охрану 36630, арестовано органами «СМЕРШ» 11566, убыло по разным другим причинам, в том числе в госпитали наркомата обороны, и умерло 5347 человек.

Сегодня почти каждый самодеятельный исследователь занимается собственными подсчетами, вводя в оборот баснословные цифры наших потерь в годы войны, раскулачивания, голода, репрессий. Немало различных инсинуаций нагромождено вокруг численности ГУЛАГа и других производственных главков НКВД, основной рабочей силой которых были заключенные. Профессор В. Некрасов, основываясь на документах, приводит такие данные: к началу войны в лагерях и колониях НКВД состояло 2300 тысяч заключенных, прибыло в 1941–1944 годах 2550 тысяч, убыло 3400 тысяч, в том числе только в 1941–1942 годах 900 тысяч бывших заключенных были переданы в армию, состояло на 21 декабря 1944 года 1450 тысяч заключенных.

Не знаю, посмотрит ли читатель на приведенные выше цифры иными глазами, когда узнает, что за 194.1 — 1944 годы на строительные организации НКВД приходилось 14,9 процента всех выполненных в то время строительных работ по народному хозяйству СССР в целом. То есть седьмая часть. НКВД СССР построил и сдал в эксплуатацию 612 оперативных аэродромов и 230 аэродромов со взлетно-посадочными полосами, группу авиазаводов в районе г. Куйбышева, 3 доменные печи обшей мощностью 980 тысяч тонн чугуна в год, 16 мартеновских и электроплавильных печей производительностью 445 тысяч тонн стали, угольные шахты и разрезы общей производительностью 1740 тысяч тонн кокса, 46 электрических турбин. Грозное ведомство построило 3573 километра новых железных и 4700 километров шоссейных дорог, 1056 километров нефтепроводов, 9 химических заводов. Производственные главки НКВД добывали золото, олово, молибден, никель, медь, нефть и много других нужных обороне полезных ископаемых.

Даже явные недоброжелатели Берии вынуждены признавать: да, Лаврентий Павлович умел, особенно в экстремальных ситуациях, работать четко и виртуозно. Другое дело, какой ценой для заключенных это достигалось.

Но в те годы наивысшего напряжения национального характера, когда вопрос «Кто кого?» встал во всей своей трагической остроте, разве было до сегодняшних сытых разглагольствований о гуманности? Неблагодарное это дело — судить прошлое сегодняшними мерками, ибо каждое время, повторю, живет по своим законам.

Я давно обратил внимание на одно странное обстоятельство. Клеймили авантюриста, шпиона и предателя Берию в основном журналисты, ну еще историки, — люди, которые его не знали и никогда с ним при жизни не встречались. Правда, особенно сильно злодею доставалось еще от детей и других родственников пострадавших в годы репрессий. Изобличали и некоторые крупные военные, у которых имелись основания быть обиженными на него. Но те, кто знал Берию лучше других, кто работал с ним бок о бок — почему-то отмалчивались. Ни за, ни против. Не спешили со своей вязанкой хвороста в общий костер проклятий, но и не пытались не то что погасить — хотя бы сбить рвущееся к самим небесам пламя.

Выжидали? Боялись? Помнили идущую из глубин веков народную мудрость о том, что молчание — золото? Может быть. Но время от времени на общем фоне единомыслия в обрисовке непременно негативного образа Берии вдруг проскальзывали отдельные неожиданные черточки, детальки, хотя и искусно закамуфлированные тканью повествования под общий бранный тон, но тем не менее дающие внимательному читателю пищу для размышлений. Несколько таких любопытных штришков наблюдательный глаз может легко обнаружить в вышедшей недавно книге Владимира Новикова «Накануне и в дни войны».

Имя ее автора в свое время было известно довольно широкому кругу людей. В военные годы он был наркомом вооружения, возглавлял производство почти всего стрелкового оружия в стране. Затем был заместителем Председателя Совета Министров СССР. Герой Социалистического Труда.

Владимир Николаевич немало поведал о горькой чаше арестов, допросов, заключений, которая не миновала и некоторых его товарищей по работе. Однако он признает, что в годы войны репрессии в меньшей степени коснулись оборонной промышленности. И волей-неволей он пришел к выводу, что все упиралось в одного человека — в Л. П. Берию.

Сейчас часто вспоминают эту зловещую фигуру, пишет Новиков, которая, казалось, вечно сопровождала Сталина. Но подходят к его оценке упрощенно, не идя дальше «мрачной личности» и «кровавого палача». А был он, нарком НКВД, далеко не прост и не так примитивен, как кажется большинству писателей и других творческих людей, а с их легкой руки и миллионам читателей и зрителей.

Вот тут Владимир Николаевич попал в самую точку. Действительно, в результате отсутствия свидетельств знающих, компетентных людей, сильных своим художественным видением уходящей эпохи, но не обладающих всей полнотой исторической правды, образовался вакуум. Отсюда и окарикатуренный образ сталинского монстра: в пенсне и широкополой шляпе, с немигающим взглядом и отталкивающей внешностью.

Новиков рассказывает о таком эпизоде. В конце июля 1941 года Берия проводил совещание. Новиков с Д. Ф. Устиновым были приглашены по поводу необходимости резкого увеличения выпуска винтовок. Сидели от Берии сбоку шагах в семи-восьми. Производил он впечатление человека решительного. Лицо широкое, бритое, холеное, с бледным оттенком, очки-пенсне. Волосы темные, лысина. На руках кольца. По виду национальность определить трудно.

Вопрос к Новикову и Устинову:

— Товарищ Устинов, когда вы по Ижевску выйдете на выпуск пяти тысяч винтовок в сутки?

Дмитрий Федорович попросил, чтобы по этому вопросу доложил его заместитель — Новиков, который еще недавно был директором этого завода и меньше месяца как переведен в Москву.

Владимир Николаевич встал и доложил, что для достижения такого уровня потребуется не менее семи-восьми месяцев, так как сейчас выпускают порядка двух тысяч винтовок в сутки.

Берия нахмурился:

— Что ж это вы, товарищ Новиков, знаете, что на фронте одних убивают или ранят, а другие ждут освободившейся винтовки, а вы — семь месяцев. Это не годится, надо уложиться в три месяца. Вы завод знаете, кто еще может нам помочь?

Новиков ответил, что при любых условиях уложиться в названный срок невозможно.

Создали комиссию из двух заместителей председателя Госплана — В. В. Кузнецова, П. И. Кирпичникова, и В. Н. Новикова. Срок — два дня. Дать предложения, как выйти на пять тысяч винтовок в сутки за три месяца.

Сидела комиссия трое суток, почти не уезжая домой. Говорили с заводом, главком и так далее, но придумать ничего не могли. Кузнецов и Кирпичников склонялись согласиться с трехмесячным сроком. Новиков отказался подписывать бумагу, ссылаясь на нереальность такого решения. Документ ушел с пометкой: «Т. Новиков от подписи отказался».

Опять совещание у Берии, опять полный кабинет народа, включая не только наркомов оборонных отраслей, но и других.

Дошла очередь и до вопроса с Ижевским заводом. Берия читает бумагу. Обращаясь к Кузнецову, спрашивает, почему нет подписи Новикова.

Василий Васильевич (тот самый, первый заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР при Брежневе!) отвечает, что Новиков считает сроки нереальными.

Тогда Берия Новикову довольно сердито:

— Какой срок ставить, товарищ Новиков?

Владимир Николаевич еще раз подтвердил, что

минимальный срок это с натяжкой семь месяцев.

Берия сплюнул в сторону, выругался и сказал:

— Принять предложение Новикова.

На этом инцидент был исчерпан.

Как-то Новиков поинтересовался у товарищей, почему Берия принял его предложение при другом мнении авторитетных членов комиссии. Новичку разъяснили: обмануть Сталина — значит потерять все. Сталин многое прощает, но обмана — никогда. А все, что касается вооружения, Берия докладывает Верховному.

Смалодушничай тогда Новиков, уступи Кузнецову и Кирпичникову, и информация о трехмесячном сроке ушла бы к «самому». А потом провал, трудное объяснение у Сталина и, как результат крупной разборки у Верховного, полетели бы головы у всех причастных. С обвинениями во вредительстве, связях с немецкой разведкой — словом, полный набор мнимых преступлений, которые обычно инкриминировались в те приснопамятные времена. Нередко с этого и начиналось — с нереального обещания, вызванного плохим знанием дела либо стремлением прихвастнуть, выделиться звонкой фразой среди высоких лиц. А уж потом мастера по фабрикации дел выбивали необходимые для следствия признания. Сколько замечательных людей, в том числе директоров крупных оборонных заводов, попав на высокое совещание в Москву, терялись в присутствии видных руководителей, неосмотрительно соглашались с предложениями ускорить сроки, увеличить выпуск продукции. Их ждала печальная участь. Уцелевал тот, кто знал дело и не лебезил перед начальством.

Новиков приводит и другой, совершенно невероятный эпизод, раскрывающий образ «палача» и «дьявола» с совсем неожиданной стороны. Был конец 1943-го или начало 1944 года. Война покатилась уже в другую сторону. Руководимые Новиковым заводы программу выполняли образцово. Однажды В. М. Рябиков, первый заместитель наркома, проездом на артиллерийский завод остановился на один день в Ижевске. Все руководство Удмуртии его хорошо знало. Новиков в то время тоже находился там, подгоняя производство авиационных пушек.

Рябиков попал в воскресный день и утром, часов в одиннадцать, решил позавтракать вместе с руководством автономной республики. Были первый секретарь обкома, нарком внутренних дел, директор машиностроительного завода, Новиков и Рябиков. Владимир Николаевич признается: немного выпили. В разгар встречи директор завода шепнул Новикову, что в одной из комнат особняка, где собрались друзья, находится представитель КПК от товарища Шкирятова. Может быть, его пригласить? Новиков махнул рукой: «Куда уж теперь приглашать, когда все мы выпивши». В этот же день Рябиков уехал.

Через десять дней Новикова и Рябикова вызвали к Матвею Федоровичу Шкирятову, которого Сталии называл «совестью партии». Он зачитал им утрированную реляцию: мол, пьянка во время войны и так далее. Через три дня оба получили выписку из протокола, где им объявили по выговору за недостойное поведение. Подписал секретарь ЦК А. А. Андреев.

Неприятность, конечно, большая. Оба написали заявление Андрееву, что их оклеветали. Опять вызывают к Шкирятову. «Что же это, для вас, дорогие товарищи, решение ЦК — ложь и клевета?» Жалобщики слегка струсили от такого поворота и попросили заявление обратно, но в этом им отказали. Это вызвало дополнительное беспокойство. Через две недели получают новое решение за той же подписью: вынесенные выговоры снять. В чем дело?

Оказывается, Берия звонил директору завода в Ижевск и попросил справку от своих органов в Удмуртии, как проходила встреча Рябикова в Ижевске. Директор, конечно же, все дал совершенно в другом свете, чем это представил работник КПК. А дальше было так: Берия позвонил Андрееву и сказал, что факт с Рябиковым и Новиковым работники КПК исказили, что он лично все проверил через наркома внутренних дел республики. Выговоры даны незаконно, и нужно их снять.

Неужели и таким был Берия? Выходит, что и таким.

После войны, отмечает мемуарист, «шефство» Берии над оборонным комплексом закончилось (в 1941 году «оборонку» подчинили Берии как члену ГКО). И сразу же посыпались аресты. Репрессировали друзей'Новикова военных лет заместителя наркома вооружения И… А. Мирзаханова, маршала артиллерии Н. Д. Яковлева. К счастью, их вскоре освободили, но судьбы все же искалечили. Любопытная деталь: такой крупный организатор военного производства, как В. Н. Новиков, репрессии в своей отрасли связывает вовсе не с именем Берии. Его мемуары полны описаний случаев, когда наркомвнудел, наоборот, все делал для того, чтобы оградить руководителей «оборонки» от необоснованных обвинений, клеветы и лжи. Ей-богу, стоит почитать эту книгу!

А вот сочинение господина Т. Виттлина, если кому попадется на глаза, благо оно сейчас переведено на русский язык, читать следует с превеликой осторожностью. Вышло сие сочинение в Лондоне под названием «Комиссар» лет двадцать назад. Большинство слухов, сплетен, анекдотов о сталинском монстре — из оной книжицы. Оттуда перекочевала и до сих пор ходит по страницам свободной эсэнговской прессы леденящая душу история женитьбы Лаврентия Павловича.

Глава 9

НЕ ПОСЛЕДНИЙ МИФ

Находясь в конце двадцатых годов в Абхазии, повествует Виттлин в расчете на негодующую реакцию западного добропорядочного буржуа, Берия жил в роскошном специальном поезде, в которое он приехал в Сухуми. Поезд стоял на запасных путях, на некотором расстоянии от здания станции, и состоял из трех пульмановских вагонов: спальни, салон-вагона с баром и вагона-ресторана.

В тот вечер, когда Берия собирался отправиться в Тбилиси, около станции к нему подошла девушка лет шестнадцати, среднего роста, с черными глазами и сдобной комплекции.

Девушка приехала из родной мингрельской деревни, соседствующей с селом Мерхеули, откуда родом был сам Берия. Она попросила его заступиться за ее арестованного брата.

Берия заметил красоту девушки. Якобы желая получить дополнительные сведения о брате, он пригласил ее в поезд, но не в салон-вагон и не в ресторан.

В спальном купе Лаврентий приказал девушке раздеться. Когда она, испуганная, хотела убежать, Берия запер дверь. Затем он ударил ее по лицу, скрутил руки за спиной, толкнул на кровать, навалился на нее всем телом.

Девушка была изнасилована.

Берия продержал ее всю ночь. На следующее утро он приказал своему ординарцу принести завтрак на двоих. Перед тем как уехать по делам, Лаврентий снова запер свою жертву. Берия был покорен свежестью и очарованием этой девушки, он также понял, что она именно тот тип, который полностью соответствует его чувственности. Она была молода и невинна, но выглядела созревшей. Она была скромна, изящна, но ни в коем случае не худа. У нее были маленькие груди, большие глаза, излучавшие добрый свет, и пухлый чувственный рот.

Было бы глупо с его стороны отказаться от такого создания природы. Берия провел еще несколько дней в Сухуми, проверяя выполнение пятилетнего плана 1928–1933 годов в деле строительства местных дорог и шоссе, нового жилья, больниц и школ. Все это время он держал свою пленницу запертой в поезде.

Так маленькая Нина стала его женой.

Теперь ясно, откуда «гносеологические» корни всевозможных слухов о необыкновенном любвеобилии Лаврентия Павловича. Еще в годы моего студенчества ходили легенды о его сексуальной ненасытности. Рассказывали потрясающие истории о машинах, в которых прямо с улиц хватали красивых девушек и увозили в логово злодея. Наконец-то найден первоисточник, откуда пошла «клубничка».

Это — тот самый «Комиссар» Т. Виттлина. Читаем: «Обычно машина Берии останавливалась у Театра Красной Армии. Там недалеко была женская школа. Ученицы расходились с уроков. Берия, как черная пантера за оленятами, наблюдал за ними. Когда замечал пухленькую девочку 14–15 лет, розовощекую, с влажными губами и ослепительно белыми зубами, он указывал на нее кивком головы. Полковник Саркисов, высокий, худощавый человек, подходил к девочке, отдавал честь, просил следовать за ним. Берия из машины наблюдал в бинокль, как ужас в глазах жертвы нарастал, и это доставляло ему огромное удовольствие. Девушка понимала, что спасения нет. Она отделялась от группы ошарашенных сверстниц и, поникшая, как рабыня, шла за истязателем. Когда она садилась рядом в машину, Берия даже не глядел на нее, он знал все, что будет: рыдания, целования его рук, ботинок, просьбы отпустить.

Держа девушку за руку, Саркисов вталкивал ее на Лубянке в кабинет Берии, который садился за стол и тихо требовал, чтобы девочка разделась. Если она прирастала к полу, дрожала и ревела, Берия вытаскивал кнут из ящика и ударял девочку по икрам ног. Она могла кричать сколько угодно: в его кабинете все кричали и плакали — никто не смеялся. Он повторял приказ раздеться. Сдавшись, она раздевалась. Он бросал ее, голую, на диван, сминал своим весом. Если инстинктивно она сжимала ноги, он левой рукой брал ее за волосы и бил головой о деревянный подлокотник дивана. Девочка сдавалась. Наступал радостный миг для Берии, когда он входил в молодое невинное тело, словно разрывал его. Девочка кричала — он целовал ее слезы, катившиеся из молодых невинных глаз. Дефлорировать, то есть лишать невинности молодое женское тело, было для Берии высшим наслаждением. Девочку тошнило от запаха водки, чеснока, гнилых зубов…

Иногда Лаврентий был более благосклонен к жертве, улыбался, уговаривал, что нет смысла пугаться. Спрашивал о родителях, братьях, сестрах. Обещал послать их всех в лагеря, если она не согласится.

Иногда вместо Лубянки Берия приводил девочек в свой дом, там предлагал гостье стакан водки. После вина девочка засыпала, и он овладевал ею. Присутствие в доме жены не останавливало Берию, жене было раз и навсегда сказано, чтобы она не входила к нему в кабинет.

Бывало, девочки, использованные, выброшенные из его дома, тут же бросались в Москву-реку или вниз с крыши высокого дома».

В версию о сексуальной ненасытности Берии можно было бы поверить (история знает немало известных личностей, для которых женщины были сильнодействующим наркотиком, мощным импульсом творческой деятельности), но детали, которые приводит Виттлин, сильно колеблют веру в правдивость описанного. Откуда ему известно о деревянных подлокотниках дивана? Это у Берии-то были гнилые зубы? Да и манера письма у англичанина такая, будто он сам лично при сем присутствовал…

Но обыватель в таких тонкостях не разбирается. Многие до сих пор клюют на «жаревку». То в одном, то в другом издании вдруг появляются отнюдь не стыдливые воспоминания под крикливыми заголовками типа «Я была любовницей Берии». Опубликованы целые сериалы «любовниц» Есенина, Маяковского, Сталина и, конечно же, Берии. Да что говорить об умерших людях! Не так давно один еженедельник поместил «исповедь» 23-летней журналистки об интимных связях с действующими уже в наше время видными политическими деятелями России — с указанием фамилий и должностей. Мы почему-то по привычке всегда считаем пострадавшей стороной слабый пол. А между прочим, и среди женщин авантюристок предостаточно. Кстати, так было во все времена.

К тому же есть свидетельства вдовы Берии, Нины Теймуразовны. В начале этого очерка я приводил ее высказывания. Неужели история ее замужества такая, как описывает господин Виттлин?

«Я родилась в семье бедняка, — рассказывает она в интервью. — Особенно трудно стало матери после смерти отца. В то время в Грузии богатые семьи можно было пересчитать по пальцам. Время тоже было неспокойное — революции, политические партии, беспорядки. Росла я в семье своего родственника — Александра. Гегечкори, который взял меня к себе, чтобы помочь моей маме. Жили мы тогда в Кутаиси, где я училась в начальной женской школе. За участие в революционной деятельности Саша часто сидел в тюрьме, и его жена Вера ходила встречаться с ним. Я была еще маленькая, мне все было интересно, и я всегда бегала с Верой в тюрьму на эти свидания. Между прочим, тогда с заключенными обращались хорошо. Мой будущий муж сидел в одной камере с Сашей. Я не обратила на него внимания, а он меня, оказывается, запомнил.

После установления Советской власти в Грузии Сашу, активного участника революции, перевели в Тбилиси, избрали председателем Тбилисского ревкома. Я переехала вместе с ними. К тому времени я была уже взрослой девицей, отношения с матерью у меня не сложились.

Помню, у меня была единственная пара хороших туфель, но Вера не разрешала мне их надевать каждый день, чтобы они подольше носились. Так что в школу я ходила в старых обносках и старалась не ходить по людным улицам — так было стыдно своей бедной одежды.

Помню, как в первые дни установления Советской власти в Грузии студенты организовали демонстрацию протеста против новой власти. Участвовала в этой демонстрации и я. Студентов разогнали водой из пожарного брандспойта, попало и мне — вымокла с головы до ног. Мокрая, я прибежала домой, а жена Саши Вера спрашивает: «Что случилось?». Я рассказала, как дело было. Вера схватила ремень и хорошенько меня отлупила, приговаривая: «Ты живешь в семье Саши Гегечкори, а участвуешь в демонстрациях против него?»

Однажды по дороге в школу меня встретил Лаврентий. После установления Советской власти в Грузии он часто ходил к Саше, и я его уже неплохо знала. Он начал приставать ко мне с разговором и сказал:

— Хочешь не хочешь, но мы обязательно должны встретиться и поговорить.

Я согласилась, и позже мы встретились в тбилисском парке Недзаладеви. В том районе жили моя сестра и зять, и я хорошо знала парк.

Сели мы на скамейку. На Лаврентии было черное пальто и студенческая фуражка. Он сказал, что уже давно наблюдает за мной и что я ему очень нравлюсь. А потом сказал, что любит меня и хочет, чтобы я вышла за него замуж

Тогда мне было шестнадцать с половиной лет. Лаврентию же исполнилось 22 года.

Он объяснил, что новая власть посылает его в Бельгию изучать опыт переработки нефти. Однако было выдвинуто единственное требование — Лаврентий должен жениться.

Я подумала и согласилась — чем жить в чужом доме, пусть даже с родственниками, лучше выйти замуж, создать собственную семью.

Так, никому не сказав ни слова, я вышла замуж за Лаврентия. И сразу же поползли слухи, будто Лаврентий похитил меня.

Нет, ничего подобного не было. Я вышла за него по собственному желанию».

Ау, где вы, сказочные три вагона Берии, бедная Золушка, пришедшая к восточному набобу просить за брата, и все остальное, что вышло в этой связи из-под пера английского сочинителя?

В 1926 году Нина Теймуразовна закончила агрономический факультет Тбилисского университета и начала работать в Тбилисском сельскохозяйственном институте научным сотрудником. Заграничная командировка мужа не состоялась, и вскоре жизнь у них шла совсем по другой колее.

Глава 10

ДО АРЕСТА

16 января 1946 года, пробыв на посту руководителя НКВД — МВД более семи лет, Берия оставляет его. Отныне он — первый заместитель Председателя Совета Министров СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б). До 15 мая 1953 года, когда после смерти Сталина вновь возвратится на пост министра внутренних дел.

Семилетнее пребывание в роли первого заместителя Сталина в советской историографии не отражено никак. Как будто Берия и не оставлял своего зловещего кабинета на Лубянке. Чем же он занимался в течение столь продолжительного времени?

Вновь откроем рассекреченную стенограмму июльского пленума пятьдесят третьего года. Оказывается — вредительством, дезорганизацией, срывом планов улучшения жизни советских людей, осложнением международной обстановки.

Факты? Вот какие факты приводил А. И. Микоян.

По долгосрочному соглашению между Чехословакией и Советским Союзом, подписанному в 1950 году, чехословацкая сторона обязывалась поставить в 1953 году в СССР 800 дизелей для нефтедобычи. В проекте же соглашения на 1953 год было записано только 400 штук. Берия взбесился: на каком основании Микоян предлагает 400 дизелей, если по долгосрочному соглашению записано 800? Почему чехам такие поблажки? Ах, у них трудности…

Второй случай: Президиум. Совета Министров обсуждает вопрос о просьбе Индии отгрузить ей 300 тысяч тонн зерна в обмен на их товары. Президиум ЦК решил не отказывать индусам, чтобы уменьшить влияние американцев, и поручил Молотову с Микояном составить такой проект. Они и составили, найдя зерно из экспортных ресурсов за счет снятия продажи другим капиталистическим странам, считая это политически более выгодным. Берия предложил не принимать этого проекта и отложить его, пока не будет проверен хлебофуражный баланс страны и экспортный фонд зерна.

Третий, и вовсе беспрецедентный случай, связанный с несогласием с самим Сталиным, который предложил увеличить налог на колхозы и колхозников на 40 миллиардов рублей, в то время как весь доход исчислялся в 42 миллиарда, Берия возмутился: если примем предложение товарища Сталина о налоге, это приведет к восстанию крестьян.

Поведал Микоян и о таком факте. Он предложил закупить некоторое количество высококачественных импортных шерстяных тканей для пошива костюмов и пальто, поскольку отечественная промышленность не может дать тканей сверх программы, а также закупить 30–40 тысяч тонн сельдей, так как рыбная промышленность не обеспечивает нужды населения.

И это дело Берия стал тормозить! Для чего? А «чтобы тем самым помешать дальнейшему улучшению снабжения нашего населения».

И далее в таком же духе. Надо ли объяснять, что в одном случае возобладали ведомственные амбиции, в другом был обыкновенный деловой спор, в третьем Берия выразил свое особое мнение, а в четвертом… Не знаю, право, что сказать по поводу злополучных сельдей, по вражьему умыслу не попавших на стол советских людей.

А ведь этих примеров оратору было достаточно, чтобы назвать бывшего соратника авантюристом не только политическим, но и экономическим, приносящим в жертву своим темным замыслам как крупные, так и малые вопросы политики, пытавшимся расстроить стройные ряды руководства и дезорганизовать его работу.

А. П. Завенягин, член ЦК КПСС, заместитель министра среднего машиностроения СССР, рассказал: «Помню, товарищ Косыгин много раз ставил вопрос — давайте нам тов. Орлова для представления на должность наркома бумажной промышленности. Тов. Орлов был в то время начальником главка в МВД, это очень крупный инженер и специалист в области бумажной промышленности. А в бумажной промышленности дело не шло. И, конечно, можно было начальника главка отпустить для назначения на должность наркома. Берия отвечает: «Никоим образом, нам самим нужны люди». Когда затем бумажную промышленность поручили Берии, то т. Орлов сейчас же был освобожден от работы в МВД и назначен наркомом целлюлозной и бумажной промышленности».

И это — серьезное прегрешение? Да таких примеров хоть пруд пруди. Или вот это, тоже рассказанное Завенягиным: «Бывали с нашей стороны попытки убедить Берию. Например, при организации Министерства геологии возник вопрос относительно разведок по урану. Надо сказать, что наше государство неплохо обеспечено урановым сырьем. Мы думаем, что обеспечено лучше, чем все наши возможные противники. Однако значительная доля этого сырья добывается за границей. Важно вести форсированную разведку отечественной сырьевой базы. Мы считали, что в Первом Главном управлении это будет обеспечено лучше. Берия решил: «Нет, вам не надо заниматься разведками урана, пусть т. Тевосян занимается этим». Тов. Тевосян сам считал, что не следовало разведку урана передавать Министерству металлургической промышленности. Естественно — у него цветная металлургия, черная металлургия. Зачем ему поручать еще разведку уранового сырья? Я пытался убедить Берию, говорил ему, что, поскольку нам поручено все дело использования атомной энергии, мы будем лучше заниматься разведками урана, поскольку непосредственно заинтересованы в них и несем ответственность за создание отечественной сырьевой базы. Берия в грубой форме отклонил мои настояния, заявил, что найдет других руководителей в Первый Главк и прибавил к этому ряд оскорбительных замечаний».

Ну, что касается манеры изъясняться — то и другие советские наркомы отнюдь не были мастерами изящной словесности. Каганович, и тот под конец жизни каялся в излишней резкости — время такое было. Да и нынешние министры тоже небось любят крепкое словцо.

Прямо скажем, не шибко бьет по современному читателю, а тем более знакомому с практикой подготовки официальных документов высокого уровня, свидетельство Завенягина о том, как принималось решение по испытанию водородной бомбы. «Мы подготовили проект решения правительства, — рассказал он пленуму. — Некоторое время он полежал у Берии, затем он взял его с собой почитать. У нас была мысль, что, может быть, он хочет поговорить с товарищем Маленковым. Недели через две он приглашает нас и начинает смотреть документ. Прочитал его, внес ряд поправок. Доходит до конца. Подпись — Председатель Совета Министров Г. Маленков. Зачеркивает ее. Говорит — это не требуется и ставит свою подпись».

А может, и в самом деле не требовалась та подпись? Может, Берия действовал в рамках своей компетенции, обусловленной разделением обязанностей в Совете Министров, его регламентом? Это, конечно, если с сегодняшней точки зрения рассуждать. А тогда? Можно представить, что ощущала основная масса приехавших из отдаленных от Москвы мест периферийных членов ЦК, когда услышала слова выступавшего о том, что водородная бомба — это важнейший вопрос не только техники, не только вопрос работы бывшего Первого Главного управления, а тогда министерства среднего машиностроения, это вопрос мирового значения.

Далее Завенягин сказал, что в свое время американцы создали атомную бомбу, взорвали ее. Через некоторое время, при помощи наших ученых, нашей промышленности, под руководством нашего правительства мы ликвидировали эту монополию атомной бомбы США. Американцы увидели, что преимущества потеряны, и по распоряжению Трумэна начали работу по водородной бомбе. Наша страна и наш народ не лыком шиты, мы тоже взялись за это дело, и, насколько можем судить, мы думаем, что не отстали от американцев. Водородная бомба в десятки раз сильнее обычной атомной бомбы и взрыв ее будет означать ликвидацию готовящейся второй монополии американцев, то есть будет важнейшим событием в мировой практике. И подлец Берия позволил себе такой вопрос решать помимо Центрального Комитета!

После этого полился поток обвинений, о характере которых можно судить по такому фрагменту: «С самого начала бросалось в глаза главное качество Берии — это презрение к людям, — делится своими впечатлениями Завенягин. — Он презирал весь советский народ, презирал партию, презирал руководителей партии. И в этом презрении он оказался слепцом. Он считал членов Президиума ЦК за простаков, которых он может в любой момент взять в кулак и изолировать. А оказался сам простаком, слепым бараном. Наш ЦК проявил прозорливость и этого подлеца, авантюриста вовремя изолировал».

Завенягин заявил, что с точки зрения того, чтобы понять вопрос, серьезно вникнуть в суть дела, Берия был… туповат. И тут же реверанс в сторону победителей: без лести можно сказать, что любой член Президиума ЦК гораздо быстрее и глубже может разобраться в любом вопросе, чем Берия.

Может, это было и так, но Сталин почему-то поручил возглавлять все работы по созданию атомной бомбы именно человеку, чье имя ассоциировалось на пленуме с синонимом тупости, неспособности и даже вредительства. Ему поставили в вину даже требование строжайшей экономии — он не давал денег сверх отпущенного! После победоносного завершения войны аппетит у генералов разгорался, а Берия — подумать только! — ратовал за конверсию, за сокращение бремени военных расходов, непомерной тяжестью ложившихся на плечи исстрадавшегося народа.

Ликвидировали атомную монополию США… А кто, позволительно спросить, ликвидировал? Да, наши ученые, да, наша промышленность, да, наш героический народ, наша славная страна. Но это все обобщенные понятия. Кто конкретно руководил работами, какими средствами достигнут небывалый успех?

Только последние год-два в прессе начали несмело указывать, что шефом атомного проекта в СССР был Берия. Именно он курировал сверхсекретное Первое Главное управление, занимавшееся разработкой сначала атомной, а затем и водородной бомбы. В 1992 году ряд изданий опубликовал сенсационные материалы о том, как тайны атомного оружия из США попали в Советский Союз. Надо ли лишний раз напоминать, под чьим руководством была осуществлена эта блестящая операция? Выходит, Берия был не такой уж и тупой, а его ведомство занималось не только превращением в лагерную пыль внутренних врагов — явных и мнимых?

Эта сторона деятельности Берии, к сожалению, не раскрыта с достаточной полнотой. Но придет время, откроются архивы, наши и зарубежные, заговорят и люди, которым, очевидно, еще не пришел срок прервать молчание. Нет сомнений, что общественность ждет еще немало потрясающих сюжетов на тему о том, благодаря кому Россия стала второй после США ядерной державой.

Теперь же, когда Берия не мог их слышать и, главное, был неопасен, о нем говорили кто во что горазд.

Ворошилов, который несколько месяцев назад встретил Хрущева, приехавшего к нему поговорить о необходимости смещения Берии, словами: «Какой у нас, товарищ Хрущев, замечательный человек Лаврентий Павлович, какой это замечательный человек!», — во всю клеймил его преступления. Не случайно, сказал он, после ареста Берии ни один работник МВД не написал письмо, в котором было бы сказано: «Что вы сделали с нашим великим вождем, как мы будем обходиться без нашего Берии?..». После этой фразы стенограмма фиксирует: «Смех в зале». Как будто бы такие письма приходили, когда арестовывали Бухарина, Рыкова! Или когда сместили Хрущева! Или когда полоскали Ворошилова за причастность к антипартийной группе Молотова, Маленкова, Кагановича и примкнувшего к ним Шепилова.

Заставил смеяться и член ЦК А. А. Андреев. Рассказав об интригах Берии против Ворошилова, Хрущева, Микояна, которые подвергались большим нападкам и дискредитации в глазах Сталина, Андреев подчеркнул: Берия «добивался всячески, чтобы все члены Политбюро были чем-нибудь отмечены, чтобы были с пятнами, а он, видите ли, чист». Развеселила участников пленума неосмотрительно произнесенная фраза: «И на самом деле, смотрите, к нему ничего не предъявишь — чист».

Случайна ли эта оговорка? Услышав смех в зале, оратор спохватился и назвал поведение Берии тонким расчетом. «Он добивался, чтобы разоружить т. Сталина, лишить его друзей и остаться одному в качестве верного и безупречного друга т. Сталина, — прорывался оратор сквозь сложные словесные конструкции. — Я считаю, что это надо было рассматривать как новый метод работы наших врагов. Раньше у наших врагов, всякого рода предателей, выглядывали ослиные уши их политических взглядов, у него же — ничего нельзя было заметить. Только в последнее время на германском и других вопросах сказалось его буржуазное перерожденчество».

Еще один оратор, Тевосян, поставил Берии в вину то, что он представил Сталину записку и проект постановления, подготовленные им со своим аппаратом, в обход Госплана и руководства других отраслей об использовании огромных запасов апатитов Кольского полуострова. Берия добился принятия в 1950 году решения правительства о строительстве там крупного химического комбината, хотя химики и цветники возражали против этого. К тому же, сетовал Тевосян, Берия влез не в свои вопросы, поскольку отрасли промышленности, занимающиеся производством удобрений, алюминия и цемента, ему не подчинялись и находились в ведении других членов Президиума.

Тогдашний министр нефтяной промышленности СССР Н. К. Байбаков рассказал, что все крупные инициативные вопросы, исходившие не от него, возвращались обратно в министерство для так называемого исправления и доработки. Таким образом, к нему шел новый документ, начинающийся словами: «В связи с вашим указанием…» или «По вашему поручению…». Только такие документы принимались им к рассмотрению.

У двурушника Берии, отмечал Байбаков, вызывало большое негодование, когда кто-либо пытался посылать письма в адрес Сталина или другим руководящим работникам ЦК или Совета Министров. Он не мог терпеть, когда секретари областных комитетов партии, секретари центральных комитетов компартий республик напрямую обращались со своими вопросами к товарищу Сталину, обходя Берию.

Интересно, а какой начальник терпит такое сейчас, в наше просвещенное время?

Глава 11

АРЕСТ

Советские граждане были немало озадачены, когда прочли 10 июля 1953 года в «Правде» такое вот сообщение: «На днях состоялся Пленум Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза. Пленум ЦК КПСС, заслушав и обсудив доклад Президиума ЦК — тов. Маленкова Г. М. о преступных антипартийных и антигосударственных действиях Л. П. Берии, направленных на подрыв Советского государства в интересах иностранного капитала и выразившихся в вероломных попытках поставить Министерство внутренних дел СССР над Правительством и Коммунистической партией Советского Союза, принял решение — вывести Л. П. Берию из состава ЦК КПСС и исключить его из рядов Коммунистической партии Советского Союза как врага Коммунистической партии и советского народа».

Прочитанное не укладывалось в головах. Об этом человеке слагались песни: «О Берии поют сады и нивы, он защитил от смерти край родной. Чтоб голос песни, звонкий и счастливый, всегда звучал над солнечной страной», детвора на школьных утренниках декламировала стихи: «Что за праздник у ребят? Ликует пионерия: это к нам пришел в отряд Лаврентий Палыч Берия», защищались кандидатские диссертации на тему: «Лаврентий Павлович Берия — верный друг и соратник товарища Сталина». И вдруг — враг советского народа…

В начале этого очерка мимолетно упоминалось о разных вариантах ареста и конца Берии — для затравки, что ли. Углубимся в данную тему более основательно, ибо в ней и поныне немало неясного и запутанного.

Итак, Сталин умер. Существуют версии, кстати, не только на Западе, что «помог» ему в этом Берия. Не будем затрагивать непростую проблему, она столь объемна и спорна, что требует отдельных, посвященных только ей изысканий. После смерти вождя роли в высшем эшелоне власти распределяются следующим образом: Берия предлагает на пост Председателя Совета Министров Маленкова. В ответ тот называет Берию своим первым замом — одним из четырех. И предлагает Министерство внутренних дел слить с Министерством государственной безопасности, поставив во главе Берию. Пост Сталина в секретариате ЦК отдается человеку, сточки зрения Берии, второстепенного масштаба — Хрущеву. Идея Берии, таким образом, сводилась к тому, чтобы главную роль в руководстве страной играл Совет Министров, чтобы ЦК не занимался впредь оперативным управлением народным хозяйством.

Вот такая началась перестройка. Чем не предтеча перемен, начатых в середине восьмидесятых годов? Однако бериевской реформе был уготован куда более короткий век — сто дней, до 26 июня 1953 года. Хитроумный Лаврентий Павлович не разобрался до конца в личности и характере Никиты Сергеевича, что и стало одной из причин его падения.

Хрущев любил рассказывать своим иностранным собеседникам, как проводилась акция против Берии. Несмотря на некоторые вариации, сюжет в основном один и тот же.

Согласно одному из рассказов, пишет А. Авторханов в пришедшей к нам с Запада книге «Загадка смерти Сталина», конец Берии был такой. Хрущев убедил сначала Маленкова и Булганина, а потом остальных членов

Президиума ЦК, что если Берию не ликвидировать сейчас же, то он ликвидирует всех членов Президиума. Так, вероятно, думали все, хотя каждый боялся сказать об этом другому. Хрущев не побоялся. Трудна была лишь техника проведения операции против Берии. Нормальная процедура — свободное обсуждение обвинения против него в Президиуме ЦК или на его пленуме — совершенно отпадала. В опасении, что как только Берия узнает об обвинениях против него, то немедленно произведет государственный переворот и перестреляет всех своих соперников.

Оставалось, пишет А. Авторханов, только классическое оружие всех подлецов: обман, засада, ловушка. А поскольку по этой части сам Берия был великим мастером, надо было ловкость обмана помножить на искусность ловушки. Поэтому операцию против Берии приурочили к началу летних маневров армии.

В маневрах Московского военного округа должны были участвовать и несколько сибирских дивизий (на всякий случай, если в московских дивизиях окажутся сторонники Берии). На заседании Совета Министров министр обороны, его заместители и начальник Генерального штаба должны были докладывать о ходе маневров, и поэтому было приглашено много военных.

Повестка дня этого заседания, как обычно, была заранее разослана членам Совета Министров со всеми проектами решений и с указанием имен всех приглашенных докладчиков и экспертов. Словом, рутина рутин. Явились все. Члены правительства собрались в зале заседаний Совета Министров, а приглашенные, в том числе и военные, расположились, опять-таки как обычно, в комнате ожидания, откуда приглашенных вызывают в зал только во время обсуждения их вопроса.

Первым поставили на обсуждение вопрос о ходе маневров Советской Армии. В зал вошла группа военных во главе с маршалом Жуковым и командующим войсками Московского военного округа генералом Москаленко. Маленков объявил объединенное заседание Президиума ЦК и Совета Министров открытым. И тут же обратился к Жукову:

— Товарищ Маршал Советского Союза, предлагаю вам от имени Советского правительства взять под стражу врага народа Лаврентия Павловича Берию!

Военные берут Берию под стражу и уводят в соседнюю комнату. Президиум ЦК начинает обсуждать вопрос о его дальнейшей судьбе.

Теперь, по рассказам Хрущева в интерпретации Авторханова, присутствовавшие стали перед сложной дилеммой: держать Берию в заключении и вести нормальное следствие или расстрелять его тут же, а потом оформить смертный приговор в судебном порядке. Принять первое решение было опасно, ибо за Берией стоял весь аппарат чекистов и внутренние войска и его легко могли освободить. Принять второе решение и немедленно расстрелять Берию не было юридических оснований. После всестороннего обсуждения минусов и плюсов обоих вариантов пришли к выводу: Берию надо немедленно расстрелять, поскольку из-за мертвого Берии бунтовать никто не станет. Исполнителем этого приговора (в той же соседней комнате) в рассказах Хрущева выступает один раз генерал Москаленко, другой раз Микоян, а в третий даже сам Хрущев. Он подчеркнуто добавлял: «Наше дальнейшее расследование дела Берии полностью подтвердило, что расстреляли его правильно».

Виттлин в своей книге «Комиссар» пишет: «Трудно сказать определенно, был ли он расстрелян Москаленко или Хрущевым, задушен Микояном или Молотовым при помощи тех трех генералов, которые схватили его за горло, как об этом уже говорилось. Также трудно сказать, был ли он арестован на пути в Большой театр 27 июня (где все члены Президиума, кроме него, присутствовали на опере «Декабристы») или он был арестован на заседании Президиума ЦК… Поскольку Хрущев пустил в ход несколько версий о смерти Берии и каждая последующая разнится от предыдущей, трудно верить любой из них».

О научной добросовестности Виттлина мы уже кое-что знаем! Хорошо хоть, что он не настаивает ни на одной из версий, а только их перечисляет. Авторханов, пожалуй, ближе к истине, за исключением предположения о немедленном расстреле вдень ареста, 26 июня 1953 года. Оно не подтверждается свидетельствами лиц, принимавших участие в аресте, а также членов специального судебного присутствия, утверждающих, что суд над живым Берией и его сообщниками состоялся 16–23 декабря 1953 года и что из зала судебного заседания в кабинет Хрущева была проведена специальная связь, чтобы он мог слушать показания подсудимых — как Сталин во время процесса над Бухариным.

В книге есть еще одна любопытная деталь: автор говорит — со ссылкой на откровения Хрущева с иностранными собеседниками — о приуроченных к моменту ареста Берии военных маневрах. Наши беллетризованные источники полны описаний передислокации военных частей и боевой техники, выдвигавшихся по направлению к Москве — это, мол, Берия, готовясь к перевороту, стягивал верные ему внутренние войска. Хрущев и его единомышленники не допустили военного путча, арестовав заговорщика прямо в Кремле.

Обратимся к свидетельствам военных, принимавших непосредственное участие в организованной Хрущевым акции.

Г. К. Жуков, Маршал Советского Союза, в то время был заместителем министра обороны СССР.

Его вызвал Булганин, тогдашний министр обороны, и сказал:

— Садись, Георгий Константинович.

Он был возбужден, даже не сразу поздоровался. И только потом подал руку, однако не извиняясь.

Помолчали. Затем Булганин, ни слова не говоря по существу дела, сказал:

— Поедем в Кремль, есть срочное дело.

Поехали. Вошли в зал, где обычно проходили заседания Президиума ЦК партии.

Потом Жуков узнал, что в тот день было назначено заседание Совета Министров. И министры действительно были в сборе. На заседании с информацией должен был выступить Берия. И он готовился.

Жуков оглянулся. В зале находились Маленков, Молотов, Микоян, другие члены Президиума. Берии не было.

Первым заговорил Маленков — о том, что Берия хочет захватить власть, что Жукову поручается вместе с его товарищами арестовать его.

Потом стал говорить Хрущев, Микоян лишь подавал реплики. Говорили об угрозе, которую создает Берия, пытаясь захватить власть в свои руки.

— Сможешь выполнить эту рискованную операцию?

— Смогу, — ответил Жуков.

Маршал отмечает, что задавшие вопрос знали: у него к Берии давняя неприязнь, перешедшая во вражду. У них еще при Сталине не раз были стычки.

Решено было так. Лица из личной охраны членов Президиума находились в Кремле, недалеко от кабинета, где собрались члены Президиума. Арестовать личную охрану самого Берии поручили Серову. А Жукову предстояло арестовать Берию.

Маленков сказал, как это будет сделано. Заседание Совета Министров будет отменено, министры отпущены по домам. Вместо этого он откроет заседание Президиума.

Жуков вместе с Москаленко, Неделиным, Батицким и адъютантом Москаленко должны сидеть в отдельной комнате и ждать, пока раздадутся два звонка из зала заседаний в эту комнату.

Жуков пишет: его предупредили, что Берия физически сильный, знает приемы джиу-джитсу.

— Ничего, справлюсь, нам тоже силы не занимать.

Потянулось долгое молчание. Наконец раздается один звонок, второй. Жуков входит в зал первым, подходит к Берии сзади и командует:

— Встать! Вы арестованы.

Не успел Берия встать, как Жуков заломил ему руки назад и, приподняв, встряхнул его. Глянул на него — бледный-пребледный. И онемел.

Еще бы! Разве мог он ожидать такого коварства от соратников?

При обыске у него не обнаружили никакого оружия. У заговорщика не было даже завалящего пистолетика! Впрочем, у Жукова и его генералов, прибывших в Кремль для ареста путчиста, было на всех… два пистолета. Это — по версии Жукова.

Арестованного Берию держали в соседней комнате до 10 часов вечера, а потом погрузили в ЗИС; его положили сзади, в ногах сидения, предварительно укутав в ковер. Сделали это для того, чтобы охрана не заподозрила, кто в машине.

Вез его Москаленко. Берия был определен в бункер Московского военного округа. Там он находился и во время следствия, и во время суда, там его и расстреляли.

Таково свидетельство человека, арестовывавшего Берию.

Не расходится с ним в главном и второй высокопоставленный военный — К. С. Москаленко, занимавший в то время пост командующего войсками Московского военного округа. В 9 часов утра 25 июня (т. е. когда Берия еще не вернулся в Москву из поездки в ГДР) по телефону АТС Кремля позвонил Хрущев и спросил, имеются ли в его окружении близкие и преданные люди. На что Москаленко ответил, что такие люди имеются.

После чего Хрущев сказал, чтобы Москаленко взял этих людей и приехал с ними в Кремль к Маленкову, в кабинет, где раньше работал Сталин.

Тут же он добавил, чтобы Москаленко взял с собой планы ПВО и карты, а также захватил сигареты. Москаленко ответил, что заберет с собой все перечисленное, однако курить бросил еще на войне, в 1944 году. Хрущев засмеялся и сказал, что сигареты могут потребоваться не те, которые он имеет в виду.

Тогда генерал догадался, что надо взять с собой оружие. В конце разговора он сказал, что сейчас позвонит министру обороны Булганину.

Намек Хрущева на то, что надо взять с собой оружие, навел генерала на мысль, что предстоит выполнить какое-то важное задание Президиума ЦК КПСС…

Нажатием кнопки электрического сигнала Москаленко тут же вызвал офицера для особых поручений майора Юферева, начальника штаба генерал-майора Бак-сова, начальника политуправления полковника Зуба и сказал им: надо ехать в Кремль, взяв с собой оружие, но так как его ни у кого не было, то командующий вызвал коменданта штаба майора Хижняка и приказал ему принести и выдать пистолеты и патроны. Так как группа была маленькая, то Москаленко позвонил начальнику штаба ВВС (бывшему начальнику штаба Московского округа ПВО) генерал-майору Батицкому и предложил ему прибыть незамедлительно, имея с собой оружие.

Вскоре после этого последовал звонок министра обороны маршала Булганина, который сказал, что ему звонил Хрущев. Булганин предложил Москаленко сначала прибыть к нему. В беседе с глазу на глаз министр объяснил задачу: предстоит арестовать Берию. Охрана у него в Кремле сильная и большая, преданная ему. Сколько у тебя человек? Москаленко ответил: с ним пять человек, все они фронтовики, испытанные в боях и надежные люди, преданные Коммунистической партии, Советскому правительству и народу. На что он сказал: «Это все хорошо, но очень мало людей». Тут же спросил: кого можно еще привлечь, но без промедления? Москаленко ответил: вашего заместителя маршала Василевского. Булганин сразу же почему-то отверг эту кандидатуру. В свою очередь Москаленко его спросил, кто находится сейчас в министерстве из влиятельных военных. Он сказал: Жуков. Тогда Москаленко предложил его взять. Министр согласился, но чтобы Жуков был без оружия.

Москаленко отмечает еще одну любопытную подробность: после ареста Берии, при очередном докладе Маленкову он как-то сказал, что прежде чем обратиться к Москаленко, с аналогичным предложением обратились к одному из маршалов Советского Союза, но тот отказался от участия в операции. Кто этот маршал, Москаленко уточнять не стал.

Почему Хрущев обратился именно к Москаленко? Сам мемуарист на этот вопрос ответить затрудняется. Хрущев знал его только по боевым действиям на фронтах. Изредка они встречались после войны. Отношение к нему Сталина, признается Москаленко, в то время также было хорошим, как и во время войны. Берию лично он не знал и ранее не встречался с ним, ’знал о нем только по печати. Поэтому предложение Хрущева, уточненное Булганиным, Москаленко воспринял как поручение партии, ЦК, его Президиума. Мемуарист отмечает также, что и все члены Президиума ЦК, как Молотов, Маленков, Ворошилов и другие, относились к нему хорошо.

И вот часов в одиннадцать дня 26 июня по предложению Булганина группа военных села в его машину и поехала в Кремль. Его машина имела правительственные номера и сигналы и не подлежала проверке при въезде в Кремль. Подъехав к зданию Совета Министров, Москаленко вместе с Булганиным поднялся на лифте, а Баксов, Батицкий, Зуб и Юферев поднялись по лестнице. Вслед за ними на другой машине подъехали Жуков, Брежнев, Шатилов, Неделин, Гетман, Пронин. Неужели и Брежнев? Получается — да. Всех Булганин провел в комнату ожидания при кабинете Маленкова, затем оставил военных и ушел в кабинет к Маленкову.

«Через несколько минут вышли к нам Хрущев, Булганин, Маленков и Молотов, — вспоминает Москаленко. — Они начали нам рассказывать, что Берия в последнее время нагло ведет себя по отношению к членам Президиума ЦК, шпионит за ними, подслушивает телефонные разговоры, следит за ними, кто куда ездит, с кем члены Президиума встречаются, грубит со всеми и т. д. Они информировали нас, что сейчас будет заседание Президиума ЦК, а потом по условленному сигналу, переданному через помощника Маленкова — Суханова, нам нужно войти в кабинет и арестовать Берию. К этому времени он еще не прибыл. Вскоре они ушли в кабинет Маленкова. Когда все собрались, в том числе и Берия, началось заседание Президиума ЦК КПСС.

Хотя заседание длилось недолго, нам казалось наоборот, очень долго. За это время каждый из нас пережил, передумал многое. В приемной все время находилось человек 15–17 людей в штатской и военной одежде. Это порученцы и лица, охраняющие и прикрепленные. А больше всего это люди от Берии. Никто, конечно, не знал и не предугадывал, что сейчас произойдет, все беседовали на разные темы».

После условленных звонков, о которых уже говорил Жуков, «пять человек вооруженных, шестой т. Жуков» (так у Москаленко. — Н. 3.) быстро вошли в кабинет, где шло заседание. Маленков объявил: «Именем советского закона арестовать Берию». По версии Москаленко, все обнажили оружие (помните, у Жукова — на всех было два пистолета). «Я направил его (пистолет. — Н. 3.) прямо на Берию и приказал ему поднять руки вверх, — свидетельствует Москаленко. — В это время Жуков обыскал Берию, после чего мы увели его в комнату отдыха Председателя Совета Министров, а все члены Президиума и кандидаты в члены остались проводить заседание, там же остался и Жуков».

По версии Жукова, приказ поднять руки вверх отдавал он. В интерпретации Москаленко, как видим, именно он выступает в качестве главного действующего лица, а Жуков лишь обыскал оторопевшего Берию. В его портфеле обнаружили лист бумаги, весь исписанный красным карандашом: «Тревога, тревога, тревога». Видимо, когда начали о нем разговор на заседании, он сразу почувствовал опасность и имел в виду передать этот лист охране Кремля, делает догадку Москаленко.

Он же приходит к заключению по реакции присутствовавших, что, кроме членов Президиума Булганина, Маленкова, Молотова и Хрущева, по-видимому, никто не знал и не ожидал ареста Берии. В комнате отдыха Председателя Совета Министров Берию охраняли Москаленко, Батицкий, Баксов, Зуб и Юферев. Снаружи, со стороны приемной, у дверей стояли Брежнев (вот неожиданность!), Гетман, Неделин, Пронин и Шатилов. Когда стемнело, Берию вывезли из Кремля в правительственном ЗИСе…

На следующий день, в субботу, 27 июня, члены Президиума как ни в чем не бывало присутствовали на опере «Декабристы» в Большом театре. Берии среди них не было.

Следствие продолжалось шесть месяцев. 23 декабря 1953 года Берия был осужден и расстрелян, а труп сожжен.

На второй день, 25 декабря, Москаленко был вызван к министру обороны Булганину. Тот предложил написать реляцию на пять человек — Батицкого, Юферева, Зуба, Баксова и Москаленко для присвоения звания Героя Советского Союза. Первым трем — первичного, а последним двум — второго. Москаленко, по его словам, категорически отказался это сделать, мотивируя тем, что они ничего такого не сделали. Булганин, однако, сказал: «Ты не понимаешь, ты не осознаешь, какое большое, прямо революционное дело вы сделали, устранив такого опасного человека, как Берия, и его клику». Москаленко вторично отказался делать такое представление. Тогда Булганин предложил написать реляции на несколько человек для награждения орденами Красного Знамени или Красной Звезды.

История повторяется: в августе 1991 года, празднуя победу над участниками попытки государственного переворота, тогдашний мэр Москвы, профессор и демократ Гавриил Попов предложил присвоить Борису Ельцину звание Героя Советского Союза. Бедный Советский Союз! Кого только не нарекали Героем от его имени!

Как видим, ни у Жукова, ни у Москаленко, ни у Зуба (полковника, тогдашнего начальника политуправления Московского военного округа, его рассказ о тех событиях тоже опубликован) о войсковых маневрах упоминаний нет. А как у военных рангом помельче? Записки «крупняка», скорее всего, предварительно читали «наверху». Может, у кого-то из чинов поменьше проскочили интересующие нас сведения?

Конечно, неблагодарная это работа — перелопатить многие десятки сборников военных воспоминаний, газетных подшивок. Но что поделаешь — охота, как говорится, пуще неволи.

И, представьте себе, нашел. Рассказ А. Скороходова, тогда подполковника, о том, как их гвардейский зенитный артиллерийский полк, находившийся в подмосковном поселке, «готовили на войну» с Берией.

Это произошло 20 июня 1953 года. Обратили внимание на дату? День, как обычно, шел по установленному распорядку. Скороходов, замещавший командира полка, уехавшего в отпуск, составлял план штабных тренировок на предстоящий месяц. Потом пошел пообедать. Успел съесть тарелку борща, как его срочно вызвали на КП. В телефонной трубке он услышал знакомый голос начальника штаба артиллерии округа полковника Гриба:

— Сейчас же снарядите машину с 30 автоматчиками и тремя офицерами. Всем выдать по полному боекомплекту. Через два часа быть в штабе округа. О выезде доложите.

Команду Скороходов выполнил через полчаса, взяв солдат в полковой школе. И сразу же новое приказание: выслать еще одну машину и тоже с 30 автоматчиками.

Между тем новый приказ:

— Развернуть батареи на огневых позициях, действовать по плану боевой работы!

Вой сирены привел в движение весь военный городок. Главный пост молчит, никаких донесений о появлении воздушных целей не передает. Из жилых домов выбегают офицеры. Солдаты под дружный вскрик «раз-два, взяли…» выкатывают из парка тяжелые пушки. Поступает новое приказание: объявить боевую тревогу и батареям, находящимся в лагере.

Скороходов повел колонну сам. Сержант на проходной широко открыл ворота, полк трогается и почти сразу же останавливается. По шоссе мимо артиллеристов стремительно проносится головной танк. «Тридцатьчетверка» на большой скорости идет в сторону Москвы, из выхлопных труб вылетает черный дым, пушка и пулемет расчехлены, в открытой башне видна фигура танкиста в шлеме и черном комбинезоне. За ним движется большая колонна машин. Истошный рев моторов, дымный чад, резкий запах солярки. Неужели опять война? А может, это Берия стягивал к столице войска МВД для захвата власти? Но ведь танков-то они не имели…

Наконец и машины Скороходова выезжают на шоссе. Спустя некоторое время сворачивают и занимают огневые позиции. Устанавливают связь с КП дивизии и округа. Новый приказ: на все огневые позиции батарей завезти по полному комплекту боеприпасов, открыть склады, взять снаряды. По радио передают самые мирные известия — где-то убирают урожай, играют в футбол, Клавдия Шульженко поет о любви. А полк занял огневые позиции около Москвы.

Так (в боевой готовности!) провели три дня. Наконец с КП округа дали «отбой», и все батареи, кроме дежурных, возвратились в городок.

Только 2 июля дошел до них слух: всему причиной был Берия.

Скороходову в то время дважды приходилось приезжать в штаб Московского военного округа, на территории которого находился бункер с именитым арестантом. Даже в октябре 1953 года, когда Скороходов приехал туда в первый раз, на площадке с колоннами стояли два станковых пулемета. Полевой «газик» командира дивизии, на котором вместе с ним приехал Скороходов, остановили на углу. Дальше пришлось идти пешком. У пропускной вертушки, помимо дежурного, стояли еще по два автоматчика. Возле бюро пропусков — тоже вооруженные солдаты.

Четырехугольный двор штаба округа был ярко освещен прожекторами, установленными на стволах деревьев. Мощный свет выбеливал каждый камешек на дорожках, скамейки и низкую чугунную ограду, окружавшую небольшое возвышение в центре. Командир дивизии незаметно показал Скороходову глазами на невзрачный холмик, и подполковник понял, что это и есть тот бункер, куда запрятали всемогущего Берию.

Скороходов на всю жизнь запомнил подробность: во всех четырех углах двора стояли танки в полной готовности.

Много времени спустя, пишет Скороходов, полковник Зенкин, бывший рядовым караульным в команде генерала Батицкого, рассказывал:

— Поганая была работа, наверное, за все годы службы не было так погано. Редкий мерзавец попался, вел себя исключительно нагло. Приходилось стоять у двери — там окошко. Эта тварь и ругалась, и запугивала, и, можешь себе представить, бабу требовала! Такая пакость!

Разные мысли обуревали меня, признается Скороходов, в том числе и такая: зачем, скажем, Хрущеву нужно было поднимать войска противовоздушной обороны столицы? Ведь в частях, подчиненных непосредственно Берии, не было авиации. Видно, Хрущев не сбрасывал со счетов и того, что у Берии в войсках МВД и госбезопасности было немало сторонников, отнюдь не механически, а вполне сознательно защищавших хорошо отлаженную к тому времени карательную систему.

А если бы, задается вопросом автор, генерал Москаленко не успел прибыть в Кремль прежде, чем туда вошли бы верные Берии подразделения? Неужели офицеры и солдаты, генералы и маршалы, министры и рабочие — все ревностно и вполне сознательно стали бы подчиняться диктату Берии, на партсобраниях коммунисты негодующе осуждали бы антипартийные действия «оппозиции», вставали и аплодировали бы при имени нового вождя?!

Скорее всего, так бы и было. Вставали же и аплодировали при имени победителя в кремлевском поединке Хрущева, а спустя десять лет поступали точно так при имени того, кто победил Хрущева. И первого, и второго потом сбросили с пьедесталов: оба, как оказалось, были носителями многих пороков.

За десять дней до ареста в Кремле Берия отбыл в Берлин. В соответствии с решением Президиума ЦК и Совета Министров СССР его направили в ГДР — там резко обострилась обстановка.

Всегда осторожный и подозрительный, Берия на этот раз подвоха не учуял. Мотивы командировки опасений не вызывали. Действительно, его присутствие там было необходимо. В Восточном Берлине не прекращались демонстрации под антисоветскими и антикоммунистическими лозунгами. Митингующие жгли портреты Сталина, Вильгельма Пика и Отто Гротеволя, требовали объединения Германии и ее столицы. Берлинской стены тогда еще не было, и поток беженцев в ФРГ постоянно возрастал. Советским и восточногерманским пограничникам приходилось туго. Недовольство восточных немцев подогревалось извне. Пять крупнейших западногерманских радиостанций призывали население ГДР к гражданскому неповиновению.

Берия находился в Берлине с 15 по 25 июня, координируя действия советских, а также восточногерманских политиков и военных.

Сегодня можно лишь гадать, был ли тайный умысел у «руководящего ядра» Президиума ЦК, когда оно инициировало поездку Берии за пределы страны. Никаких свидетельств на сей счет обнаружить не удалось. Впрочем, не исключается, что замысел избавиться от Берии окончательно созрел именно во время его отсутствия в Москве. «Руководящее ядро» осмелело, сговорилось, обсудило детали предстоящей операции. Если бы Лаврентий Павлович оставался в Москве, кто знает, хватило ли бы у заговорщиков духу на столь решительные действия.

Подругой, весьма распространенной версии, Берия хотел арестовать весь Президиум ЦК в Большом театре. Эту акцию он планировал на 27 июня, на премьере оперы «Декабристы». Утверждают, что. ближайшие приближенные Берии — Саркисов, Деканозов, Кобулов и другие — якобы лично развозили приглашения советскому руководству. Что, наверное, вряд ли правдоподобно, ибо изменение порядка приглашения вызвало бы по крайней мере недоумение, если не больше. По установившейся практике члены Президиума ЦК сообща принимали решение о посещении того или иного мероприятия.

В этой связи малоубедительным представляется ссылка на Булганина, Маленкова и Хрущева, которые якобы впоследствии вспоминали, будто бы Берия лично просил их «обязательно быть на премьере, отложив все дела». Тот, кто знает порядки в высших кремлевских сферах, только улыбнется снисходительно по поводу наивных представлений, спроецированных снизу на самую верхотуру власти. Там все несколько иначе, чем у обыкновенной публики.

Хотя слухи эти могли запускаться с определенной целью. Надо было убедить легковерных граждан, что злодей Берия сам готовил заговор против Президиума ЦК и его «ядру» не оставалось ничего, кроме упреждающего удара.

26 июня Берия вернулся из Берлина в Москву. На аэродроме Лаврентия Павловича встречал Микоян. Возбужденный Берия рассказывал Анастасу Ивановичу об обстановке в ГДР. Недовольство погашено. Беспорядки прекращены.

Микоян молча слушал, кивал головой. Ни один мускул не дрогнул на лице хитрого кремлевского лиса. Лимузин пролетел через всю Москву, подкатил к кремлевским воротам. В старинном желтом дворце с белыми колоннами уже собрались члены Президиума. По дороге Микоян объяснил, что они ждут рассказа Берии о берлинских делах. Ничего не подозревавший Лаврентий Павлович бодро прошествовал в знакомый зал заседаний.

Глава 12

БЕРИЕВСКАЯ ПЕРЕСТРОЙКА: ПРАВДА И ВЫМЫСЛЫ

Третье, вечернее заседание ЦК КПСС, рассмотревшее вопрос «О преступных антипартийных и антигосударственных действиях Берии», состоялось 3 июля 1953 года. Председательствовал Н. С. Хрущев. Первым слово получил Н. С. Патоличев — член ЦК КПСС, первый секретарь ЦК компартии Белоруссии.

Это выступление лидера белорусских коммунистов никогда прежде не публиковалось. И вот рассекреченная стенограмма передо мной. Она имеет гриф «Строго секретно» и довольно суровое предостережение: «Снятие копий воспрещается».

Думается, есть смысл полностью воспроизвести этот текст, неизвестный коммунистам республики, от имени которых держал речь их руководитель. Нет необходимости его комментировать, читатели сами разберутся, что к чему, посмотрят, какие аргументы приводились на пленуме. Итак, вот он, документ, полностью, без купюр.

Выступление Н. С. Патоличева на июльском (1953 г.) Пленуме ЦК КПСС

Товарищи, мы прослушали подробный доклад товарища Маленкова, выступления товарища Хрущева, Молотова, Булганина, Кагановича, и перед каждым из нас сейчас раскрыта полная картина.

и у меня, например, первой возникла та мысль, что 3 месяца — не такой уж большой срок, который потребовался, чтобы разоблачить и обезвредить столь хитрого и опасного врага партии и государства, каким оказался Берия.

Надо сказать, что руководители партии и правительства, члены Президиума Центрального Комитета в таком сложном деле проявили стойкость и решительность и, я бы сказал, необходимую гибкость и умение.

Больше всего, товарищи, радует то, что члены Президиума Центрального Комитета в сложный и ответственный момент для партии и государства действовали сплоченно, действовали так, как это и требовалось от ленинско-сталинского Центрального Комитета. Теперь наш Центральный Комитет будет еще сильнее, еще монолитнее, а под его руководством и вся наша партия.

Мы, члены Центрального Комитета, одобряем действия Президиума Центрального Комитета.

Хотел бы сказать по национальному вопросу. Как известно, Берия в своих враждебных авантюристических целях выступил под флагом якобы ликвидации извращений национальной политики нашей партии, а на самом деле это было еще невиданное в истории советского государства извращение ленинско-сталинской национальной политики, извращение, рассчитанное на подрыв доверия к русскому народу, на разрыв великой дружбы народов нашей страны.

Я, например, считаю, что это была самая настоящая диверсия со стороны Берии. Видимо, впервые в истории нашего многонационального государства имеет место то, когда опытные партийные, советские кадры, преданные нашей партии, снимаются с занимаемых постов только потому, что они русские.

Начальник Могилевского областного управления МВД тов. Почтенный почти всю жизнь работает в Белоруссии и не менее 20 лет на чекистской работе. Тов. Почтенный снят Берией только за то, что он русский.

Берия одним махом без ведома партийных органов, а в Белоруссии без ведома ЦК Белоруссии, снял с руководящих постов русских, украинцев, начиная от министра МВД Белоруссии, весь руководящий состав министерства и областных управлений. Готовилась также замена до участкового милиционера включительно.

Берия своими враждебными действиями в национальном вопросе нанес огромный вред. Мне думается, что Президиум Центрального Комитета незамедлительно всё это поправит, даст правильные, четкие указания партийным организациям в национальном вопросе на основе учения Ленина-Сталина.

Что касается укрепления МВД и улучшения руководства со стороны партийных органов, необходимо, с моей точки зрения, решительно ликвидировать последствия враждебной деятельности Берии в деле расстановки кадров.

Надо восстановить на прежних местах изгнанные им, Берией, кадры и тем самым показать, что все это никакого отношения не имеет к линии партии, к деятельности Центрального Комитета.

Далее, так как Берия изгнал из ЧК всех партийных работников, направленных партией в органы для их укрепления, необходимо возвратить эти кадры и послать дополнительно партийных работников.

МОЛОТОВ. Верно ли, что изгнаны все партийные кадры?

ПАТОЛИЧЕВ. Почти все, которые посылались за последнее время.

ГОЛОС С МЕСТА. Была директива отчислить.

ПАТОЛИЧЕВ. Берия засорил чекистские кадры политически сомнительными людьми. Он их подбирал не случайно, ему нужны были головорезы. Необходимо решительно очистить органы от этих людей.

Далее, я хотел сказать, товарищи, что в ЧК работает немало честных людей. Они, как могли, сопротивлялись действиям Берии, его-действиям на отрыв от партии. Я могу приводить очень много примеров по Белоруссии, но в этом нет необходимости. Остановлюсь только на нескольких. Дело доходило до того, что однажды министр МВД товарищ Баскаков был в кабинете первого секретаря ЦК. Ему позвонил Берия и говорит: «Ты где?» — «В ЦК, у первого секретаря». — «Иди к себе, позвони». Товарищ Баскаков доложил мне, что ему было сказано, пошел, позвонил. Ему было дано указание собрать данные о национальном составе партийных, советских и чекистских органов, не докладывая об этом ЦК Белоруссии. Но товарищ Баскаков немедленно доложил ЦК. Он отказался писать записку, тогда его вызвали в министерство в Москву и заставили писать, а затем как негодного прогнали.

Я хочу сказать, товарищи, что Берия не только в партии, в народе,‘но и в органах не имел и не мог иметь опоры. Этим и вызваны его действия по изгнанию партийных работников, честных чекистских кадров и засорение этих органов своими людьми, ему угодными.

Товарищи, я полностью согласен с высказываниями членов Президиума Центрального Комитета относительно необходимости усиления партийной работы, усиления политического воспитания коммунистов, трудящихся, более успешного решения целого ряда неотложных хозяйственных задач. Мы из этого сделаем для себя необходимые выводы.

В заключение хочу сказать. Разоблачение врага и авантюриста Берии еще и еще раз напоминает, как дорого нам единство рядов партии, единство и сплоченность руководящего ядра нашей партии.

Президиум Центрального Комитета, благодаря своему единству, сплоченности, сделал неоценимое дело — уберег партию и государство от большой беды. При таком единстве мы непобедимы. Это единство надо беречь, как зеницу ока.

Настоящий Пленум Центрального Комитета показывает непоколебимую сплоченность и стойкость ленинско-сталинского Центрального Комитета.

Товарищи, я считаю своим партийным долгом заявить, что партийная организация Белоруссии, как и вся наша партия, активно поддерживает действия ЦК, еще теснее сплотится вокруг нашего ленинско-сталинского Центрального Комитета. (Аплодисменты.)

Как и обещал, от комментариев воздержусь. Единственное замечание, которое позволю себе в связи с этим выступлением: каждый сидящий в зале знал, что выступающий русский, что Берия присылал ему на замену белоруса Зимянина из Москвы, но эта попытка не удалась: пленум ЦК партии Белоруссии Патоличева не отпустил.

Напрасно искать мотивы симпатий Берии к тому белорусу — их не было. Московский белорус случайно попал в поле зрения послесталинского перестройщика, и был им замыслен в качестве маленького звена в общей цепи реформистской концепции десталинизации межнациональных отношений. Относился этот замысел прежде всего к «коренизации» партийно-государственного аппарата и введению делопроизводства в союзных республиках на родном языке.

Основные положения своей концепции Берия изложил в докладе на заседании Президиума ЦК КПСС 12 июня 1953 года. Возражений ни у кого не было. Приняли постановление, в котором, в частности, было сказано:

«1) обязать все партийные и государственные органы коренным образом исправить положение в национальных республиках — покончить с извращениями советской национальной политики;

2) организовать подготовку выращивания и широкое выдвижение на руководящую работу людей местной национальности; отменить практику выдвижения кадров не из местной национальности; освобождающихся номенклатурных работников, не знающих местный язык, отозвать в распоряжение ЦК КПСС;

3) делопроизводство в национальных республиках вести на родном, местном, языке».

При Сталине, а после него при Хрущеве, Брежневе и более чем до половины правления Горбачева в союзных республиках существовал институт вторых секретарей партийных комитетов — русских, которые привозились прямо из Москвы. По странному стечению обстоятельств Белоруссия, которая при Брежневе избежала этой участи (правда, приезжал В. И. Бровиков, но он белорус), при Горбачеве получила в качестве второго секретаря ЦК русского — белгородца, работавшего в ЦК КПСС заместителем заведующего орготделом. Может, в центре перепутали Белгород с Белоруссией? — иронизировала минская интеллигенция.

Посланцы Москвы, приезжавшие со Старой площади, как правило, ни языка, ни истории, ни культуры местного народа не знали. Но они были глазами и ушами Старой площади. При Сталине существовал длинный список должностей, которые предпочтительнее было отдавать русским или обрусевшим националам. Это — должности командующих военными округами, начальников гарнизонов и пограничных отрядов, председателей КГБ республик, министров внутренних дел, руководителей железных дорог и воздушных линий, министров связи, директоров предприятий союзного значения. Сюда же входили и должности заведующих ведущими отделами ЦК. Такое же правило распространялось и на Советы

Министров союзных и автономных республик, где первые замы непременно были русскими.

Берия, и сегодня это особенно отчетливо видно, одним из первых в высшем руководстве понял необходимость ломки железного правила, оправданного в условиях войны и других сложных периодов в истории советского государства. Тонкий политик, он уловил неизбежность грядущих перемен, к тому же, как шеф спецслужб, прекрасно знал о настроениях в обществе и особенно в национальных республиках.

Берия убедил членов Президиума ЦК в необходимости либерализации великодержавной политики. Начали с Украины, где первого секретаря ЦК русского Мельникова заменили украинцем Кириченко, с Латвии, где второй секретарь ЦК Ершов был заменен латышом Круминьшем, с Белоруссии, где, как известно, произошел непредусмотренный сбой. Национальные кадры выдвигались и в органах государственного управления, министерствах и ведомствах, включая и правоохранительные. В Белоруссии, хотя Патоличев и возмущался, эта проблема стояла не так остро, как скажем, в республиках Средней Азии, где любой мало-мальски значимый чиновник был непременно русский. Даже участковый милиционер, что обижало национальную интеллигенцию, обостряло эмоции: вот, мол, дожили, как в захваченных колониях.

Мало кто знает, что Берия подготовил записку о положении в западных областях Украинской ССР. Выступая на Пленуме ЦК КПСС, Кириченко не оставил от нее камня на камне. Он против бериевских терминов «западноукраинская интеллигенция», «западноукраинские кадры», «русификация» и т. д. Зал откровенно веселился — и это зафиксировано в стенограмме, — когда Кириченко рассказывал о попытке Берии предоставить союзным республикам больше прав, расширить их компетенцию хотя бы в области культуры.


«Теперь хочу сказать здесь насчет орденов для республик, — разоблачал Берию этот оратор. — Звонок такой был и к нам одного из работников Совета Министров, не помню фамилии. Мне он звонил по такому вопросу — скажите, пожалуйста, кто является у вас самым крупным деятелем культурного фронта в прошлом, кроме Шевченко. Я назвал Франко, Коцюбинского, Лесю Украинку. Тогда он меня спрашивает: а побольше Шевченко есть кто-нибудь? (Смех.) Я говорю: нет. Он мне опять задает вопрос, а какой это у вас Шевченко есть? Я отвечаю: да, у нас есть Тарас Григорьевич Шевченко. (В зале ожиаление, смех.) Я спрашиваю: а в чем дело? Он отвечает: мне поручил товарищ Берия узнать, нет ли у вас более крупного деятеля, чем Шевченко? А я спрашиваю: а зачем это вам? Он отвечает: имеется в виду установить ордена для республики для работников культурного фронта. (Оживление в зале, смех.)

В выступлении А. И. Микояна постановление ЦК об исправлении искажений и перегибов в-национальной политике в прибалтийских республиках и Западной Украине, подготовленное по инициативе Берии и разосланное вместе с его докладом, трактуется как используемое Берией в своих интересах — чтобы направить настроение народов молодых советских республик против русских! Такая же оценка дается и в выступлении Н. Н. Шаталина: Берия в преступно-карьеристских целях добился включения в протокол Президиума своих записок по западным областям Украины и Литве!

Берия, оказывается, задолго до горбачевской перестройки задумывался о разграничении функций партийных и государственных органов. Что и послужило поводом для обвинения в попытках уйти от контроля со стороны партийных комитетов, поставить органы МВД над партией. Первый секретарь Московского комитета КПСС Н. Михайлов сетовал: в управление МВД Московской области Берия посылал работников, не считая нужным ни в какой степени посоветоваться с партийными органами, с Московским комитетом партии.

При реорганизации во всех министерствах должны быть проведены конференции и избраны партийные комитеты. Исключением до сих пор, продолжал Михайлов, является лишь Министерство внутренних дел. Несмотря на неоднократную постановку вопроса о необходимости созыва конференции, Берия срывал это дело. В течение почти трех месяцев секретарь парткома не мог попасть к Берии для того, чтобы решить вопросы партийной работы. В этом снова сказалось пренебрежение этого провокатора, агента иностранных разведок к нашей партийной организации, заключил выступающий.

Менее чем через сорок лет подобная ситуация снова повторилась — и снова в органах МВД. Правда, на этот раз — российского министерства. Оно первым приступило к департизации своих рядов. Что бы ни говорили, а предтечей был Берия, делавший ставку на профессионализм, замышлявший грандиознейшую перестройку, которую перепуганные соратники объявили авантюрой и заговором.

В выступлении А. П. Завенягина так прямо и сказано: рядовым членам партии, рядовым работникам непонятно, как можно пойти на объединение Западной Германии с Восточной Германией? Это ведь означает отдать 18 миллионов населения и Германскую Демократическую Республику в лапы буржуазных заправил. Кроме того, в ГДР добывается много урана, может быть, не меньше, чем имеют в своем распоряжении американцы. А ведь это обстоятельство кому-кому, а Берии, надо полагать, известно.

Припомнили и переписку с Тито. Это с врагом-то?! Ну, конечно, агент и предатель…

А. А. Андреев высказал догадку: не без влияния Берии было принято решение Президиума ЦК КПСС от 9 мая 1953 года «Об оформлении колонн демонстрантов и зданий предприятий, учреждений и организаций в дни государственных торжественных праздников». Почему предписано проводить демонстрации без портретов руководителей партии и правительства? Народ должен знать своих вождей!

Бурными аплодисментами зал встретил разъяснение Кагановича из президиума: Андрей Андреевич, это решение отменено как неправильное». Случилось это 2 июля — в день открытия пленума.

Андреев назвал инициированное Берией решение об отказе от оформления колонн демонстрантов портретами членов Президиума ЦК КПСС подрывом основ марксизма-ленинизма и учения товарища Сталина. Тевосян спрашивал: для чего понадобилось Берии неоднократно подчеркивать в записках МВД по делу врачей и ленинградскому делу, разосланных по его настоянию всем партийным организациям, что избиение арестованных производилось по прямому указанию товарища Сталина? А Каганович заявил: Берия возражал, чтобы, говоря об учении, которым руководствуется партия, наряду с именами Маркса, Энгельса, Ленина называть имя товарища Сталина. Вот до чего докатился этот мерзавец!

Многие выступавшие сетовали, что после смерти Сталина его имя стало постепенно исчезать со страниц печати. И видели в этом руку Берии. С болью в душе, отмечали ораторы, приходится читать высказывания товарища Сталина без ссылки на автора.

Правда, Маленков в заключительном слове слегка пожурил Андреева и Тевосяна за их неправильное отношение к культу личности Сталина, отмечая, что он принял в последние годы жизни Сталина болезненные формы. Но на судьбе Берии это признание уже не могло отразиться. Она была предрешена заранее, еще до ареста.


К. Москаленко свидетельствует, что, находясь под следствием и будучи помещенным в подземном бункере, Берия писал письма в Президиум ЦК КПСС о своей невиновности. Потом адресатом избрал только одного Маленкова, с которым был очень дружен и которому однажды написал из бункера-тюрьмы: сначала они расправятся со мной, а потом с тобой.

Что, как мы знаем, и произошло.

Но победители, раздраженные письмами надоедливого арестанта, распорядились не давать ему больше ни бумаги, ни ручки. То есть запретили писать.

Что и было исполнено.

Глава 13

СУД

Берию судило Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР.

Председательствовал Маршал Советского Союза И. С. Конев.

В состав суда входили: председатель ВЦСПС Н. М. Шверник, первый заместитель председателя Верховного суда СССР Е. Л. Зейдин, генерал армии К. С. Москаленко, секретарь Московского обкома КПСС

Н. А. Михайлов, председатель совета профсоюзов Грузии М. И. Кучава, председатель Московского городского суда Л. А. Громов, первый заместитель министра внутренних дел СССР К. Ф. Лунев.

Кроме Берии, на скамье подсудимых оказалось его ближайшее окружение — бывший министр госбезопасности СССР, занимавший перед арестом пост министра государственного контроля СССР В. Н. Меркулов; бывший начальник управления НКВД СССР, а в последнее время министр внутренних дел Грузии В. Г. Деканозов; бывший заместитель министра госбезопасности СССР, а перед арестом — заместитель министра внутренних дел СССР Б. 3. Кобулов; начальник одного из управлений МВД СССР С. А. Гоглидзе; бывший начальник управления НКВД СССР, а в последнее время министр внутренних дел Украины П. Я. Мешик; начальник следственной части по особо важным делам МВД СССР Л. Е. Влодзимирский.

Суд длился шесть дней — с 16 по 23 декабря 1953 года.

От былого величия у именитого узника не осталось и следа. Полгода пребывания в подземном бункере без солнца и дневного света неузнаваемо преобразили его облик. Он мало чем напоминал того самоуверенного, привыкшего повелевать и властвовать человека, одно имя которого уже приводило в трепет миллионы людей. Неспроста, по-видимому, до сих пор живучи легенды о том, что на суде был совсем другой человек, загримированный под Берию, а сам Лаврентий Павлович давно был расстрелян. Суд, мол, не более чем инсценировка.

В 1990 году из членов Специального судебного присутствия в живых оставался только один — 84-летний М. И. Кучава. По свидетельству профессора В. Некрасова, встречавшегося с ним и описавшего с его слов детали судебного процесса для готовившейся книги «Берия: конец карьеры» (М., Политиздат, 1991 г.), Кучава опроверг слухи о загримированном двойнике Берии. Единственный оставшийся в живых к тому времени член суда утверждал: перед судом предстал настоящий Берия. Он давал показания, а 23 декабря произнес последнее слово. Правда, был без пенсне, и отсутствие столь любимых им стекол показало, что он был косоглазым.

Конечно, Берия не строил иллюзий по поводу судебного процесса, но тем не менее, по словам Кучавы, много раз просил суд сохранить жизнь. Так уж, наверное, устроен любой человек — до последнего момента его не покидает надежда. А ведь, сидя в бункере, он знал, что еще в начале июля его вывели из состава ЦК и исключили из партии, а в начале августа сессия Верховного Совета утвердила принятый в июле указ Президиума о лишении его полномочий депутата Верховного Совета СССР, снятии с поста первого заместителя Председателя Совета Министров и министра внутренних дел СССР с лишением всех присвоенных ему званий и наград. И, несмотря на это, надеялся!

Перед концом ему пришлось пережить немало потрясений. На пленуме ЦК от него отреклись все высокопоставленные кремлевские соратники. На суде точно так же отреклись ближайшие помощники, которых он опекал и продвигал. Безусловно, такое поведение было ему не в диковинку: достаточно насмотрелся, будучи шефом Лубянки, как подчиненные, попав в камеру и спасая свою шкуру, топили начальников. Но тогда он вершил их судьбами, а теперь вот оказался в таком же положении.

С горечью и недоумением слушал показания Б. 3. Кобулова.

— Берия — карьерист, авантюрист и бонапартист, — не жалел обвинений недавний его заместитель, которого он водил за собой, на какой бы пост ни назначал его Сталин. — Все это после смерти Сталина выявилось гораздо резче, чем раньше. Я объяснил бы эти черты, характеризующие Берию, тем, что после смерти Сталина честолюбие Берии получило более сильное развитие. В это время он уже перестал говорить «мы» и все чаще употреблял «я»… Это действительно заговорщик. Он присвоил себе партийный стаж, он не состоял в партии с 1917 года. Еще не зная всех документов дела, я сказал, что он далек от Коммунистической партии и что он фактически не был коммунистом. Если только взять тома дела о разврате Берии, то становится стыдно за себя. Это грязно, подло… Морально-политическое разложение Берии привело его к логическому концу. Ясно, что Берия пришел к этому еще в молодом возрасте. Гоглидзе и Меркулов старше меня и по возрасту, и по работе с Берией, они лучше его знают, но я, будучи еще мальчишкой, видел, что Берия не имел коммунистической скромности…

В. Г. Деканозов знал Берию в течение 32 лет. Владимир Георгиевич был тенью своего хозяина. Куда Берия, туда и Деканозов. В 1931 году Берия стал первым секретарем ЦК компартии Грузии и привел с собой группу чекистских работников, включая и Деканозова, которому дал пост секретаря ЦК по транспорту. Деканозов следовал за Берией, как нитка за иголкой. Диапазон служебной деятельности верного слуги могущественного хозяина простирался от поста наркома пищевой промышленности Грузии до дипломатической службы в качестве крупного мидовского руководителя в пору курирования Берией внешнеполитического ведомства страны.

И вот этот один из самых близких и надежных людей разоблачает своего прежнего хозяина, уличает его в том, что в молодости он дружил с лицами, впоследствии осужденными как враги народа. Называет фамилию Голикова, бывшего деникинского разведчика, который, по мнению Деканозова, не без помощи Берии проник в органы ЧК, фамилию чекиста Морозова, который был изобличен и осужден за фальсификацию следственных материалов.

Карьерист, властный и злобный человек. Интриган. Всеми силами рвался к деспотической диктаторской власти. Расчищал себе дорогу от соперников.

Это еще не самые сильные выражения из лексикона вчерашних друзей.

Меньше всего мне хотелось бы выступать в роли человека, ставящего оценки «за поведение». Кто знает, может, те люди отрабатывали обещанное снисхождение?

23 декабря председатель суда маршал Конев, предоставляя Берии последнее слово, выступил с резюмирующим заявлением. Вот его основные тезисы:

1. Подсудимый полностью признал свое морально-бытовое разложение. Многочисленные связи с женщинами, сказал он, «позорят меня как гражданина и как бывшего члена партии».

2. Не отрицал свою связь с мусаватистской контрреволюционной разведкой. Однако заявил, что «даже находясь на службе там, не совершил ничего вредного».

3. Признал, что ответствен за перегибы и извращения социалистической законности в 1937–1938 годах. Вместе с тем просил суд учесть, то контрреволюционных, антисоветских целей у него при этом не было. «Причина моих преступлений — в обстановке того времени».

4. Свою большую антипартийную ошибку видит в том, что дал указания собирать сведения о деятельности партийных организаций и составить докладные записки по Украине, Белоруссии и Прибалтике. Однако подчеркнул, что и при этом не преследовал контрреволюционных целей.

5. Категорически отверг свою виновность в попытке дезорганизовать оборону Кавказа в годы Великой Отечественной войны.

6. Просил при вынесении приговора тщательно проанализировать его действия, не рассматривать как контрреволюционера, а применить к нему те статьи Уголовного кодекса, которых он действительно заслуживал.

Приговор суда был объявлен 23 декабря.

Специальное судебное присутствие квалифицировало действия Берии и его приближенных как измену Родине.

— Изменив Родине и действуя в интересах иностранного капитала, — зачитывал в звенящей тишине постановление суда маршал Конев, — подсудимый Берия сколотил враждебную Советскому государству изменническую группу заговорщиков, в которую вошли связанные с Берией, в течение многих лет совместной преступной деятельности подсудимые Меркулов, Деканозов, Кобулов, Гоглидзе, Мешик и Влодзимирский. Заговорщики ставили своей преступной целью использовать органы министерства внутренних дел против Коммунистической партии и правительства СССР, поставить министерство внутренних дел над партией и правительством для захвата власти, ликвидации советского рабоче-крестьянского строя, реставрации капитализма и восстановления господства буржуазии…

Огласив, что на протяжении многих лет, начиная с 1919 года и вплоть до своего ареста, Берия поддерживал и расширял тайные связи с иностранными разведками, председатель суда читал текст приговора далее:

— После кончины Сталина, делая ставку на общую активизацию реакционных империалистических сил против советского государства, Берия перешел к форсированным действиям для осуществления своих антисоветских изменнических замыслов… Став в марте 1953 года министром внутренних дел СССР, подсудимый Берия подготовил захват власти, начал усиленно продвигать участников заговорщической группы на руководящие должности как в центральном аппарате МВД, так и в его местных органах. Берия и его сообщники расправлялись с честными работниками МВД, отказывающимися выполнять преступные распоряжения заговорщиков…

Голос Конева, кажется, достиг наивысшей точки:

— В своих антисоветских изменнических целях Берия и его соучастники предприняли ряд преступных мер для того, чтобы активизировать остатки буржуазно-националистических элементов в союзных республиках, посеять вражду и рознь между народами СССР и в первую очередь подорвать дружбу народов СССР с великим русским народом. Действуя как злобный враг советского народа, подсудимый Берия с целью создания продовольственных затруднений в нашей стране саботировал, мешал проведению важнейших мероприятий партии и правительства, направленных на подъем хозяйства колхозов и совхозов и неуклонное повышение благосостояния советского народа. Установлено, что, скрывая и маскируя свою преступную деятельность, подсудимый Берия и его соучастники совершали террористические расправы над людьми, со стороны которых они опасались разоблачений. В качестве одного из основных методов своей преступной деятельности заговорщики изобрели клевету, интриги и различные провокации против честных партийных и советских работников, стоявших на пути враждебных советскому государству изменнических замыслов Берии и его сообщников и мешавших им пробираться к власти…

Из приговора вытекает, что судом установлено: подсудимые Берия, Меркулов, Деканозов, Кобулов, Гоглидзе, Мешик и Влодзимирский, используя свое служебное положение в органах НКВД-МГБ-МВД, совершили ряд тягчайших преступлений с целью истребления честных, преданных делу Коммунистической партии и советской власти кадров.

Судом также установлены преступления Берии, свидетельствующие о его глубоком моральном разложении, и факты совершенных Берией преступных корыстных действий и злоупотреблений властью.

— Виновность всех подсудимых, — приближался к завершению чтения приговора маршал Конев, — в предъявленных им обвинениях была полностью доказана на суде подлинными документами, вещественными доказательствами, собственноручными записями подсудимых, показаниями многочисленных свидетелей. Изобличенные доказательствами подсудимые Берия, Меркулов, Деканозов, Кобулов, Гоглидзе, Мешик и Влодзимирский на судебном следствии подтвердили показания, данные ими на предварительном следствии, и признали себя виновными в совершении ряда тягчайших государственных преступлений…

Конев сделал паузу. Подсудимые замерли, ожидая самого страшного, уже предопределенного всем услышанным. Они не ошиблись.

— Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР постановило, — произнес Конев, — приговорить Берию Л. П., Меркулова В. Н., Деканозова В. Г., Кобулова Б. 3., Гоглидзе С. А., Мешика П. Я., Влодзимирско-го Л. Е. к высшей мере уголовного наказания — расстрелу с конфискацией лично им принадлежащего имущества, с лишением воинских званий и наград. Приговор является окончательным и обжалованию не подлежит.

В четверг 24 декабря 1953 года в газете «Известия» появилось краткое сообщение «Приговор приведен в исполнение». В сообщении всего восемь строк: «Вчера, 23 декабря, приведен в исполнение приговор Специального судебного присутствия Верховного суда СССР в отношении осужденных к высшей мере наказания — расстрелу — Берии Л. П., Меркулова,В. Н., Деканозова В. Г., Кобулова Б. 3., Гоглидзе С. А., Мешика П. Я. и Влодзимирского Л. Е.».

Такая спешка объясняется тем, что дело Берии рассматривалось в порядке, "установленном законом от 1 декабря 1934 года. Это был день, когда убили Кирова. Тогда в пожарном порядке, без подписи главы государства Калинина, вышло постановление ЦИК СССР, подписанное лишь его секретарем Енукидзе, об изменениях в существовавшем Уголовно-процессуальном кодексе. В нем предусматривалось ускорение сроков расследования дел обвиняемых в подготовке или проведении террористических актов, слушание дел без участия сторон, а также приведение в исполнение смертных приговоров осужденным названной категории немедленно после вынесения этих приговоров.

Первый судебный процесс по закону от 1 декабря 1934 года состоялся 28 декабря того же года в Ленинграде по делу об убийстве Кирова. 14 человек приговорили к расстрелу, который был приведен в исполнение через час после объявления приговора. Спустя 55 лет тринадцать из четырнадцати казненных были реабилитированы, за исключением стрелявшего в Кирова убийцы-одиночки. Ладно, страной тогда правил тиран и душегуб Сталин.

Когда в последний раз судили по-закону от 1 декабря 1934 года — а это был процесс Берии в декабре 1953 года, — у руля государства стоял совсем другой человек, обвинивший своего предшественника в деспотизме и поклявшийся в верности демократии.

ОБОЛГАННЫЙ И ЗАБЫТЫЙ

КАК ЗАВЯЗЫВАЛИСЬ УЗЕЛКИ

Узелки интереса к этому человеку драматичной судьбы завязывались у меня давно и туго.

В самом начале шестидесятых- годов, я, в ту пору скромный студент, пробующий свои силы на ниве журналистики, сидел в «телевизоре» — так называли обитатели старого Дома печати в Минске стеклянное кафе «Молодежное» — со знакомым сотрудником молодежной газеты, через которого проходили мои публикации. Был день выдачи гонорара, и «телевизор» гудел многоголосым шумом богемной публики, читающей стихи, обсуждающей последние литературные и журналистские новости, беспрестанно ссорящейся и мирящейся, наполняющей и опустошающей фужер за фужером с дешевым сухим вином.

В гонорарные дни сюда приходили писатели, журналисты, художники, артисты. Здесь можно было встретить немало странных личностей, внешний облик которых ничего бы не сказал о характере их занятий даже проницательным инженерам человеческих душ. Одна из таких личностей подсела за наш столик. Мой компаньон плеснул в пустой фужер вина из ополовиненной нами высокой бутылки с длинным и узким горлышком, подвинул непрошеному гостю:

— Промочите горло, Аверьян Степанович! За успех нового газетера — крупно у нас выступил. Почти на полполосы…

Маленький, тщедушный, неопрятного вида человек, которого мой благодетель назвал по имени-отчеству, сначала с жадностью опрокинул содержимое фужера в редкозубый рот, вытер губы рукавом и только потом произнес:

— За удачу, молодой человек! К сожалению, не читал. О чем прописали?

— Да так, на военную тему. Вернее, на историческую, — неопределенно ответил я.

— На военную? Историческую? — насмешливо переспросил он. — Что вы в вашем возрасте можете знать о войне и об истории!..

Подсевший к нам человек явно был уже навеселе. Притом довольно сильно. От добавленного за нашим столиком вина его, похоже, совсем развезло. Он заговорил — сбивчиво, путано, перескакивал с одной темы на другую. Но вот проскользнуло что-то более-менее напоминающее связную мысль:

— Война, история… А вам приходилось видеть Маршала…

Икнул:

— Советского Союза в крестьянском зипуне? В лаптях? Растерянного и жалкого?

Пьяно засмеялся:

— Каково, а? Бредет обросший черной цыганской бородой мужик в лаптях. Навстречу — военный патруль. Цыган подзывает военных, требует отвести его в ближайший штаб, строго спрашивает, из какой они части. «Да кто ты такой? — теряет терпение старший патруля. — Документы!» «Я Маршал Советского Союза Кулик, — сердито отвечает цыган. — А ты кто такой? Как стоишь перед заместителем наркома обороны?» Патрульные хохочут: ну и умора, вот так номер отмочил цыганище. А чернобородый лезет за пазуху, достает красную корочку и — в морду начальнику патруля: глаза разуй, над кем смеешься. Тот корочку в руки, раскрыл: и точно, физиономия цыгана, только на фото он с маршальской звездой в петлицах…

Аверьян Степанович потянулся к бутылке, сам вылил остатки в свой фужер и, зажмурив глаза, заглотнул содержимое.

— Может, хватит, Степаныч? — ласково спросил мой компаньон. — Вам больше нельзя…

— А я и не прошу. Моя душа меру знает, — обиделся непрошеный гость. Но по всему было видно, что уходить из-за стола не собирался. Добавленные два фужера к принятой до этого дозе были для него лишними. Его развезло.

По-заговорщически подмигивая и поминутно оглядываясь, словно в плохом детективе, он намекал на свою личную причастность к поиску маршала, потерявшегося-в Белоруссии в первые дни нападения нёмцев на Советский Союз. Якобы маршала прислал из Москвы сам Сталин для изучения обстановки и координации действий войск Красной Армии. Но по прибытии в район боев связь с ним прервалась. Никто не знал, куда девался личный посланец Сталина. Генштаб всполошился: неужели попал в плен? На поиски пропавшего были брошены специальные группы. Маршала Кулика, в крестьянском зипуне и в лаптях, случайно обнаружила одна из многочисленных поисковых групп, прочесывавших местность. В эту группу, судя по его рассказам, входил и Аверьян Степанович.

Мне показалось забавным сочетание смешной фамилии, обозначающей распространенную в Белоруссии болотную птицу, и громкого воинского звания. Маршал Советского Союза Кулик… Этим и запомнился давнишний эпизод из студенческой жизни. Да, кажется, я поинтересовался у журналиста, С которым сидел за столиком в «телевизоре»: а кто этот Аверьян Степанович? Оказалось, бывший партизан, после войны подвизался в журналистике, спился.

Ныне его нет в живых, но фамилию называть не буду, чтобы ненароком не причинить боли его родным и близким.

Так бы и остался, наверное, этот эпизод невостребованным, если бы не еще одна случайная встреча.

Произошла она на заброшенном хуторе в Пружанском районе Брестской области. Там я познакомился с удивительной судьбы человеком, который пробудил в памяти впервые услышанную за столиком в минском кафе незвучную фамилию — Кулик, резко контрастирующую с другим титулом, громким и красивым воинским званием.

На хуторе проживал Павел Будько, капитан, воевавший в Испании в составе интербригады. Я видел фотографию, на которой он был снят вместе с Долорес Ибаррури — могучий, статный красавец в свитере грубой вязки, с мужественным правильным лицом. А тогда передо мною сидел сильно сдавший от болезней и старости, усталый, много натерпевшийся в жизни человек. Диктофонов у нас еще не было, и я не отрывался от блокнота, стараясь как можно полнее записать все, что он рассказывал об испанских событиях.

Будько был знаком с Михаилом Кольцовым, Ильей Эренбургом, много и талантливо писавшими о гражданской войне 1936–1939 годов в Испании, с военными советниками Павлом Батовым, Яковом Смушкевичем, Дмитрием Павловым, Николаем Вороновым, которые впоследствии стали крупными советскими военачальниками. Тогда об их участии в испанских боях писали крайне редко и скудно, а тут, на заброшенном лесном хуторе — человек, лично видевший их в деле! И — не боявшийся давать оценки, высказывать свои суждения, нередко не совпадающие с общепринятыми. Смелость по тем временам потрясающая. Ведь некоторые имена даже вслух опасались произносить — того же генерала армии Д. Г. Павлова, командовавшего Западным фронтом в июне 1941 года и расстрелянного с группой генералов по приговору военного трибунала за потерю управления войсками, их паническое бегство и сдачу врагу огромных территорий. А Павлов, оказывается, воевал в Испании. И воевал умело, грамотно. Но там он командовал полком, а вот с фронтом справиться не сумел,'не было у него для этого данных.

— А вот Кулик и в Испании ничем не отличился, — пренебрежительно махнул рукой Будько. — Знаешь, как его республиканцы называли? «Генерал но-но». То есть «нет-нет».

Кулик! Снова эта несолидная, вызывавшая насмешки в военной среде фамилия.

— Вы знали его?

— А как же! Он был единственным советским советником, который не сумел освоить ни одного испанского слова. Малограмотный, ограниченный, недалекий…

— Но ведь он, кажется, Маршалом Советского Союза был… Или это другой Кулик?

— Тот самый. Сталин разжаловал его из маршалов. А потом приказал расстрелять. Правда, это уже после войны случилось. Кулик тогда заместителем командующего округом был. Приволжского, сдается. Или какого-то другого, но точно помню, что второстепенного.

Фамилия Кулика много раз всплывала во время встреч с участниками боев 1941 года. В 1971 году отмечалось тридцатилетие начала Великой Отечественной войны, и мне, в ту пору члену Белорусского республиканского штаба Всесоюзного похода молодежи по местам боевой славы, пришлось возглавить одну из экспедиций, прошедшей от Бреста до Москвы маршрутами, по которым советские войска отступали от западной границы. Нас принимали ветераны разных городов Белоруссии, а также бывшие фронтовики Смоленска, Вязьмы, Можайска. В их воспоминаниях было много горечи и боли за проигранные сражения, огромные жертвы, позор отступления.

Особенно не стеснялись в выражениях московские генералы. Больше всех доставалось маршалу Кулику.

— Какой у него кругозор, знаете? Как вести огонь из полевых орудий времен гражданской войны. А он заворачивал артиллерией всей Красной Армии. Вот и наворотил столько, что едва разобрались потом. Перед самой войной расформировал многие противотанковые артиллерийские части, механизированные корпуса. Словом, исправил «вред», нанесенный Тухачевским, — возмущался один из собеседников.

— Да, малограмотный был человек, — соглашался другой. — Выпуск автоматов объявил ненужным, в ущерб государственным интересам. Кому, мол, нужны эти «пукалки», которые и бьют-то всего на двести-триста метров? Прицельный огонь из них вести невозможно, а рассеивающий — это сколько же патронов потребуется, учитывая громадные российские просторы? А немцы поперли против нас не с винтовками, — со «шмайсерами».

— Предел, потолок Кулика — артиллерийский полк, не выше, — жестко говорил третий. — А он вознесся на головокружительную высоту, занимался вопросами вооружения всех наших войск. Не по Сеньке оказалась шапка. Сталин понял это, и довольно быстро, уже через несколько месяцев после начала войны. Снял Кулика со всех постов, разжаловал из Маршалов Советского Союза в генерал-майоры. Слишком много вреда принес этот незадачливый военачальник, слишком много.

С кем бы из военных я ни начинал разговор об этом человеке, никто не произнес ни одного доброго слова в его адрес. Поразительно! О Берии, кровавом палаче и злодее, и то иногда отзывались более-менее сочувственно. Относительно Кулика — никаких исключений в оценках. Почему? Как-никак — все-таки Маршал Советского Союза, да и звание получил при Сталине, в 1940 году.

В середине семидесятых годов мне довелось два года проучиться в одном престижном в ту пору московском учебном заведении. Через знакомых сокурсников нашел выход на знающих людей. Один из знатоков закулисном жизни сильных мира сего просветил простодушного провинциала:

— Чудак-человек! Так ведь Кулик из буденовцев!

Вместе с Ворошиловым и Сталиным оборонял Царицын в девятнадцатом. После изгнания Троцкого и смерти Фрунзе все ключевые военные посты начали занимать выдвиженцы из 1-й Конной. Тимошенко, Москаленко, Апанасенко, Рокоссовский, Тюленев — это ведь закадычные дружки Семена Михайловича. И Кулик из этой компании. Сталин доверял только тем, кого лично знал.

— И что, Кулик совсем бесталанным был?

— Ну, не совсем. Просто кое-кому удобно было многие неудачи на него списывать. Кулика расстреляли в пятидесятом. А сталинские маршалы за мемуары взялись в шестидесятые годы. Из могилы голоса не подашь, написанное не опровергнешь. Мертвые-то ведь сраму не имут.

— Стало быть, Кулик — жертва наветов? Козел отпущения?

— Никто всерьез им не занимался. По одним свидетельствам, Кулик — отчаянно храбрый человек, талантливый организатор. Действительно, у него было три ордена Красного Знамени. Как у знаменитых героев гражданской войны. Плюс три ордена Ленина и звание Героя Советского Союза. И награды, и звания в сорок первом были отобраны. По другим сведениям, наиболее распространенным. Кулик — малограмотный, не умевший широко и масштабно мыслить. Военная удача — дама капризная. Были крупные служебные неприятности у генерала армии Петрова, но они описаны Симоновым, Карповым, другими видными писателями. А о Кулике почему-то никто не написал ни строчки. Откуда он родом, как стал военным, за что был выделен и вознесен Сталиным — тайна сия велика есть. Мраком покрыты и причины опалы. Не говоря уже об аресте и расстреле. Есть предположение, что Кулик готовил заговор с целью смещения Сталина.

— Невероятно. В 1950 году?

— Именно тогда. Вроде кто-то подслушал его разговор и донес Сталину. В любом случае это драматическая личность. Но вот интереса к ней почему-то не проявляют. Разве это справедливо? Правда, ходили слухи, что он был отъявленным пьяницей и развратником.

Вот тогда-то я принялся развязывать туго затянувшиеся (или затянутые?) узелки недавнего прошлого.

Узелок 1

РОКОВАЯ ПОЕЗДКА

В ночь с 9 на 10 ноября 1941 года заместителя наркома обороны СССР Маршала Советского Союза Григория Ивановича Кулика, находившегося в Ростове в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандования, подозвали к телефону. Звонил Сталин.

— Северному Кавказу угрожает серьезная опасность со стороны Крыма, — сказал Верховный. — По имеющимся сведениям, державшая там оборону 51-я армия в беспорядке отступает к городу Керчь. Есть угроза, что противник сможет переправиться через Керченский пролив, овладеть Таманским полуостровом и выйти на северо-кавказское побережье и Кубань…

Кулик замер. Напряженно вслушиваясь в слова, приглушенные расстоянием, он пытался по тембру знакомого голоса определить настроение говорившего. Но оттенки скрывались протяженностью телефонной линии и специфическим воспроизведением звука аппаратурой высокой частоты — ВЧ.

— Выезжайте немедленно на Таманский полуостров и в город Керчь, — продолжал Сталин своим обычным глуховатым голосом. — Помогите командованию 51-й армии не допустить противника форсировать Керченский пролив, овладеть Таманским полуостровом и выйти на Северный Кавказ со стороны Крыма. Для усиления 51-й армии передается 302-я горная дивизия, расположенная по северо-кавказскому побережью, нужно скорее ее собрать и форсированным маршем двинуть к Керченскому проливу. Примите меры к ее правильному использованию. Да, еще. У нас имеются сведения, что вы беспробудно пьянствуете и ведете развратный образ жизни. Это недопустимо.

У Кулика перехватило дыхание. Он почувствовал на лбу холодный пот. Маршал хотел сказать, что это чудовищная провокация, что он требует немедленно ее расследовать, но связь неожиданно прервалась: в Москве положили трубку. Кулик знал манеру Сталина, который никогда не говорил «до свидания» по телефону.

— Случилось что-то, товарищ маршал? — с любопытством спросил командующий 56-й армией Ф. Н. Ремезов, присутствовавший при разговоре и не догадавшийся покинуть помещение. Вопросительно смотрел на Кулика и член военного совета армии А. И. Мельников, который тоже оказался невольным свидетелем этого разговора. Насторожился первый секретарь Ростовского обкома партии Б. А. Двинский, доверенное лицо Сталина, бывший у него перед войной помощником.

И тем не менее Кулик не стал вдаваться в подробности только что закончившегося разговора:

— Приказано отбыть на другое направление, — сухо ответил представитель Ставки.

Ремезов, Мельников и Двинский незаметно обменялись взглядами. Они догадывались, кто мог отдать такое приказание заместителю, наркома обороны, маршалу, уже около месяца находившемуся в Ростове по личному распоряжению Верховного.

Буквально через несколько минут Москва снова потребовала Кулика к телефону. На этот раз звонил Шапошников.

— Григорий Иванович, Верховный просил передать вам его приказание об отбытии на Тамань.

Борис Михайлович, он только что сообщил мне об этом сам.

Кулику доставляло удовольствие, что слушавшие его разговор с Москвой понимали, кто его собеседник. О миссии маршала Кулика в Ростове ходили разные слухи. Поговаривали, что Григорий Иванович попал в немилость к Сталину, что военная удача отвернулась от главного артиллериста Красной Армии с первых дней немецкого нападения, что посланный Сталиным в Минск Кулик попал в окружение и чудом избежал плена. Не добился перелома он и под Ленинградом, где командовал армией. Заверяя Шапошникова, что приказание Сталина будет выполнено, маршал хорохорился перед слушавшими его телефонный разговор генералами:

— Борис Михайлович, по приезде на место после ознакомления с состоянием фронта и войск я вам немедленно донесу свои соображения.

Генералы и Двинский сидели молча. Лицо у Двинского было непроницаемо: он еще не успел получить от своих кремлевских друзей последние новости, в том числе и об отъезде Кулика из Ростова. Значит, решение созрело у самого Сталина.

Закончив разговор с Шапошниковым, Кулик вызвал адъютанта и приказал готовиться к отъезду.

Мы не знаем, как провожали маршала высокопоставленные ростовчане — со спиртным или без, хотя этот вопрос вскоре будет расследоваться самым строжайшим образом, но командующему и члену военного совета 56-й армии в душе было искренне жаль расставаться с Григорием Ивановичем. Кулик по сути был ее крестным отцом. в соответствии с личным указанием Сталина сформировал крупную войсковую единицу из разрозненных, порядком потрепанных полков и батальонов, снабдил ее оружием, которое собиралось в других гарнизонах его властью заместителя наркома обороны и представителя Ставки. Отъезд маршала перекладывал ответственность за положение дел на военный совет армии. За спиной представителя Ставки Верховного Главнокомандования было все же безопаснее…

Одиннадцатого ноября Кулик прибыл в Тамань. Обстановка здесь, как и на всем юге страны, была сложной. Если Ростову угрожала 1-я танковая армия Э. Клей-ста, вышедшая на подступы к городу, то в Крым рвались танкисты 11-й армии Э. Манштейна. Им противостояли ослабленные 51-я Отдельная армия генерал-полковника Ф. И. Кузнецова и части эвакуированной из Одессы Приморской армии генерал-майора И. Е. Петрова. Пытаясь сдержать танковые полчища, они отступали с тяжелыми боями на Керченский полуостров и Севастополь. Чтобы улучшить управление сухопутными и морскими силами, действующими в Крыму, Ставка Верховного Главнокомандования объединила их, создав командование войск Крыма во главе с вице-адмиралом Г. И. Левченко.

За день до прибытия Кулика в Керчь, 10 ноября, вице-адмирал Г. И. Левченко доносил на имя Сталина: положение исключительно тяжелое и ежедневно осложняется. Обороняющиеся части совершенно деморализованы и небоеспособны. Они не в состоянии удержать Керченский полуостров. Вызывала большое опасение возможность потери всей материальной части артиллерии и техники. Командующий объединенными крымскими войсками просил разрешения у Верховного приступить к эвакуации с Керченского полуострова войск, матчасти и техники.

Что увидел Кулик в Тамани? По дорогам тянулись в беспорядке отходившие тылы, группами и в одиночку брели бойцы. Замнаркома пришел в ярость, наткнувшись на отступавший в беспорядке целый стрелковый полк во главе с командиром, который бросил фронт три дня назад, переправился через Керченский пролив и уже подходил к городу Темрюку. Дрожавшим от страха голосом командир полка лепетал бессвязно, что армия разбита, все бегут.

Кулик из этого полка создал несколько заградотрядов, приказал останавливать отступавших, приводить их в чувство. Иного способа прекратить дальнейший отход Деморализованных остатков частей он не видел.

Изучение обстановки повергло его в глубокое уныние. Выяснилось, что нет ни одной воинской части, которая могла бы прикрыть полуостров. Наблюдатели-пограничники, конечно, не в счет. Обнаружилось полнейшее отсутствие оборонительных сооружений, за исключением одиночных окопов, вырытых бойцами горного полка, который был уже переброшен в Керчь и втянут в бой. Противник каждую минуту мог совершенно безнаказанно высадить десант.

Еще в большее расстройство Кулик пришел, когда прибыл на следующий день в Керчь. Подходя к городу со стороны моря, он догадался, что бой идет уже в районе крепости. Это — катастрофа, поскольку крепость расположена на господствующих высотах. Противник обстреливал город и южные пристани артиллерийским и минометным огнем. Моряки взрывали огнеприпасы. Полыхало пламя.

Командующего крымскими войсками Левченко Кулик обнаружил в пещере, недалеко от пристани. Там же находился и штаб 51-й армии. Выслушав доклады, Кулик понял, что ни командующий, ни начальник штаба армии подлинного положения не знают. Они доложили, что крепость в их руках. Но Кулик — опытный артиллерист, по разрывам определил, что на территорий крепости рвутся наши снаряды. Пришлось брать с собой члена военного совета армии Николаева и везти его на главное направление. Оттуда хорошо была видна почти вся линия фронта наших войск и противника. Николаев имел возможность убедиться, что крепость в руках врага. А также господствующие высоты юго-западнее города.

Поездка в штабы двух обороняющихся дивизий оставила удручающее впечатление. Командиры доложили маршалу, что держатся главным образом благодаря артиллерии, что пехоты у них очень мало, и та собрана в основном из тыловиков, части перемешаны и плохо управляемы, никаких резервов нет.

— Ловим бегущих по городу, сажаем в оборону, а они через два-три часа убегают, — жаловался командир первой дивизии. — Или при малейшем нажиме противника отходят.

Именно поэтому немцами была занята крепость. Ее оборонял батальон морской пехоты, состоявший из разношерстных бойцов. Группа автоматчиков противника в количестве 50–60 человек полностью его разогнала, батальон разбежался кто куда. Кулик темнел лицом, давал волю своим чувствам: где это видано, чтобы неприступную крепость захватывали несколько десятков вражеских автоматчиков! И почти без боя! Какой позор!

Панику и неразбериху обнаружил представитель Ставки и на пристанях. Мало управляемая толпа вооруженных людей производила посадку. Каждый стремился как можно быстрее попасть на Таманский полуостров. Бросали технику, личное оружие, вещевые мешки. Беспорядок усиливал артиллерийский и авиационный огонь противника.

Вернувшись в пещеру к оставшемуся там Левченко и еще раз оценив с ним соотношение сил и действия немцев, Кулик пришел к выводу: больше двух дней армия оборонять город и пристани не сможет. Выход один — войска организованно перебросить на Таманский полуостров, спасти все вооружение, в первую очередь артиллерию, а также технику. Если этого не сделать, то немцы разобьют остатки армии, которых и без того осталось всего ничего — одиннадцать с половиной тысяч бойцов, около 2000 орудий и столько же автомобилей да тысяча лошадей, заберут всю технику и вооружение и на плечах отступающих ворвутся на Таманский полуостров, а оттуда — на Северный Кавказ. Сдержать противника нечем, а из Закавказья раньше 12–15 суток ждать подхода двух-трех дивизий нельзя.

Приняв такое решение, Кулик объявил его Левченко. Командующему войсками Крыма было предложено немедленно составить план перехода армии на Таманский полуостров и как моряку самому лично возглавить Переправу. На генерала Батова и члена военного совета

Николаева возлагалась организация обороны Керчи и пристаней. Начальнику штаба со вторым членом военного совета ставилась задача перейти в Тамань и обеспечить прием войск, а главное — укреплять оборону Таманского полуострова. На подготовку к отходу дал два дня.

Обсудив детали предстоящей эвакуации войск, Кулик на следующий день, 13 ноября, уехал в Тамань.

Тогда же с пометкой «Особо важная» он передал шифрограмму в Ставку о состоянии армии и предпринятых шагах. Сегодня трудно сказать, совпадение это или нет, но и адмирал Левченко именно в тот же день направил Сталину доклад о том, что войска, не имея достаточного количества автоматического оружия и минометов, потеряли всякую сопротивляемость. Фронт фактически сдерживается двумя полками прибывшей 302-й стрелковой дивизии. Что касается других частей, то боеспособны лишь отдельные группы устойчивых бойцов. «Сегодня мною принято решение на переправу с Керченского на Таманский полуостров: ценной техники, тяжелой артиллерии, специальных машин, излишнего автотранспорта», — сообщал Левченко.

В ночь с 15 на 16 ноября главные силы армии были переброшены с Керченского на Таманский полуостров. Вывезли все вооружение, артиллерию, технику. В течение трех последующих суток переброшенные из Керчи бойцы зарывались в таманскую землю.

И вдруг 16 ноября Кулик получает ответ из Ставки на свой доклад от 13-го. Ему и Левченко предписывается во что бы то ни стало удержать плацдарм на восточном берегу Керченского полуострова. Телеграмму подписал Шапошников.

Кулик повертел ее в руках. Как это сделать, если вся армия уже переправлена на Таманский полуостров? Холодный пот прошиб маршала: а не подумают ли в Кремле, что он струсил, сбежал из Керчи? Но ведь он лично занимался подготовкой укреплений, где надлежало развернуть оборону, сам выбирал место для артиллерийских позиций, руководил инженерными работами. Чушь какая-то лезет в голову…

Гром пока еще не грянул над его головой, но тучи уже грозно сгущались.

18 ноября он доложил в Ставку о том, как развернуты войска переброшенной на Таманский полуостров армии. Одновременно поставил вопрос о замене Левченко генерал-лейтенантом Батовым («армией с 12.11 фактически командую я»). Проинформировал, что завтра, судя по обстановке, если она будет осложняться в районе Ростова, вылетит туда.

Действительно, все говорило о том, что танковая армия Клейста перешла в генеральное наступление на Ростов и переправы через Дон. В тот критический момент соседняя 9-я армия Южного фронта открыла правый фланг 56-й армии Ремезова, неожиданно уйдя в район Шахтинского. 56-я по сути осталась одна перед наступающим противником. Ей пришлось заново перестраивать оборону. Вместо фронта на запад пришлось повернуться на северо-запад, север и даже северо-восток. Длина обороны вместо прежних 20 километров увеличилась в три с половиной раза. Плотность обороны заметно разжижилась.

Противник вел наступление на фронте 15 километров тремя танковыми и тремя мотодивизиями. Кулик, собираясь в Ростов, переключил всю авиацию крымской группы войск, а также воздушную мощь Черноморского флота на поддержку Ремезова. На 19-е он поставил задачу сделать минимум три самолето-вылета всей авиации. Однако немецкие танковые колонны неудержимо рвались к Ростову. Угроза прорыва фронта в полосе 56-й армии стала реальностью.

Прилетевший в Ростов за день до катастрофы встревоженный Кулик увидел, что измотанные войска занимали оборону уже на последнем рубеже — в двух-трех Километрах от окраин города. Ремезов навсегда запомнил, как ранним утром разъяренный маршал потребовал везти его на главное направление. Он встречался с бойцами и командирами, воодушевлял их, передавал приказ и просьбу Сталина: город ни в коем случае не сдавать. Кое-где он исправил недочеты в обороне, особенно силен был замйаркома в организации артогня.

Когда немцы перешли в решительное наступление, Кулик был на тех участках, где противник вклинивался либо прорывал оборону. Ремезов и Мельников были свидетелями того, как маршал лично водил пехотные подразделения в контратаки, отбивал артогнем танки противника. До глубокой темноты он находился в войсках, на самых угрожающих направлениях.

Было несколько критических ситуаций, когда казалось, что маршал не останется невредимым. Иногда складывалось впечатление, что он сознательно ищет смерти на передовой. Однажды так припекло, что пришлось ввести в бой последнюю роту охраны штаба армии. За винтовки взялись высшие командиры. «Очень нехорошо с нашей точки зрения ведет себя Григорий Иванович, сегодня его жизнь неоднократно была на волоске», — беспокоился Ремезов во время разговора по прямому проводу с Б. М. Шапошниковым.

Самым благоразумным в том безвыходном положении было, пожалуй, просить у Ставки разрешения на отход. Эта мысль все чаще возникала у командования армии, и кто-то осмелился даже высказать ее первым вслух. Кулик так свирепо зыркнул глазами на смельчака, что у того душа в пятки ушла. Маршал надеялся на перелом. Каждая отбитая атака, каждый временный успех казался ему началом перевеса над противником.

Но ближе к вечеру случилось непоправимое: 80 танков противника стремительным броском прорвали оборону и с ходу ворвались в город с северо-запада. Стрелковый полк и два артиллерийских дивизиона погибли под гусеницами и пулеметным огнем. И хотя около 20 танков были подбиты, остальные решили судьбу города. Измотанные в боях части отходили к переправам через Дон.

Кулик с руководством армии покинул здание обкома, где располагался Военный совет, последним, когда противник занимал уже ближайшие к обкому кварталы.

Отступали в Батайск. На Кулика без страха нельзя было смотреть. Его лицо словно омертвело, глаза остекленели. Предстояло объяснение с Москвой. Кто знает, как бы все повернулось, если бы он внял советам и попросил Ставку о разрешении на отход еще в Ростове. Теперь же сообщать о том, что войска сдали город, приходилось из Бата й с ка. То есть ставить Москву перед свершившимся позорным фактом предстояло ему, как высшему военному начальнику на данном участке фронта. И это после аналогичной ситуации в Керчи!

Надо было срочно возвращать Ростов, бесславно сданный врагу 21 ноября. В Батайске Кулик спешно готовил план контрнаступления. По его замыслу. Ростов должна была отбить все та же 56-я, ремезовская, армия.

29 ноября ее части освободили город от захватчиков. Менее чем через месяц началась Керченско-Феодосийская десантная операция, в результате которой был возвращен и Керченский полуостров.

Но Кулику не довелось испытать триумфа победителя. В канун контрнаступления советских войск под Ростовом маршала отозвали в Москву. Его звезда закатилась. Впереди были позор ареста и суда, лишение маршальского звания и всех наград.

Узелок 2

БЕЙ СВОИХ, ЧТОБ ЧУЖИЕ БОЯЛИСЬ

(Начало)

Первого декабря 1941 года в 2 часа 45 минут ночи из Москвы в Ростов на имя первого секретаря обкома ВКП(б) Б. А. Двинского ушла шифрованная, с грифом «Совершенно секретно», телеграмма следующего содержания:

«Теперь можно считать доказанным, что ростовские военные и партийные организации оборону Ростова вели из рук вон плохо и преступно легко сдали Ростов. Оборонительная линия перед Ростовом была уступлена противнику без сколько-нибудь серьезного сопротивления. В самом Ростове не было сделано необходимых заграждений. Чердаки, крыши, верхние этажи домов не были использованы для уничтожения противника ручными гранатами, пулеметным и ружейным огнем. Никакого сопротивления рабочих в Ростове Вами организовано не было. Все это является грубейшей ошибкой ростовских военных и партийных организаций. Все это надо немедля исправить, чтобы не повторилось еще раз позорной сдачи Ростова. Сообщите, что Вы предпринимаете для этой цели. Мы хотели бы также выяснить, какую роль играл во всей этой истории сдачи Ростова Кулик. Как он вел себя — помогал защите Ростова или мешал? Мы бы хотели знать и о роли Ремезова и Мельникова. Ждем Ваших сообщений. И. Сталин».

Ответная телефонограмма из Ростова, датированная 5 декабря 1941 года, передана в 17 часов 20 минут.

«Тов. Сталин! — говорится в ответе. — Первое — сейчас вокруг кратковременного оставления Ростова, а затем успеха существует самая разнообразная и не всегда правильная информация. Длинно рассказывать все детали, но факт тот, что одни части были смяты, другие уже в самом городе отступали, дрогнув. Город был окружен с трех сторон, по всем направлениям сил не хватало, наступление 37-й и 9-й армий страшно запоздало, и у нас не было ни одного человека в резерве во время внутригородской обороны. Грозило беспрепятственное открытие дороги на другой берег.

Нынешний успех удался, так как враг был сильно истощен борьбой за Ростов и нам было чем ударить с юга.

Второе — в самом Ростове дрались, и крепко. Были и заграждения, устроенные по указанию военных специалистов, с учетом, что в город войдут полевые части. Теперь их считают недостаточными. Среди рабочих мы проводили подготовительную работу, но все оружие (винтовки, пулеметы и т. д.) было отдано полевым частям. Рабочих, которые еще оставались в городе, нечем было вооружить. Коммунисты и лучшие рабочие заранее, еще до эвакуации предприятий, были организованы в полк народного ополчения, прошли заблаговременно обучение и получили главным образом старое оружие (около тысячи человек). Они сражались честно внутри города всюду-, где могли.

Третье — сейчас работу направляем: а) восстановить необходимые предприятия, чтобы можно было работать;

б) выявить пособников врага, чтобы не били в спину;

в) усилить учреждения, учтя имеющийся опыт и указания в Вашей телеграмме. Решение Военного совета по этому вопросу будет сообщено особо. Новые отряды рабочих нечем вооружить. Прав я или нет, но считаю, по нашему опыту, что город может быть защищен главным образом полевой армией, ибо, когда враг уже на окраинах или частично внутри города, все, как показал опыт, страшно дезорганизуется (связь, свет, перевозки и т. д.) и вышибить врага тогда трудно. И надо обязательно иметь под рукой резервы, так как в процессе городского боя возникают тысячи неожиданностей.

Четвертое — маршал Кулик руководил всей операцией, для чего мы и считали его призванным, рассматривая как безусловный военный авторитет. Я считаю, что он несколько суматошный человек, работает вразброс. В дальнейшем, в случае необходимости, следует послать другого, поспокойнее и рассудительнее.

Ремезов и Мельников во всем без спора следовали за Куликом. Оба эти товарища друг без друга никуда, мое мнение как члена Военного совета и секретаря обкома в таком положении всегда останется изолированным, а длительно спорить некогдау так как время острое. Мне передали все громадное войсковое хозяйство, очень запущенное, и мне же надо усиленно заниматься областью; я разбрасываюсь, получается нехорошо. Считаю, что Реме-зова и Мельникова для пользы дела следовало бы рассадить (переведя Мельникова), так как слишком велика спайка.

Товарищ Сталин! В 65 километрах от Таганрога врага сдерживали в течение 43-х дней, и он был потом наказан. Тяжело слышать слова о позорной сдаче, когда впервые отняли обратно крупный город и гнали врага.

Прошу разрешить мне зачитать Вашу телеграмму, кроме персональных вопросов, Военному совету и обкому партии.

Двинский

P. S. Ответ запоздал из-за непорядка в связи».

Как видим, бывший помощник Сталина тактично, но довольно твердо отводит обвинения, которые можно принять и на свой счет. Сталин упрекает его в отсутствии сколько-нибудь серьезного сопротивления, отмечает, что не были использованы чердаки и крыши, верхние этажи домов. Скорее всего, он вспомнил свой опыт обороны городов в годы гражданской войны, и особенно Царицына. Двинский осмеливается не согласиться, доказывая, что в новых условиях судьба городов решается полевыми армиями, а не рабочими ополчениями в уличных боях.

Однако прямого ответа на вопрос Сталина — помогал Кулик защите Ростова или мешал — секретарь обкома не дает. Хотя чутье бывшего обитателя Кремля подсказывает ему, что интерес Верховного к роли Кулика в сдаче города не случаен. Партийный секретарь, несомненно, искусный царедворец. Он уклоняется от категорических оценок, прячется за общей, ни к чему не обязывающей фразой: мы-де рассматривали его, маршала и героя, как безусловный военный авторитет. С формальной точки зрения к такой характеристике не придерешься. Ни к чему не обязывает и личностная оценка маршала, касающаяся его суматошности, несобранности. Это еще не криминал.

А теперь самое время познакомиться с другим документом Двинского — его запиской Сталину от 22 февраля 1942 года. В отличие от выше приведенной телефонограммы, данный документ готовился не по запросу из Кремля, а по личной инициативе ростовского секретаря. Куда девались осторожность, выжидательность, умелое лавирование при обходе острых углов, свойственные первому документу!

«Товарищ Сталин! — предваряя свои запоздавшие откровения, пишет Двинский. — В связи с постановлением ЦК ВКП(б) о Кулике и тем, что до сдачи Ростова 21 ноября 1941 года он целый месяц был в Ростове и я три недели работал под его начальством в армии, необходимо, мне кажется, сказать, как он выглядел в Ростове в свете фактов, изложенных в постановлении ЦК».

Первый раздел запоздалых откровений имеет красноречивое название «Пораженческое поведение», подчеркнутое автором жирной чертой.

«На словах Кулик все время подчеркивал свою веру в конечную победу Советского Союза под Вашим руководством, — доносит патрону не на шутку испуганный неожиданным поворотом дела партсекретарь, — лишь бы только производилось больше оружия («вот, не слушали меня, старого артиллериста, когда я требовал отпускать больше средств на вооружение»). На деле он, да и другие военные, не верили в защитимость от танковой атаки врага и в эффективность простейших средств борьбы против них. Так, 17 октября меня как секретаря обкома партии вызвали в штаб СКВО, и Кулик, только что приехавший с поля боя, заявил мне, что силы наши после упорного сражения под Таганрогом истрачены, противник идет танками на Ростов, что задержать противника до города нельзя, будем давать городской бой, а я, как секретарь обкома, должен вывести безоружное население из города, чтобы не мешали бою и не гибли зря. Так и было сделано — не без паники в городе: кого могли, вывели за Дон, причем некоторые «активисты» убежали значительно дальше. Однако никакие танки на

Ростов не пошли; видимо, противник понес такие потери, что ему пришлось потом долго собираться с силами».

Удивительно, не правда ли? Два месяца назад лично Сталин требовал у ростовского секретаря, который был когда-то его помощником в Кремле, правдивую информацию о поведении Кулика, и вот только сейчас вспомнились потрясающие факты.

«Такие настроения возникали при каждой танковой атаке врага, особенно когда 9-я армия убежала (иначе-назвать нельзя) далеко на восток и дала тем самым возможность ударить на Ростов по всем направлениям, — продолжает автор „записки, демонстрируя вождю прекрасные возможности своей памяти. — За день или два до сдачи Ростова мне позвонил т. Микоян в штаб и как раз попал в момент таких «танковых настроений»^ о чем я ему и сказал, не стесняясь присутствия военных, чем вызвал их возмущение. Но факты таковы. Я не все знаю, что Вам писал или говорил Кулик, но думаю, что он преувеличивал как насчет танков у врага, так и насчет числа уничтоженных нами танков».

Вот так-то! Приписками даже тогда занимались!

«Второй вариант — это постоянное опасение большой реки позади, — разоблачает поверженного Кулика Двинский. — Вслух не говорили, но боялись судьбы Днепропетровска, когда и город был потерян, и паника была с большим ущербом на переправах, и враг проскочил на другой берег. Слов нет, реку надо учитывать, но не надо увеличивать опасения замечаниями вроде: «А плавать умеешь?» Тогда это расценивалось как шутка храброго и видавшего виды человека над неопытными еще в боях людьми, но сейчас после описания поведения Кулика в Керчи это представляется иначе. Обо всем этом не думалось, пока была безусловная вера в маршала и героя, а теперь невольно начинаешь думать о том, что он был в Испании, где ряд наших людей свихнулся и подразвратился.

То, что Вы отозвали Кулика в момент, когда мы подготовляли наступление для отбития Ростова обратно, было сделано весьма кстати: суя всюду нос, он своим авторитетом мешал бы нам проводить по существу простые, но требующие веры в победу мероприятия (вперед — через лед — на гору!)».

Второй раздел этого любопытного документа, не печатавшегося полвека, хранившегося в анналах ЦК КПСС, носит еще более красноречивое название «Моральное разложение». И оно снова подчеркнуто жирной линией.

«Не знаю, как в Краснодаре (где он, говорят, жил отдельно на «даче Кулика»), — откровенничает Двинский, — но личное поведение Кулика в Ростове не выделялось чем-либо особенным. Возможно, что он учитывал постоянное присутствие подчиненных — членов армейского Совета, которые ввиду большой остроты обстановки и близости линии фронта старались чаще быть вместе, в штабе СКВО, на командных пунктах и на квартире командующего войсками, где на одной полови-не жил и Кулик (правда; Военный совет не всегда «ночевал» дома — в зависимости от обстановки). К тому же, например, со мной он встретился впервые. Во всяком случае он вел себя здесь в отношении женщин осторожно, если не обманывал (во время наших отсутствий). Был такой случай, когда мы, члены Военсовета, застали его в обществе двух женщин, возраст которых исключал, однако, подозрения, и которых он отрекомендовал как своих старых знакомых времен гражданской войны. Кроме того, один раз он уезжал куда-то против обыкновения без адъютанта, чему тогда не придалось значения. Вот и все, что известно. Но, судя по трепотне на скользкие темы, обвинение в развратном образе жизни имеет все основания».

Каково? Виновен, но ни одного факта, вину подтверждающего!

О систематических пьянках. Признать их — значило признать свое в них участие. Однако полностью отрицать употребление спиртного нельзя. Лучше признаться честно: «Вино к столу всегда подавалось — и при Кулике, и без Кулика, — говорить о пьянстве никак нельзя, да это и не было возможно, так как все время надо было работать, в любой час дня и ночи принимать ответственные оперативные решения, вести переговоры со штабами, с Москвой и т. д.

Ваше предупреждение лично Кулику по телефону, при чем я присутствовал, также не могло остаться без последствий».

Далее следуют два абзаца, взятые Двинским в скобки — вроде бы не имеющие отношения непосредственно к Кулику. Но если Иосиф Виссарионович пожелает, бывший помощник может сообщить ему такое, но только доверительно, разумеется.

«Товарищ Сталин! — предлагает вождю свои услуги ростовский партсекретарь. — В армии командиры дивизий, комиссары, начальники штабов дивизий живут не хуже членов военных советов армий, а при хозяйственных способностях и лучше. Я опасаюсь, что сейчас вследствие затишья на нашем участке фронта вино употребляется командирами больше, чем дозволительно.

Дело не в вине, если только храбро и умело сражаются, а в том, что это сопровождается иногда развратом и подает повод к разговорам о начальнике, является плохим примером. Особый отдел армии или фронта обязан был сообщить в центр о поведении, например, командующего у нас группой войск генерала Козлова, смелого командира, но скатившегося до безобразия. Если вам не сообщили, следует затребовать, т. к. излагать мне это вам даже неудобно».

Ну, а дальше — дистанцирование от Кулика:

«Мы, работники 56-й армии периода октябрь — ноябрь прошлого года, слишком доверяли руководству Кулика, — кается Двинский. — И лишь позже поняли, что наказаны за сдачу Ростова уже тем, что за одержанную вскоре большую совместную победу, прогремевшую на весь мир, ни один наш генерал не получил отличия, хотя, по-моему, генералы — начальники авиации и артиллерии это заслужили: и авиация, и артиллерия как при обороне, /тш/с // при наступлении работали самоотверженно и с успехом (орден, полученный Ремезовым, дан ему отнюдь не за ростовскую битву). Очень неприятно в свете постановления ЦК, что пришлось познакомиться и общаться с Куликом, который оказался к тому же нечистоплотным. Как будто сам от него запачкался. Так могут подумать и другие, поскольку Кулик был в Ростове. Ростов и Дон имеют очень большое значение, вопросы Ростова — очень острые вопросы; здесь можно работать и воевать только при безусловной поддержке ЦК и авторитете в массах. В последнем приходится теперь усомниться, так как злопыхателей — после всех моих нажимов — более, чем достаточно. Я задумался о своем, как говорят военные, соответствии. Успешно работать и бороться (тем более, когда враг в каких-нибудь 40 километрах) можно только с высоко поднятой головой, задачи здесь огромные, и я хотел бы, товарищ Сталин, иметь ваше суждение в той или другой форме. Это нужно не для меня, как меня, а в интересах дела.

Секретарь Ростовского обкома ВКП(б)

Б. Двинский 22 февраля 1942 года

P. S. Скоро разлив рек, а леса так и нет.

Б. Д»

Вовремя засвидетельствовал свое неуважение к маршалу Кулику, теперь уже бывшему, секретарь Ростовского обкома. С лихвой компенсировал осторожность, проявленную в ответ на запрос Сталина. Тогда многое было неясно в судьбе маршала. Сейчас, после постановления ЦК, все стало на свои места.

Что же произошло с Куликом? Почему стало возможным топтать его имя?

Узелок 3

«ЛИШИТЬ ЗВАНИЯ МАРШАЛА…»

В конце ноября 1941 года был арестован вице-адмирал Г. И. Левченко, командующий войсками Крыма.

25 января 1942 года Военная коллегия Верховного суда СССР осудила его на десять лет лишения свободы — «за оставление Керченского полуострова и г. Керчи». Однако через шесть дней Указом Президиума Верховного Совета СССР судимость с Левченко сняли и заменили посылкой на фронт с понижением в звании до капитана первого ранга. Должность ему дали обидно малую — командира Кронштадтской военно-морской базы. Сегодня мало кто знает, что Левченко в 1939–1942 годах одновременно являлся заместителем наркома Военно-Морского Флота. Впрочем, эту должность он вновь занял с 1944 года.

Передо мной подлинник записки наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии на имя И. В. Сталина от 26 января 1942 года. В правом углу — гриф «Совершенно секретно». Слева наискосок — рукописная резолюция: «Т-щу Кулику. Прошу представить свои объяснения письменно. И. Сталин. 27. 1. 42 г.».

Воспроизвожу текст документа полностью:

Государственный Комитет Обороны СССР

Товарищу СТАЛИНУ

При этом представляю протокол допроса арестованного Левченко Г. И. — бывшего командующего войсками Крыма.

Левченко признал себя виновным в том, что под влиянием фашистской пропаганды о непобедимости германской армии и мощи ее техники был настроен пораженчески, поддался панике и, не организовав отпора врагу, вопреки приказу Ставки Верховного Главнокомандующего Красной Армии, — сдал противнику значительную часть территории Крыма с городом Керчь.

Кроме того, Левченко показал, что генерал-полковник Кузнецов своими действиями, выразившимися в последовательной сдаче Перекопа-Ишуньских позиций без оказания врагу серьезного сопротивления и, не организовав строительства обороны в глубину, — создал условия для захвата противником территории Крыма.

Маршал Кулик, являясь уполномоченным Государственного Комитета Обороны, как показывает Левченко, вместо принятия мер к обороне города Керчь, своими пораженческими настроениями и действиями способствовал сдаче врагу этого важного в стратегическом отношении города.

Следствие по делу Левченко закончено и дело передано на рассмотрение Военной коллегии Верховного суда Союза СССР.

Народный комиссар внутренних дел СССР Л. Берия

В соответствии с резолюцией Сталина маршал Кулик пишет на его имя пространную объяснительную. Она датирована 30 января 1942 года. Написана собственноручно Куликом, в его своеобразном стиле — симбиозе докладной запуски с элементами беллетристики. Для доклада Сталину рукописный текст перепечатывался на пишущей машинке. В рукописном варианте первого письма Сталину Кулик делает ошибку — вместо ноября 1941 года неправильно указывает октябрь. В машинописной копии рукой Сталина октябрь исправлен на ноябрь.

Первое объяснение Кулика, я уже говорил, весьма пространно. Основные его идеи изложены в предыдущем разделе «Роковая поездка». Это был первый узелок, развязанный мной в захватившей меня теме. Поэтому нет смысла повторяться, обращусь лучше ко второй части объяснения, представляющей главный вывод всего письма.

Итак, квинтэссенция объяснительной, записки Кулика на имя Сталина в связи с обвинениями, вытекающими из допроса арестованного адмирала Левченко по поводу сдачи Керчи:

«1) Когда я прибыл в гор. Керчь, ознакомился с обстановкой, лично объехал фронт, посмотрел действия своих войск и противника, я пришел к выводу, что отстоять Керчь и пристани этими войсками при создавшейся обстановке невозможно, т. к. господствующие высоты непосредственно над городом с юга, юго-запада, с запада и северо-запада уже были заняты противником, сам же город не укреплен. Взять обратно эти высоты, т. к. без овладения их немыслима оборона города и пристани, было невозможно этими войсками, они были настолько деморализованы, что не в состоянии были обороняться, а о наступлении этими войсками и речи не могло быть. Привести их в порядок под непосредственным воздействием противника, который нахально наступал, было невозможно. Нужно было бы, чтобы решить задачу удержать пристани, город и плацдарм для дальнейшего контрнаступления «а Крым, минимум три стрелковые дивизии свежих.

Правильно было принято мной решение не дать добить остатки армии и ни в коем случае не отдать противнику артиллерии и вооружения, организованно переправить армию на Таманский полуостров и выполнить Вашу основную задачу не допустить противника овладеть Таманским полуостровом и выйти на Северный Кавказ. Эту задачу я и выполнил. Фактически с этого мо