Book: Тихий сон смерти



Тихий сон смерти

Кит Маккарти

Тихий сон смерти

Часть первая

Передвигаться по дому старику с каждым днем становилось все труднее: холод проникал в его дряхлое тело все глубже, а сырость ощущалась все болезненнее. Сквозняки, каждую ночь провожавшие старика в постель, от вечера к вечеру оказывались все более пронзительными, а их шепот – все более зловещим. Казалось, сам дом сделался его врагом. Старик знал, что скоро ему придется перебраться из спальни вниз, на первый этаж, и тогда, по крайней мере, не нужно будет карабкаться по шаткой лестнице, где перегорела лампочка, заменить которую у него уже не было сил, словно он превратился в какого-то калеку. В прошлом месяце он дважды падал на тех ступеньках, к счастью (или наоборот) не убившись при этом насмерть, что разрешило бы разом все его проблемы.

Старик присел за лабораторный стол и принялся торопливо помечать что-то в компьютерных распечатках. Он провел уже не один день за этой работой и намеревался продолжать ее до тех пор, пока лекарство не будет наконец найдено. Он не сомневался, что находится в нескольких шагах от развязки, но вот от какой развязки – от неудачи? Неудача означала смерть.

Прошло уже несколько месяцев с того дня, когда он наконец набрался смелости и повторил анализ, тем самым открыв для себя правду. С тех пор он не переставая размышлял о том, как распорядиться этой правдой. Рассказать? Скрыть? Продолжать работать как ни в чем не бывало? Поначалу он думал, что ответить на этот вопрос будет нетрудно. Его деятельной натуре было свойственно отдаваться работе целиком, он посвящал последнему шагу все время и все деньги, чтобы хоть как-то восполнить потери. Теперь же старика беспокоило одно: правильно ли он поступил, не сообщив никому о своем открытии? Верно ли он сделал, промолчав, не следовало ли вовлечь и всех остальных в страшный круг тревожного ожидания – круг, в котором вопросов пока было больше, чем ответов? Краешком своего сознания старик понимал, что мысль, будто он, и только он, способен решить внезапно возникшую проблему, есть не что иное, как интеллектуальное тщеславие; но он не мог не понимать и другое: его друзьям было бы лучше до поры до времени пребывать в неведении – ради сохранения покоя и душевного равновесия.

Старик догадывался, что ему осталось немного – здоровье его с каждым днем ухудшалось: теперь от долгого сидения у него отекали лодыжки, да и дышать – если не подтыкать себе под бока подушки – он мог с трудом. Как-то раз он даже потерял сознание, и в тот момент в висках его прерывисто застучал пульс, мир вокруг посерел, но мозг сработал четко: старик понял, что умирает. Но тогда все обошлось.

Следовало бы сходить к врачу, старик даже знал, к кому именно можно было бы обратиться, но встрече с доктором мешала самая что ни на есть банальная трусость. Если у него вот так в один прекрасный день само собой перестанет биться сердце, тогда не придется опасаться смерти от руки более страшного, более изощренного убийцы, нежели старость, не придется пережить то, что, вероятно, предстоит пережить остальным пятерым.

Поэтому он не обращал внимания на перебои в сердце и отдавал все силы работе, стараясь тем самым хоть как-то загладить зло, которое сам же принес в этот мир.

Часть вторая

Жила она одна, с соседями практически не общалась, а потому и конец свой встретила в одиночестве. Если бы ее не хватились на работе, то она провела бы наедине со смертью куда больше времени – никто не помешал бы энтропии просочиться в ее тело, растворить его и превратить в газы и жидкости, тем самым вернув ее существо в лоно единой мертвой Вселенной.

Но, скорее всего, мертвой она пролежала лишь один день, пока Робин Тернер, начальник ее лаборатории, не надумал позвонить ей – как он потом утверждал, главным образом из-за ее запланированного доклада на семинаре, где она должна была рассказать о результатах своих исследований. И поскольку все решили, что несостоявшаяся докладчица просто-напросто заболела гриппом и осталась дома, звонок, оставшийся без ответа, вызвал у Тернера раздражение – даже если подчиненный болен, он должен связаться с начальником и сообщить, почему отсутствует на рабочем месте. Однако в глубине души Робин понимал, что причина его раздражения кроется не только, вернее, не столько в ее отсутствии. Когда на следующий день в восемь утра он позвонил ей снова и ответом ему, как и в прошлый раз, стали длинные гудки, Робин Тернер забеспокоился по-настоящему, хотя всеми силами старался скрыть свою тревогу от окружающих. Что бы там ни случилось, ей следовало сообщить, когда она сможет выйти на работу. Тернер поинтересовался у других ординаторов лаборатории, не видел ли ее кто-нибудь после того, как, не дождавшись окончания рабочего дня, она под предлогом высокой температуры ушла домой. Но никто ее не видел, мало кто знал даже, где она живет. Последнее выглядело более чем странно, ведь ординаторы и докторанты обычно держатся тесной компанией и часто проводят время за стаканчиком горячительного. Единственным человеком, от которого Тернер надеялся получить хоть какую-то полезную информацию, была Сьюзан Уортин, ее близкая подруга и, вероятно, такая же мужененавистница – однако и ее в тот день не оказалось на месте. Ее коллеги сообщили, что Сьюзан тоже подхватила какую-то особую, новую для этого года разновидность вируса гриппа. Тернер решил позвонить ей, чтобы выяснить, не знает ли она что-нибудь о состоянии подруги.

Разговор получился недолгим, но трудным. Сьюзан Уортин, судя по ее голосу, чувствовала себя не лучшим образом, и Тернер постарался не выказать беспокойства, говорил сжато и по-деловому. Нет, она не общалась со своей лучшей подругой с того момента, как та заболела и ушла с работы. В заключение Сьюзан уверила Тернера, что если та не связалась с начальством, значит, действительно разболелась всерьез, а когда Тернер поинтересовался, не знает ли она адрес подруги, то оказалось, что Сьюзан в этом вопросе помочь Тернеру не в силах.

Огорченный, Тернер направился в отдел кадров, чтобы взять адрес там, но опять потерпел неудачу: какая-то придурочная девка, сославшись на принцип конфиденциальности сведений о личной жизни служащих, ответила на его просьбу отказом.

Вернувшись в свой кабинет, Тернер долго сидел за столом, пытаясь разобраться в собственных мыслях. Действительно, он нервничал так, словно каждая новая попытка связаться с больной была предвестием беды. Но с какой стати? Чего он так боится?

Она заболела, вот и все. Просто грипп.

Но шепот прошлого все настойчивее звучал в его возбужденном мозгу, и Тернер, как ни старался, не мог его заглушить.


Следующим утром Сьюзан Уортин, еще не полностью оправившаяся от болезни, сидела на втором этаже автобуса.

«Ты окончательно сошла с ума», – повторяла стучавшая в ее висках кровь. В голове ее словно плескалась какая-то отвратительная жидкость, легкие разрывались, как будто Сьюзан вместо воздуха вдыхала ядовитые пары средства для очистки раковин, а руки и ноги то и дело выходили из повиновения. При каждом повороте автобуса Сьюзан теряла равновесие, а с ее желудком творилось нечто странное, и тот факт, что за последние четыре дня она ничего не ела, никак не влиял на периодически атаковавшие ее приступы тошноты, которые порой становились столь острыми, что подавляли все прочие ощущения. К тому же в автобусе было страшно холодно и необычайно шумно.

Сошла она с ума или нет, но именно звонок Тернера ознаменовал начало ее безумного состояния и заставил выйти в таком состоянии из дому. Когда и ее звонок подруге остался без ответа, Сьюзан забеспокоилась. Три следующих звонка, последний из которых был сделан в полночь, довели ее беспокойство до наивысшей точки, и успокаивать себя тем, что, возможно, ничего страшного не случилось, Сьюзан уже не могла. Вышло так, что состояние Тернера, как бы он ни старался прикрыть свою тревогу сухим безразличием, в полной мере передалось и ей. Его безразличие могло бы обмануть Сьюзан, если бы она не знала правду.

«Все в прошлом, Сьюзан. Эта история однажды началась, и рано или поздно она должна была закончиться. Теперь, когда он женился, мне нужно найти другую работу. Я даже не хочу, чтобы он знал, где я живу».

Эти слова, словно приговор, вновь прозвучали в ее мозгу, прорвавшись сквозь пелену горечи.

Сьюзан с трудом, превозмогая боль, вышла из автобуса и оказалась напротив муниципального строения с облупившимся фасадом. Начался дождь, а она и не подумала захватить зонт – эта мысль вообще не пришла ей в голову. Она чувствовала себя настолько плохо, что несколько дождевых капель не могли ухудшить ее состояние, так, по крайней мере, она полагала. Но когда полило как из ведра, мнение Сьюзан переменилось. Лучше уж быть почти сухой, чем почти насквозь мокрой.

Улица, на которую ее привез автобус, была длинной, скучной и к тому же заваленной мусором, что придавало ей вконец неприветливый вид. Это впечатление только усиливало нависшее над Сьюзан мрачное здание госпиталя и медицинской школы – квадратное оранжево-красное строение, создавая которое неизвестный архитектор явно принес красоту в жертву полезной площади. Те несколько людей, что прошли навстречу Сьюзан, по-видимому, не всадили в нее нож только потому, что им помешала вызванная сыростью апатия. Ко всему прочему ее облаяла непонятно откуда взявшаяся собака, выказавшая при этом необычайную злость и с остервенением заскрежетавшая когтями по тротуару.

Сьюзан редко навещала подругу, а потому знала этот район довольно плохо. Всякий раз, когда она оказывалась здесь, ее томили дурные предчувствия. Если конец света когда-нибудь наступит, думалось ей, то в местах, подобных этому, его встретят с облегчением.

«Почему ты решила жить здесь?»

Сьюзан закашлялась, и ей пришлось остановиться. Она знала, что за приступом кашля непременно последует столь же сильный приступ боли. Увы, она не ошиблась: еще целых пять минут она была не в силах двигаться дальше.

Вечер выдался серым, промозглым и неприятным, но все же было достаточно светло, чтобы увидеть, что этот район города далек от процветания. Похоже, некоторые его жители были уверены, что огороженные участки перед их домами являются не садиками, а персональными мусорными свалками, выделенными щедростью муниципалитета для сброса туда всех возможных нечистот. Кое-кто использовал эти участки как клетки для животных, но кого именно из братьев меньших там содержали, разобрать было невозможно, да Сьюзан и не стремилась это выяснить. Единственной приметой цивилизованного мира здесь были спутниковые тарелки, торчащие возле едва ли не каждого окна и придававшие улице вид обсерватории.

Наконец она нашла нужный дом и подошла к его главному подъезду. Как и в большинстве соседних строений, в нем было два этажа.

Нижний этаж тонул в темноте, но из окон верхнего пробивался слабый свет. Сьюзан протиснулась сквозь бесформенную дыру в ограде (видимо, когда-то на ее месте располагалась садовая калитка) и почти сразу оказалась перед дверью, единственным украшением которой служили два звонка, располагавшихся друг над другом. Фонарь над дверью был тусклым, так что она с трудом разобрала и без того едва различимые фамилии под каждым звонком. Нужная ей квартира оказалась нижней, и, нажав кнопку, Сьюзан услышала, как в темноте внутри дома звякнул дешевенький колокольчик. Никакого ответа.

Шторы на окнах гостиной нижнего этажа были наглухо задернуты, и это вновь разбудило в Сьюзан дурные предчувствия, уже начинавшие понемногу отступать. В груди у нее все еще неимоверно жгло, по лицу и шее стекали дождевые капли, да и в туфлях хлюпала вода.

Минуты через три Сьюзан позвонила еще раз – эффект был тот же. Затем она нажала на кнопку верхнего звонка – И снова безрезультатно. Постояв в нерешительности несколько минут, Сьюзан попыталась заглянуть в комнату через окно, но закрывавшие его шторы были столь толстыми и темными и к тому же задернуты столь плотно, что разглядеть сквозь них что-либо оказалось невозможно.

Она знала, что с обратной стороны дома пролегает нечто вроде проулка, неимоверно узкого и неимоверно грязного – особенно в такую погоду, – но, обогнув здание и пройдя по нему, можно было добраться до черного хода.

Миновав фасад дома, Сьюзан прошла по боковой дороге и повернула налево вдоль стены, оставив справа маленький гараж, дверь которого неизвестный художник украсил грубо намалеванной фреской, изображавшей огромную женскую грудь. Свое творение автор снабдил комментарием, извещавшим, что «Келли классная деваха». За гаражом начинался проулок.

Это жалкое подобие улицы по всей ширине заросло сорной травой и было заставлено мусорными баками, часть которых лежала на боку, извергнув из своего чрева груды слежавшихся от времени отходов. У Сьюзан мелькнула мысль, что здесь наверняка полно крыс, но те, на ее счастье, разбежались прежде, чем она успела их заметить. Во многих местах дорогу Сьюзан преграждали мокрые, набухшие от дождя ветки деревьев, и всякий раз, когда Сьюзан отводила их в сторону, они обдавали ее каскадами влаги. Заборы по обе стороны проулка покосились и подгнили, а от лужи блевотины, оставленной кем-то посреди дороги, исходило нестерпимое зловоние.

Чтобы удостовериться, что перед ней нужный дом, Сьюзан пришлось пересчитать стены всех зданий начиная от угла. В ее теперешнем состоянии оставалось лишь уповать на то, что она не собьется со счета, и, представляя себе, в каком идиотском положении окажется, попав не в тот садик, Сьюзан приходила в ужас.

Калитка была закрыта, и поначалу Сьюзан показалось, что она вообще заперта. Женщина толкнула ее, ощутив ладонью опутавшие калитку мокрые и скользкие стебли сорняков. С первого раза калитка не поддалась, но во второй раз сдвинулась с места, оставив на размякшей земле глубокие борозды. Еще одна попытка, и калитка приоткрылась настолько, что в нее стало возможным протиснуться.

Садик зарос, но не настолько, чтобы полностью скрыть валявшийся на земле мусор. То здесь, то там поблескивали осколки битого стекла, и Сьюзан пришлось ступать осторожно, чтобы не поранить ноги и не угодить в кучки экскрементов – в таком месте, как это, они могли оказаться человеческими.

Кое-как ей все же удалось преодолеть около двадцати метров, отделявших ее от дома.

Здесь шторы не были задернуты, но свет в окнах не горел, а сами окна давно не знали тряпки, поэтому у Сьюзан ушло довольно много времени на то, чтобы хоть что-то разглядеть. Первым, что она увидела, были письменный стол и камин. Затем Сьюзан взглянула на постель и поняла, что та не разобрана: простыни и одеяла свисали почти до полу, подушки стояли уголками вверх.

Сьюзан посмотрела на пол и сразу же увидела опрокинутый стеклянный стакан. Следующим, на что наткнулся ее взгляд, была голова.


Фрэнк Каупер терпеть не мог таких ситуаций. По правде говоря, любая скоропостижная смерть выводила его из равновесия. Каупер был сотрудником коронерской службы, и все подобные случаи имели к нему самое непосредственное отношение, но такие, как этот, были хуже всего.

Убийства – когда все очень просто и причина смерти не вызывает сомнений: человек зарезан, застрелен, оглушен ударом по голове, – были для него словно манна небесная или, на худой конец, подоходный налог, но тут… Тут предстоит бумажная волокита, а кроме того, придется платить за вызов криминалиста-патологоанатома для проведения вскрытия. Но Каупер понимал, что злиться бессмысленно, нужно просто вытерпеть все это до конца.

Некоторые случаи скоропостижной смерти Фрэнк Каупер научился ловко обходить; это было настоящее искусство, результат долгих лет службы. Например, терапевта можно было уговорить выписать свидетельство о смерти, которое основывалось бы исключительно на его знании пациента. И врачи шли на это, невзирая на то что видели своих, теперь уже бывших подопечных месяцы, а порой и годы назад. Больничных врачей Кауперу временами удавалось убеждать в своих необъятных познаниях в области медицины, и, как настоящий иллюзионист, он умудрялся обвести их вокруг пальца и заставить подписать свидетельство о смерти даже тогда, когда те не очень хорошо представляли, какими заболеваниями на самом деле страдал покойный. Такие номера проходили только с начинающими докторами, но, как правило, именно им начальство поручало подобные дела. Иногда, правда крайне редко (а потому это было особенно приятно), этих докторов удавалось уговорить провести необходимое в подобных случаях вскрытие в больнице. В таком случае все расходы оплачивала последняя и установление причины смерти обходилось без дополнительных расходов со стороны службы коронеров. Но к сожалению, больничные патологоанатомы легко разгадывали эту уловку и зачастую просто перебрасывали расходы обратно.



Большинство смертей, с которыми доводилось сталкиваться Кауперу, не вызывало подозрений в их насильственной природе. Однако в этих случаях никого нельзя уговорить поставить подпись под свидетельством о смерти. Первое место в этом невеселом хит-параде занимал внезапный коллапс в преклонном возрасте, далее с небольшим отрывом шли разнообразные самоубийства, всевозможные несчастные случаи, смерти, вызванные профессиональными заболеваниями, смерти в тюрьмах или на железнодорожных путях. Хочешь не хочешь, но во всех этих случаях коронеру приходится платить за вскрытие. Но и это не являлось страховкой от головной боли, если подготовленные и уже подписанные свидетельства возвращались к Кауперу обратно с убийственной пометкой: «Неестественные причины». Такие пометки буквально доводили его до бешенства, поскольку означали новые следственные действия, а соответственно и новые расходы.

Кроме вышеперечисленных, оставалось лишь небольшое количество смертей, но именно они всегда выливались в крайне запутанные дела. И это дело грозило стать одним из них.

На противоположной стороне улицы за проржавелым фургоном без номеров остановилась полицейская машина, лишенная каких-либо специальных опознавательных знаков. Каупер нехотя вылез из своей машины и направился к только что прибывшим мужчине и женщине. Мужчину, Ламберта, он знал, но его спутницу видел впервые. Каупер заметил, что она блондинка, обладала неплохой фигурой, да и вообще была весьма недурна собой – с такой женщиной он был бы не прочь познакомиться поближе. Как и Ламберт, она имела усталый вид старшего полицейского офицера. Впрочем, наблюдательный взгляд Каупера не мог не заметить, что отношения между этими полицейскими не слишком ровные. Появление сотрудника службы коронеров не улучшило их настроения.

– Фрэнк, – вместо приветствия произнес Ламберт, но, не договорив, замолчал.

Ламберт был высоким мужчиной крепкого телосложения, однако начавший округляться живот свидетельствовал, что его хозяин понемногу теряет форму. Полицейский расправил плечи, но неожиданно опять ссутулился, словно сбрасывая напряжение, потом медленно, с нескрываемым отвращением оглядел дома вдоль улицы. Фрэнк вдруг обратил внимание, что с момента их последней встречи Ламберт слегка полысел, хотя его волосы по-прежнему сохраняли смоляную черноту. В прошлом Каупер тоже служил в полиции, и Ламберт, будучи младше его, прекрасно видел, насколько ненавистна Фрэнку его работа, – более того, он считал Каупера просто-напросто некомпетентным.

Женщина, которую звали Беверли Уортон, вообще не обратила внимания на Каупера. Она была наслышана о том, что он собой представляет, а потому не испытывала ни малейшего желания выдавливать из себя какие-либо эмоции.

Растерявшись, Каупер улыбнулся шоферу – женственного вида молодому человеку – и с облегчением увидел, что и тот улыбнулся в ответ.

– Странное дело, – заметил Каупер, по всей видимости обрадовавшись тому, что формальное представление закончено. Он засмеялся, но вовсе не потому, что собирался рассказать что-то занятное, просто такова была его манера говорить. Ни Ламберт, ни Уортон не отреагировали на замечание Каупера, и это стало самым красноречивым ответом. Даже если бы кто-нибудь из них вздумал произнести пятнадцатиминутную тираду о никчемности, непреодолимой лености и непроходимой глупости Каупера, это не смогло бы стать для него большим оскорблением.

В подъезде, недосягаемый для сыпавшего с неба дождя, стоял полицейский в форме. Там не толпились любопытные зрители, никто не шушукался, заглядывая через плечо впереди стоящего, не нужно было никого просить разойтись и не мешать следствию. Одним словом, поведение жителей соседних домов говорило об их полном безразличии к происходящему. Полицейский же всем своим видом показывал, что ему смертельно надоело торчать здесь без толку.

– Я не стал заходить в квартиру, чтобы ничего не трогать.

Слова Каупера повисли в воздухе – его попросту никто не слушал.

Ламберт и Уортон вошли внутрь, Каупер, продолжая ухмыляться, двинулся следом. Уже находясь за дверью, они увидели, как в обшарпанной прихожей мелькают отблески фотовспышки. Температура в доме была не выше, чем на улице, так как входная дверь с момента обнаружения тела не закрывалась, но, даже если бы кому-нибудь из полицейских пришла в голову мысль поберечь в доме тепло, его все равно не хватило бы, чтобы согреть царившую в нем атмосферу.

В квартире безо всякой видимой надобности торчал молодой констебль – обладатель волос с кроваво-красным отливом, державший в руках записную книжку. Фотограф, который занимался съемкой места происшествия, – тучный мужчина с длинными и косматыми волосами, – вскользь глянул на вновь прибывших и невозмутимо продолжил колдовать над телом.

Ламберт осмотрелся. Он увидел, что в комнате, где они находились, стояли кровать, ночной столик и гардероб; за занавеской оставалось место для маленькой кухни. Все эти вещи, как и сама комната, выглядели аккуратными и чистыми, но лишенными каких-либо приметных украшений. Ламберт заглянул в гостиную, отделенную от спальни раздвижной дверью. Там он нашел диван, кресло и обеденный стол, окруженный тремя разнокалиберными стульями, – вся мебель наверняка была куплена в магазине подержанных вещей. Единственной вещью, которую можно было счесть ценной, являлся черный портативный телевизор. Плотные, непонятного грязного цвета портьеры закрывали эркер с тяжелым деревянным обеденным столом. Стол был завален кипой бумаг, тетрадей, но каким-то чудом на нем уместился еще и кофейник. Ламберт кивнул своей спутнице, и та, молча подойдя к столу, принялась перебирать бумаги.

Инспектор бросил взгляд на покрытое простыней тело, лежавшее на полу. Труп под белой материей выглядел несколько театрально, можно даже сказать карикатурно, хотя у непрофессионала от одного его вида могло перехватить дыхание. Мгновенно оценив обстановку, Ламберт нагнулся и приподнял край простыни.

– Думаю, я должен вас предупредить…

В голосе фотографа, обыкновенно неприкрыто циничном, прозвучала неожиданная тревожная нотка, выдавшая его волнение. Ламберт тут же остановился, вскинул голову, чтобы посмотреть на увальня-фотографа, и, хотя полицейский не произнес ни слова в ответ, на его лице мелькнуло вопросительное выражение. Когда же Ламберт вновь повернулся к телу, в его действиях была заметна некоторая настороженность.

Испуганное восклицание, неожиданно вырвавшееся у Беверли Уортон, добавило напряженности в тягостную атмосферу, установившуюся в комнате. Никто не мог отвести взгляда от несчастной девушки, и те, кто оказался здесь раньше следователей, вновь испытали чувство глубокого ужаса.

– Жуть какая! – Даже Ламберт, который был старой полицейской ищейкой и повидал на своем веку всякое – и головы, разнесенные на куски выстрелом из охотничьего ружья, и молодых женщин с лицами, рассеченными от уха до подбородка, и людей, заживо сваренных в кипящем масле, – даже он при виде этого тела не смог сдержать невольного восклицания. На некоторое время он словно одеревенел, созерцая ужасную картину, открывшуюся его взору.

В таком состоянии инспектор оставался несколько минут, размышляя, что именно неизвестный убийца мог проделать со своей жертвой, молодой и при жизни, видимо, привлекательной девушкой. Даже когда он вновь обрел дар речи, голос его срывался.

– Имя? – Словно завороженный, Ламберт никак не мог оторвать взгляд от тела. Его вопрос, казалось, был обращен к каждому, кто находился в комнате.

Констебль в форме суетливо задвигался, будто очнувшись внезапно от глубокого сна. Он поискал глазами записную книжку, убедился, что та на месте, заглянул в нее, ответил:

– Миллисент Суит. Двадцать три года. Работает в больнице.

– Кто обнаружил тело?

– Некая мисс Сьюзан Уортин, подруга покойной.

Ламберт, должно быть, не расслышал, поскольку никак не отреагировал на слова констебля. Испуганный этим, полицейский поспешил выложить всю собранную информацию:

– Ей позвонил профессор Тернер, их начальник. Покойная ушла с работы до конца рабочего дня пятого числа; она жаловалась на грипп. Больше от нее не поступало известий, а когда он позвонил, никто не ответил. Забеспокоившись, он связался со Сьюзан, которая также сидела дома с гриппом.

Ламберт и на этот раз не произнес ни слова. Толстяк продолжал щелкать фотокамерой, вспышки следовали одна за другой. Как и положено в таких случаях, фотограф снимал тело с разных точек – именно оно продолжало оставаться центром происходящего. Уортин закончила изучать бумаги на столе и, осторожно раздвинув портьеры, принялась осматривать окно. Подоконник покрывал слой мусора и отслоившейся от рам и осыпавшейся краски.

Хохотнув, Каупер произнес:

– Теперь вы видите, что не понравилось доктору, – и снова издал смешок.

– Где она сейчас? – Это были первые слова Ламберта после того, как он увидел обезображенное тело девушки. Речь, разумеется, шла не о несчастной Миллисент Суит, а о ее подруге.

– Ее отвезли в участок. Мы решили, что ей незачем здесь оставаться. Она кричала и плакала.

По-деловому короткий кивок инспектора был первым знаком одобрения действий полицейских. Этот кивок придал констеблю уверенности, и тот продолжил доклад:

– Она обошла дом сзади, когда никто не ответил на звонок в дверь. Поглядела в окно и увидела голову. Ей почти сразу стало дурно.

Тишину, вновь установившуюся в комнате, нарушил очередной смешок Каупера.

– Кто проживает наверху?

Констебль опять бросил нервный взгляд в записную книжку и затем ответил:

– Мелвин Пик, студент-медик.

Ламберт двинулся к выходу из комнаты. Разглядывая деревянную дверь, он поинтересовался:

– Его уже допросили?

– Его нет дома.

Ламберт продолжал внимательно изучать дверь, видимо на предмет возможного взлома. Для этого были основания: дверная коробка недавно была расколота, обнажившаяся древесина заметно отличалась по цвету от грязной окрашенной поверхности – похоже, что кто-то не слишком умело поработал здесь ломом. С самой двери свисала цепочка, на конце которой болтался отломанный кусочек дерева.

– Ваша работа?

Вопрос Ламберта не предполагал никакого осуждения, но констебль все равно кивнул с виноватым видом.

Уортон тем временем закончила просматривать бумаги.

– Научные записи. Ничего личного.

– Что с окнами?

– Не открывались годами и так же долго не мылись. Ничто не говорит о том, что их пытались открыть.

Толстяк наконец закончил фотографировать. Он опустился на потертый ковер, открыл металлический кофр и принялся укладывать в него камеру и прочее оборудование. Осторожно разместив все по отсекам и щелкнув замками, он поднялся с колен и коротко бросил:

– Ну, я пошел.

Никто не обратил на него внимания, лишь Каупер, повернув голову в его сторону, произнес:

– Ну и славно. Спасибо, что заглянули, – и, по своему обыкновению, засмеялся.

Ламберт вернулся к телу и присел на корточки напротив него. Запах был именно такой, какого инспектор и ожидал, – тот, что бывает в подобных случаях.

На девушке был махровый халат, под ним хлопчатобумажная ночная сорочка. Сейчас халат был распахнут, сорочка слегка задрана, не выше колен. Лицо несчастной, точнее то, что от него осталось, было обращено к потолку. С максимальной осторожностью Ламберт потянулся к телу и коснулся шеи девушки. Почти сразу он отдернул руку, почувствовав – хотя и не показав этого – острый приступ тошноты. Каупер, заметив замешательство инспектора, пояснил:

– Доктор полагает, что, возможно, не обошлось без кислоты. Он говорит, вряд ли это огонь.

Выпрямившись, шумно выдохнув и вытерев пальцы носовым платком, Ламберт заметил:

– Следов огня или кислоты на теле нигде нет, как и на одежде. – Выдержав паузу, инспектор спросил: – И какой врач высказал такое мнение?

– Доктор Каплан.

Услышав ответ Каупера, Ламберт на мгновение прикрыл глаза, вздохнул, и на его лице впервые за это утро появилась улыбка, правда не слишком веселая. Уортон отреагировала точно так же: по-видимому, и ее это сообщение не очень обрадовало.

– Он был пьян?

Каупер расхохотался, прежде чем до него дошло, что в вопросе Ламберта не было и доли шутки.

– Да нет, – поспешил ответить он.

– Ее нашли… когда?

Констебль зашелестел блокнотом и послушно прочитал свою запись:

– Квартира была вскрыта мною в девять пятьдесят шесть.

Стало быть, прошло уже два с половиной часа.

– И одарил ли нас мудрый Каплан своим заключением насчет приблизительного времени смерти?

Ответил Каупер:

– Не более шести часов назад, а может быть, и три. Ламберт подошел к обеденному столу и без особого интереса принялся ворошить бумаги. В очередной раз обведя взглядом комнату, он обратился к Уортон:

– Вы нашли ее сумочку?

Вместо ответа Беверли извлекла сумочку из-под кровати и, открыв ее, достала ключи. Перчатками она при этом не воспользовалась.

Ламберт, по-видимому, принял решение:

– Хорошо. Стало быть, сценарий получается такой. Миллисент Суит впускает кого-то в дом… Она должна была это сделать, потому что, как мы видим, никто в квартиру не вламывался. Это лицо захватывает ее, каким именно способом – нам еще предстоит выяснить, а затем перемещает в какое-то другое место. Там, если верить доктору Каплану, злоумышленник раздевает ее и либо поджигает, либо обливает какой-то кислотой…

– Или щелочью, – вставил констебль, горевший желанием продемонстрировать свои познания в области криминалистики.

– А потом, если верить одновременно и доктору, и собственным глазам, нейтрализует действие кислоты щелочью…

– Или, если это была щелочь, кислотой, – не удержался от замечания констебль, очевидно сохранивший в памяти кое-что из школьных уроков химии.

Ламберт мрачно уставился на него, на губах Уортон мелькнула тень улыбки.

– …и возвращает девушку в квартиру. Он переодевает жертву либо в одежду, в которой нашел ее, либо, что тоже вероятно, в какую-то другую и кладет ее здесь на пол. Уходя, он для полноты картины закрывает дверь изнутри на цепочку.

Завершив эту тираду, Ламберт вопросительно посмотрел на Каупера. Тот хихикнул.

– Знаю, знаю, – произнес он. – Я сразу подумал, что все это абсурд, поэтому, после того как доктор сказал, что полиция в этом разберется лучше, позвонил вам.

Ламберт снова взглянул на девушку:

– Это не кислота и не огонь.

Оторвав взгляд от тела погибшей, Ламберт поднял глаза на констебля, приглашая его еще раз продемонстрировать свои познания в химии, однако тот не проронил ни слова. Тогда инспектор продолжил:

– По правде говоря, такую смерть я вижу впервые. – Ламберт тяжело вздохнул и повернулся к Кауперу. – Самоубийство? Болезнь?

Каупер вновь хохотнул, а потом выпалил:

– Спонтанное самовозгорание человека?

Ламберт пропустил эту шутку мимо ушей.

– Кто будет производить вскрытие? – поинтересовался он.

Тема эта была весьма и весьма деликатной. Одно неверное слово – и Каупер мог подставить своего начальника на тысячу фунтов, поэтому он ответил туманно:

– Обстоятельства смерти, конечно, весьма необычные, но если вы согласны с тем, что это не убийство, то, по моему мнению, достаточно обычного вскрытия. Нет необходимости приглашать судмедэкспертов.

Каупер постарался, чтобы последняя фраза не прозвучала как вопрос. Последовала пауза, и недоброжелатель мог бы сказать, что она слишком долгая. Однако ответ Ламберта оправдал ожидания Каупера.

Кивнув представителю коронерской службы, инспектор вышел в переднюю, Уортон последовала за ним.

– А как насчет того, чтобы поговорить с соседями, сэр? – забеспокоился констебль.

– Не уверен, что будет разумно отрывать их от чтения, сынок.

Констеблю показалось, что при этих словах губы инспектора тронула легкая усмешка.

Затем Ламберт обратился к Кауперу:

– Когда они это сделают?

– Завтра, если вы не против.

Ламберт снисходительно кивнул:

– Может, я заеду, чтобы поприсутствовать на вскрытии.

– Ну конечно, конечно, – захохотал Каупер, на этот раз уже не беспокоясь из-за того, что никто не разделяет его веселья. – Спасибо, что заглянули.

Ламберт и Уортон сели в машину.

– Пока, Фрэнк.

– Пока.

Наконец полицейская машина глухо заурчала и тронулась с места. Фрэнк Каупер облегченно вздохнул: все прошло на удивление гладко.

Ламберт сидел рядом с водителем, закрыв глаза и опустив голову. Не обращаясь ни к кому конкретно, он спросил:

– Ну почему этот тип глуп как пробка?

Вместо ответа на этот риторический вопрос Уортон высказала вслух то, что думали и она, и Ламберт:

– Даже если ее смерть была естественной, я не хотела бы умереть вот так.


Ответив на все вопросы, заданные ей в участке, Сьюзан Уортин вернулась домой на полицейской машине. Она еще не успела оправиться от шока, к тому же сказывалась слабость после только что перенесенного гриппа. Женщина-полицейский, которая сопровождала Сьюзан, сидела рядом с ней на заднем сиденье и старалась отвлечь ее разговором, но зрелище мертвой Миллисент никак не выходило у Сьюзан из головы. Погруженная в мрачные мысли, она отвечала невпопад, и разговор не клеился.



– Мой муж тоже подхватил грипп. Это ужасно, правда? Он уже четыре дня не встает с постели и, похоже, проваляется еще столько же.

– Ммм…

– В этом году просто какая-то эпидемия, верно?

– Ммм… – Сьюзан постоянно хотелось закрыть глаза, но, стоило ей это сделать, она погружалась в пустоту, в которой вязким черным маслом расползался ужас от увиденного. Она сидела, опустив голову, и пыталась сосредоточиться на мысли о своем самочувствии.

– У нас в участке не хватает людей, и тем, кто еще на ногах, приходится работать сверхурочно.

На лице женщины, невзрачном и полностью лишенном косметики, выразилась озабоченность. То ли ее действительно волновали проблемы гриппа, то ли ее беспокоило состояние Сьюзан.

– Вы уверены, что с вами все в порядке? – спросила она, и Сьюзан нашла в себе силы кивнуть.

– Это, наверное, стало для вас страшным потрясением, – продолжала та. – Увидеть такое…

Сьюзан почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Казалось, желудок раздался так, что вот-вот лопнет, в глазах защипало, гортань жгло, а в голове кто-то орудовал многопудовым молотом. Она постаралась заставить себя опустить веки и тем самым избавиться от преследовавшего ее видения – лежащей на полу Миллисент.

– У вас есть врач, к которому вы могли бы обратиться?

Сьюзан, скорее всего, не услышала вопроса, а потому ничего не ответила. Вместо этого она вдруг ни с того ни с сего произнесла:

– Она страшно боялась умереть.

«А все мы не боимся?» – подумала про себя ее спутница, но не стала произносить этого вслух, заметив лишь:

– В самом деле?

– Рак. Она страшно боялась умереть от рака.

– Ну да, я тоже. – Если Сьюзан произносила слова просто для того, чтобы отвлечься от мрачных мыслей, то ее собеседница разговаривала потому, что и не начинала думать. Какое-то время обе они молчали, затем Сьюзан продолжила:

– Однажды она горела. Едва спаслась.

И тут до нее дошло, что именно она произнесла. Перед ее мысленным взором вновь возникло обезображенное лицо Миллисент. Можно было подумать, что сперва его прижгли факелом, потом расплавили, а из того, что получилось, вылепили морщинистую туберозу. Сьюзан крепко зажмурилась, но видение не исчезало. Голова ее бессильно склонилась, и из глаз сами собой потекли слезы. Спутница обняла ее за плечи. Тело Сьюзан продолжало содрогаться от рыданий, которые постепенно перешли в лающий кашель, прерываемый судорожными вздохами.

– Что с ней произошло? – спросила она, кое-как придя в себя. Ее вопрос был адресован не собеседнице, он прозвучал как исполненная горького отчаяния и агонии мольба, обращенная к самому Богу. – Ее лицо было… было ужасным!..

– Я не знаю, милая моя.

– Сначала я подумала, что оно обожжено, но что это было на ее лице?

Тем временем машина была уже в нескольких десятках метров от дома Сьюзан.

Спутница Сьюзан не видела тела и была рада этому. Единственное, что она смогла ответить, так это банальное «Вскрытие покажет».

Водитель остановил машину и повернулся к пассажирам:

– Приехали.

Женщина-полицейский проводила свою подопечную до прихожей:

– Хотите, я останусь?

Сьюзан покачала головой. Она чувствовала, что едва держится на ногах, и мечтала лишь о том, чтобы поскорее добраться до постели.

– У вас нет кого-нибудь, кто мог бы ухаживать за вами?

Сьюзан вновь покачала головой – говорить что-либо у нее просто не было сил. Но, несмотря на желание поскорее остаться одной, она неожиданно спросила свою провожатую, когда та уже повернулась, чтобы выйти на улицу:

– Ее ведь не убили? Ведь не убили, правда?

Сьюзан внезапно ужаснула мысль, что смерть подруги могла быть делом человеческих рук.

– Ну что вы! Мы нисколько не сомневаемся, что эта девушка умерла естественной смертью. – Такая уверенность была странной и, мягко говоря, не оправданной фактами, но Сьюзан не следовало этого знать.

Закрыв дверь, Сьюзан бросила взгляд на пришедшую за день почту. Похоже, что большую ее часть составляли счета. Когда Сьюзан нагнулась, чтобы подобрать их с пола, ее затошнило. Стремясь сохранить равновесие, она закрыла глаза и какое-то время простояла, прислонясь к дверному косяку. Почту она машинально положила на столик справа и мгновенно забыла о ней. Затем, почти ничего не видя перед собой, Сьюзан кое-как добрела до кровати.

Она даже не заметила мигания автоответчика, сообщавшего, что в ее отсутствие ей кто-то звонил.


Хартман добрался до дому лишь к семи вечера. Но все равно было еще слишком рано – и это несмотря на то, что он добирался полтора часа, что черт знает сколько миль его автомобиль двигался по шоссе со скоростью черепахи, что за это время его трижды подсекали неандертальцы в огромных сверхдорогих тачках, что… Марк Хартман терпеть не мог свою работу и ненавидел сидеть за рулем, а тот факт, что в последние полчаса ему настоятельно требовалось облегчиться, окончательно довел его до бешенства.

И в восемь, и в девять, и в десять было бы очень рано.

– Марк? Это ты?

Нелепый вопрос донесся до него сверху, едва он закрыл за собой входную дверь.

Нет.

Пока Аннетт спускалась по лестнице, он успел снять пальто и повесить его в прихожей. Ну конечно, она приоделась и накрасилась. Хартман сразу понял, что все это значит. Поэтому он был готов и к следующему вопросу:

– Ты… ведь ты не забыл?

– Конечно не забыл. – Хартман изобразил на лице жалкое подобие улыбки, которое не произвело на Аннетт никакого впечатления. – Прости, что припоздал. Знаешь, завал работы, и потом, жуткие пробки, черт бы их побрал…

– Не выражайся, Марк! – упрекнула она его, не отворачиваясь от зеркала и продолжая прихорашиваться. Эти ее слова убили всю его ложь, будто острым скальпелем вскрыв давний нарыв. Затем она добавила: – Ты бы поспешил. Мама с папой будут с минуты на минуту.

А он-то ломал голову, кто бы это мог пожаловать к ним на ужин! Но слова жены не развеяли его мрачного настроения. Он ничего не ответил Аннетт и поплелся наверх, в спальню, а голос жены за спиной продолжал подстегивать его: «Пошевеливайся, дорогой».

Он медленно разделся и потом долго стоял под душем, методично натирая мылом живот и пытаясь ответить на множество возникавших в его голове вопросов – в том числе на главный из них: «Когда я начал ее ненавидеть?»

Вопрос о том, когда он перестал ее любить, Хартман не задавал себе уже давно – с тех пор, как понял, что, в сущности, вообще ее не любил. Это была не любовь, а простое увлечение, которое он принял за самое прекрасное из человеческих чувств, решив, что Аннетт и есть женщина его мечты. На деле все было куда прозаичнее: он запал на ее вздернутый носик… и ее деньги.

При воспоминании о вздернутом носе Аннетт Хартман почувствовал, как по его спине побежали мурашки.

Увлечение, принятое за настоящее чувство, оказалось достаточно долгим, чтобы он стал мужем Аннетт и отцом маленькой девочки, а затем и сына. Между тем привязанность к жене, некогда огромная, как море, постепенно таяла – море превратилось сначала в озеро, потом в маленькую лужицу и наконец пересохло совсем. Отчуждение сменилось неприязнью, которая медленно, но верно перерастала в откровенную ненависть.

Хартман выключил воду и вышел из ванной. Он забыл взять полотенце, и теперь ему пришлось идти босиком по виниловому полу, оставляя за собой мокрые следы. Он знал, что это рассердит Аннетт и, возможно, станет поводом для очередной ссоры. Но это еще не причина вытирать за собой пол.

Ненавидит ли она его? Этот вопрос уже который месяц продолжал оставаться без ответа. Конечно, она его давно не любит, однако он не мог сказать с уверенностью, обратилась ли ее былая любовь в свою противоположность. Они ссорились все чаще и по все более смешным поводам, но их размолвки еще не перешли ту грань, за которой наступает последнее и окончательное выяснение отношений. Поэтому он мог лишь подозревать, что чувства жены аналогичны его собственным. И все же умом Хартман понимал, что подозревать в такой ситуации лучше, чем знать наверняка. Все это действовало ему на нервы и непрестанно разъедало душу, оставляя открытые раны и ощущение болезненной неудовлетворенности.

Ни чистых носков, ни трусов! Прачке платят за то, чтобы она стирала и гладила вещи, а не рассовывала их черт знает по каким углам! У Аннетт же, естественно, проконтролировать ее, как всегда, не было времени. Хартман с раздражением отыскал и надел грязное белье. Хорошо еще, что нашлись чистая рубашка и домашние брюки. Тесть всегда заявлялся в пиджаке и при галстуке, но он, Марк Хартман, не станет рабом социальных условностей в собственном доме! Он с вызовом оставил воротник рубашки незастегнутым, натянув поверх нее легкий шерстяной свитер.

…А что если она его ненавидит? Что если она и в самом деле его ненавидит?..

Что если она оставит его, вынудит его оставить ее?..

Последствия будут такими…

От одной только мысли об этом мозг Хартмана съеживался и выворачивался наизнанку. Лишь нечеловеческим усилием воли ему удавалось отогнать ее от себя.

Ну и что с того, что с любовью покончено? Хартман прекрасно понимал, что брак – это нечто намного большее, чем голые эмоции. Конечно, его брак с Аннетт давно превратился в запутанный клубок сожалений, разочарований…

Нет!

Хартман сделал резкое движение, и расческа, которую он держал в руке, пролетела через всю комнату и стукнулась о дверцу шкафа. Бессмысленный жест, зримый символ его бессмысленной жизни.

Кого он обманывает? В их браке нет взаимозависимостей – только зависимость. Он зависит от Аннетт. От Аннетт, дочери судьи Верховного суда; Аннетт, преуспевающего молодого адвоката; Аннетт, зарабатывающей втрое больше его; Аннетт, свободно распоряжающейся деньгами из попечительского фонда своего деда; Аннетт, которой принадлежит большая часть их имущества и которая обеспечивает его существование.

Хартман продолжал стоять, словно окаменев, прислушиваясь к своему дыханию и пытаясь подавить панику, которая поднялась в его душе при мысли о том, насколько он зависит от жены. Зависит или нуждается? Его жизнь пойдет под откос, если Аннетт надумает вдруг со всем этим покончить, – не из-за того, что он когда-то получил от нее, а как раз из-за того, что не получил.

– Марк? Мне кажется, они приехали. – Голос жены звучал откуда-то издалека – у Хартманов был большой дом. Затем так же издалека раздались радостные возгласы детей, встречавших дедушку с бабушкой.

– Ура, – прошептал он.


Сиобхан была на творческом семинаре, когда Тернер вернулся домой. При виде пустой квартиры он испытал облегчение, поскольку не был уверен, что сумел бы скрыть лежавшую на сердце тяжесть, а в сочувствии вновь обретенной жены он не нуждался.

Эта мысль заставила его грустно улыбнуться.

Из отделанной деревом прихожей он прошел в гостиную, где на серванте выстроилась дорогая его сердцу коллекция солодового виски. Выбрав одну из бутылок, Тернер на три четверти наполнил янтарной жидкостью тяжелый хрустальный стакан и разбавил ее водой из кувшина. Лишь осушив стакан наполовину, он сел и тяжело вздохнул.

Миллисент умерла.

Но как? Как она умерла?

Днем он слышал разговоры, будто она сгорела, возможно, даже была убита.

Боже, как ему хотелось, чтобы это было правдой!

Тернер сделал еще один большой глоток, повертел стакан в руках и допил виски до конца. Любимый напиток привел его в чувство, и он в очередной раз повторил про себя услышанное. А что если это неправда, подумалось ему. Что если это именно то, чего он так опасался?

На столике, за которым сидел сейчас Тернер, стояла свадебная фотография, пока еще недостаточно старая, чтобы перейти в разряд исторических реликвий. Красота Сиобхан не переставала волновать его. Эта женщина все еще была дорога ему, и недоверчивое удивление оттого, что Сиобхан выбрала его – полноватого и не слишком молодого мужчину, – по-прежнему тревожило Тернера.

В его улыбке отразилось больше горечи, чем было бы в слезах, если бы он вдруг заплакал.

Тернер женился сравнительно недавно и потому искренне переживал из-за того, что не может поделиться своими чувствами с женой. Он знал, что давно уже должен был рассказать ей о Милли, но знал и то, что никогда не сможет этого сделать. Милли была всего лишь эпизодом, увлечением, она была уже в прошлом; они никогда не говорили о своих бывших любовниках, а Милли была бывшей. Да и вряд ли из таких разговоров вышло бы что-нибудь хорошее. Поэтому Миллисент была для Сиобхан лишь членом его команды – таким же, как остальные.

Впрочем, теперь она была иной.

Внезапно у Тернера похолодело внутри.

Это, наверное, просто совпадение!

Ведь его заверили, что им ничего не угрожает. Они в полной безопасности. Так ему сказали. Он даже видел собственными глазами результаты анализов, настояв на допуске к ним, поскольку не доверял до конца этим людям. И анализы были отрицательными, как ему и сказали.

Но страх снова вернулся и теперь стучал в виски неотступным вопросом: «Что если смерть Миллисент имеет отношение к тому несчастному случаю?»

Нужно любым путем получить результаты вскрытия. Оно состоится завтра, сообразил он. Тернер знал профессора Боумен, и, каким бы чудовищем она ни была, он не сомневался, что в этой просьбе она ему не откажет. Если это то, чего он опасался, он свяжется с «ПЭФ» и поднимет шум.

А пока нужно повторить собственные анализы. У него есть вся необходимая для этого аппаратура. Он налил себе еще виски. Да, так он и поступит. Узнать, отчего умерла Миллисент, повторить свои анализы, а уж потом и действовать – в зависимости от результатов.

Если в «ПЭФ» ему солгали, они об этом пожалеют. Очень сильно пожалеют.


Уже позже, зайдя на кухню за новой бутылкой марочного портвейна для тестя, Хартман наткнулся на доставленную накануне почту. Аннетт засунула ее за тостер, и за чайным полотенцем конвертов не было видно.

Вечер оказался нудным, как он и ожидал. Деланное дружелюбие было щедро сдобрено всеразъедающим презрением. Аннетт вышла замуж за человека, неравного ей по положению, – эта тема являлась лейтмотивом семейных разговоров. О мезальянсе – и социальном, и финансовом, и интеллектуальном – родители Аннетт, на словах признававшие право дочери на свободу выбора, непрестанно напоминали Тернеру. Они ни за что на свете не согласились бы с тем, что по крайней мере по двум из этих трех пунктов никакое жюри присяжных и даже такой суровый судья, как его тесть, не вынесли бы вердикт «виновен». Аннетт, конечно, нельзя было отказать в наличии определенных способностей, но и его вряд ли назначили бы на должность старшего преподавателя кафедры патологии, будь он полным идиотом. Возможно, нынешние врачи – уже давно не полубоги, однако и современные юристы, по его мнению, мало напоминают ангелов во плоти.

Финансовая сторона, впрочем, была совсем другое дело, здесь даже он готов был вынести себе суровый приговор. Не то чтобы он зарабатывал мало, однако это нельзя было назвать солидным доходом; по сравнению с заработком Аннетт это были жалкие деньги, а если принять в расчет унаследованное ею состояние, то и вовсе ничтожные.

Все было бы не так уж и плохо, если бы не эти чертовы финансовые условия, с которыми ему приходилось мириться. С юридической точки зрения к ним было не подкопаться – все было оговорено до запятой: доходы его и Аннетт должны были оставаться раздельными – теперь и впредь. Лишь в ряде ситуаций, подробно описанных и жестко регламентированных, деньги Аннетт могли быть разбавлены его деньгами – во всех других случаях супруги жили каждый своей финансовой жизнью. Хартман готов был дать голову на отсечение, что такие условия придумал ее папаша, и то, что Аннетт с очевидной охотой, если не с удовольствием, принимала их, служило дополнительным источником его раздражения.

Но кто бы ни создал эту ситуацию, она оказалась не в его пользу: Аннетт жила в роскоши, меж тем как он был относительно стеснен в средствах. Слово «относительно» не заключало бы в себе проблему (Хартман не мог отрицать, что зарабатывает не так уж мало), если бы этих денег ему хватало. Но он любил роскошь, ему надо было держать марку перед Аннетт, и главное, у него накопилось двадцать три тысячи фунтов игровых долгов. Мысль об этом ни на минуту не оставляла Хартмана в покое, она нависала над ним незримой, но всепоглощающей тенью, связывала каждое его действие, заполняла собой все его сны.

И письмо, которое он обнаружил в тот вечер среди всяческих циркуляров и счетов, оказалось реальным воплощением этого призрака. Это было письмо от букмекера, который угрожал обратиться в суд, если Хартман не выплатит немедленно ему шестнадцать тысяч фунтов.

Он услышал, как в гостиной раздаются громовые раскаты патрицианского смеха тестя, и заплакал.


Уже поздно вечером, собираясь ложиться в постель, Хартман сказал:

– Не забудь, на выходных меня не будет.

Он раздевался, Аннетт только что вышла в соседнюю комнату. Оттуда донесся ее усталый голос:

– Не будет? Куда ты отправляешься? Ты ничего не говорил.

Хартман тоже чертовски устал, настроение у него было хуже некуда, и скрывать этого ему не хотелось.

– Нет, говорил. Я говорил тебе несколько недель назад. Это конференция под Глазго. Лимфомы.

– Ты записал это в календаре?

Она всегда спрашивала об этом, но только потому, что прекрасно знала: он этого не сделал. Он вечно забывал об этом чертовом календаре, и это была одна из его бесчисленных провинностей.

– Не думаю, – произнес он с вызовом.

– Ну, и откуда же мне тогда об этом знать? У меня своя профессиональная жизнь, Марк, ты ведь знаешь. Я просто не могу ничего знать, если ты не записываешь в календаре!

Календарь. Проклятый календарь! Что-то вроде тотемного столба – вся его жизнь должна быть пляской вокруг него.

– Ну забыл я, забыл!..

Если Хартман думал, что на этом все кончится, то он глубоко ошибался. Помолчав, Аннетт спросила:

– Черт побери, что с тобой? – Ее голос прозвучал резко и требовательно. Этот голос заставил Хартмана вспомнить, как однажды он пришел посмотреть на нее в суде. Слушалось запутанное, а потому неимоверно скучное дело о мошенничестве. Столкновения с помпезностью закона всегда настраивали Хартмана на иронический лад, а вот искусство адвоката, напротив, весьма его впечатляло. Мастерство Аннетт показалось ему едва ли не сверхъестественным, он с восхищением смотрел и слушал, как ловко она использует все приемы классической риторики, демонстрируя при этом феноменальную находчивость, остроумие, лукавство, многократно усиленное обворожительной улыбкой, – и все ради того, чтобы выиграть дело. Этот день стал этапным в их отношениях.

Куда, подумалось ему, делся теперь ее ораторский талант? Засунут под парик в казенном шкафчике у такого же казенного письменного стола в ее адвокатской конторе?

В этот момент Хартман вдруг осознал, что ему хочется попререкаться, и с удовольствием приступил к действию. Подойдя к двери комнаты, из которой донесся вопрос, он с вызовом произнес:

– Что ты имеешь в виду?

Аннетт втирала в кожу лица какой-то крем или лосьон – она никогда не пользовалась водой и мылом.

– Ты был не в себе, уже когда приехал, но после того, как вернулся из кухни с портвейном, сделался совершенно невыносим. Молчал как пень – но уж лучше бы молчал до конца, чем, один раз открыв рот, взять и нагрубить папе.

Один раз? Наверное, следовало сделать это не один раз. Он уже потерял счет случаям, когда «папочка» не просто грубил ему, а делал это изощренно и безжалостно.

– Проигнорировал одну из его шуточек, что ли? – спросил Хартман, чуть резче, чем хотел. Не справившись с раздражением, он тут же добавил: – Недостаточно весело смеялся?

Жена стояла к нему спиной, но он знал, что за эти слова получит по полной программе. Он видел, как Аннетт застыла с очередной порцией крема на ладони, глядя на мужа в зеркало.

– Зачем ты так говоришь о папе?! Он сделал нам столько добра, особенно тебе!

Хартман смотрел на плоское отражение жены.

Добра? Добра?! Если под добром она понимала снисхождение, с которым Зевс сходил на грешную землю, или стремление «папы» загнать зятя-плебея в стеклянную клетку, где он был бы выставлен на всеобщее обозрение как любопытный экземпляр пробивающегося в высший класс плебея, как кусок человеческих экскрементов, – тогда можно было бы сказать, что ее отец был к нему добр.

Он отвернулся, и Аннетт бросила ему вслед:

– Опять без гроша?

Она произнесла эти слова так, как если бы поинтересовалась, не подхватил ли он вновь сифилис.

– Нет, – ответил он, стараясь придать своему голосу уверенность, – что за вопрос?

Аннетт внимательно посмотрела на него и с новым старанием принялась втирать крем. Хартману вдруг до смерти захотелось, чтобы от этого крема – или лосьона? – его жена дематериализовалась.

Он тут же устыдился этой мысли, вздохнул, сбросил брюки на пол и подошел к жене сзади.

– Прости, – сказал он, обняв ее за плечи.

Плечи Аннетт оказались холодными, а сама она была такая худая, что его прикосновение получилось жестким. В ответ она опустила руки и склонила голову набок.

– Тебе это нравится? – произнес он шепотом.

Вздохнув, она что-то пробормотала в ответ. Он принялся целовать ее плечи, и Аннетт повернулась, подставляя ему шею.

Он отстранился.

– Устала? – спросил он.

Аннетт фланелевым тампоном стерла с лица остатки крема.

– Так, не очень.

Не успели они раздеться, как из комнаты Джейка донесся обычный в таких случаях плач:

– Мамочка! Мамочка!

Хартман с недовольным стоном шлепнулся на кровать, а Аннетт потянулась за халатом. Четыре секунды, и снова: «Мамочка!» Сейчас это был уже не плач, а перепуганный вопль. Хартман еле слышно выругался, но Аннетт все равно услышала его и, устремившись к четырехлетнему сыну, состроила на ходу неодобрительную гримасу. Ее отличало пуританское неприятие сквернословия.

Ожидая возвращения Аннетт, Хартман пытался найти хоть сколько-нибудь приемлемое решение. Даже если он признается жене в своем долге, та все равно не даст ему шестнадцати тысяч; всякий раз, одалживая ему деньги, она сопровождала это унизительным выговором, а то и привлечением к разговору тестя с его назиданиями. Обратиться в банк? У Хартмана было право превысить свой кредит на пять тысяч, и он полагал, что банк может увеличить эту сумму до шести тысяч фунтов, но, поскольку он уже перебрал пять с половиной тысяч, вряд ли имело смысл даже заикаться об этом.

В голове Хартмана возник образ сверкающего черного двухместного автомобиля с откидывающимся верхом – мысль не столько нежеланная, сколько попросту невозможная. Он не желал даже думать о том, чтобы продать свой новый автомобиль.

Вернулась Аннетт.

– Джейка вырвало, – сообщила она. – Вся постель перепачкана.

Это была не информация к размышлению, а призыв к оружию. Аннетт снова исчезла, а вместе с ней и его эрекция. Когда захныкала Джокаста, старшая сестра Джейка, вылез из постели и Хартман. Теперь ревели и выли оба отпрыска.


Отправляясь на вскрытие, Ламберт не стал брать шофера, а велел сесть за руль Беверли Уортон. Та прекрасно понимала, что это значит: Ламберт намеревался откровенно с ней поговорить. Знала она и то, что старший инспектор прямолинеен и не любит двусмысленности и недосказанности.

Он смотрел прямо перед собой, сидя на переднем пассажирском сиденье и выпрямив спину, будто испытывал боль или был чем-то озабочен. На его губах застыло выражение недовольства, брови были сдвинуты, лоб наморщен. Это хмурое молчание, насколько могла судить Уортон, было для него обычным. Беверли передвинула рычаг коробки передач, при этом ее юбка слегка задралась над левым коленом, приоткрыв бедро. Большинство мужчин в таких случаях стали бы – она знала это по опыту – украдкой поглядывать на нее. Большинство, но не Ламберт. Если он что-то и видел, то видел совершенно не так, как другие знакомые ей мужчины.

Начала разговора, как ни странно, она не уловила. Ей пришлось резко остановить машину у какого-то светофора, и визг тормозов почти полностью заглушил слова Ламберта:

– Я хочу, чтобы у вас не возникало сомнений: я знаю о вас все.

Он сидел, по-прежнему уставившись прямо перед собой, как будто разглядывал собаку, которая, подняв лапу, пристроилась у фонарного столба. Ее хозяин беспокойно озирался по сторонам, справедливо опасаясь, что кто-нибудь заметит, как он потакает непотребным собачьим привычкам, и ему придется раскошелиться на полтысячи фунтов. Уортон быстро оглянулась на Ламберта, потом снова посмотрела на светофор и только после этого произнесла:

– Сэр?

Ламберт перевел взгляд на ее профиль. Если он и отдавал себе отчет в том, что этот профиль красив, он никак не показал этого.

– Я сказал, что знаю о вас все, инспектор.

Зажегся зеленый, и она ответила, только когда перешла на третью скорость:

– Боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду, сэр.

– Ну конечно. Не понимаете?

Уортон не могла оторвать взгляд от зеркала заднего вида, поскольку именно в этот момент какому-то идиоту вздумалось их обгонять. Возможно, поэтому ничего не ответила.

Ламберт продолжил:

– Мне говорили, что вы потаскуха, инспектор, что вы сделали карьеру через постель и что именно постель не единожды спасала вас от неприятностей.

Ни один мускул не дрогнул на лице Уортон, пока она слушала эти слова. Идиот позади них свернул в сторону, но теперь ей нужно было перестроиться в правый ряд – два трейлера никак не позволяли ей проскочить между ними.

– И вы этому верите, не так ли?

Ламберту надоело любоваться профилем Уортон, и он вновь уперся взглядом в лобовое стекло.

– У меня есть все основания полагать, что вы всем порядком надоели на своем прежнем месте. Там была какая-то грязная история, связанная с делом Экснер, и начальство захотело сплавить вас куда подальше. К несчастью, этим «куда подальше» оказался я.

Наконец ей удалось протиснуться между двумя неразлучными трейлерами, за что их водители обложили ее отборной бранью, одновременно неистово мигая фарами.

– В официальных документах нет ничего, что говорило бы о небрежности или нечистоплотности, проявленной мной в этом деле, – возразила она.

Ответ Уортон показался Ламберту забавным.

– И все мы, как один, верим официальным документам, верно, инспектор?

Она была вынуждена притормозить, ожидая, когда появится возможность повернуть направо, и это едва не довело водителя ехавшего за ними грузовика до апоплексического удара. Уортон же воспользовалась остановкой, чтобы взглянуть Ламберту в лицо, хотя тот и продолжал сидеть, не поворачивая головы.

– Я слышала, старший инспектор, что вы законченный гад. Но я готова была сделать для вас скидку и усомниться в общественном мнении, сэр.

В салоне воцарилось молчание, но лишь до тех пор, пока Беверли не удалось-таки проскочить в крайний ряд. Когда у нее это получилось, Ламберт ответил:

– У вас верные сведения, инспектор. Я и есть законченный гад.

За три недели, которые Уортон проработала под началом Ламберта, у нее ни разу не возникло повода упрекнуть старшего инспектора во лжи. Но не было и каких-либо признаков потепления в его жестком замороженном взгляде, которым он ее встретил с самого начала. Что скрывалось за этим взглядом? Уортон провела несколько часов, расспрашивая своих новых коллег о том, что представляет собой их шеф. Она узнала, что Ламберт состоит в стабильном, хотя и неофициальном, браке, – и ничего больше. Старший инспектор держался отчужденно и холодно со всеми – с начальниками, с равными по должности, с подчиненными. Ей намекнули, что с ней он почему-то особенно холоден, но по какой причине, никто объяснить не мог. Или не хотел.

Уортон сделала для себя определенные выводы и первые три недели держалась замкнуто.

А теперь это. Что ж, по крайней мере она получила ответы на некоторые вопросы.

– Не все, что говорят обо мне, правда.

Его ответ прозвучал совершенно безразлично:

– Ну и?.. Что же правда, а что вранье?

Сейчас они огибали больницу по периметру, направляясь через задний двор ко въезду в морг. Беверли собралась было отрицать высказанные Ламбертом обвинения в ее адрес, но, подумав, решила, что делать этого не стоит. Этот тип поверит только в то, во что хочет верить. Она подумала, что если и возможно изменить его отношение к ней, то уж никак не словами, и ограничилась лишь одним замечанием:

– Прежде всего я очень хороший полицейский.

Она свернула налево, в огороженную часть двора, куда подъезжали катафалки, и остановила машину у самых дверей морга. Выходя из автомобиля, Ламберт коротко бросил:

– Докажите это, инспектор.


У Хартмана не было необходимости вписывать свое имя в график дежурств по коронерским вскрытиям, но обойтись без денег, которые за это платили, он не мог. Прошло уже двадцать минут с момента его появления в больнице, а он, даже не расстегнув пальто и не сняв шарф, продолжал сидеть в своем кабинете, погрузившись в тысячи мечтаний, которые никак не хотели сбываться. Он провел жуткую ночь: не переставая орали дети, воняло рвотой, а из головы у него не выходили финансовые проблемы. И сейчас он сидел в своем убогом кабинетике, усталый и потерянный, мрачно думая о том, что рабочая атмосфера ничуть не избавила его от всего этого. Дорога из дома на службу была гадостной, погода и того хуже, и пропитанный смогом лондонский воздух, словно яд, проникал ему в желудок.

Хартман прикрыл глаза, страстно желая покоя – может быть, даже вечного покоя. Голова его непроизвольно откинулась назад, рот приоткрылся. В кабинете было зябко, несмотря на то что вентилятор-обогреватель был включен и вибрировал во всю мощь. Хартмана, хотя он и был в пальто, время от времени пронимала дрожь – отчасти вследствие холода, отчасти, как он подозревал, из-за жалости к самому себе.

Почему он продолжает тратить столько денег?

Этот вопрос возникал в его голове каждый месяц, обычно будучи спровоцирован счетами по кредитной карточке, а в это утро зазвучал с особой силой. И все из-за этого мерзкого письма от букмекера! Сейчас этот вечный вопрос снова возник сам собой, и снова на него не находилось ответа. На что же все-таки у него уходят деньги?

Вопрос этот, больше похожий на приговор, звучал, как всегда, безадресно, но Хартман был обречен мучиться им каждый месяц. Сколько бы он ни крутил и ни вертел свой банковский счет, решение не приходило. А может быть, решения и не было, может быть, это все равно что иррациональное число вроде числа пи. Хартман считал, и не без оснований, что не является мотом, но и на скупца он тоже не походил. Он предпочитал называть себя щедрым, хотя ни за что не смог бы ответить, по отношению к кому он эту щедрость проявлял.

Хартман решил, что заболел. Он поднялся из-за стола и подошел к зеркалу, висевшему над раковиной у двери. Рассматривая свое отражение и стараясь отыскать в нем признаки болезни, он подумал, что, наверное, подхватил заразу от детей. Меж тем зеркало беспристрастно отражало мужчину чуть выше среднего роста, с пегими волосами, голубыми глазами на продолговатом лице, профилем, который называют орлиным (правда, одна знакомая Хартмана, теперь уже бывшая, называла его за этот орлиный профиль «носатым»), красиво очерченным ртом, но неровными и редкими, впрочем, довольно белыми зубами. Для своих лет он был несколько полноват, но одежда, как ему казалось, неплохо скрывала образовавшуюся дряблость; о своих хилых мышцах он вспоминал лишь при определенных обстоятельствах – что, впрочем, случалось нечасто, поскольку Аннетт нередко находила повод уклониться от исполнения супружеского долга.

Да, немного бледноват, подумал он, под глазами мешки, к тому же слегка подташнивает. Он вздохнул. Никак нельзя болеть, особенно сейчас, когда предстоит выполнить работу Для коронера, которая означает дополнительные деньги.

Его мысли прервал резкий телефонный звонок, вернувший обладателя орлиного профиля с небес на землю.

– Да.

– Доктор Хартман?

Голос в трубке показался Хартману знакомым, но он никак не мог сообразить, кто это. Как бы то ни было, голос не вызывал приятных ассоциаций.

– Слушаю.

– Это Фрэнк Каупер.

Отсутствие приятных ассоциаций сразу объяснилось. Хартман не успел произнести ни слова, как Каупер вновь заговорил:

– Я подумал, что нужно обсудить с вами один случай, которым вам предстоит заниматься сегодня.

«Берегись сотрудника коронерской службы, который хочет переговорить с тобой о вскрытии!»

Он еще не знал, что там у них запланировано на сегодня, но не собирался показывать это Кауперу.

– Какой именно случай? – как можно более вежливо поинтересовался он.

– Это девушка, Миллисент Суит.

– Ну и что с ней?

Голос в трубке на время замолчал. Официально полиция не потребовала проведения судебно-медицинской экспертизы, но, если Кауперу сейчас не удастся правильно выстроить разговор, Хартман забеспокоится. Если он откажется от аутопсии и заявит, что не понимает, почему ее должен проводить патологоанатом министерства внутренних дел, то все старания Каупера останутся втуне.

– Она была обнаружена в собственной квартире. Полиция провела полный осмотр, никаких подозрительных следов, никаких признаков, что там побывал еще кто-то…

Хартман был не настолько выбит из колеи, чтобы не заметить в словах Каупера скрытой нотки удовлетворения.

– …но такое впечатление, будто она сильно обожжена.

Смерть от огня всегда создает проблемы – это слишком удобный способ скрыть любые улики. Еще до того, как Каупер закончил говорить, Хартман подумал, что не стоит браться за вскрытие.

– Хм…

– Вот что странно: ее одежда не обгорела и квартира в полном порядке.

– Хм… – На этот раз на полтона ниже.

Каупер засмеялся, после чего произнес:

– Вы понимаете, что я имею в виду, не так ли? Ни о каком убийстве в данном случае говорить не приходится, но все равно это как-то странно. – И он снова засмеялся.

Вся эта история Хартману не понравилась. Он знал, что Каупер – проходимец, который при каждом удобном случае пытается обманом заставить его или кого-нибудь из его коллег провести аутопсию – процедуру, которую положено проводить судмедэкспертам. Самым памятным для Хартмана был случай, когда в ванной комнате нашли тело с пятьюдесятью тремя ножевыми ранениями, и, кроме того, на голове несчастного был след от удара молотком. Однако в хитро составленной Каупером справке об этих ранах ничего не упоминалось, а заключение гласило, что «никаких подозрительных обстоятельств» не обнаружено.

Конечно, Каупер – еще тот фрукт, но существовала и другая сторона вопроса, весившая восемьдесят фунтов стерлингов.

Всего лишь восемьдесят фунтов, но эти восемьдесят фунтов Хартману отнюдь не помешали бы.

– Дом не был вскрыт?

Каупер заверил, что никаких следов взлома в квартире Миллисент Суит не обнаружено.

– В комнате есть камин?

На этот раз Кауперу пришлось хорошенько подумать, прежде чем дать ответ.

– Да, но умершая находилась на значительном расстоянии от него.

– Огонь в камине горел?

– Нет.

Уверенность, с которой это было произнесено, произвела впечатление; впрочем, отрицательные ответы Каупер всегда давал не задумываясь. Хартман поколебался, но недолго:

– Вот что, Фрэнк. Я посмотрю. Если тело выглядит чистым, я продолжу, но если найду что-нибудь странное, то немедленно вызову судебных медиков.

Это было не совсем то, что хотел бы услышать Каупер, но он был реалистом и не особенно надеялся на более обнадеживающий ответ.

– О'кей, док.

Он попытался попрощаться просто и непринужденно, но Хартману его голос показался на удивление безразличным.


Хартман снял пальто и попытался придать себе бодрый вид – вид человека, довольного жизнью и готового в любой момент приступить к работе. Однако его глаза, словно намеревавшиеся выскочить из орбит, и обтянутые замерзшей кожей острые скулы отказывались подчиняться и не реагировали на усилие мимических мышц. А тут еще, как назло, очередной приступ тошноты заставил его остановиться, и, чтобы не потерять равновесия, Хартман вынужден был ухватиться за ручку двери своего кабинета. Когда ему стало немного легче, он наконец вышел в коридор, выкрашенный в мрачный коричневый цвет.

Помещение, где размещалось отделение, явно было спроектировано архитектором, который не собирался сам здесь работать. Возможно, конечно, что где-то и существуют проектные мастерские, в которых половина комнат лишена естественного освещения, стены не оштукатурены (возможно, шоколадно-коричневая окраска шлакобетонных блоков как раз и являлась попыткой замаскировать этот недостаток), а все идеально ровные коридоры стыкуются под столь же идеально прямыми углами. Возможно, такие учреждения где-то и существуют, но Хартман в этом сильно сомневался. Любой новый сотрудник или посетитель был обречен потратить огромное количество времени на бессмысленные скитания по этим похожим друг на друга коридорам, освещенным мертвенным светом. Каждый уголок пространства пробуждал тягостные чувства, сходные с теми, какие возникают при посещении психиатрической клиники.

Чтобы добраться до секретариата, Хартману нужно было преодолеть двести метров коридора. Стены его кое-где украшали потрепанные объявления, при этом доска объявлений пустовала. Но вот несколько стендов, посвященных великим научным достижениям, с раздражающей настойчивостью возвестили о том, что Хартман вступил во владения профессора Боумен – главы отдела.

Эми и Синтия сидели в приемной каждая за своим столом и громко переговаривались через третий стол, который никогда не был занят. Когда Хартман вошел, девушки не только не прервали разговор, но даже не подняли на него глаз. Эми была нигерийкой, милой, но совершенно невежественной девицей, вся жизнь которой вращалась вокруг церкви; однако это был единственный секретарь, от которого можно было ожидать хоть какой-то работы. В отличие от других она умела концентрироваться на своих обязанностях больше чем на десять минут, хотя напечатанные ею отчеты и напоминали зачастую проекции коллективного бессознательного – настолько щедро в них были разбросаны слова, созвучные названиям мужских и женских половых органов. Синтия была австралийкой, и этим все было сказано. Хартману доводилось встречать людей, которые, если им верить, видели Синтию за работой, сам же он за все годы службы в больнице ни разу не имел такого счастья.

– Вы уже получили заявки коронера на сегодняшние вскрытия? – спросил он, обращаясь сразу к обеим и прерывая беседу девушек, которая, разумеется, была куда важнее их профессиональных обязанностей. Эми и Синтия обдали Хартмана холодными, как воздух за окном, взглядами.

Наконец Эми с неохотой промямлила:

– Думаю, они на столе. Я печатала их вчера вечером. – С этими словами она указала на пустовавший стол и отвернулась. Хартману оставалось лишь, присев за этот стол, попытаться самостоятельно отыскать заявки в стопке свежих и не очень свежих бумаг.

Заявок было две. Первая – на жертву дорожно-транспортного происшествия: еще один мотоциклист, посчитавший, что правила движения писаны не для него. Этот бедолага совершил неискупимый грех, продефилировав по шоссе, где предписано двигаться со скоростью семьдесят миль в час, едва набрав сорок. Искупить сей тяжкий грех ему помог водитель грузовика: в попытке обогнать нарушителя он просто-напросто его переехал. Во второй заявке говорилось о Миллисент Суит.

Двадцать три года. Этот факт, черным по белому вписанный в официальный бланк заключения о смерти девушки, уже сам по себе навевал печаль; то, что покойная жила и умерла в одиночестве, в неухоженном доме на забытой Богом улочке, превращало печаль в отчаяние.

Написанная в свободной форме справка, которую представил Каупер, была по обыкновению краткой, тем не менее орфография и пунктуация документа наводили на мысль, что английский не являлся для автора родным языком и что преподавал его Кауперу какой-то дегенеративный бабуин. Одна лишь финальная фраза «подозрительных обстоятельств не обнаружено» говорила о многом. В случае Каупера эта фраза была равносильна призыву постучать по дереву и не сообщала ничего такого, чего бы Хартман еще не знал.

– Парни из морга взяли копии?

По однажды установленному порядку копии заявок коронера на вскрытие забирали лаборанты морга, они же к приходу патологоанатома вскрывали трупы и извлекали внутренности.

Эми медленно и рассеянно кивнула. Синтия умолкла и принялась шарить в ящике стола. В этот момент в приемную вошла Патриция Боумен, держа под мышкой коробку.

– А, Марк, вы-то мне и нужны.

От мысли, что он нужен Патриции Боумен, Хартман на мгновение остолбенел. Вообще-то он любил женское общество, но общество Патриции Боумен – это совсем другое дело. Возможно, он был ей нужен, но он с трудом мог представить себе ситуацию, при которой она оказалась бы нужна ему. Тем не менее Хартман изобразил на лице дружелюбную улыбку и так же дружелюбно произнес:

– Привет, Пат.

Профессор Патриция Боумен являлась главой отдела, однако стиль ее руководства можно было охарактеризовать как полное безразличие. Поскольку у этой женщины напрочь отсутствовал интерес к любой форме диагностической патологии (Хартман подозревал, что понятия «диагностическая патология» и «проституция» были для Боумен синонимами, только первое она считала куда более грязным делом, чем последнее), основной бюджет отделения и все свое внимание она сосредоточила на другом – а именно на патологии экспериментальной. Не Хартманом было подсчитано, что ненасытные потребности этой научной области ежедневно потребляют семь белых крыс. Из-за одного этого служба диагностики прозябала на голодном пайке. Несмотря на то что Хартман и пятеро других консультантов-патологоанатомов являлись независимыми специалистами, такое положение вещей давало Патриции Боумен значительную власть над ними. Хартман смотрел на профессора Боумен как на передаваемое половым путем заболевание – мерзкое, заразное, опасное для жизни, но у него хватало ума хранить свое отношение к ней в тайне – не дай бог заиметь в стенах больницы столь могущественного врага.

– Я только что получила очередную порцию снимков грудной клетки для внешней консультации. Не возьметесь посмотреть их?

Пока Хартман размышлял, как в вежливой форме послать эту даму подальше, Боумен успела протянуть ему коробку. «А в чем, собственно, дело?» – подумал он. Внешняя консультация была квалификационным заданием, тестом на компетентность, которой Хартман, как он сам прекрасно осознавал, не обладал. Но теперь ему оставалось только принять из рук профессора Боумен коробку, пролепетав в ответ: «Спасибо».

Освободившись от своей ноши, Патриция Боумен повернулась к стоявшему у стены шкафчику с отделениями для входящих и исходящих бумаг и вынула оттуда пачку заявок. Когда поступали заключения по слайдам, заявки передавалась Эми и Синтии, и те печатали заключение, написанное от руки на оборотной стороне заявки либо надиктованное по определенной установленной форме. После этого бумаги складывались в ящик, с тем чтобы сделавший заключение патологоанатом ввел его в компьютер.

– Тут несколько. Хотите взять?

Нет.

– Конечно.

Пат вручила ему заявки и вышла из комнаты.


Хартман возвратился к себе, но теперь его физическое недомогание многократно усилилось депрессией. Похожий на ящик кабинет показался ему еще более удручающим, чем прежде, а шоколадно-коричневая окраска стен и тусклый свет зимнего дня были под стать его теперешнему состоянию. Поскольку отделение гистопатологии располагалось на первом этаже шестиэтажного здания, а окна кабинета Хартмана выходили в квадратный внутренний двор, представлявший собой дно глубокого колодца, свет в эти окна проникал под чересчур экстремальным углом, теряя всякую возможность согревать и тем более радовать.

Хартман подошел к окну и выглянул во двор. В центре его красовалось уродство, которое автор назвал водной скульптурой. Хартман не считал себя знатоком изящных искусств и не отличался тонким художественным вкусом, но даже он считал нечто, торчавшее в двадцати метрах от его окна, отвратительной и бесформенной кучей птичьего помета. Впрочем, может быть, кто-то думал иначе. Например, та же Патриция Боумен, заказавшая эту скульптуру и выбившая на ее оплату десять тысяч фунтов из бюджета отделения, была, по-видимому, иного мнения о ее художественных достоинствах.

Дождь, в последние два дня ливший постоянно, тихо моросил на бетон внизу, а Хартман стоял и думал, какие еще беды ожидают его в ближайшем будущем. Коробку, которую всучила ему Боумен, он швырнул на шкафчик картотеки. Меньше всего на свете ему нужны были эти заключения: еще больше работы и еще меньше уверенности в жизни, в мироздании – во всем. Скоро почти все его время будет уходить на бессмысленные тесты, проверки и повышение квалификации. Стоя у окна, Хартман думал о том, что, наверное, переплет, в который он угодил, – это фарс, переживаемый ныне всей Англией.

Стремясь прогнать мрачные мысли, он решительным шагом отошел от окна и плюхнулся на стул, чувствуя, что вот-вот расплачется. Он знал, что не может больше идти прежней дорогой, но он знал также, что его жизненный путь, по крайней мере до сего дня, не имел ни одного поворота Ни од-но-го. Рецепт отчаяния, испеченного с хрусточкой.


– Тво-ю-мать!

Смачное ругательство, любовно растянутое на слоги и произнесенное, что называется, от души, разнеслось по прозекторской, эхом отдаваясь от ее сверкающих жестких стен.

Хартман слабо улыбнулся Дэнни, от которого исходило столь нетрадиционное приветствие.

– Где ты, мать твою, ошивался? Мы уже начали думать, что ты с перепоя окочурился в нужнике. Ленни все порывался бежать к тебе на помощь, он грозился сделать все, лишь бы вытащить твою руку из штанов.

Хартман вздохнул: по опыту нескольких лет он знал, что не стоит даже пытаться отвечать на такую, с позволения сказать, шутку. Себе дороже.

Ленни и Дэнни, лаборанты этого странного подземного царства, которым было отделение гистопатологии, не имели никакой формальной власти, но зато бесконечное количество ее неформального эквивалента. Поэтому Хартман не стал пикироваться, а ответил просто:

– Нужно было кое-что сделать, Дэнни. Извини, что задержал вас.

Дэнни ухмыльнулся:

– Я вскрыл один. Другой, я подумал, оставлю для вас.

Хартману не понравилось, как скривились в ухмылке губы лаборанта, и он никак не дал понять, что заметил в его голосе почти не прикрытую грубость.

Они находились в морге, квадратном помещении с сорока восьмью морозильными камерами и четырьмя холодильными установками, деревянной меркой и гидравлической тележкой, поднимавшейся на любую высоту, чтобы можно было укладывать тела в самые верхние камеры и извлекать их оттуда. Все эти действия полагалось фиксировать в находившихся здесь же регистрационных журналах, один из которых предназначался для умерших в больнице, другой – для тех, кто расстался с жизнью за ее пределами. Хартман только что вернулся из мужской раздевалки – помещения на редкость мрачного. Шкафчики там были обшарпанные, заполненные разнообразными предметами мужского гардероба, многие из которых, казалось, навсегда пропитались потом. Кроме них обстановку раздевалки составляли несколько стареньких тренажеров, а стены украшала поразительно богатая коллекция порнографии. Имелся там и небольшой душ вкупе с совсем уж крохотным туалетом. Насколько это помещение соответствовало гигиеническим нормам, Хартман не знал – у него никогда не хватало духу задерживаться там надолго.

Прежде чем переодеться, требовалось найти место, где можно было бы расположиться и сложить свою одежду: пол в раздевалке уже давно не мыли, все крючки были либо заняты, либо отломаны, а шкафчики заперты – что казалось Хартману вполне логичным. Не менее сложно было отыскать относительно чистый синий форменный халат – как правило, для этого приходилось наносить визит в прачечную, напоминавшую кадр из фильма ужасов. Завершался процесс переодевания поиском бахил. Несмотря на то что бахилы Хартмана были подписаны, ими, по всей видимости, периодически пользовался кто-то еще.

Переодевшись, Хартман направлялся в прозекторскую, но, чтобы попасть туда, ему требовалось пройти через помещение с морозильными камерами, мимо комнаты, где хранились инструменты и образцы для гистологических исследований. Нередко Хартман заставал там кого-нибудь из ординаторов, проводивших внутриутробное вскрытие. И всякий раз при этом Хартман чувствовал, как в нем поднимается волна симпатии к этому бедолаге, – настолько живо воскресали в его памяти отвратительные картинки, которые он ежедневно наблюдал, будучи сотрудником отделения педиатрической патологии.

В этой же комнате находились халаты, пластиковые фартуки и резиновые перчатки. Вернее, должны были находиться – при условии, что их запасы своевременно пополнены. На сей раз Хартману улыбнулась удача, и он направился прямиком в прозекторскую. Тут-то его и окликнул Дэнни.

Дэнни был высоким тощим парнем с короткой стрижкой. Он утверждал, что за свою недолгую жизнь успел приобрести твердые представления о ней, именовал себя скинхедом и всеми своими поступками старался поддерживать этот имидж. Конечно, у Хартмана никогда не было желания вступать с Дэнни в серьезные разговоры и тем более подсмеиваться над его рыжими волосами и веснушчатым лицом. Дэнни любил предаваться воспоминаниям о драках, из которых вышел победителем, о людях, которых он «приложил», и о женщинах, которых «оттрахал». Тем не менее Дэнни был Хартману симпатичен. Несмотря на вызывающую грубость, он был смышленым и по-своему приятным парнем. Кроме того, хорошие отношения с Дэнни приносили ему неплохие дивиденды в виде помощи во время вскрытий (обычно лаборанты не столько помогали, сколько мешали) и регулярного поступления документов на кремацию и, соответственно, полагавшуюся за это оплату.

Хартман не знал отца Дэнни, но полагал, что у этого человека, несомненно, было фантастическое чувство юмора: только этим мог объясняться тот факт, что своим сыновьям он дал совершенно дурацкие имена – Дэнни и Ленни. В сочетании с фамилией Теннисон это превращалось в катастрофу.

– У нас гости, – заговорщицким тоном, но с явным оттенком гордости сообщил Дэнни Хартману. Тот, стараясь не обидеть лаборанта, придал своему лицу заинтересованное выражение. Кто-то из клиницистов, решил Хартман, хотя что-то в поведении парня его насторожило. Неужели?..

Войдя через широкую дверь в прозекторскую, он успокоился. Хартман не обладал особым чутьем на полицейских – в отличие от Дэнни, вращавшегося в среде, где умение мгновенно распознать присутствие копов было важнейшим, если не единственным условием выживания. Но в одном он был уверен: мужчина и женщина, стоявшие плечом к плечу в галерее для клиницистов, определенно не являлись докторами.

Галерея несколько возвышалась над основным помещением морга и была отделена от него толстым плексигласовым экраном, который тянулся по всей длине прозекторской. На шести белых мраморных столах, установленных в прозекторской, размещались лотки из нержавеющей стали с ровными рядами отверстий. Над каждым столом висела яркая лампа, а у основания имелся водопроводный кран с присоединенным к нему шлангом. Два стола были заняты. На одном покоился пожилой мужчина, который был уже не только раздет, но и вскрыт; его тело с извлеченными внутренностями напоминало вытащенную на берег доисторическую лодку. На другом столе лежал белый мешок для трупов, чистый и блестящий.

Появление Хартмана заставило посетителей перевести взгляд на него и приблизиться к экрану. Заговорил мужчина. Лицо его выглядело усталым, но тем не менее весь его облик был воплощением мужественности. Хартман вдруг поймал себя на мысли, что всегда завидовал людям с подобной внешностью. Женщина явно была моложе своего спутника и к тому же чертовски привлекательна. Впрочем, когда она подняла глаза на Хартмана, его слегка передернуло от ее жесткого взгляда. Она держалась от мужчины на некотором расстоянии, из чего Хартман сделал вывод, что тот является ее начальником.

– Доктор Хартман?

– К вашим услугам.

– Моя фамилия Ламберт, а это инспектор Уортон. Надеюсь, мистер Каупер предупредил вас о возможности нашего присутствия.

Поняв, что перед ним блюстители закона, Хартман почувствовал одновременно раздражение и беспокойство. Он покачал головой:

– Увы, я об этом слышу впервые.

Ламберт тоскливо вздохнул. Губы Уортон искривились в презрительной улыбке.

– Понятно. Дело в том, что, несмотря на отсутствие видимых причин для беспокойства, существует предположение, что эта девушка умерла от ожогов. Однако это никак не согласуется с обстоятельствами, при которых было обнаружено тело.

– Вы в этом уверены? Стало быть, я могу надеяться, что в нашем случае не вскроется никаких подозрительных обстоятельств?

Желание Хартмана услышать подтверждение версии Каупера было вполне понятным. Его сжуют вместе с пуговицами и проглотят со всеми потрохами, а то, что останется, вышвырнут на помойку судмедэксперты, если он проведет вскрытие, а потом вдруг выяснится, что это была жертва преступления. Несколько лет назад Хартману довелось оказаться в подобной ситуации, и он не желал ее повторения.

Ламберт неопределенно покачал головой, и, хотя старший инспектор в этот момент не мог ее видеть, Уортон в точности повторила его движение.

– Ни единого, – подтвердил вслух Ламберт. Ему было глубоко плевать на сомнения Хартмана.

В этот момент дверь открылась, и в прозекторскую вошла ординатор, Белинда Миллер.

– Не возражаете, если я поприсутствую?

Белинда, невысокая и несколько полноватая девушка с короткой мальчишеской стрижкой и таким же по-мальчишески подвижным лицом, была самой способной из ординаторов, и у Хартмана сложились с ней неплохие отношения. Согласно штатному расписанию, на этой неделе производить вскрытия полагалось ей, но младшему персоналу запрещалось проводить аутопсии по заявкам коронера. Других же вскрытий на этот день запланировано не было. Хартман улыбнулся Белинде и кивнул; в ее присутствии он сразу почувствовал себя увереннее.

Покончив с формальностями, он перевел взгляд на тело, лежавшее в мешке, все еще продолжая сомневаться в правомочности своих действий, но в глубине души понимая, что нельзя не произвести хотя бы поверхностный осмотр. Чтобы не затягивать паузы, Хартман коротко кивнул Ламберту и отвернулся. Конечно, он предпочел бы начать со вскрытия мотоциклиста: жертвы дорожно-транспортных происшествий были легким заработком – аутопсия превращалась в стандартную опись повреждений поверхностных, костных и мягких тканей. Однако Хартман решил, что не стоит вступать в пререкания с гостями.

– Дэнни!

Его возглас эхом разнесся по помещению, не вызвав при этом никакого видимого результата. Тогда Хартман принялся сам расстегивать мешок, будучи уверен, что Дэнни слышал его и просто по обыкновению тянет время. Никакие взывания к служебному долгу, никакие уговоры и крики не могли заставить этого парня относиться к своей работе должным образом. Но как бы то ни было, одного взгляда на тело девушки оказалось достаточно, чтобы мысли о Дэнни мигом улетучились из головы Хартмана.

Хартман привык к смерти, привык к самым невероятным следам, которые она оставляет. Он знал, что некоторые люди после ее прихода внешне не меняются, а кто решил распрощаться с жизнью при помощи двигателя внутреннего сгорания и длинного куска шланга, она даже украшает. Многих смерть выставляет в позорном виде, перемазывая блевотиной, кровью или испражнениями, а кое-кого обезображивает ссадинами, зияющими ранами или даже лишает членов.

Но эта девушка…

Словно издалека Хартман услышал, как присвистнула Белинда, – именно этот звук вывел его из оцепенения. Переведя взгляд на Ламберта, он был изумлен. Тот стоял как ни в чем не бывало, многозначительно подняв брови. Дескать, «теперь понимаете, что я имел в виду?»

Вошел Дэнни, а за ним и Ленни.

– Что нужно, босс?

– Не поможете вытащить тело из мешка?

Ленни был на два года старше брата, что не мешало ему быть вдвое глупее. Он носил очки, которые, по его мнению, очень ему шли. Очки были квадратными, в толстой роговой оправе и с черными стеклами, и благодаря им Ленни лишался даже малейшего шанса не выглядеть законченным придурком и иметь хоть какой-то успех у противоположного пола. Его интимная жизнь заключалась в развлечении тупыми шутками прыщавых и уродливых девиц, пока его брат занимался любовью с девицами привлекательными. Время от времени ему перепадало кое-что после Дэнни, но и в этих редких случаях, насколько мог судить Хартман, вся его тактика сводилась к тому, чтобы накачать девицу алкоголем и затем приступить к овладению ее бесчувственным телом.

– Конечно.

Сорочка легко поддалась острому скальпелю, открыв взорам собравшихся то, что и как сотворила смерть с этим человеческим существом.

Казалось, вся кожа девушки обгорела, обнажив мясо, красноту мягких тканей; в ярком свете прозекторской тело несчастной выглядело так, словно оно все еще болезненно кровоточило. На трупе не осталось ни одного неповрежденного участка – даже ступни девушки, кожа головы и спина были обезображены.

Хартман приблизился к телу, лаборанты же, освободив труп от мешка и одежды, напротив, отступили от стола. Хартман поднял на них взгляд, но они оставались безучастными: Ленни – по причине непроходимой тупости, Дэнни же потому, что настоящему мужчине не пристало выказывать какие-либо эмоции при виде трупа, сколь бы необычным этот труп ни был.

При более внимательном осмотре Хартман заметил, что кожа на теле шелушится. Рукой, обтянутой резиновой перчаткой, он потрогал живот девушки и осторожно провел по нему ладонью. Из-под перчатки упали на стол несколько маленьких чешуек. Затем он обратил внимание на несколько маленьких бесформенных комочков, выделявшихся на коже темными пятнышками. Эти пятнышки были разбросаны по всему телу, особенно много виднелось их в области паха и под мышками.

Внезапно ощутив облегчение, Хартман в очередной раз перевел взгляд на Ламберта.

– Не думаю, что причиной смерти стало какое-либо возгорание.

Вместо ответа Ламберт смог произнести лишь вопросительное «о». Стоявшая за его плечом Уортон явно была разочарована. Белинда придвинулась ближе, чтобы лучше рассмотреть столь необычный экземпляр. Ее лицо приняло сосредоточенное выражение. Белинда Миллер имела привычку в минуты задумчивости поджимать губу, и это иногда казалось Хартману странно привлекательным. Вопрос Ламберта прервал его размышления об ординаторше.

– Тогда что это?

– Полагаю, какое-то кожное заболевание. Возможно, псориаз.

Ламберт нахмурился, призвав на помощь свои – кстати, весьма обширные – медицинские познания.

– От этого умирают?

Именно об этом и размышлял сейчас Хартман.

– Как правило, нет, – спустя несколько секунд произнес он. – Но не часто встретишь столь интенсивную степень.

Он повернулся к Дэнни и взял у него скальпель. Затем произвел первый надрез. Начав с шеи, прямо от гортани, он провел скальпелем вдоль грудины, живота, аккуратно обойдя пупок, и далее вниз, к области лобка.

– Подайте мне, пожалуйста, емкость для гистологии.

Братья вышли. Спустя пару минут вернулся Ленни, держа в руках маленькую белую пластиковую баночку, наполовину заполненную формалином – именно этот материал обычно использовался в качестве консерванта. Хартман уже отделил фрагмент кожи от края надреза и теперь поместил его в баночку. В этот момент из морга до его слуха донеслось беззаботное посвистывание Дэнни, которое прервал настойчивый звонок. Свист сменился размеренными шагами – это Дэнни направился через прозекторскую к выходу. Послышались голоса, что-то лязгнуло и звякнуло, хлопнула дверь автомобиля.

– Думаю, Ленни, теперь можно продолжать экзентерацию.

Ленни что-то пробормотал себе под нос, очевидно не слишком вдохновленный этим предложением. Тем не менее он взял протянутый Хартманом скальпель. Ленни, возможно, не отличался умственными способностями, но при извлечении органов он, без сомнения, действовал проворнее Хартмана.

В помещение вошли двое работников похоронного бюро, облаченные, как и полагается людям их профессии, в темные костюмы. В сторону прозекторской они старались не смотреть. Их униформа должна была свидетельствовать о почтительности, однако этому впечатлению явно мешали расстегнутые верхние пуговицы рубашек и ослабленные галстуки. Громогласные раскаты смеха, которыми сопровождался их разговор с Дэнни, окончательно убивали должный эффект.

Ленни принялся отделять кожу от ребер, начав с левой стороны тела, и груди девушки повисли, словно мешочки с песком. При этом лаборант сдвинул край брюшной стенки и обнажил левую долю печени и желудок. Неожиданно Хартман прервал его действия:

– Погоди, Ленни.

Ленни оторвался от трупа и посмотрел на Хартмана, при этом взгляд его не выражал абсолютно ничего.

– Посмотри. – Хартман указал на живот девушки. Ленни что-то пробурчал себе под нос и нехотя отошел от стола.

– Что такое? – подал голос Ламберт из-за спины Хартмана.

Доктор взял скальпель и увеличил разрез на животе. Затем он отделил кожу с правой стороны груди, проделав ту же операцию, что и Ленни, стараясь действовать как можно аккуратнее – дрогни его рука, и Дэнни с Ленни пришлось бы зашивать дырку на коже, что весьма осложнило бы их и без того не самую приятную работу. Случалось, кто-то из молодых патологоанатомов допускал подобную оплошность, и тогда Дэнни в качестве наказания ловкими, отработанными до автоматизма движениями засовывал шланг провинившемуся сзади в штаны и включал воду. Разумеется, Хартман не думал, чтобы младший из братьев мог позволить себе подобное в его адрес, но проверять это на опыте ему не хотелось.

Поэтому прошло несколько долгих минут, прежде чем содержимое брюшной полости Миллисент Суит оказалось доступно взорам собравшихся.

– Готов подставить задницу тому, у кого еще остались сомнения, – предложил Ленни и обвел всех долгим и, как всегда, бессмысленным взглядом. Однако никто в очередной раз не рискнул воспользоваться его щедрым предложением.

– Что там?

Ламберт не привык, чтобы его не замечали, и требовал более понятного объяснения. Хартман обернулся на его голос и увидел, что Уортон вплотную приблизилась к своему начальнику, а из-за ее спины выглядывает Белинда.

– Рак, – коротко пояснил Хартман.

На лице Ламберта отразилось разочарование.

– Судя по запущенности заболевания, не думаю, что есть основания сомневаться в причине смерти.

Хартман ликовал, как ликовал бы на его месте любой патологоанатом: ничто не могло согреть его сердце больше, чем установление причины смерти. Полицейские, однако, не разделяли его восторгов, явно считая, что потратили несколько часов впустую. Они, вероятно, так и ушли бы, не простившись с Хартманом, если бы тот не бросил им вслед:

– Вы не заберете копию заключения?

Ламберт оглянулся и мрачно произнес:

– Нет, доктор, спасибо, не стоит. В этом нет необходимости.

Ответ Уортон оказался более едким:

– Спасибо за потраченное время.

Полицейские ушли, оставив вскрытый труп Белинде и Хартману. Девушка приблизилась к телу, встав там, где несколько минут назад находились Ламберт и Уортон. Губы ее по-прежнему были поджаты.

– Что-то здесь не так, вы не находите? – произнесла она, не сводя глаз с тела Миллисент Суит.

У Хартмана словно камень с души свалился, когда он понял, что ничего подозрительного в смерти девушки нет, а стало быть, он получит свои восемьдесят фунтов и его не будут таскать по инстанциям судмедэксперты. Однако замечание Белинды заставило его еще раз взглянуть на труп.

– Что вы хотите сказать?

Девушка смутилась. Не пристало ей указывать патологоанатому, что тот что-то просмотрел.

– Я вот что думаю: не грибковый ли это микоз у нее на коже? – пояснила она свою мысль. – Лимфома, поразившая кожу.

Хартману пришлось согласиться, что и это вполне возможно. Тогда Белинда вновь заговорила:

– Но опухоль в ее животе – не лимфома, верно?

И пока Хартман переваривал ее слова, она продолжила:

– Вообще, все это выглядит странно. Я хочу сказать, я никогда не видела, чтобы опухоль разрасталась до такой степени, заполняя чуть ли не всю брюшную полость. А вы?

– О да, – произнес он после небольшой паузы, которая красноречивее всяких слов выдавала его ложь. – Бывает… – Хартман сделал вид, будто копается в памяти. – Опухоль яичников может иногда…

Не договорив, он посмотрел на Белинду, надеясь найти в ее глазах доверие к его компетентности, а не насмешку, но девушка все еще была поглощена созерцанием вскрытого тела, и отсутствие какой-либо реакции с ее стороны повергло доктора в уныние.

Две опухоли? Это выглядело весьма и весьма странно, и Хартман не мог этого не понимать. Но и такое иногда случается. Возможно, у нее и в самом деле был псориаз, а причиной смерти стала опухоль яичников.

Белинда наклонилась над телом и указала на плечо покойной:

– А эти образования на коже? Видимо, микоз в стадии опухоли?

Хартман взглянул в том направлении, куда указывала Белинда, и увидел смертоносные красные узелки, похожие на маленькие воспаленные язвочки. Это могло быть проявлением последней стадии лимфомы кожи, которая из сыпи превратилась в настоящую шишкообразную раковую опухоль, но полной уверенности в этом у Хартмана не было, поэтому вместо ответа он лишь протянул неопределенное «ммм».

– У нее ничего такого нет в анамнезе? Я хочу сказать, что столь крупная опухоль не вырастает за ночь. Что бы это ни было, трудно поверить, что она не обращалась с этим к врачу.

Странно, но Хартману не пришло в голову выяснить это сразу – да и к чему, собственно? Ему просто передали тело, указав в качестве возможной причины смерти ожоговое поражение тканей, и теперь доктор вынужден был признать, что истинная причина ему неизвестна. Тем временем Белинда, устроившись за ближайшим компьютером, принялась вводить в него данные об обстоятельствах смерти Миллисент Суит, почерпнутые из заявки коронера.

– Очень, очень странно, – задумчиво произнесла она спустя несколько минут.

– Что именно?

– Она работала в медицинской школе, и в справке есть все сведения о состоянии ее здоровья. Ну это, знаете, «есть гепатит/нет гепатита», и прочее в том же духе. Но ни строчки о раке.

Тут подал голос Ленни. Ему надоело, что на него не обращают внимания:

– Так мне продолжать или нет?

– Пожалуйста, Ленни.

Гробовщики, громко топая, покидали морг с очередным своим пассажиром.

Белинда покинула место возле компьютера и вернулась к столу. Она обратилась к Хартману:

– Вы не возражаете, если я переоденусь и приду посмотреть? Поразительно интересный случай.

Хартману не требовалось поразительного или интересного – ему нужно было легкое и быстрое. Сейчас ему больше всего хотелось, чтобы его оставили в покое и что бы какая-то ординаторша не пыталась выставить его идиотом. Но что он мог ответить? Это же клиническая больница, ничего не поделаешь.

– Конечно.

Когда Ленни продолжил вскрытие, Хартман, боясь что-нибудь упустить, вернулся к телу, дабы осмотреть его более внимательно. Печень Миллисент Суит представляла собой одну сплошную опухоль; отмиравшие и уже омертвевшие серо-белые ткани внутренних органов были сплошь усеяны круглыми красными пятнами кровоизлияний и, особенно в области печени, маленькими, неправильной формы зелеными пятнышками. Стенку желудка покрывали узелки микроопухолей, большинство диаметром не более миллиметра, хотя один из них был значительно больше. Сальник – жировая прослойка, свисавшая с нижней кромки желудка, – был настолько деформирован, что разросся, затвердел и утратил гибкость. Находившиеся под ним кольца кишок также покрывали узелковые опухоли.

Хартман прекрасно понимал, что все это не имеет никакого отношения к яичнику, и Белинда, как только вернулась, высказала такое же предположение:

– Эта зеленоватая окраска похожа на желчь.

– Гепатоцеллюлярная карцинома? – поспешил он произнести, чтобы опередить Белинду. – Да, вот о чем я подумал: первичный рак печени – единственная разновидность этого заболевания, при котором выделяется желчь.

– Но раковые образования есть и на кишечной стенке, и на тонких кишках тоже.

Замечание Белинды поставило Хартмана в тупик: тонкие кишки редко поражаются опухолями. Ему не оставалось ничего иного, как молча кивнуть, подтвердив правильность размышлений девушки с высоты своих познаний.

Тем временем Ленни приступил к вскрытию грудной клетки. Взяв в руки стальную пилу, он начал операцию с нижних левосторонних ребер, отделяя ключицу от грудины. Покончив с этим, Ленни обогнул стол и повторил процесс с правосторонними ребрами, после чего приподнял нижний конец грудины и одновременно потянул ее на себя, отделяя от прилегающих тканей.

Однако что-то у Ленни не получалось.

Странно, но, по логике вещей, с этим не должно было возникнуть никаких затруднений: мешок вокруг сердца и мягкие ткани в середине груди обычно отделяются как липкая серая сахарная вата.

Ленни посмотрел на Хартмана, который внимательно наблюдал за его действиями. Он был достаточно опытен и знал, что в случае каких-либо затруднений за дело должен приниматься сам доктор. Это правило, естественно, устраивало Ленни и потому было одним из немногих, которым он следовал.

– В чем дело?

– Не отделяется. Что-то держит ее снизу.

Хартман взял из его рук скальпель и, ухватившись за грудину правой рукой, принялся разрезать находившиеся под ней мягкие ткани. И тут скальпель наткнулся на фиброзную, почти твердую ткань. Тогда он, сменив скальпель на пилу, стал орудовать этим, более подходящим для данного случая инструментом. Через десять минут грудина наконец отделилась, и причина столь необычного ее поведения стала ясна. Хартман ошарашенно уставился на открывшуюся его взору картину.

Казалось, вся грудь была забита рыхлой крапчатой тканью, местами прорезанной зонами свежего кровотечения. Мешок, в котором находилось сердце, был как будто искусственно вставлен в нее, и с обеих сторон его окружали легкие. От окололегочного пространства в некоторых местах сохранилось лишь несколько карманов, заполненных жидкостью.

Грудь превратилась просто-напросто в клетку, заполненную опухолью.

Хартман услышал, как Белинда еле слышно что-то пробормотала. Только через несколько минут до него дошло, что она произнесла: «Боже мой…»


На извлечение этой опухоли у Хартмана с Белиндой ушел целый час, и еще час они потратили на то, чтобы отделить от нее органы. Ленни благополучно исчез, сославшись на то, что это не его работа, и, принимая во внимание необычность случая, Хартману было нечего ему возразить. Заглянул Дэнни, оторвавшись на пару минут от каких-то ему одному ведомых важных дел, видимо приносивших неплохой доход. Бегло осмотрев тело, он со значением присвистнул, словно поразился небывалым размерам пениса старого приятеля, которого впервые увидел без одежды.

– Бедная сучка, – бросил он, но в его голосе не прозвучало и нотки сочувствия.

Внутренние органы «бедной сучки» красовались на препараторской доске, а на лице Хартмана красовалось недоуменное выражение. Белинда стояла рядом с шефом, также пытаясь понять, что же все-таки они извлекли из тела девушки.

Все органы были поражены какой-либо разновидностью опухоли – одни в большей, другие в меньшей степени: от легких, например, практически ничего не осталось, равно как и от печени, яичников и щитовидной железы; в то же время почки, тонкие кишки, сердце и матка все еще сохраняли свою первоначальную структуру, хотя и были поражены достаточно сильно. Опухоль также затронула мозг: в тонких срезах, сделанных Хартманом с левого полушария, обнаружилось большое количество мертвых и отмиравших тканей, размер микроопухолей в которых доходил до восьми миллиметров. В правом полушарии такая опухоль была лишь одна, зато в мозжечке – две.

Хартман продолжал производить срезы тканей в различных органах и повсюду находил злокачественные образования. Он вскрыл кишки, ожидая увидеть лишь поверхностное, проникшее извне, поражение, но обнаружил, что выстилки как толстых, так и тонких кишок сплошь усеяны полиповидными наростами разной величины. Среди этих наростов Хартман насчитал в общей сложности шесть раковых опухолей – две в тонких кишках и четыре в толстых.

В желудке Хартман обнаружил целых три опухоли, а полость пищевода оказалась плотно окутанной сетью злокачественных образований – они располагались на необычного вида бархатисто-красной поверхности. Все это наталкивало на мысль, что в данном случае имело место полное злокачественное перерождение желудка и тканей пищевода.

Даже в гортани обнаружилась россыпь узелков, почти наверняка являвшихся раковыми образованиями. Селезенка, масса которой в нормальном состоянии не должна превышать двухсот граммов, раздулась и тянула почти на пару килограммов, поверхность ее разреза пестрела белыми пятнами диаметром до сантиметра.

Хартман принялся ощупывать омертвевшие мышцы и кости. Очень скоро он наткнулся на плотный комок в мускулатуре правой икры и, уже не думая об опасности заполучить в штаны шланг, начал срезать кожу, под которой, по-видимому, притаилась очередная опухоль. Аналогичным образом он отыскал еще две мышечные опухоли, а потом заметил, что правое бедро, правая плечевая кость, левая сторона таза и левая лопатка – все непропорционально увеличено. Хартман исследовал фрагмент костной ткани – там тоже обнаружился рак.

Костный мозг, открывшийся на срезе в передней части позвоночного столба, был бледно-серым и напоминал колыхающееся желе, чему Хартман уже не удивился. Заглянув в рот девушки, Хартман и там нашел россыпь маленьких язвочек. Теперь ему было совершенно ясно, что это не следы плохо подогнанных зубных протезов.

«Этого просто не может быть», – произнесенная Белиндой фраза как нельзя лучше обрисовывала ситуацию, но она, увы, ничего не объясняла и, мягко говоря, была далека от научного медицинского заключения. Хартман с самого начала опасался, что ординатор выставит его дураком, но теперь стало ясно, что нынешний случай лежал за гранью и его, и ее познаний. Хартман сознавал, что оказался в совершенно идиотском положении, но ему хватило мудрости и жизненного опыта, чтобы попытаться определить более или менее разумную линию своего дальнейшего поведения.

В первую очередь необходимо было еще раз проанализировать все обнаруженные факты, обобщить их и только после этого приступать к выводам.

– Послушайте, – обратился он к Белинде, – давайте начнем сначала. Этой девушке было лет двадцать. Невозможно, чтобы в столь молодом возрасте у нее развился рак во всех его возможных видах и проявлениях одновременно. Меня не удивила б опухоль щитовидки или даже некоторые типы гинекологических злокачественных образований. Не удивился бы я лимфоме или лейкемии – в ее возрасте и такое может случиться, даже рак костей и всевозможные опухоли мягких тканей…

– И опухоли мозга, – вставила Белинда.

– И опухоли мозга, – согласился Хартман. – И микроскоп нам это подтвердит, все эти виды опухолей мы у нее найдем.

– Но не могут же они присутствовать все разом!

– В том-то и проблема. У нее не одна из раковых опухолей, и даже не две. У нее все! Я скажу даже больше: в ее теле наличествуют такие образования, которые не могли развиться менее чем за пятьдесят лет, например опухоль легких, колоректальная карцинома, в данном случае больше похожая на липосаркому.

Белинда нахмурила лоб, словно прилежная ученица.

– А вы не думаете, – неуверенно произнесла она, – что это просто одна из перечисленных вами опухолей, только разросшаяся по всему организму?

Хартман ответил не сразу. Такая мысль уже приходила ему в голову, и сейчас он принялся вновь обдумывать эту версию. Но хотя он и не был лучшим патологоанатомом Королевского колледжа, он все же не мог не понимать, сколь абсурдно такое заключение. Хартман указал Белинде на внутреннюю поверхность кишок, которую покрывал ковер из красных наростов, отдаленно напоминавших тропические морские анемоны.

– Посмотрите на эти адематозные полипы. Они предзлокачественные и говорят о том, что у нее была первичная толстокишечная карцинома. А теперь посмотрите на груди: и на той и на другой видны не только пролиферирующие опухоли, но и раковые образования in-situ,[1] и они готовы разрастаться.

– Это говорит о том, что грудные раковые опухоли – также первичные.

– Совершенно верно. А теперь селезенка. Думаю, скорее всего это карцинома, но вполне вероятно также, что это классическая лимфома. А как по-вашему?

Белинде пришлось согласиться с Хартманом.

– Есть еще с десяток признаков, говорящих о множественных первичных опухолях, – добавила она.

– Совершенно верно.

– Значит?..

Вот так, сразу.

Только чтобы не выглядеть в глазах ординатора дураком и ответить хоть что-то, он произнес:

– Значит, это должен быть наследственный синдром.

К его великому облегчению, Белинда не отвергла эту мысль с презрительным фырканьем, а отнеслась к ней серьезно:

– Конечно.

Однако облегчение, испытанное Хартманом, оказалось преждевременным, поскольку мгновенно последовал новый вопрос:

– Но какой?

И в самом деле, какой? Современной медицине известно множество наследственных синдромов, причиной которых обычно становится некая генная мутация, приводящая к тому, что родители и дети в раннем возрасте заболевают раком, причем нередко их смерти оказываются вызваны различными видами этого заболевания. Но сейчас, мысленно перебирая все известные ему синдромы, Хартман не мог вспомнить ни одного, который вызывал бы у одного индивида пятнадцать-двадцать опухолей одновременно.

– Не знаю, – поразмыслив, признался он.

– И вот что странно. – Белинда снова взяла инициативу в свои руки, переводя разговор в те области, в которых Хартман чувствовал себя полным профаном. – В больнице о ней ничего не было известно. Будь у нее рак, всего лишь одна опухоль, не говоря уж о таком их количестве, она непременно попала бы в поле зрения больничной системы.

– Возможно, она сама не хотела этого.

Белинда не могла поверить собственным глазам: только старики, со страху или просто от безразличия, прячут – порой скорее от самих себя, нежели от окружающих – опухоли под слоями одежды, но чтобы так поступали люди молодые, да еще сотрудники медицинской школы…

Хартман же вообще пребывал в полном замешательстве. Он понимал, что сейчас ему во всем этом не разобраться – нужно хорошенько подумать, полистать медицинскую литературу. До полудня оставался всего час, а ему предстояло еще одно вскрытие, к тому же необходимо было разобраться с бумагами и привести все дела в порядок до отъезда в Глазго. Поэтому Хартман решил, что настало время закругляться, и сказал:

– Какой бы диагноз мы сейчас ни поставили, самое правильное решение на данный момент – взять несколько проб для гистологии.

В этом была своя логика. Конечно, придется сообщать родственникам умершей, что образцы, взятые из ее тела, направлены на дополнительное исследование; конечно, все это будет сопровождаться неимоверным количеством бумаг; конечно, коронер будет крайне недоволен, – но зато в заключении, которое Хартману все-таки придется писать, он укажет не окончательный диагноз, а всего-навсего предполагаемую причину смерти.

Вошел Дэнни. Приближалось время ланча, и даже указ Чингисхана не смог бы заставить его хоть на минуту задержаться в прозекторской.

– Как, вы еще даже с этой не закончили?

Хартман вымученно улыбнулся:

– Уже заканчиваем, Дэнни, заканчиваем.

– Ну ладно, только смотрите не забудьте: вам еще нужно обработать этого петушка. – Дэнни указал на несчастного мотоциклиста, который терпеливо дожидался своей очереди за спиной Хартмана. – Мое время слишком дорого стоит, так что мне не хотелось бы торчать здесь до вечера.

Хартман понял скрытую в словах Дэнни угрозу. Он примиряюще улыбнулся своему подчиненному и проговорил:

– Не беспокойся, Дэнни. Скоро я закончу.

Когда Дэнни вновь удалился, Хартман занялся приготовлением образцов для гистологических исследований, срезая небольшие куски тканей с разложенных на столе органов. Вскоре все двадцать образцов, каждый толщиной около пяти миллиметров и размером двадцать на десять, уже находились в банке с формалином.

И снова встряла Белинда:

– А как насчет того, чтобы заморозить некоторые образцы? Да и генетический анализ не помешало бы сделать.

Хартман с трудом подавил в себе желание сказать ей в ответ какую-нибудь грубость. Снова она лезет со своими познаниями! Тем не менее замечание было справедливым, поэтому он лишь кивнул, на что Белинда тут же с готовностью ответила:

– Я это сделаю.

Хартман никак не мог решить, какую линию поведения ему выбрать: то ли следовало и дальше играть роль опытного наставника, то ли молча соглашаться со всеми замечаниями ординатора. Он выбрал последнее и спросил:

– Зачем?

– Вы, наверное, не знаете, что я занималась исследованиями в лаборатории профессора Боумен. Моя тема – клеточная биология опухолей надпочечников.

Ну да, одно из увлечений Патриции. Значит, она подключила к этой работе и Белинду. Впрочем, как и всех остальных ординаторов.

– Я могла бы самостоятельно сделать некоторые из этих анализов… – Белинда виновато замолчала. – Если можно…

На что Хартман ответил:

– Давайте сперва посмотрим, что покажет микроскоп, не возражаете?

Этот подчеркнуто вежливый ответ должен был продемонстрировать его явное недовольство. Взглянув на девушку, Хартман заметил, как в ее глазах мелькнуло разочарование, и примирительно сказал:

– В своих действиях мы должны двигаться последовательно, шаг за шагом, верно? Мы возьмем образцы, но, прежде чем приступать к сложным молекулярно-биологическим анализам, я хотел бы узнать, что обо всем этом думают генетики. Послушаем, что они скажут, о'кей?

Белинда кивнула и отправилась за емкостями для образцов. Через несколько минут она вернулась с целой кучей стерильных баночек. Следующие пятнадцать минут Хартман и Белинда провели, наклеивая на эти баночки этикетки и добирая остальные образцы. Покончив с этим, Хартман принялся складывать органы в серебряный таз.

– Мне теперь, вероятно, нужно идти, – сказала Белинда.

Тем временем Хартман занялся мотоциклистом. Первым делом он ощупал и поочередно согнул его конечности. В ответ на реплику Белинды он, не поднимая глаз, пробурчал вполголоса:

– Хорошо.

Стягивая на ходу халат, Белинда направилась к выходу. Оставшись в прозекторской один, Хартман начал понемногу обретать утраченное душевное равновесие. Взяв в руки планшет, к которому с двух сторон были прикреплены стандартные бланки с изображением человеческого тела, он принялся методично заносить в них пометки об обнаруженных внешних повреждениях. Едва он приступил к диссекции органов, как вернулась Белинда. Она неуверенно ступила на галерею для посетителей и заговорила с Хартманом сквозь экран:

– Ничего, если я приду посмотреть, когда вы будете изучать образцы под микроскопом?

Только этого не хватало! Опять он будет чувствовать себя кретином. Однако, ничем не выдав своего недовольства, Хартман ответил:

– Конечно. Через пару дней. Когда будет готов материал, я вам сообщу.

Не прошло и десяти минут, как одиночество Хартмана нарушили вернувшиеся с ланча Дэнни и Ленни. Братья в свойственных им специфических выражениях с удовольствием поведали, чего именно не хватает Белинде для полного счастья.


Итак, заниматься образцами было поручено Белинде. Покидая прозекторскую, она захватила с собой те, которые находились в формалине. Все, что от нее требовалось, – это передать их лаборантам, а уж те поместят образцы в кассеты для обработки, и сделанные с них через несколько дней слайды будут готовы для просмотра Хартманом к полудню понедельника. Свежие препараты Белинда отнесла в лабораторию молекулярной биологии и поместила в морозильную камеру.

Хартман настоял на том, чтобы отложить проведение анализов на некоторое время, из чего девушка сделала вывод, что ее начальник, видимо, попросту не представляет себе, сколько времени занимает этот процесс. Похоже, он не знает, что сперва ткани расщепляются энзимами, затем из них извлекаются нуклеидные кислоты, которые и используются для проведения анализов. Таким образом, одна только подготовка образцов занимает несколько дней, сам же анализ длится еще неделю.

Поэтому правильнее было начать подготовку прямо сейчас, не откладывая на потом. Поколебавшись, Белинда рассудила, что, приступив к делу немедленно, она не нарушит распоряжение начальника – ведь формально ее действия будут всего лишь подготовкой к анализу. Это просто сэкономит Хартману ценное время, когда понадобятся результаты гистологических анализов. В том, что эти результаты понадобятся, Белинда не сомневалась.

Приняв такое решение, она отказалась от немедленной заморозки образцов. В соответствии с инструкцией она разделила стерильным скальпелем на чашечках Петри каждый образец на две части и поместила в морозильную камеру по одной половинке: так всегда делается, чтобы в случае непредвиденных осложнений иметь материал для повторных анализов. Оставшиеся фрагменты тканей Белинда заключила в одноразовые пластиковые пробирки, наполненные раствором протеазы. Закрепив пробирки в штативе, Белинда поставила его на водяную баню, установив в ней температуру тела.


Вообще-то Хартман не испытывал особого интереса к неходжкинским лимфомам, но поездка на конференцию позволяла вырваться на выходные из дому, не говоря уже о перспективе провести их в роскошном отеле «Претендер» на южном берегу Лох-Ломонда, где все было оплачено, включая номер, ресторан и даже бар. Три дня относительной свободы: свободы от работы, от Аннетт, от Джейка и Джокасты, от чувства долга. Одним словом, Хартман собирался развлечься.

В Глазго он прилетел уже в пятницу днем, и прямо из аэропорта взял такси до отеля. Все шло именно так, как он рассчитывал: отель оказался осовремененным старинным замком, возведенным в сосновом бору на берегу живописного озера; внутри тренажерный зал, бассейн, сауна, а неподалеку – поле для гольфа с восемнадцатью лунками. Все вокруг вызывало ощущение роскоши и богатства, и, погрузившись в эту атмосферу, Хартман моментально расслабился. В сущности, подумал он, жизнь не такая уж плохая штука.

Номер, забронированный для Хартмана, оказался, к счастью, лишен стерильного комфорта, царящего в большинстве современных фешенебельных отелей. Первым делом Хартман принял душ, затем переоделся и не спеша направился в находившийся в холле буфет. Все шло так, как и бывает в подобных случаях: при регистрации он получил папку участника конференции, где лежали пластиковая карточка с его именем, список участников, сброшюрованные тексты тезисов докладов и ручка с блокнотом. В буфете, бегло просмотрев содержимое папки, Хартман подозвал одного из официантов, сновавших с подносами между столиками. Держа в руке бокал красного вина, он осмотрелся, изучая собравшихся. В буфете находилось человек тридцать из шестидесяти участников конференции, среди которых Хартман не увидел ни одного знакомого лица. Это не огорчило и не удивило его, так как он был новичком в данной области медицины. Подыскав удобное кресло в эркере, окно которого выходило на лес и белевшее за ним озеро, Хартман достал из папки программу и список делегатов. «Новые достижения в изучении неходжкинских лимфом». Состав докладчиков был впечатляющим, этого Хартман не мог не признать; тематика же конференции его не слишком интересовала. Сам он был приглашен как автор сообщения о злокачественных гематологических образованиях и, поскольку не мог похвастаться обстоятельным знанием проблемы, решил ограничиться лишь беглым обзором. На его согласие повлиял выбор места проведения конференции, не последнюю роль сыграли и образовательные мотивы. Но теперь Хартман вынужден был констатировать, что конференция проводится на самом высоком уровне.

Допив бокал, он поднялся за следующим, решив заодно совершить рейд вокруг шведского стола. Народу в буфете прибавлялось, и Хартман не удивился, в очередной раз не обнаружив ни одного знакомого лица. Наполнив тарелку закусками, он вернулся к своему креслу и внимательно вчитался в список участников, но не нашел там известных ему имен.

Хартман не был необщительным человеком, но эти выходные он решил всецело посвятить самому себе. На ближайшие два дня было запланировано несколько докладов, которые он уже отметил как чересчур скучные, и в эти часы он планировал воспользоваться всеми удобствами, предлагаемыми отелем. В этот уикенд единственным его желанием было остаться незамеченным.

Шведский стол состоял из стандартного набора сандвичей, сосисок в тесте, жареного куриного филе и чего-то желеобразного – в общей сложности восемнадцать блюд. Хартман без особого энтузиазма поковырялся в тарелке и засунул документы обратно в папку. К выходу из буфета пришлось пробираться, то и дело обходя кого-то, огибая выставленные вбок локти, рискуя быть невзначай задетым чьей-то рукой. Все как и на десяти тысячах подобных конференций.

В дальнем конце холла Хартман разглядел несколько двойных дверей, которые, как он догадался, вели в главный зал заседаний. По обе стороны от дверей разместились торговые точки – еще один непременный атрибут таких мероприятий. Здесь торговали литературой, по большей части имевшей отношение к предмету конференции: выложенные на прилавок книги, брошюры и каталоги были посвящены новым методам лечения лимфомы. За прилавками стояли представители оргкомитета – люди, на долю которых, по мнению Хартмана, выпала самая трудная работа: продажа медицинской литературы докторам. Как правило, его общение с этими несчастными продолжалось до тех пор, пока Хартман не признавался, что он по профессии патологоанатом, после чего зазывающий огонек в глазах продавцов мгновенно угасал. Никому в мире еще не удавалось всучить лекарство патологоанатому.

И здесь все было как всегда. Хартман лениво полистал проспекты, то и дело вступая в разговор с продавцами, однако их общительность очень быстро сходила на нет – его собеседникам становилось ясно, что он не их клиент и от него бесполезно ждать заказа хотя бы на один из предлагаемых ими химиотерапевтических препаратов. Продавцы снисходили до него, позволяя прихватить дешевую ручку или блок бумаги для заметок; более ценные сувениры – настольные лампы, лазерные указки и элегантные настенные часы – оставались под столом. Он повернулся и, выйдя из холла, прошел в бар пропустить стаканчик виски, а затем отправился спать.


Принимая во внимание, что это все-таки был отель, Хартман провел ночь весьма сносно. Постель оказалась удобной, а белье – свежим. Утром, стоя под душем, он улыбался, размышляя о том, что ему доводилось останавливаться в заведениях много хуже этого.

С аппетитом проглотив обильный шотландский завтрак, Хартман пролистал утреннюю газету и, сунув ее в папку, спустился в зал заседаний, где занял одно из плюшевых кресел в заднем ряду. К счастью, кресла были удобными, и Хартман не преминул отметить это про себя, ибо в его ягодицах еще отзывалась боль, вызванная многочасовым сидением в пластиковых креслах во время длинных и скучных лекций. Выгодно отличало этот зал и наличие в нем большого проекционного экрана. До открытия конференции оставалось еще минут десять.

День прошел без каких-либо заметных событий. Хартман мужественно прослушал все доклады, какими бы скучными или непонятными они ему ни казались, тем самым хотя отчасти оправдав свое присутствие на конференции. Потом опять был шведский стол, но Хартман на большее и не рассчитывал; по крайней мере, кофе оказался неплох. К концу дневного перерыва Хартман решил, что на сегодня ему уже достаточно информации и он может позволить себе пропустить два последних доклада. С этими мыслями он направился к барной стойке. Заказав двойную порцию джина с тоником, он уютно устроился на одном из больших зеленых диванов, разбросанных по периметру холла. Сделав два больших глотка, Хартман прикрыл глаза и расслабился, ощутив себя в полной гармонии с этим миром.

– Можно к вам присоединиться?

Незнакомый голос заставил его вздрогнуть. Хартман открыл глаза и увидел перед собой привлекательную молодую женщину. Наверное, он задремал, потому что, обведя глазами холл, увидел, что людей вокруг стало значительно больше: кто-то из участников конференции выходил из бара, а кто-то просто неторопливо прохаживался по залу. Хартман улыбнулся незнакомке и проговорил:

– Конечно, конечно.

Она устроилась напротив него, и Хартману на миг показалось, что он где-то ее уже видел, но где именно, он не мог вспомнить. Хартман невольно засмотрелся на свою новую соседку: длинные черные волосы, синие глаза, полные губы. На вид ей было лет тридцать, но тем не менее фигура у нее была практически идеальной.

Хартману, как, вероятно, и любому мужчине на его месте, польстило, что столь очаровательная женщина выбрала место рядом с ним. Тем временем она достала из сумочки золотую зажигалку и пачку сигарет.

– Не возражаете, если я закурю?

Хартман закивал, отметив про себя эссекский выговор своей соседки.

– Угощайтесь, – предложила она, указывая на сигареты и зажигалку, которые положила на середину столика.

– Спасибо, я не курю.

Женщина между тем вдыхала табачный дым с таким наслаждением, с каким обычно вбирают в легкие чистый воздух. Она еще раз глубоко затянулась, откинулась на спинку дивана и, сложив губы в трубочку, выпустила в потолок прямую струю дыма.

– На такой работе, как моя, вы бы тоже закурили, – заметила она.

– Трудный день?

Она засмеялась:

– Они все трудные.

Взглянув на свой почти опустевший стакан, Хартман спохватился, что ничего не предложил очаровательной собеседнице. На его вопрос та, улыбнувшись, ответила:

– Баккарди с колой, пожалуйста.

Уже у стойки бара Хартман наконец вспомнил, где он видел эту женщину. Вчера он встретил ее за одним из прилавков у входа в конференц-зал. Тогда ей помогал высокий мускулистый блондин, показавшийся Хартману слишком угрюмым для такой работы. Протягивая ей бокал с баккарди, Хартман сказал:

– Вы, если я не ошибаюсь, представитель организаторов, верно?

Женщина уже докурила сигарету и потянулась за следующей. Приняв бокал, она кивком поблагодарила Хартмана и, отхлебнув, оставила на краю бокала красный след помады.

– Так оно и есть. «Уискотт-Олдрич». Самая гадостная компания в мире.

– Уж прямо-таки самая гадостная?

Женщина улыбнулась, и Хартман отметил про себя, что улыбка у нее чертовски приятная. Допив содержимое бокала одним глотком, она продолжила:

– Самая что ни на есть. Кто хочет быть представителем? Вы хотели бы?

Хартману пришлось признать, что подобная мысль не приходила ему в голову. Но не хочет ли она еще баккарди? Женщина попыталась было возразить, что теперь ее очередь, но Хартман уже встал и направился в сторону бара. Когда он вернулся, его собеседница уже скинула жакет, и сквозь тонкую ткань блузки можно было разглядеть ее упругое тело.

Протянув Хартману худую кисть с длинными тонкими пальцами без каких-либо следов маникюра, она произнесла:

– Я Клэр Вернер.

На что Хартман так же односложно ответил:

– Марк Хартман.

Он не раз потом вспоминал, насколько простым и естественным оказалось их знакомство.

Ей хотелось говорить, а ему доставляло удовольствие ее слушать. Холл постепенно заполнялся людьми, становилось все более шумно, но Хартману казалось, что они одни, и не в многолюдном отеле, а на острове, отделенном от остального человечества тысячами километров воды. Клэр рассказала ему, какой у нее длинный рабочий день, как мало ей платят и как устала она от бесконечных гостиниц. За восемь лет она сменила шесть компаний и решила, что заниматься торговлей у нее больше нет сил, но в какой другой области она могла бы работать, Клэр не представляла.

Хартман сочувственно кивал ей, время от времени задавая какие-то ничего не значившие вопросы. Спустя некоторое время он заметил, что баккарди начинает понемногу оказывать на его собеседницу свое действие и она все больше наклоняется к нему. Сам он тоже постепенно пьянел, но это его совершенно не беспокоило. Где-то в глубине сознания Хартмана шевельнулась было мысль, к чему все это могло бы привести, – шевельнулась и тут же угасла.

Итак, она не замужем, у нее есть друг по имени Джерри, которого она не видела уже пять недель. Джерри – менеджер по продажам в компании, занимающейся компьютерными программами, и большую часть года проводит в разъездах по Европе. Что же до личной жизни Хартмана, то Клэр ею не интересовалась, а сам он не рассказывал.

Он спросил Клэр о человеке, с которым видел ее вчера, – этом уверенном в себе блондине, на что она, рассмеявшись, ответила:

– Алан? Алана девушки не интересуют. Он же голубой до мозга костей! Вы имели бы у него куда больший успех, чем я, сколько я ни старайся.

После этих слов они рассмеялись уже вдвоем.

Оставался час до полуночи, они поглотили уже изрядное количество алкоголя, когда Клэр совершенно неожиданно произнесла:

– Пойдем в постель?

Хартман посмотрел на свою спутницу так, словно не мог поверить услышанному. Неужели его смутные тайные и, как ему казалось до сего дня, несбыточные желания вдруг становятся реальностью? Во второй и в последний раз за этот вечер в нем шевельнулось чувство вины, но вскоре от него не осталось и следа: все существо Хартмана пребывало теперь во власти вожделения.


Едва Хартман закрыл за Клэр дверь своего номера, как его охватила паника, – он не представлял, как ему вести себя дальше. Однако беспокойство его оказалось напрасным: не успел он повернуть в замке ключ, как ее руки обвились вокруг его шеи, а ее губы прижались к его губам. Поцелуй еще продолжался, а рука Клэр уже заскользила вдоль разгоряченного тела Хартмана вниз, к промежности, и, достигнув ее, принялась потирать ребром ладони напряженную плоть.

Хартман не успел насладиться действиями Клэр, как она отстранилась от него.

– Давай, – прошептала она и, взяв мужчину за руку, повлекла его к кровати.

Она срывала с себя одежду так торопливо, что, пока Хартман еще только расстегивал дрожавшими от нетерпения руками рубашку, на ней уже ничего не осталось. Когда Хартман увидел Клэр обнаженной, у него перехватило дыхание. Она была великолепна. О такой женщине он мог лишь мечтать – столь совершенное тело он тысячи раз видел в самых сокровенных своих снах. Небольшая, правильной формы упругая грудь, тонкая талия, переходящая в округлые бедра, длинные стройные ноги, а между ними нечто такое, от чего у него голова пошла кругом, – гладко выбритая промежность. Призывно облизывая кончиком языка ярко-алые губы, эта женщина пожирала его сияющими глазами и с нетерпением ожидала, пока он наконец освободится от одежды.

Он сорвал с себя рубашку и принялся стаскивать туфли, но не удержался, потерял равновесие и сел на кровать. Она подошла к нему и встала перед ним на колени. Хартман готов был кончить от одного ее вида. Закрыв глаза, он вдыхал запах этой женщины, пока она помогала ему снимать туфли и носки. Потом они какое-то время стояли, взявшись за руки, словно исполняя магический ритуальный танец. Вела она, Хартману оставалось лишь покорно следовать за женщиной, в то время как она снимала с него брюки и нижнее белье. И вот они упали на кровать, она оказалась сверху, и перед глазами Хартмана все поплыло: лицо Клэр, ее груди, увенчанные темно-коричневыми заострившимися сосками, – все закружилось в каком-то безумном хороводе. Покрывая поцелуями лицо, шею и грудь Хартмана, Клэр одной рукой обхватила его член и принялась нежно его поглаживать. Хартман положил руку сначала на одну ее грудь, потом на другую. Ее соски были большими, твердыми и упругими. Он взял один из них в рот, а другой принялся ласкать кончиками пальцев. Клэр застонала от наслаждения.

И все это время откуда-то из глубины сознания тихий голос шептал ему: «Этого не может быть».

Взяв его руку в свою, она потянула ее к гладкой и влажной ложбине между своих ног. В ответ он страстно простонал и вновь прильнул губами к ее соску. Она раздвинула ноги, и его пальцы проникли внутрь ее горячего тела.

– Поцелуй меня, – задыхаясь от страсти, прошептала она.

Он оторвался от груди и принялся губами искать ее лицо.

– Нет, – отстранилась Клэр и толкнула его голову вниз.

Он сделал, как она хотела, его язык заскользил по ее животу, приближаясь к главному источнику наслаждения. У нее вкус корицы, подумалось ему. Выскользнув из-под Клэр, Хартман оказался сверху и вновь погрузил язык в горячее и влажное пространство между ее ног. Чтобы доставить ей еще большее наслаждение, он принялся крутить головой, лаская ее клитор, а она взяла в рот его член.


Он проснулся мгновенно, сна как не бывало. Его тут же охватило чувство вины – так сильно, как никогда в жизни. В голове мелькали и кружились образы минувшей ночи – сумбурные, но еще живые, они давили на него всей своей тяжестью. Воспоминания о былых изменах и женщинах, образы которых, окрашенные не забытыми еще страстями и наслаждениями, даже сейчас заставляли его возбуждаться, теперь лишь усиливали его раскаяние.

Как он мог так поступить? Он предал Аннетт, предал детей, поставил под угрозу свою благополучную жизнь. Боже, если только она узнает…

Он был один. Клэр, видимо, совсем недавно ушла; он помнил, что они занимались любовью почти до рассвета. Клэр оказалась весьма изощренной любовницей и позволяла своему партнеру делать то, о чем он прежде не позволял себе даже мечтать.

После столь бурной ночи постель пребывала в страшном беспорядке: простыни измяты и скомканы, стеганое пуховое одеяло на полу, такое же измятое и перевернутое. Измятое их переплетенными телами. Эта мысль стучала Хартману в виски, словно заноза, буравя его сознание. Он перевернулся на спину и постарался подавить охватившую его панику. Нет оснований терять голову, принялся убеждать он себя, это произошло, и он получил от этого удовольствие. Сейчас важно сделать так, чтобы не осталось никаких последствий этой ночи. Он вдалеке от дома, и вскоре вчерашнее приключение станет прошлым, одним из многочисленных приключений, о котором спустя некоторое время он будет вспоминать не без удовольствия.

Наконец Хартман собрался с силами, чтобы встать и приготовиться к предстоящему дню. На часах было почти девять, значит, на первый доклад он уже опоздал и торопиться нет смысла. Душ, бритье, хороший завтрак. Он незаметно протиснется в задний ряд и проведет остаток дня впитывая академические знания, так, словно ничего не случилось, а потом вернется домой к жене и детишкам.

Да, именно так все и будет.

Спускаясь в холл, он вдруг вспомнил Клэр, но на этот раз не как женщину, с которой провел страстную ночь, а как человека, с которым ему предстоит провести большую часть дня в одних стенах. Как она будет смотреть на него сегодня? Что скажет? Будет ли ей стыдно за прошедшую ночь? Возможно, да…

Прихватив у портье утреннюю газету, он прошел в ресторан. Поскольку было воскресенье, большинство столиков, несмотря на относительно позднее время, были заняты. Оглядевшись, Хартман с облегчением увидел, что Клэр нет ни за одним из них, – очевидно, она работала. Он выбрал свободный столик в углу, сел спиной к залу и, заказав кашу и кофе, раскрыл газету.

Вскоре к нему подсел мужчина.

Алан. На бейдже, прикрепленном к лацкану пиджака Алана, Хартман прочитал его фамилию: Розенталь.

– Вы позволите?

Не дождавшись ответа, Алан Розенталь с тарелкой инжира и стаканом яблочного сока расположился за его столиком. Незваный гость занялся едой, Хартману же ничего не оставалось, кроме как украдкой бросать на него обеспокоенные взгляды и пытаться понять, что может значить это бесцеремонное появление. Почему он выбрал именно его столик и почему именно сейчас? Они не обменялись ни словом до этого момента.

Тем не менее сосед выглядел совершенно спокойным и лицо его ровным счетом ничего не выражало. Он жевал свой инжир и время от времени посматривал через плечо Хартмана на других посетителей ресторана. Глаза у него были невероятно блеклыми, отчего веки резко выделялись на широком лице. Мужчиной Розенталь был достаточно высоким, а под его дорогим пиджаком угадывались мощные мускулы, так что вид его не оставлял сомнений, что он сможет постоять за себя и спокойно справится с Хартманом, если тому вздумается наступить ему на ногу. Клэр говорила, что Алан гомосексуалист, но сейчас это не имело для Хартмана никакого значения. На гомосексуалиста Алан был совершенно не похож, но ведь голубой не обязательно должен жеманничать и одеваться в розовое и желтое. Возможно (тут Хартман не мог решить, тревожиться ему или радоваться), Алан просто заигрывал с ним.

Наконец Розенталь решил нарушить воцарившееся за столиком молчание.

– Завтрак всегда следует начинать с фруктов, – произнес он и продолжил есть как ни в чем не бывало. Его тон не внушал ни малейших опасений.

Охватившее было Хартмана беспокойство стало понемногу рассеиваться. Подошел официант, и Розенталь заказал чай и яичницу с беконом. Затем, когда его тарелка с инжиром опустела, он откинулся на спинку стула и впервые за все это время посмотрел Хартману прямо в глаза. Поначалу Хартман решил, что это просто мимолетный, ничего не значащий взгляд, вроде тех, что случайно выхватываешь из толпы на вокзале, но прошло уже несколько секунд, а Розенталь все не отводил глаз. Это продолжалось до тех пор, пока, ощутив нараставший прилив беспокойства, замешательства и страха, Хартман не начал судорожно подбирать слова, стремясь наконец выяснить, что происходит. Но не он, а Розенталь первым нашел что сказать.

– Клэр восхитительная девушка, вы согласны?

Хартман понял. По крайней мере, исчезла неопределенность. Розенталь в курсе того, что произошло между ним и Клэр, и не в восторге от этого… Хотя нельзя сказать, что голос у него такой уж рассерженный. Правильнее было бы выразиться так: в голосе Алана Розенталя сквозило восхищение.

Пока Хартман собирался с мыслями, Розенталь продолжил:

– Я сам несколько раз ее трахал, и я бы сказал, Клэр – это лучшее, что можно купить за деньги.

Хартман уже открыл было рот, чтобы высказать незваному гостю все, что он о нем думает, но осекся, как только до него дошел смысл сказанного Розенталем.

– Конечно, – продолжал тем временем спокойный и добродушный голос, – она не из дешевых. Но эта девочка стоит своих денег.

Проститутка? Он говорит, что она проститутка?

Хартман недолго пребывал в замешательстве: он быстро осознал, во что вляпался, и от осознания этого впору было тронуться умом. Хорошенькая месть за то, что Клэр нашла его привлекательным. Он получил свою порцию удовольствия, которое, увы, оказалось эфемерным и мимолетным. Хартман готов был наконец вступить в разговор, но Розенталь, все так же мило улыбаясь, полез во внутренний карман и вытащил фотографию. Взглянув на нее, он еще шире растянул в улыбке сухие губы и положил снимок на стол перед Хартманом. На этом снимке с удивительной четкостью были изображены Клэр, стоявшая, опершись руками о стену, и Хартман, который наваливался на нее сзади, вставляя в нее член. Взглянув на фото, потом на Розенталя, Хартман почувствовал, как глаза его выкатываются из орбит, а рот непроизвольно открывается.

Недоумевающий (если это слово уместно в подобной ситуации) взгляд Хартмана наткнулся на спокойную улыбку Алана.

– Не часто встретишь девушку, которая не только не против анального секса, но, напротив, обожает его. Вы со мной согласны?

Розенталь держал в руке целую пачку фотографий и теперь раскладывал их перед Хартманом, который испуганно взирал на них, будучи не в состоянии произнести ни звука. Хартман во рту Клэр. Хартман во влагалище Клэр. Хартман в…

На всех фотографиях был, несомненно, изображен мистер Хартман, а с ним – явно не миссис Хартман. Затем, словно в доказательство, что все это не фотомонтаж, не фокус, не ловкость рук и не мошенничество (Хартман, впрочем, был не в том состоянии, чтобы оценить столь тонкий юмор), Розенталь достал из газетного свертка видеокассету.

Все, на что был способен Хартман, – это безмолвно переводить взгляд с кассеты на снимки, потом на Розенталя и снова на кассету, которая, как пресс-папье, лежала поверх увесистой пачки фотографий. Официант принес завтрак. Хартману пришлось торопливо спрятать фотографии, чтобы тот не успел их заметить. Когда они с Розенталем вновь остались наедине, Хартман с немым вопросом уставился на своего собеседника. Тот в качестве ответа бросил:

– Возьмите на память. У меня их полно. – И на его губах снова заиграла улыбка.

– Что вам нужно? – медленно прохрипел Хартман, судорожно, до хруста в пальцах, сжимая «памятный подарок» и лихорадочно соображая, что же с ним делать.

Розенталь как ни в чем не бывало уминал яичницу с беконом.

– Мне? – Можно было подумать, что этот вопрос удивил Розенталя. Потом, словно приняв решение, он ответил: – Как насчет двадцати пяти тысяч?

От отчаяния Хартмана чуть не хватил удар. Он был совершенно уничтожен, раздавлен, и охватившие его чувства вылились в истерический припадок.

– Двадцать пять тысяч? – выдавил он, будто ослышался. – Двадцать пять тысяч? Да у меня нет даже двадцати пяти сотен! Вы подловили не того человека, если вам нужно это!

Розенталь укоризненно покачал головой. Он отложил нож и изящным движением вытер рот клетчатой салфеткой.

– Вы не поняли. Я даю вам двадцать пять тысяч. – Характерным жестом поведя в воздухе рукой с ножом, он подчеркнул местоимения.

Казалось, Хартмана уже ничем невозможно было удивить. За последние двенадцать часов его мир был перевернут, сорван с якоря и отпущен на волю волн, и теперь этот мир несло в моря, о существовании которых он накануне даже не подозревал.

– Что?..

Розенталь отвлекся от своей тарелки:

– Этого недостаточно? Возможно, мы могли бы увеличить сумму до тридцати тысяч…

– Но я не понимаю, – промямлил Хартман. – Почему вы предлагаете мне деньги?

Розенталь кивнул, явно довольный произведенным эффектом:

– Потому что мы хотим, чтобы вы для нас кое-что сделали.

Очевидно, что-то незаконное, и, когда Хартман подумал об этом вслух, Розенталь снова провел ножом по воздуху.

– Скажем так: неэтичное.

Тут Хартман, как будто у него оставался выбор, впервые за эти два дня решил продемонстрировать свои высокие моральные устои:

– Но я не могу.

Розенталь тем временем уже разделался со своей яичницей; завтрак Хартмана лежал на тарелке нетронутым.

Этот неожиданно смелый ответ удивил Розенталя так, словно его укусил плюшевый мишка.

– Нет, говорите? Тогда давайте посмотрим… – Он сдвинул брови, будто напрягая память. – Долги букмекеру – шестнадцать тысяч; счета по кредитной карточке – семь тысяч; выплаты за машину – пятьсот шесть фунтов в месяц. – Он подождал, вопросительно глядя на Хартмана, которому оставалось лишь удивляться осведомленности своего собеседника. Выдержав паузу, Розенталь продолжил: – Но теперь ко всем этим проблемам прибавилась еще одна. – После этих слов он перевел взгляд с патологоанатома на видеокассету и фотографии, которые тот продолжал судорожно сжимать в руке. Снова подняв глаза на Хартмана, Розенталь добавил: – Господин судья Браун-Секар, ваша жена, ваша мать…

При мысли об этом Хартман побледнел, его лицо сперва похолодело, а затем и вовсе онемело.

Розенталь продолжал:

– Как вы понимаете, это не единственный экземпляр. Пленку слегка подредактировали, но все ваше представление там как наяву.

Хартман понял: он сделает все, что от него потребуют. Впрочем, он понимал это с самого начала разговора. Эти люди просто не оставляли ему выбора. Он вновь почувствовал себя униженным и раздавленным, в нем поднялась дикая злоба, вызванная сознанием того, как ловко его обвели вокруг пальца, ввергнув в совершенно идиотское положение.

– Где гарантии того, что все фотографии и негативы будут уничтожены, прими я ваши условия?

Лицо Розенталя приняло выражение крайней усталости от всего этого:

– Вы сильно переоцениваете значение своей личности, если думаете, что мы стремимся доставить вам неприятности, доктор Хартман. Нам требуется лишь сотрудничество в одном деле, и только. Ничего другого нам не нужно.

Хартман не сразу подобрал слова для ответа, но в конце концов все-таки выдавил:

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

Часть третья

Едва Айзенменгер вернулся с продолжительной прогулки, прошлое наконец настигло его. Погода стояла скверная, и хотя небо было относительно чистым, сырость буквально висела в воздухе. Несмотря на прохладу, солнечные лучи действовали на Айзенменгера согревающе – весенний оптимизм брал верх над всепоглощающей депрессией зимы. Ноги и спина ныли, он ужасно вспотел, но все равно наслаждался плодами своего труда. Он сидел на скамейке, «поставленной в память Розмари Эггер, прихожанки этой церкви и вдовы, умершей в 1998 году в возрасте 93 лет, ее дочерью Мэвис», и любовался открывавшимся перед ним видом. Скамейка была установлена в центре аккуратной треугольной лужайки перед холмом («бугром», как его называли здесь); за холмом простиралось вспаханное поле, вязкое и сплошь покрытое лужами после недавнего проливного дождя; справа от лужайки зеленела пробивавшимися листочками небольшая роща, за которой пряталось здание школы, где Айзенменгер и жил; слева среди полей и лесов вилась дорога на Каслберроу-хаус.

Прекрасная картина, ничуть не затронутая современной цивилизацией. Здешний покой нарушали разве что отдаленный шум проносившихся по шоссе автомобилей и гул самолетов Королевских военно-воздушных сил, время от времени пролетавших высоко в небе.

Так почему же у него не получается слиться с этим весенним пейзажем? Почему он способен только понимать умом, но не чувствовать, что природа вокруг него прекрасна?

Айзенменгер прожил в этом крохотном доме с двумя спальнями, темными окнами и мокрыми пятнами на сырой штукатурке всего два месяца и знал, что полностью слиться с окружающей его спокойной деревенской жизнью он не сможет. Он знал также, что за свою долгую жизнь так и не разучился чувствовать и ценить красоту подобных картин, – он помнил, как много лет назад любовался такими же прелестными уголками английской природы. Он помнил эти уголки, помнил их красоту. Помнил, но не проникался ею.

Машину он услышал прежде, чем увидел. Потянуло ветерком, дикие желтые нарциссы пригнулись к земле, и на Айзенменгера пахнуло запахом чесночной травы. Сидя на скамейке, он уже начинал замерзать. Состояние праздности пока что было для него новым и непривычным. В былые времена он труднее всего переносил необходимость сидеть на месте. «Делай что-нибудь, – требовал от него разум. – Делай что-нибудь, не то снова провалишься в прошлое». И он проваливался в прошлое – бесчисленное количество раз. В прошлое к Мари, потом еще дальше, к Тамсин. Слишком многое случилось с теми людьми, которых он знал в прежней жизни. И понять до конца причины этих событий Айзенменгер не мог – воспоминания еще жили в нем, и эмоции, переполнявшие душу, мешали трезво и спокойно проанализировать все, что мучило его последние годы.

Он улыбнулся одними уголками губ. Эмоции, эмоции, эмоции… Главной из них было чувство вины. За последние два года Айзенменгер научился жить с этим чувством, он узнал, что человеческий разум умеет подавлять его. Он многое узнал о возможностях своего разума, пытаясь контролировать его, заставить вновь работать четко и ясно. Да, он переосмыслил и понял многое – многое, но не все.

Появившийся автомобиль медленно припарковался у школьного домика. Это было такси. Отсюда, с лужайки, Айзенменгер видел только очертания фигуры пассажира на заднем сиденье, рассматривавшего дом, но он с первого взгляда узнал эту женщину. Да, это была она, – и воспоминания вновь нахлынули на него.

Елена.

Ему захотелось встать и пойти ей навстречу, но желание это оказалось не настолько сильным, чтобы Айзенменгер не смог его подавить. Слабый порыв ветра донес с поля едкий запах навоза – обыкновенный деревенский весенний запах, – и Айзенменгер вдруг подумал; что ничего в этом мире, в сущности, не меняется, все идет своим путем. Тарахтенье трактора усилилось, но за два года Айзенменгер привык к этому звуку, ставшему для него неотъемлемой особенностью этих мест, и уже перестал замечать его. Он попробовал так же не заметить появления Елены; хотя он и понимал, что рано или поздно ему придется с ней заговорить, он не видел причины торопить их встречу.

У доктора вдруг зачесались ладони, как это нередко с ним случалось, но он постарался не обращать на это внимания. Он вспомнил, как его мать говорила, что если чешутся ладони, то это к деньгам. Воспоминание о матери было глубоким и чистым, а потому приятным.

Елена вышла из такси и принялась разглядывать увитый плющом обветшалый школьный домик. Даже издалека Айзенменгер разглядел недоумение на ее лице – она искренне не понимала, как он может жить в такой развалине. Конечно, консультант-патологоанатом, один из ведущих представителей своей профессии, мог бы выбрать себе и более достойное жилище.

Такси все не уезжало, вероятно, Елена попросила водителя подождать.

Улыбка вновь тронула уголки губ доктора, но на этот раз это была действительно улыбка, а не просто механическое сокращение лицевых мышц.

Зачем она приехала?

Это был вопрос, вопрос непростой, и ответ на него таил в себе скрытую опасность. Последний раз он виделся с Еленой девять месяцев назад, когда еще лежал в больнице с ожогами; другое дело, что куда больше страданий ему доставляли раны душевные. Та встреча была неловкой – впрочем, такими были все их встречи начиная с самой первой. Разговор не клеился; в сущности, и говорить-то им было не о чем, а потому и он, и Елена, пытаясь заполнить пустоту, говорили много, постоянно перескакивали с одного на другое, но ощущение неловкости все равно не исчезало. Что такого особенного было в этой женщине, что возбуждало в Айзенменгере столь острое желание, будило столь неодолимую тягу? Он знал, что и Елена достаточно настрадалась в этой жизни: сперва трагически погибли ее родители, потом в их смерти обвинили ее брата, который впоследствии тоже погиб. Доктор знал, что все эти события заставили ее отгородиться от мира и возвести вокруг себя высокую стену, проникнуть за которую она не позволяла никому. Но ни тогда, ни сейчас Айзенменгер не думал об этом. В списке тех, с кем жизнь обошлась сурово, он занимал позицию на несколько строчек выше, чем она.

Размышляя об этом, доктор наблюдал, как Елена дважды позвонила в дверь и, не дождавшись ответа, отступила на несколько шагов, чтобы заглянуть в крошечные оконца второго этажа. Не увидев в них признаков жизни, Елена развернулась и, уже возвращаясь к машине, встретилась взглядом с Айзенменгером, который продолжал все так же сидеть на скамейке. Расплатившись с водителем, она отпустила такси и ступила на извилистую тропинку, которая вела к лужайке.

Она неплохо выглядит, мысленно отметил он. И вдруг Айзенменгер почувствовал, как сильно скучал по ней все эти месяцы и как дорога ему эта женщина. За время, что они не виделись, Елена сделала еще более короткую стрижку и, как заметил Айзенменгер, похудела, хотя и не так сильно, как он.

– Вот ты где! – окликнула она доктора, когда между ними оставалось не более пяти метров. – А я уж боялась, что не найду тебя.

Доктор приветливо улыбнулся и, не вставая со своего места, ответил:

– Появись ты на пять минут раньше, так и произошло бы.

Елена села на скамейку рядом с ним, и колени их едва не соприкоснулись, когда она неожиданно повернулась в его сторону. Было в ее облике что-то тревожное, и эта тревога не укрылась от глаз Айзенменгера. Что-то ей нужно, решил он, но постарался отогнать от себя эту мысль. Ну и что с того?

Однако тревога Елены передалась и Айзенменгеру, а вместе с тревогой к нему вернулись печальные воспоминания.

– Неплохо выглядишь, – произнесла Елена, чтобы чем-то заполнить возникшую паузу.

Оба понимали, что это неправда: после больницы Айзенменгер потерял почти тридцать килограммов веса и боялся, что даже лучи весеннего солнца не смогут скрыть бледность его лица. Но твердость, прозвучавшая в голосе Елены, все же произвела на него впечатление. Так убедительно врать умеют, наверное, только юристы, подумал он.

– И ты, Елена, тоже, – ответил он. Слова доктора были чистой правдой, и Айзенменгеру вдруг очень захотелось, чтобы Елена поняла, что его ответ – не просто дань вежливости.

– Как себя чувствуешь?

Что она хочет от него услышать? Правду? Ему вдруг пришло в голову, что на этот вопрос отвечают честно только врачу, поэтому сейчас Айзенменгер лишь неопределенно пожал плечами. Наверное, этого было достаточно.

– Я никак не могла тебя разыскать. Угораздило же тебя забраться в такую глушь!

С полей снова повеяло навозом, и Елена наморщила нос. Айзенменгер продолжал исподволь наблюдать за ней. Живя здесь, он успел познакомиться с местным фермером – большим тучным мужчиной, которому для полного счастья постоянно не хватало денег, так, как их вечно недостает богатым. Узнал он и о других, далеко не идиллических сторонах деревенской жизни. Но у Елены представления о ней были самые розовые, и их не смогли разрушить даже два раздавленных кролика, встреченные ею по дороге от школьного домика к лужайке. Сидя на скамейке, Елена и Айзенменгер не могли не видеть, как в воздухе над ними с криком носятся вороны.

Прервав затянувшуюся паузу, Елена зачем-то сказала:

– Тогда я не стала тебе говорить, но я ходила на похороны.

Не так уж много чего пришлось хоронить.

– Да?.. А я не пошел.

Он знал, что своим нежеланием поддерживать разговор ставит Елену в неловкое положение, но и она порой поступала с ним точно так же. Тем не менее Елена настойчиво продолжала пробиваться через воздвигнутую им неприступную стену холодного безразличия:

– Тебя никто не осуждает.

Чего ради она старается? Любит?

Айзенменгер так не думал. Он устало произнес:

– Меня никогда не волновало, что думают обо мне другие.

– Нет, но… – Она запнулась. – Знаешь…

Он знал. Самоубийство Мари, ее страшное театральное самоубийство, неизбежно вызывало вопросы о том, какую роль в смерти жены сыграл он. Как последовавшее за ее гибелью полицейское расследование, так и сам поступок Мари автоматически заставляли думать о его виновности. Несмотря на то что супруга Айзенменгера накануне трагедии явно была не в себе, его – а потому, наверное, и всех знавших доктора людей – не покидал один-единственный вопрос: как могло случиться, что Мари до такой степени утратила душевное равновесие? Как ее муж допустил это? Отсутствие ответа на этот вопрос продолжало тяготить Айзенменгера, хотя со смерти Мари прошел уже не один месяц. Ответ она унесла с собой, и теперь Айзенменгеру оставалось только гадать, насколько велика его вина. И не было ничего удивительного в том, что этим вопросом периодически задавались бывшие друзья и знакомые Мари.

– Как твои руки?

Голос Елены вернул Айзенменгера к действительности, и по крайней мере за это он был ей признателен. Он снова пожал плечами:

– Не так уж плохо. Заживают.

Переломов не было, и уже за одно это он испытывал такую благодарность Богу, что порой не мог сдержать слез. И хотя чувствительность ладоней начала понемногу возвращаться, пальцы еще слушались плохо, и случалось, Айзенменгер ронял предметы, которые брал в руки, если не фиксировал на них внимания. Тем не менее дело шло к полному выздоровлению, и с каждым днем руки доктора обретали все большую ловкость.

Прежде чем задать следующий вопрос, Елена слегка замешкалась:

– А как… насчет работы?

Теперь он понял, зачем она приехала.

– Нет, Елена, – твердо проговорил он. – С работой покончено.

Тогда, чтобы сменить тему, Елена предложила зайти в местный паб и пропустить по стаканчику, но и тут ее ждало разочарование: деревня, где коротал свои дни Айзенменгер, была вовсе не такой образцовой, как в телевизионных шоу, – ни центральной площади, ни паба, за стойкой которого торчал бы добродушный хозяин с беззубым ртом и толстым брюхом.

– До ближайшего паба километров десять, – сообщил доктор Елене.

Им не оставалось ничего иного, как вернуться к дому Айзенменгера, где тот без особых трудов сварил кофе, иногда поглядывая через распахнутую дверь кухни на Елену, и в эти короткие мгновения их взгляды встречались. Елена все время говорила о различных малозначительных вещах – впрочем, никаких общих тем для разговора у них не было. Кофе в двух толстых фарфоровых кружках доктор принес в маленькую гостиную. Елена, благодарно кивнув, обхватила кружку обеими руками – так, словно в комнате было холодно, и этот странный жест не укрылся от взгляда Айзенменгера.

– Ты снимаешь этот домик?

В вопросе явно содержался намек: дескать, она просто не в силах поверить, что он мог приобрести такую развалину.

– Это мой дом.

– Хм…

Она ошарашенно заскользила взглядом по стенам комнаты. Он хотел было объяснить Елене, что для него многое значит атмосфера этого дома, что непритязательность и запустение, царящее вокруг, мысленно возвращают его в те времена, когда в его жизни еще не было ни Мари, ни Тамсин, – в самое детство. Попросту говоря, этот дом стал для Айзенменгера местом, где он чувствовал себя в безопасности, и потому он хотел бы сохранить его. Возможно, когда-нибудь этот дом ему и опротивеет, и тогда он превратит его в жилище современного человека.

Он хотел рассказать обо всем этом Елене, но желание остаться наедине со своими мыслями и чувствами оказалось сильнее, и вместо этого он сказал:

– Продав лондонскую квартиру, я подумал о небольшом домике в деревне, тихом и спокойном. Его покупка не намного уменьшила сумму, остававшуюся у меня после продажи квартиры.

Еще одна пауза. С застывшим в глазах немым вопросом Елена продолжала осматривать сухой мусор, скопившийся между оконными рамами, отслоившуюся краску на двери, потертые ковры, но не находила ответа на вопрос, как случилось, что Айзенменгер оказался в этой полуразвалившейся лачуге. Чтобы чем-то заполнить образовавшуюся паузу, она произнесла:

– Боб ушел в отставку.

Боб Джонсон. Одна из теней прошлого, пожалуй, единственный человек, о котором Айзенменгер вспоминал без содрогания. Боб всегда понимал его лучше других коллег и знакомых; ни характером, ни внешностью он не был похож на большинство английских полицейских. Айзенменгер испытывал глубокую благодарность к Джонсону – намного большую, чем готов был признать. Когда на его руках умирала Тамсин, рядом с ним находился именно Боб.

– Как его жена?

– Вроде ничего. Месяцев пять назад выписалась из больницы. Они переехали, а сам Боб теперь работает с шурином.

– Так что же все-таки случилось с его женой? Я так и не знаю.

– Боб говорит, что нервный срыв.

Елена вновь смущенно замолчала. Ей столь о многом хотелось поведать Айзенменгеру, рассказать, насколько важны для нее те события, как волнуют ее душу воспоминания о них. Глядя на нее, доктор чуть было не рассмеялся ее смущению, но пауза затягивалась, и тишина становилась невыносимой.

– А ты? – поинтересовался он. – Как ты?

– А, все без изменений. К счастью, находятся кое-какие уголовные дела.

– А как насчет друга?

Намеренно ли он задал последний вопрос так, что он прозвучал бестактно? Или Айзенменгер тем самым хотел показать, что ему совершенно безразлично, встречается она с кем-нибудь или нет?

Елена замерла, на несколько мгновений полностью уйдя в себя, и лишь усилием воли сумела стряхнуть оцепенение. С застенчивой, едва заметной улыбкой она проговорила:

– В настоящее время нет.

Доктор и сам не понимал, зачем спросил об этом, тем самым невольно позволив этой женщине вновь взять над ним власть.

– Послушай, Елена…

Она резко повернулась к нему.

– Я знаю, что не должен был вот так исчезать…

Она подняла тонкие брови. Ее ярко-красные губы сжались, и зеленые глаза пристально взглянули на доктора.

– Это был твой выбор.

Произнесенная Еленой короткая фраза прозвучала как выстрел.

– Я только хотел сказать, что…

Он осекся, и Елена опять как ни в чем не бывало посмотрела на него. Казалось, слова Айзенменгера не вызвали у нее ничего, кроме невинного интереса, и он понял, что эта женщина снова его дразнит. Конечно, она совершенно точно знает, что он скажет в следующую минуту и какой боли будут полны эти слова. С первой их встречи, когда Айзенменгер заговорил с ней, Елена начала поддразнивать его, и всякий раз это вызывало у доктора одновременно и восхищение, и чувство беспомощности. И сейчас он опять и ненавидел, и желал ее. Он видел, что вновь становится игрушкой в руках Елены, но, как ни странно, ему это нравилось. Он опять поддавался ей.

– Я очень признателен тебе за то, что ты приехала.

Попивая кофе, Елена не переставала внимательно следить за Айзенменгером; в ее взгляде было что-то оценивающее.

– Мне пора ехать, – произнесла она наконец твердым тоном, поставив пустую кружку на стол. – Нужно вызвать такси.

Но, какова бы ни была причина ее появления здесь, Айзенменгер не хотел ее отпускать. Он вдруг подумал, что ему незачем бежать от воспоминаний, что в его прошлом было и много хорошего и этого не следует забывать. Хотя бы все то, что связано с Еленой.

– А как насчет ужина? – нашел Айзенменгер предлог задержать ее. – Мы можем поехать в Мелбери, до него всего шесть-семь километров, зато там есть несколько неплохих ресторанов.

Елена взглянула на часы.

– Уже поздно, а мне еще три часа добираться… – неуверенно произнесла она.

– Ты могла бы остаться, – предложил он и тут же добавил, не желая напугать свою гостью: – Здесь есть вторая комната.

Но то ли смущенная видом его жилища, то ли в силу каких-то иных соображений Елена покачала головой. И тогда Айзенменгер использовал последний довод:

– Мы могли бы поговорить о работе, которую ты хотела мне предложить…


Он отвез Елену в «Чекерз», постоялый двор шестнадцатого века, со старинными стенами и массивными дубовыми балками под потолком. После того как они спустились по коварным ступеням, им пришлось пригнуть головы, чтобы пройти сквозь низкий дверной проем, ведущий в холл гостиницы. Это место действительно оказалось замечательным: сама его атмосфера, казалось, была пропитана духом давних времен, во всем открывалось столько очарования, что самый взыскательный турист остался бы доволен. Их конечной целью было маленькое бистро в зимнем саду на задворках гостиницы, которое доктор, однажды побывав здесь, нашел весьма приличным.

Они сели за маленький столик у старинного, изъеденного древесными червями столба, и Айзенменгер заказал тайское блюдо из курицы, а Елена остановила свой выбор на тушеном перепеле. В зале было темновато, но Айзенменгер не придавал этому значения. Он позабыл о том, какое очарование может источать его спутница и насколько гипнотически это действует на него. Хотя их отношения никогда не выходили за рамки делового сотрудничества, сожаления по этому поводу только подогревали его романтический настрой, и Айзенменгер исподволь следил за каждым движением Елены.

Покончив с ужином, они перебрались в небольшую, но уютную гостиную, куда им подали кофе; от десерта они отказались. Они сидели, утопая в глубоких, протертых до дыр и прожженных сигаретами креслах, столик перед ними украшали пятна, оставленные горячими кружками сотен, если не тысяч посетителей бистро.

– Так что ты хотела от меня, что я должен сделать? – Айзенменгер боялся, что не справится с желанием удержать Елену и, когда придет время расставаться, на него снова нахлынут воспоминания. И все-таки он чувствовал, что желание быть рядом с этой женщиной побеждает в нем все прочие чувства.

Елена доверительно наклонилась к нему, и Айзенменгер был опьянен ароматом ее духов.

– Возможно, в этом деле и нет ничего необычного, но неделю назад ко мне обратился человек по имени Суит. Рэймонд Суит. – Елене пришлось сделать паузу, так как в этот момент подошел официант с двумя чашками кофе. – Недавно он потерял свою дочь Миллисент, она умерла от рака.

– Сколько ей было лет?

– Двадцать три.

– И какой именно рак?

– Лимфома.

Доктор понимающе кивнул. Вполне возможно.

– И что заставило этого Рэймонда Суита обратиться к адвокату?

– У него претензии к больнице. Ему кажется, что там намеренно подменили тело и вместо его дочери кремировали кого-то другого.

– Как я понимаю, он не хотел кремации?

– Он вообще не хотел, чтобы ее хоронили.

Айзенменгер отхлебнул кофе и, услышав ответ Елены, издал удивленное восклицание, не успев отвести чашку ото рта. Затем, поставив ее на стол, он саркастически хмыкнул:

– И почему?

– Он не верит заключению патологоанатома. Суит утверждает, что его дочь убили.

Айзенменгер посмотрел на Елену, и их взгляды встретились. В общем-то, такое развитие событий Айзенменгера вполне устраивало, если бы ему не пришлось гадать, какой именно смысл вкладывает в свои слова Елена.

– Но это лишь подозрения, ведь на самом деле ее не убили?

– Суит утверждает, что убили. Он в этом уверен.

– Он что, сумасшедший?

Елена ответила медленно, старательно подбирая слова:

– Нет, он не сумасшедший, пожалуй, правильнее назвать его одержимым.

– Ну и кто, по словам этого одержимого, убил его дочь?

– «Пел-Эбштейн-Фармасьютикалс».

Это было даже не смешно, а просто смехотворно.

– «ПЭФ»? Ты хочешь сказать, что девушка умерла от аллергии на один из их препаратов?

– Не совсем так. – Елена сделала небольшой глоток кофе, едва коснувшись губами края кружки. Это позволило ей собраться с мыслями. – Вот.

Она достала из сумочки миниатюрный диктофон и, положив его на середину стола, воровато оглянулась, словно боялась, что их разговор могут подслушать.

– Надеюсь, это не привлечет ненужного внимания, – пробормотала она и нажала на «пуск».

Заинтригованный Айзенменгер всем корпусом подался вперед, стремясь ничего не упустить, но диктофон издавал лишь шипящие и булькающие звуки, в которых доктор не сразу распознал чье-то дыхание. Качество записи было таким отвратительным, как будто ее сделали в брюхе кита. Тем не менее в одном из промежутков между бульканьем и гортанным журчанием Айзенменгер совершенно отчетливо услышал слово «помоги».

Он так удивился, услышав хоть что-то членораздельное, что поднял глаза на Елену. Та напряженно смотрела на него, и Айзенменгеру показалось, что она вот-вот расплачется. Голос, доносившийся из диктофона, лишь отдаленно напоминал человеческий, скорее его можно было назвать голосом зомби. И что значило это «помоги»?

Несколько секунд спустя голос зазвучал вновь: «Пожалуйста, помоги… мне…» В голосе, доносившемся из диктофона, слышалась агония, и даже бездушная техника не могла этого скрыть. Диктофон послушно воспроизводил голос, голос какого-то чудовища, монстра, порожденного мукой. Человеческое воображение не способно представить такую муку и такую боль, но, чтобы понять всю глубину страданий, испытываемых неведомым существом, достаточно было просто услышать этот голос. В нем было все.

«Сью… Сью?»

Воспроизведенное диктофоном имя напомнило о человеческой природе этого создания. Внезапно Айзенменгер услышал в этих словах голос живого человека, и от этого ему окончательно стало не по себе. Он-то думал, что ужаснее этого не может быть ничего, но записанная на пленку речь сменилась всхлипываниями, порожденными еще большим страданием, словно сам сатана вытягивал из несчастного создания жилы. И потом снова: «Они все врали, Сью… Это Протей… Это должен быть Протей…»

Еще один вздох, и запись окончилась. Айзенменгер поймал себя на том, что ощутил в этот момент облегчение и покой, каких никогда не испытывал прежде.

Откинувшись на спинку кресла, он посмотрел на Елену и, увидев слезы в ее глазах, внезапно подумал, что и сам готов расплакаться.

Ресторан наполнял обычный для этого места гомон; если кто-то и подслушивал их разговор, то ничем себя не выдал.

Всю обратную дорогу Айзенменгер молчал, пытаясь разобраться в собственных чувствах; сидевшая рядом с ним Елена также не произнесла ни слова, полностью отдавшись охватившей ее грусти. Ночь была спокойной, но темной: луны видно не было, хотя звезды пробивались кое-где сквозь рваные облака. Похолодало. После того как Елена, выключив диктофон, убрала его в сумочку, она практически не притронулась к кофе и теперь тщетно пыталась согреться. Айзенменгер тоже зябко поеживался – страшные слова и исполненное надрывной боли дыхание все не шли у него из головы. Казалось, этот жуткий голос словно окутал доктора и его спутницу невидимым черным покрывалом. Айзенменгер следил за дорогой, а в его сознании все звучал странный голос – голос, переполненный нечеловеческим страданием.

– Так ты говоришь, Сьюзан обнаружила это сообщение на автоответчике только через три дня после смерти Миллисент? – наконец прервал он молчание.

– Спустя три дня после обнаружения тела, – поправила его Елена. – Сьюзан тогда лежала дома с гриппом и к подруге поехала лишь потому, что та не отвечала на ее звонки. От гриппа и шока, вызванного увиденным, она еще трое суток не вставала с постели.

– А где гарантия, что на пленке голос Миллисент? Это не может быть розыгрышем? – Только произнеся это, он подумал: «Ничего себе розыгрыш».

Елена покачала головой.

– Телефонная компания подтвердила, что звонок был сделан с домашнего телефона Миллисент. Он прошел в восемь двадцать две утром четвертого, то есть сразу после того, как Сьюзан отправилась навестить подругу.

Какой-то идиот на белом «порше», сверкнув фарами, с бешеной скоростью пронесся мимо них. В течение нескольких секунд Айзенменгер видел перед собой лишь огненные круги и еле вписался в крутой поворот. Эта дорога то и дело превращалась в гоночную трассу.

– Значит, можно предположить, что, когда Сьюзан звонила Миллисент, та была еще жива и могла слышать звонок, но у нее не хватило сил подняться с постели. И только когда Сьюзан, не дождавшись ответа, повесила трубку, Миллисент наконец добралась до телефона. А пока она набирала номер, Сьюзан уже вышла из дому.

– Скорее всего, так оно и было.

Айзенменгер задумался и едва не проскочил поворот. Он свернул с главной дороги на извилистый проселок, который вел к его деревне. Доктор включил ближний свет, и яркие лучи принялись выхватывать из темноты рытвины и ухабы; время от времени перед лобовым стеклом мелькали первые весенние мошки.

– Значит, никто не предполагал, что она умрет от лимфомы так неожиданно. – Слова Айзенменгера прозвучали скорее как утверждение, чем как вопрос.

Елена сидела, глядя прямо перед собой. Помедлив, она произнесла:

– Никто вообще не ожидал, что она умрет. Когда десятью днями раньше она была у врача, тот не нашел у нее ничего, кроме гриппа.

Айзенменгер, на секунду оторвав взгляд от дороги, посмотрел на Елену. Тем временем они миновали пруд, и доктор остановил машину у школьного домика.

– Совсем ничего? – уточнил он.

Елена покачала головой:

– Терапевт в больнице, где работала Миллисент, осмотрел ее и сказал, что это обыкновенный грипп. Единственное, что он посоветовал девушке, – это лечь в постель и перед сном выпить обыкновенный парацетамол.

Сказав это, Елена вышла из машины. Доктор последовал ее примеру и, поднявшись по ступенькам лестницы, отпер дверь. В доме было зябко и потягивало сыростью. Айзенменгер предложил Елене бренди и наполнил два стакана янтарным ароматным напитком.

Они сидели друг напротив друга в маленькой гостиной, и Айзенменгер старался вникнуть в суть дела.

– Значит, от появления опухоли до момента смерти прошло не более десяти дней, – размышлял он вслух. – Что ж, такое бывает. Несомненно, существуют так называемые гематопоэтические опухоли, которые растут очень быстро. По большому счету, все это может быть проявлениями острой костномозговой лейкемии или, смею предположить, лимфомы Буркитта. Но все равно случай в высшей степени странный.

– Почему?

– Потому что, и это приходится констатировать, болезнь Миллисент развивалась не просто быстро и даже не очень быстро, а стремительно. Настолько, что девушка не успела ни с кем поговорить об этом: ни с врачами, ни с коллегами, ни с друзьями. Никакой рак так себя не ведет.

Елена свернулась калачиком на стареньком диване – ей явно было зябко.

– Я тоже так думаю, – после короткой паузы произнесла она. – Есть во всей этой истории нечто мистическое: Миллисент, по словам ее отца, больше всего на свете боялась умереть от рака, и нате вам, скоропостижно скончалась именно от него. Кстати, из-за страха перед раком она и выбрала себе работу в этой области.

– Вот как? – Доктор удивленно поднял брови.

Елена кивнула:

– В медицинской школе. Будучи специалистом по клеточной биологии, она работала с профессором Робином Тернером в отделе раковой генетики.

Дело принимало новый, неожиданный оборот. Но почему эта информация так взволновала Айзенменгера? Он и сам не мог понять, с чем было связано охватившее его чувство беспокойства. От волнения у него даже зачесались почти полностью затянувшиеся рубцы на ладонях. Неожиданно Елена с силой сжала свой стакан с бренди и едва не закричала:

– Какого черта у тебя в доме так холодно? Ты не можешь включить отопление?

Айзенменгер изобразил на лице удивление и пробормотал:

– Разве холодно? Я не замечал.

Взяв с каминной полки спички, он молча наклонился к газовому обогревателю. Ему не хотелось объяснять Елене, что в тепле шрамы на его руках – следы недавних ожогов – начинали напоминать о себе.

Когда помещение стало понемногу наполняться теплом, Айзенменгер поднялся с кресла и заходил по комнате.

– Вот почему в деле всплыл «Пел-Эбштейн». До медицинской школы Миллисент работала там, – подытожила Елена.

Расположившись как можно дальше от обогревателя, Айзенменгер спросил:

– Как долго Миллисент проработала в «Пел-Эбштейн» и когда это было?

Елена извлекла из элегантного серого портфеля тонкую папку. Заглянув в нее, она сказала:

– Миллисент Суит проработала там год и восемь месяцев, уволилась полтора года назад.

– И что, по мнению отца, убило ее?

В комнате стало теплее, и Елена немного расслабилась.

– Точно он не может сказать. Сейчас он совершенно уничтожен, абсолютно растерян и страшно обозлен. Он даже не в состоянии связно объяснить причины своей убежденности в том, что смерть дочери связана с ее работой в «ПЭФ», но он на сто процентов уверен, что эта связь существует.

Для Айзенменгера слова Елены прозвучали как нечто само собой разумеющееся. Обычная реакция на смерть близкого человека. Врачи привыкают к смерти, родственники же, будучи не в силах объяснить ее причину или подавленные горечью утраты, нередко преисполняются гневом, который может выплеснуться на кого угодно. Чаще всего жертвами этого гнева оказываются врачи, хотя зачастую достается любому, кто, по мнению родственников, имеет хоть малейшее отношение к случившемуся.

Но как бы то ни было, а в смерти Миллисент Суит было много загадочного и необъяснимого.

– Можешь представить, как подействовало на несчастного отца известие о том, что тело его дочери по ошибке кремировали? – добавила Елена. Этот факт тоже показался Айзенменгеру более чем странным.

Как это могло подействовать на убитого горем и терзаемого подозрениями отца? Его подозрения только усилились, в итоге превратившись в убеждение, что его дочь убили.

– А все-таки, как случилось, что тело Миллисент кремировали?

– В больнице проводится внутреннее расследование, но, насколько я могу судить, дело обстояло так: на двух телах перепутали ярлыки, и гробовщики забрали ту, кого считали погибшей в автокатастрофе Кларой Фокс. Кремация состоялась утром в среду, и только днем, когда мистер Суит пришел за телом Миллисент, ошибка обнаружилась.

Теоретически такое могло произойти, но практически… Во избежание подобных недоразумений тела в моргах снабжаются по крайней мере двумя ярлыками – один привязывают к пальцу на ноге, второй к запястью (хотя зачастую прозекторы себя этим не утруждают), но даже при наличии обоих гробовщики предпочитают не тратить время на соблюдение всех формальностей. Поэтому такая ошибка представлялась Айзенменгеру вполне возможной – в его практике подобное случалось не раз. Однако в деле Миллисент Суит, в котором и без того было много неясностей, эта ошибка заставляла задуматься.

– Полагаю, у тебя есть копия протокола вскрытия, – сказал он, грустно улыбнувшись.

Елена ответила такой же невеселой улыбкой и, достав из портфеля несколько листов стандартного формата, протянула их доктору.

Взяв протокол, он пробурчал себе под нос:

– Ага, что-то знакомое…

По правде говоря, Айзенменгер уже начал забывать, как выглядят подобные документы. Казалось, прошло намного больше двенадцати месяцев с момента его первой встречи с Еленой, когда она вот так же, как теперь, передала ему заключение о вскрытии. Он начал читать.

За годы службы Айзенменгер перечитал сотни таких заключений и сам написал, наверное, на тысячу больше, поэтому в совершенстве знал все возможные принципы составления протоколов вскрытия. Некоторые из этих заключений наводили на него тоску, другие оказывались настолько скупыми на детали, что практически не имели никакой ценности. Заключения, сделанные судмедэкспертами, чаще всего ограничивались описанием результатов внешнего осмотра тела, тогда как прочее, включая большую часть сведений о внутренних органах, оставалось за их рамками. У патологоанатомов постарше, особенно у тех, чей возраст уже приближался к пенсионному, для всех случаев было припасено одно заключение – они не имели ни желания, ни сил, ни способностей докапываться до истинных причин смерти своих пациентов.

При первом взгляде на это заключение Айзенменгер подумал, что оно неоправданно подробное – его текст занимал два с половиной листа, исписанных с обеих сторон, и это при том, что описание большинства вскрытий умещается на одной странице. Однако первое впечатление оказалось обманчивым. Это заключение просто не могло быть короче: все жизненные органы – сердечно-сосудистая система, органы дыхания, желудочно-кишечный тракт, генито-уринарная, лимфоретикулярная и центральная нервная системы – имели какие-либо поражения. Фактически в каждом из внутренних органов Миллисент Суит были обнаружены злокачественные опухоли.

И чем дальше Айзенменгер читал, тем большее недоверие вызывал у него этот документ. Он перечитал заключение дважды, но так ничего и не понял. Оторвавшись наконец от текста, он поднял голову и поймал на себе внимательный взгляд Елены.

– Каков будет вердикт? – спросила она.

Айзенменгер не знал, что ответить. Он открыл было рот, потом закрыл его, недоуменно пожал плечами, снова пробежал взглядом заключение и только после этого произнес:

– Невероятно!..

– В каком смысле?

– У нее рак всего! В ее теле не было ни одного органа, который не оказался бы пораженным болезнью.

– Разве такое не может произойти на последней стадии рака?

– Раковая опухоль, разумеется, может распространяться, но, если верить этому заключению, болезнь просто-напросто поглотила девушку.

– И всего за какие-то полторы недели, – констатировала Елена.

Айзенменгер широко раскрытыми глазами уставился на нее. От одной только мысли, что рак убил несчастную Миллисент Суит за столь короткий срок, ему сделалось не по себе.

– У нее была неходжкинская лимфома, – добавила Елена. – Что это такое?

– Это общее обозначение опухолевых образований, развивающихся в клетках лимфоретикулярной системы. – Прочитав непонимание в глазах Елены, Айзенменгер добавил: – Белые кровяные тельца.

– А-а…

– В общем и целом неходжкинских лимфом существует около сорока видов – от тех, которые растут очень медленно, до тех, что развиваются довольно быстро. В этих случаях для спасения жизни пациента требуются большие дозы различных химических препаратов.

– По-видимому, именно этот вид лимфомы и был у Миллисент Суит.

Айзенменгер нахмурился и снова углубился в изучение протокола вскрытия.

– По-видимому, – медленно, растягивая слова на слоги, проговорил он.

Елена покорно продолжала ждать. Она знала, что означает такое выражение лица Айзенменгера. Прошло несколько минут, прежде чем доктор, внимательно прочитав заключение от первой до последней страницы, вновь обратился к титульному листу.

– Хартман, – прочитал он.

– Ты его знаешь?

Айзенменгер покачал головой:

– Никогда не слышал о нем.

Но в строке, где перечислялись присутствовавшие при вскрытии, Айзенменгер нашел одно знакомое имя: Белинда Миллер.

– Все не так, – еще раз перечитав заключение, резюмировал он.

Елена ничего не ответила на замечание доктора, и он, посмотрев на свою гостью, в очередной раз мысленно отметил, насколько красивые и выразительные у нее глаза. Тем временем комната прогрелась, и рубцы на руках Айзенменгера начали напоминать о себе. Он попробовал не обращать внимания на дискомфорт и продолжил:

– Разные опухоли разрастаются по-разному. Например, для некоторых типов рака легких характерно проникновение метастазов в надпочечные железы, а большинство злокачественных опухолей, образующихся в толстой кишке, сначала распространяются на печень. Лимфомы же чаще всего затрагивают три области: лимфатические железы, печень и селезенку. И только после этого они начинают распространяться повсюду, в том числе и на тонкие и толстые кишки, кожу и мозг.

– А не существует лимфом, которые изначально появляются в этих местах?

– Существуют, но в этом случае у Миллисент Суит была бы обнаружена лимфома одного вида. Между тем заключение говорит о том, что у девушки выявлен не один, а, по крайней мере, три разных вида лимфом. Возможно, даже пять или шесть.

– Этого просто не может быть.

– То-то и оно! Этого не просто не может быть, но наличие лимфом нескольких видов противоречит данным микроскопического исследования. – Айзенменгер открыл заключение на последней странице. – Под микроскопом видна только одна разновидность неходжкинской лимфомы.

Елена выдержала паузу, затем произнесла:

– Значит?..

Айзенменгер устал. В последние дни он стал быстро уставать.

– Ничего это не значит. Зачем ты вообще показываешь мне все это? Чего ты от меня хочешь?

Нагнувшись, чтобы поставить стакан на стол, Елена негромко, но отчетливо произнесла:

– Я приехала просто узнать твое мнение, Джон. Не только о заключении, но и вообще обо всей этой истории. Слишком много в ней белых пятен: сама смерть, кремация по ошибке, телефонный звонок. Ты умеешь видеть то, что другие либо не замечают, либо просто не хотят замечать.

Лесть и заискивание. Айзенменгер прекрасно знал, как эта женщина умеет добиваться своего. Поэтому и ответ его оказался весьма расплывчатым:

– Думаю, будь я параноиком, я увидел бы во всем этом заговор и попытку что-то скрыть.

– Но ты же не параноик.

Айзенменгер улыбнулся:

– Все равно это наводит на серьезные размышления.

Елена сидела, ссутулившись, сжав кулаки и упершись локтями в колени. Наконец, подняв взгляд на Айзенменгера, она произнесла:

– Мне нужно, чтобы ты помог мне в этом деле, Джон.

В ее глазах и голосе было столько мольбы, что Айзенменгер не нашелся с ответом. Он знал, что рано или поздно она произнесет нечто подобное, и ждал этого момента с тайным удовольствием; но сейчас, когда главное наконец было сказано, он почувствовал какую-то странную неловкость.

– Дай мне немного времени, Елена. Утро вечера мудренее.


Аннетт договорилась встретиться с отцом вечером в ресторане в нескольких сотнях метров от Линкольнз-инн-филдз, неподалеку от своей конторы. Они виделись регулярно, поэтому отец всегда находился в курсе всех событий в жизни дочери. Аннетт была его единственным ребенком, и хотя она также поддерживала близкие отношения с матерью, за советом или за помощью всегда обращалась к отцу. Как обычно, едва Аннетт вошла в зал ресторана, отец встал, причем так проворно, как будто ему не было пятидесяти лет или, точнее говоря, как если бы он отказывался замечать свой возраст.

Голову Пирса Браун-Секара украшали блестящие седые волосы, которые он изящным движением откидывал назад, и они спадали почти до воротничка; аристократично изогнутые брови, под которыми прятались темно-карие глаза, как нельзя лучше подчеркивали правильность черт его лица, а тонкий, но выдававшийся вперед нос словно являлся продолжением длинной шеи. В целом лицо Браун-Секара можно было бы назвать привлекательным, если бы не застывшее на нем выражение жестокости, которое усиливал шрам на верхней губе с левой стороны рта (следствие детского падения с велосипеда), отчего его улыбка всегда выходила кривой и зловещей. Впрочем, сам Браун-Секар считал, что впечатление, которое производит на людей его внешность, ему только на руку.

Он расцеловался с дочерью и, подождав, когда Аннетт устроится поудобнее, опустился на стул.

– Как ты, Аннетт? – спросил он и, не дожидаясь ответа, задал новый вопрос: – Как дети? Надеюсь, они выздоровели?

Она поспешила его успокоить:

– Им намного лучше. Почти здоровы.

Он удовлетворенно кивнул:

– Я боялся, не грипп ли это.

– Да нет, ничего страшного. Легкая простуда.

Закончив таким образом официальную часть, Браун-Секар заказал бутылку фраскати. Здоровье Марка Хартмана его, судя по всему, не интересовало. Официант подал вино и, приняв заказ на салаты, почтительно удалился. Разговор ни о чем лился у отца с дочерью с той же легкостью, что и капли пота с жеребца – победителя скачек. И только приступив к еде, Аннетт заговорила о том, что, собственно, и привело ее сегодня к отцу.

– Папа, меня беспокоит Марк.

При упоминании имени Марка Хартмана Пирс Браун-Секар моментально превратился из отца в судью. На какое-то мгновение он замер, затем поднял глаза на Аннетт и снова как ни в чем не бывало принялся за салат. Всецело поглощенный содержимым своей тарелки, он переспросил:

– Беспокоит? И в каком смысле?

По правде говоря, Аннетт чувствовала себя несколько неловко. Она знала, что отец недолюбливает Марка, знала, что он может быть бестактным и даже грубым (она давно поняла, что грубость и желчность являются неотъемлемыми свойствами его натуры), и не хотела давать ему в руки оружие против мужа. Браун-Секар заметил нерешительность дочери и тоном, не допускающим возражений, произнес:

– Ну что ты, Анна, давай рассказывай. Я же вижу, тебя что-то гнетет. Надеюсь, я смогу помочь.

При этом его губы растянулись в зловещей улыбке, но это следствие старого шрама было привычным для Аннетт, которая очень любила своего отца.

– Он изменился, – выдавила она наконец.

– Изменился? В каком смысле?

Аннетт Хартман, будучи адвокатом, привыкла формулировать мысли четко и ясно, но сейчас ситуация была иной, и она не сразу нашлась с ответом.

– Ну, в частности, у него откуда-то появились деньги. Браун-Секар лучше, чем кто-либо другой, представлял себе своеобразное финансовое положение зятя, поскольку сам некогда выступил автором унизительного для Марка Хартмана брачного договора.

– Ты уверена?

– Марк опять играет. А это значит, что он полностью рассчитался с букмекерами. И еще он продал старую машину и купил спортивный «ауди».

Эта новость заставила седые брови Браун-Секара удивленно взметнуться. Автомобиль, который Аннетт назвала старым, был еще совсем новеньким, однако он не шел ни в какое сравнение с «ауди».

– Что-нибудь еще?

Аннетт задумалась.

– С ним вообще что-то происходит. Когда он вернулся с конференции в Шотландии, то первые два дня был тише воды ниже травы, даже, я бы сказала, как-то подавлен. А теперь стал совсем другим. То он весел и пребывает в прекрасном настроении, то становится совершенно невыносимым. В такие минуты ему ничего нельзя сказать – он моментально впадает в ярость.

Браун-Секар вздохнул. Он, как мог, старался хорошо относиться к человеку, которого дочь выбрала себе в мужья, но с первой же встречи заметил в Хартмане нечто такое, что сделало невозможными теплые отношения между ними. Браун-Секар знал, что ко всем поклонникам Аннетт он относился, пожалуй, слишком строго, но Хартман казался ему во всех отношениях неудачным выбором. Он считал своего зятя человеком слабым, поверхностным и мелочным, к тому же легко поддававшимся панике. Будь его воля, он ни за что не позволил бы дочери выйти замуж за такого человека, но таково было решение Аннетт, и ему не оставалось ничего иного, как принять выбор дочери, предусмотрев при этом возможность держать зятя в определенных рамках. Рамках, установленных им, Пирсом Браун-Секаром.

Отец Аннетт не видел бы большой беды в некоторых недостатках зятя – он прекрасно знал, что и сам не безгрешен, – но недостатки Хартмана представлялись ему просто вопиющими.

И, что самое страшное, с годами они только росли.

Но вслух он всего этого не сказал, а лишь заметил:

– Вряд ли твоему мужу понравится, если я вмешаюсь в ваши дела.

На лице Аннетт промелькнула тревога:

– Боже, папа, ни в коем случае! Это последнее, чего бы мне хотелось.

Он посмотрел на дочь и вспомнил время, когда Аннетт была по уши влюблена в Марка. Вряд ли сейчас она может сказать, что по-прежнему питает к нему столь страстную любовь. Аннетт между тем продолжала:

– Он думает, что ты его терпеть не можешь. Что бы ты ни сказал ему, от этого будет только хуже.

Браун-Секар знал, что Хартман никогда не понимал истинных причин его холодности к нему, усматривая их в более высоком социальном статусе тестя, в то время как Браун-Секара это заботило меньше всего. В зяте он прежде всего видел скопище недостатков, которые могли сделать несчастными его дочь и внуков.

Браун-Секар отложил в сторону нож и вилку. Салат на его тарелке оставался почти нетронутым.

– Тогда чего ты ждешь от меня, Аннетт?

– Мне хочется, чтобы ты разрушил мои подозрения, сказал, что все это пустое или еще что-нибудь, но я знаю, ты этого не скажешь.

– Нет, – согласился он, – этого я не скажу.

Аннетт откинулась в кресле и провела пальцем по краешку бокала – он оказался холодным и влажным.

– Ты думаешь, он мне изменяет? Берет деньги у какой-нибудь женщины?

Браун-Секар неторопливо протянул руку через стол и коснулся кончиками пальцев руки дочери. Ему никогда не приходило в голову скрывать от нее свои мысли.

– Не знаю, но, что бы это ни было, думаю, ни к чему хорошему это не приведет.

Она кивнула, плечи ее поникли, а взгляд уперся в недоеденный салат.

– Что же мне делать, папа?

Сейчас Браун-Секар испытывал странное чувство – гремучую смесь возбуждения, отвращения и гнева, но на лице его отразилась лишь озабоченность.

– Нам нужны доказательства, дочка. Тогда мы сможем действовать.

Аннетт ничего не сказала, что само по себе означало согласие. Чтобы как-то приободрить ее, Браун-Секар с улыбкой добавил:

– Предоставь это мне.


Тернер сидел в своем кабинете и всеми силами пытался сохранять спокойствие. Прошло три дня с тех пор, как он по собственной инициативе сдал анализы; семьдесят два часа, за которые до него постепенно дошло, насколько катастрофическими оказались результаты. Нервное напряжение практически парализовало Тернера, ни о какой работе не могло быть и речи. О вежливости, разумеется, тоже. Осознав нависшую над ним угрозу, он не мог заставить себя проявлять даже видимость внимания к кому бы то ни было, включая жену и секретаршу. Относительно повезло только ректору медицинской школы, который позвонил Тернеру по какому-то малозначительному вопросу. Вместо неприкрытой грубости, которой удостоились остальные, ректор услышал в трубке сдержанные односложные ответы и, будучи человеком неглупым, быстро понял, что собеседник хочет поскорее от него отделаться.

И чем ближе становился момент истины, тем яснее Тернер осознавал, что чудовище, нечто ему, Тернеру, неподвластное, уже начало на него охоту, и очень скоро это нечто раздерет его на части, вырвет и сожрет его сердце.

Внезапно Тернера начала бить крупная дрожь. Где же эти чертовы результаты?

И тут в дверь постучали.

– Да? – крикнул он, услышав в своем чересчур громком голосе тайную надежду на чудо.

Дверь открылась, и вошла Хэрриет, младший научный сотрудник, которую он просил сделать анализы; за спиной девушки маячило недовольное, с поджатыми губами, лицо секретарши. В руках у Хэрриет были большие крупномасштабные диапозитивы.

– Я только что вынула их из проявителя. Это те снимки, которые вы просили сделать срочно.

Он буквально выхватил диапозитивы у нее из рук и поднес к свету. Они походили на рентгеновские снимки, только вместо костей на них были изображены выстроившиеся в колонки короткие черные черточки. Хэрриет затараторила:

– Все вроде бы в норме, не считая одной мелочи. Ужасно надоедливой. Я никак не могла избавиться от этой ерунды. Во всех образцах присутствует какой-то дефект, и всегда в самом низу, на пять и шесть десятых мегабатайта…

Тернер не слушал. Он даже не смотрел на диапозитивы. У него опустились руки, и он стоял, уставившись в окно невидящим взглядом. Хэрриет еще какое-то время продолжала свой монолог, но затем осеклась, поняв, что шеф ее вовсе не слушает, поглощенный своими, лишь ему ведомыми мыслями.

– Профессор? Профессор? Вам плохо?

Но даже это настойчивое обращение не вызвало у Тернера никакой реакции.

– Профессор? – Хэрриет сделала шаг в его сторону. Тот, казалось, совершенно отключился от происходившего вокруг. Девушка осторожно тронула его за рукав и вновь окликнула.

Внезапно Тернер вздрогнул всем телом. Примерно с полсекунды он, казалось, пытался сообразить, где он и кто он, а затем неожиданно закричал:

– Какого черта?!

Бешено сверкнув глазами, он взглянул на Хэрриет, как будто присутствие девушки в кабинете начальника отдела было для него оскорбительным, потом опять бросил взгляд на диапозитивы, которые все еще сжимал в опущенной руке. Хэрриет заметила, что ее шеф буквально впился в них, да так крепко, что сквозь матовый пластик снимков было видно, как побелели костяшки его пальцев. Еще она заметила, что со лба Тернера на снимки упали несколько капель пота.

– Вон отсюда! – простонал он. – Убирайся к чертовой матери! Пожалуйста!

Хэрриет никогда не слышала от Тернера ничего подобного, да и вообще не привыкла к такому обращению. В первый момент она смутилась, затем ее смущение сменилось откровенным гневом. Она принялась было что-то говорить, возражать, однако на лице Тернера не дрогнул ни один мускул. Хэрриет ничего не оставалось, кроме как с досады ущипнуть себя за щеку и выбежать из кабинета. Последнее, что она услышала, захлопывая за собой дверь, это громкое чихание начальника отдела.


В понедельник вечером Розенталь ждал Хартмана в вестибюле медицинской школы у доски объявлений. Коротая время, он изучал списки команды регбистов, простые любительские плакаты, извещавшие о прошедших недавно дискотеках, написанные от руки маленькие объявления с приглашением снять комнату на двоих и всевозможные официальные уведомления. Хартман заметил Розенталя в последний момент. Он с удовольствием не заметил бы его вовсе, если бы мог себе это позволить. По крайней мере, всем своим видом Хартман, сам того не желая, демонстрировал стыд и испуг. Ему не хотелось лишний раз вспоминать о своих делишках – ни об отеле в Шотландии, ни о том, чем ему пришлось за это расплачиваться.

Когда Розенталь повернулся к Хартману, тот заметил на его лице улыбку. Казалось, она никогда не покидает губ этого человека.

– Вспоминаю молодость – печальную бедность студенческой жизни, – произнес Розенталь.

Хартман не знал, как вести себя в его обществе. Розенталь ассоциировался у него с воспоминаниями и переживаниями, заставлявшими его остро чувствовать собственную ущербность, но он вел себя так, будто они с Хартманом лучшие друзья и не было ни адюльтера, ни шантажа, ни профессионального преступления.

– Поговорим? Вон там. – И Розенталь указал на скамейку в дальнем конце вестибюля.

Хартман не произнес ни слова, даже не кивнул, но этого и не требовалось, поскольку Розенталь полностью управлял ситуацией. Он подвел Хартмана к скамейке и, дождавшись, когда тот сядет, опустился рядом. Вокруг толпились студенты. Молодые люди и девушки, медсестры, санитары, врачи пробегали мимо по каким-то своим делам, но вестибюль медицинской школы был довольно велик, и подслушать их не могли.

– Расскажите мне, что там происходит, – сразу перешел к делу Розенталь. – До меня дошли слухи, будто поднялся какой-то шум вокруг тела.

Хартман прекрасно расслышал сказанное, но отказывался верить своим ушам. Назвать жуткий скандал, разразившийся в отделе, шумом? Разве может это слово описать весь тот ужас, который ему пришлось пережить за последние несколько дней? Нет, это было уже слишком. Хартман устал, перенервничал, он был сам себе противен, и ему вдруг захотелось заставить еще кого-нибудь испытать подобные чувства. Он схватил Розенталя за рукав и заговорил с неимоверной быстротой:

– Шум? И это вы называете шумом! Вы представляете, что я перенес? Вы знаете, сколько дерьма на меня было вылито? Знаете? Знаете?!

Розенталь, не поворачивая головы, скосил взгляд на пальцы, судорожно сжимавшие рукав его пиджака. Это длилось всего несколько мгновений, он смотрел на дрожавшую руку собеседника, как кошка смотрит на мышь, – беспристрастно и безжалостно, – но эти мгновения показались Хартману вечностью. Когда Розенталь наконец поднял глаза на Хартмана, тот понял, что рука Розенталя ему не помощник. С тем же успехом он мог бы держаться за протез.

– Уберите руку, ясно? – Хотя внешне Розенталь продолжал разыгрывать из себя доброго приятеля, но эти слова он произнес отчетливо и твердо, тоном, не терпящим возражений, а в глазах своего собеседника Хартман прочитал, что это приказ, за неисполнение которого он будет жестоко наказан. Внезапно почувствовав себя так, будто он притронулся к самому Папе Римскому, Хартман отдернул руку.

Между тем Розенталь как ни в чем не бывало продолжил:

– Рассказывайте.

И Хартман, не в силах побороть многократно возросший страх, вновь покорно выполнил приказ. Он рассказал, что в среду он, как и велел ему Розенталь, поменял местами ярлыки на телах Миллисент Суит и другой молодой женщины; рассказал и о первых последствиях своих действий, с которыми столкнулся, заглянув через некоторое время в прозекторскую. Как раз в тот момент обнаружилась подмена, и ему пришлось оправдываться перед гробовщиками, профессором Боумен и лаборантами Ленни и Дэнни. Гробовщики увезли тело Миллисент Суит буквально за несколько минут до того, как Рэймонд Суит приехал проститься с дочерью и его подвели вместо Миллисент к незнакомой женщине.

Но этим дело не закончилось, и скандал начал разрастаться. Скоро в медицинской школе не осталось ни одного человека, который не знал бы о случившемся: в морге по непонятным причинам произошла путаница и вместо тела некой Клары Фокс на кремацию было отправлено тело Миллисент Суит. В дело были вовлечены не только декан и казначей медицинской школы, но и главный врач больницы. Когда же к нему подключился глава попечительского совета – человек, перманентно пребывавший в состоянии сна (по слухам, он заснул даже в присутствии королевы, когда Елизавета приехала на открытие нового больничного корпуса), – тогда до всех, включая идиота Дэнни, дошло, что они оказались в огромной вонючей куче дерьма.

Было назначено внутреннее расследование, а в довершение всего вопиющим случаем безалаберности лондонских врачей заинтересовалась пресса. Поползли слухи, что Рэймонд Суит обратился к адвокату. Словом, досталось всем, в том числе Хартману – ведь именно он проводил вскрытие. Дескать, не могло ли случиться так, что ярлыки перепутали во время аутопсии? Естественно, без тайного умысла.

Хартман знал, что сам он вне подозрений и что главными виновниками случившегося, как и следовало ожидать, объявили Ленни и Дэнни. Те же, в свою очередь, наотрез отказывались признать за собой какую бы то ни было вину и осыпали всех и вся градом самых нецензурных ругательств. Но так или иначе, репутация Хартмана все же оказалась запятнанной, какие бы доказательства своей непричастности к происшедшему он ни приводил.

В конце концов Рэймонд Суит действительно нанял адвоката, тот письменно связался с Боумен, делу, как серьезному медицинскому инциденту, был дан ход, расследованием занялась спешно сформированная комиссия из одного менеджера, одного независимого клинициста и одного члена попечительского совета. Дэнни и Ленни были близки к тому, чтобы хорошенько отмутузить Хартмана, уверенные, что он в той или иной мере ответствен за происшедшее, хотя внятно объяснить, на чем основана их уверенность, они не могли. Комиссию мнение лаборантов интересовало мало, однако душевное равновесие Хартмана из-за поведения Дэнни и Ленни серьезно пошатнулось.

Розенталь пропустил стенания Хартмана мимо ушей, но по выражению его лица можно было понять, что его в этом деле интересует каждая конкретная деталь.

– Имя адвоката? – потребовал он.

Поглощенный собственными переживаниями, Хартман не сразу вспомнил.

– По-моему, Флеминг. Елена Флеминг.

– Что содержится в ее письме к Боумен?

Письма Хартман, разумеется, не видел. Розенталь хотя и был этим явно раздосадован, однако давить на и без того запуганного Хартмана не стал. Он просто сказал, вернее, приказал:

– Мне нужна копия вашего заключения.

– Моего заключения? Зачем?

Розенталь улыбнулся:

– Просто я хочу быть уверен, что вы, старина, выполнили свою часть договора.

– Я сделал все, что вы просили.

– Я в этом не сомневаюсь, но все-таки.

Хартман понял, что копию заключения придется раздобыть.

– Вы подменили образцы, которые были взяты при вскрытии?

– Да, разумеется.

– А специальные?

Сперва Хартман не понял, что Розенталь имеет в виду, но потом до него дошло: свежие образцы, которые Белинда взяла для генетического анализа. Инструкции, полученные им от Розенталя, были четкими и ясными: он должен был избавиться от всех свидетельств того, что Миллисент Суит умерла от множественного рака, и вместо этого предоставить доказательства, согласно которым причиной смерти девушки явилась какая-либо другая болезнь – пусть даже рак, но вполне обычный. Поэтому прежде всего Хартману следовало заменить образцы, взятые им для исследования под микроскопом, на другие, с вполне традиционными опухолями, а затем подправить свое заключение таким образом, чтобы ни у кого не возникло сомнений в обоснованности нового диагноза. Единственным препятствием в этом, в общем-то, нехитром деле была Белинда, которая с большим недоверием восприняла его новое заключение.

– Лимфома? – проговорила она удивленно. – Вы считаете, это была лимфома?

Хартман постарался, чтобы его кивок выглядел как можно более естественным. Впрочем, он сам ясно сознавал, что не особенно в этом преуспел.

– Понимаю ваше недоумение. Я и сам поначалу сомневался, но вот слайды. Возьмите их и посмотрите сами.

Белинда так и сделала и, вернувшись через час, сказала, что, если верить слайдам, Хартман, конечно, прав, но вид у нее был по-прежнему озадаченный. И дернул же ее черт предложить:

– А что если провести биомолекулярный анализ? Вы ведь помните, у нас есть свежие образцы. Я уже подготовила генетический материал.

Хартман уже забыл про эти образцы и, услышав, что они не только существуют, но и готовы к анализу, почувствовал, как ему в одну секунду сделалось нехорошо.

– Но вы же не можете!.. – в сердцах закричал он.

Столь яростная реакция Хартмана ошеломила Белинду. Она была не из тех, кто пасует перед трудностями или поддается унынию, но подобное поведение человека, которого она считала безответственным и поверхностным, окончательно вывело ее из себя.

– Но…

– Вы не имели права!

– Но почему?

Этот вопрос оказался для Хартмана непростым, он даже не смог сразу ответить на него более или менее внятно. В конце концов он сформулировал свою мысль – вернее, ее отсутствие – так:

– Вы же знаете инструкции. Причина смерти установлена. Юрисдикция службы коронеров на этом заканчивается, и мы не вправе проводить какие-либо дополнительные исследования.

– Да неужели? Я хочу сказать, что и вы, и я видели тело, и я не припомню, чтобы лимфома так поражала человеческий организм. А вы?

– Ну… бывало.

Однако нерешительность, с которой были произнесены эти слова, выдавала их лживость, и это не укрылось от внимания Белинды.

– Я уверена, что, если бы мы объяснили представителю коронерской службы, он позволил бы…

– Нет! – Надрыв, с которым прозвучал его отказ, вновь показался Белинде странным. Возможно, почувствовав, что перегибает палку, Хартман добавил уже более спокойным тоном: – Коронер получил мое окончательное заключение о причинах смерти. Он не позволит проводить дальнейшие исследования без согласия ближайших родственников, а у меня нет ни времени, ни желания более этим заниматься.

Белинде все это казалось в высшей степени странным. Смерть Миллисент Суит была не просто очередным случаем рака, и Белинде очень хотелось продолжить исследование, но она была всего лишь ординатором и потому не осмелилась возразить Хартману.

Чтобы окончательно расставить точки над «и», Хартман назидательно произнес:

– Юридически мы не имеем права извлекать генетический материал из этой опухоли и тем более его исследовать. Пожалуйста, уничтожьте все образцы.

Белинда неохотно кивнула. Поэтому сейчас Хартман с чистой совестью заверил Розенталя:

– Не беспокойтесь. Все материалы уничтожены.


Возвращение домой оказалось для Елены долгим и утомительным – виной тому стала часовая задержка поезда в Беркшире. Погода стояла не по сезону теплая, и кондиционер, хотя и работал на полную мощность, не справлялся – то ли с жарой в вагоне, то ли с настроением Елены.

Итак, Айзенменгер отказался ей помочь, и уже одно это сильно ее расстроило. Но было и еще кое-что, нечто более важное, что она теперь старательно пыталась выкинуть из головы. Она совершила поездку в полтысячи километров только затем, чтобы услышать, что Айзенменгер сожалеет, но помочь ей, увы, не может. Подлец! Ну почему он не может вести себя, как подобает мужчине? Почему с первой их встречи этот человек только тем и занимается, что осложняет ей жизнь?

Поезд плавно тронулся, и на несколько секунд Елена переключилась с собственного чувства гнева на его источник – доктора Джона Айзенменгера. Он выглядел совершенно больным. Было очевидно, что ночной сон не принес ему облегчения. В утреннем свете бледность его лица стала еще более заметной, кожа на щеках выглядела почти прозрачной и походила на тонкую полиэтиленовую пленку. Говорил он мало, старательно подбирая слова, но и они показались Елене совсем не теми, которые были уместны в данной ситуации.

За завтраком, состоявшим из кофе и фруктов, он наконец сказал:

– Прости, Елена.

– Тебя не заинтересовало это дело? И ты даже не хочешь просто помочь мне?

Он улыбнулся в ответ, понимая тайный смысл ее слов:

– Не то чтобы это дело меня не заинтересовало…

– Точнее, недостаточно заинтересовало…

Айзенменгер пожал плечами, сделав вид, что пропустил эту шпильку мимо ушей, и потупил взгляд, словно опасаясь, что гостья увидит в его тонущих в темных кругах глазах нечто такое, в чем он не хотел признаваться даже самому себе.

В этот момент Елена готова была высказать Айзенменгеру все, что она думает о нем и о его несговорчивости, но неожиданно поняла, что не несговорчивость, а страх не позволяет доктору принять ее предложение. Да, она все поняла: Мари.

За все время своего знакомства с Айзенменгером Елена ни разу не осмелилась упомянуть при нем имя его жены, и, откровенно говоря, не рискнула и сейчас, хотя прошло уже полгода со дня ее трагической гибели. Она понимала, что тень Мари неотвязно преследует доктора, что картина ее смерти, такой страшной и бессмысленной, столь глубоко врезалась в его память, что, вероятно, Айзенменгер никогда не сможет забыть ее. Во всяком случае шрамы от ожогов на его руках не затянутся окончательно, он будет вынужден жить под грузом воспоминаний о пережитом.

Елена протянула руку через маленький деревянный столик и коснулась его ладони. Впервые в жизни она дотронулась до Айзенменгера, и от этого неожиданного проявления чувств он вздрогнул всем телом. С мгновение он смотрел на ее тонкие пальцы, лежавшие поверх его ладони, потом перевел взгляд на ее лицо, и Елена вдруг поняла, что еще немного, и она, словно девчонка, без памяти влюбится в этого человека.

Если только даст волю своим чувствам.

На какое-то мгновение Елена утратила контроль над собой, и ее лицо отразило сложную гамму испытываемых ею эмоций. Перемена в ее состоянии, пусть даже короткая, не укрылась от взгляда доктора: он сразу как-то сник и виновато отдернул руку.

Сразу после завтрака Елена уехала в Лондон, не зная, к кому ей теперь обратиться.


Тернер всегда был человеком целеустремленным; подгоняемый амбициями, он постоянно стремился подниматься все выше и выше по служебной лестнице, но в редкие минуты отдыха порой задумывался, не является ли это стремление всего-навсего попыткой освободиться от прошлого. Один случай из детства, когда Тернеру было, наверное, лет шесть, застрял в его сознании, как застревает порой осколок под сердцем вернувшегося с войны солдата. В тот день он рано вернулся из школы – его подбросил до дому сосед-автомобилист – и рассчитывал застать дома маму. Мамы там не было, но зато дома неожиданно оказался отец, причем не один, а в компании свояченицы – для маленького Робина она была тетей Андреа. Мальчик толком не понял, чем тетя Андреа занималась с папой, и, глядя на них, совершенно остолбенел. Они же, обнаружив, что за ними следят, испугались и не знали, что делать. Повинуясь внутреннему чувству, мальчик выбежал из дому, а отец с тетей кричали, звали его обратно, а у Робина душа разрывалась на части от сознания того, что это грех, что это страшное зло, хотя он и не мог уяснить для себя, что именно он видел и почему это грех. Это детское воспоминание, почему-то вызывавшее у него чувство вины, Тернер вот уже много лет пытался вычеркнуть из памяти, но ему никак не удавалось это сделать.

Тогда он спрятался от отца в саду, в кустах за сараем, не откликаясь ни на его крики, ни на голос матери, вернувшейся к вечеру домой. Лишь темнота заставила Робина покинуть свое убежище и вернуться в дом. Если отец и волновался, что сын может рассказать об увиденном матери, он ничем этого не показал, а просто медленно, методично и с мрачным усердием его выпорол. Ни в тот день, ни позднее отец ни разу не заговорил об этом с Робином, не угрожал, не пытался купить его молчание подарками, но злой горящий взгляд Тернера-старшего говорил сам за себя.

С тех пор прошли годы; детские воспоминания уже давно не туманили взгляд Робина Тернера, не тревожили его душу, и все же из глубин его подсознания они непостижимым образом продолжали предопределять собой каждую его мысль, каждое действие. Эти воспоминания сделали Робина Тернера человеком, видевшим в каждом встречном соперника в борьбе за овладение миром. Даже сейчас он не мог – и никогда не сможет – избавиться от них, а потому не мог и остановить свой бег.

Он никогда не испытывал потребности в лекарствах, но отчаяние, как неожиданно осознал сейчас Тернер, является наркотиком похлеще опиума. Это отчаяние, инъецированное страхом, глубоко проникло в его сознание и теперь просачивалось в каждую клеточку его организма, поворачивая фокус его взгляда на мир так, что всякая мысль, соображение, эмоция терялись, извращались, подавлялись. Теперь он жил в мире, где, благодаря нараставшему ужасу его подозрений, исчезали цвета, утрачивалась реальная мера вещей, видение действительности выворачивалось наизнанку.

Но ему нужно было знать больше. В первую очередь – как именно умерла Миллисент Суит. Одних подозрений было недостаточно. Тернер понимал, что отсутствие достоверной информации связывает ему руки, а страшные предчувствия полностью парализуют волю. Для него такое состояние было внове, а потому одновременно и пугало, и будоражило.

Остаток дня он провел в попытках установить через профессора Боумен, кто именно проводил вскрытие, а узнав, что этим занимался Марк Хартман, – в попытках до него дозвониться. Это оказалось непростым делом, но в конце концов тот неожиданно позвонил Тернеру сам.

– Профессор Тернер? Это Марк Хартман. Мне передали, что вы звонили.

Тернер вдруг почувствовал, что у него, словно кулак умирающего, сжимается сердце. Он как будто со стороны услышал собственное хриплое дыхание – казалось, его разговор с Хартманом с жадным предвкушением кровавого пиршества подслушивает сам дьявол.

Теперь главное спокойствие. Не горячиться.

– Да. Надеюсь, мой звонок не оторвал вас от дел.

Хартману доводилось читать лекции студентам, и он терпеть не мог преподавание, терпеть не мог студентов-медиков, а сейчас его бесило, что на него навалилась куча работы, – он вообще терпеть не мог работать.

– Нет, ни в коем случае.

– Насколько я знаю, вы проводили вскрытие Миллисент Суит?

Теперь пришла очередь поволноваться Хартману. Ему вдруг показалось несправедливым, что после стольких проведенных им вскрытий, насчет которых никто и никогда не беспокоился, ему позвонили именно в связи с Миллисент Суит.

– Совершенно верно, – как можно неприветливее ответил он, и это у него получилось. Однако Тернер пребывал не в том состоянии, чтобы разбираться в нюансах психологии собеседника. – Она была моей ассистенткой и… – Тут он осознал, что следовало бы лучше подготовиться к разговору. Тернер попытался придать своему голосу более дружелюбный тон, но из этого ничего не получилось, помешала тяжесть в желудке. – Мы, естественно, очень обеспокоены случившимся.

Итак, Хартману звонил обеспокоенный коллега несчастной Миллисент Суит; мысль о том, что беспокойство Тернера может быть не просто данью вежливости, не пришла ему в голову.

– Конечно, конечно. – Хартман на секунду замолчал, словно напрягая память. – Но, знаете, в нашей работе существуют свои порядки и правила, – проговорил он, решив вести себя осторожно-официально. – Мне запрещено предоставлять сторонним лицам какую-либо информацию о вскрытиях. Видите ли, дело Миллисент Суит вела коронерская служба, и посвящать в его подробности лиц, не имеющих к нему отношения, – исключительно ее прерогатива.

Такого поворота событий Тернер никак не ожидал – он рассчитывал поговорить с Хартманом неофициально, как коллега с коллегой.

– Но послушайте… – начал он спокойно, однако внезапно усилившийся страх мгновенно превратил его удивление в раздражение, и вторую половину фразы Тернер произнес уже совершенно иным тоном: – Бога ради! Я же не выпытываю у вас государственную тайну! Мне просто нужно знать, как она умерла! Неужели это такая секретная информация?

По большому счету, так оно и было, но Хартман, разумеется, не собирался рассказывать правду о том, как именно ушла из жизни Миллисент Суит. Он решил вообще ничего не говорить и заставить Тернера обивать порог офиса коронера, который, в свою очередь, тоже откажется предоставлять ему какую-либо информацию, поскольку тот не является близким родственником покойной. Но теперь в голосе профессора Хартман услышал, насколько тот рассержен, а наживать врага в стенах медицинской школы Хартману хотелось меньше всего. Он решил, что в сложившейся ситуации самым правильным будет выложить Тернеру официальную версию причины смерти Миллисент Суит и положиться на то, что профессор этим удовлетворится.

– Ну ладно, думаю, это не будет большим преступлением…

Обрадованный Тернер поспешил согласиться с коллегой:

– Разумеется, не будет.

– Не вдаваясь в подробности, она умерла от неходжкинской лимфомы.

Наконец Тернер получил ответ. Он отчаянно надеялся, что один, пусть даже самый жуткий из слухов окажется правдой: что ее убили, что она покончила с собой, что у нее был невыявленный врожденный порок сердца. Теперь он узнал, что она умерла от рака, и страх, притаившийся в глубине его сознания, мгновенно разросся до всепоглощающего ужаса.

– Лимфома? Вы уверены?

– Ну конечно. Абсолютно уверен. Это была весьма агрессивная лимфома, и весьма необычная. – Увлеченный собственным рассказом, Хартман совершенно не замечал, какое воздействие оказывают его слова на собеседника на другом конце провода. Да он и не мог ничего заметить – последнюю тираду Хартмана Тернер не прервал ни единым звуком. Приняв это за внимание, Хартман продолжил: – Лимфома, по-видимому, росла с неимоверной скоростью…

Только произнеся эти слова, Хартман понял, что его не слушают, – Тернер повесил трубку.

Несколько озадаченный, Хартман секунд пять тупо смотрел на телефон, словно мог увидеть внутри него образ профессора и спросить, с чего это тот закончил разговор, даже не попрощавшись. Увы, чуда не произошло, и ему тоже пришлось повесить трубку. С минуту Хартман пытался сообразить, что могло явиться причиной столь странного поведения Тернера, и вскоре озадаченное выражение на его лице сменилось обеспокоенным.

Что-то нехорошее было и в реакции Тернера на слова Хартмана, и в самом этом звонке. Первое, что пришло в голову Хартману, – что профессор как-то связан с Розенталем.

Черт побери, что же все-таки происходит?

Совершенно естественно, что с этим вопросом он обратился к Розенталю, и получил на него ясный и исчерпывающий ответ.

– Если я еще раз услышу от вас что-нибудь подобное, – произнес Розенталь с улыбкой, которая никак не соответствовала тому, что он сказал дальше, – или узнаю, что вы обращались с этим вопросом к кому-либо еще, я отрежу ваш петушок и засуну его вам в глотку. А после разошлю эротический фильм с Марком Хартманом в главной роли всем вашим родственникам и знакомым.

Разумеется, вторично этот вопрос Хартман не задавал.

Во всяком случае, не задавал вслух, хотя время от времени упомянутый вопрос возникал в его голове. Он явно вляпался во что-то грязное, противозаконное и очень опасное, – как иначе можно понять, что кто-то одновременно и шантажировал, и подкупал его? На него были истрачены десятки тысяч фунтов, и, что бы за всем этим ни стояло, это было нечто грандиозное. К тому же люди, подобные Розенталю, не работают за лаборантский оклад. И облик Розенталя, и его манера говорить выдавали в нем самого настоящего убийцу, и Хартман ни на миг не сомневался в серьезности угроз, которые тот произнес ровным тихим голосом. Внешне этот человек выглядел интеллигентным и уравновешенным, но за этой ширмой Хартман успел разглядеть безумие. Он сделает то, что обещал.

Но почему? Что такого было в смерти Миллисент Суит, что требовалось скрывать? Почему ничем, в общем-то, не примечательная, хотя и странная смерть так сильно затрагивала чьи-то интересы? Вопрос возникал сам собой, и, когда Хартман впервые задал его себе, он не смог найти на него ответ. Но, несмотря на все свои недостатки, Марк Хартман был отнюдь не глупым человеком, и постепенно разрозненные факты начали складываться в его голове в четкую картину.

Рак.

Во время их первой встречи Розенталь подчеркнул, что сотрудничество и жизнь с тридцатью тысячами фунтов намного предпочтительнее жизни без тридцати тысяч фунтов, зато украшенной широкой рассылкой видеозаписи его сексуальных художеств. Когда Хартман с этим согласился (а что еще ему оставалось?), последовали инструкции о том, что он должен сделать. Он должен был переписать протокол вскрытия тела Миллисент Суит и заключение о ее смерти. Розенталь недвусмысленно предупредил Хартмана, что в новом заключении не должно упоминаться о множественных раковых опухолях. Также Хартману ни под каким видом не следовало проводить мысль о том, что смерть девушки была неестественной, тем самым давая коронеру возможность начать официальное расследование. Розенталь предложил написать в заключении, что Миллисент Суит умерла от субарахноидального кровотечения, и Хартман уже готов был с этим согласиться, как вдруг вспомнил о существовании Белинды.

– Я не могу так поступить, – возразил он и принялся объяснять причины своего отказа.

На лице Розенталя появилась недовольная гримаса, но он быстро взял себя в руки и, пожав плечами, произнес:

– Наверное, тут ничего не поделаешь.

В этот момент у Хартмана появилось ощущение, что Розенталь не просто недоволен – он разгневан, хотя всеми силами старается скрыть свои чувства. Розенталь между тем посмотрел на Хартмана и спросил:

– Что вы предлагаете?

– Это должна быть какая-то разновидность рака. Белинда достаточно опытна, чтобы понимать, что именно рак стал причиной смерти Миллисент.

Идея Хартмана не встретила одобрения, скорее наоборот, Розенталю она решительно не нравилась, и он не скрывал этого. Лишь после долгого, хотя и тактичного спора он согласился, что диагноз «лимфома» в сложившейся ситуации может стать наиболее приемлемым.

– Нет ничего необычного в том, что молодой взрослый человек заболевает ею, и она бывает исключительно агрессивной, – пояснил Хартман. – К тому же эта версия успокоит Белинду.

В конце концов Розенталь уступил. Без энтузиазма, но заметив, что другого выхода нет.

Однако от внимания Хартмана не ускользнул тот факт, что Розенталь во что бы то ни стало старается уклониться от темы рака. И теперь Тернер, босс умершей, узнав, что Миллисент скончалась от рака, тоже оказался, мягко говоря, не в восторге от этого известия. Какой же могла быть его реакция, узнай он, что на самом деле Миллисент Суит умерла от по меньшей мере двадцати опухолей, обнаруженных едва ли не в каждой ткани организма.

Сидя в своем кабинете, Хартман смотрел в окно на чудовищную водяную скульптуру, нутром ощущая, что над ним нависла колоссальная опасность. Да, он расплатился – по крайней мере на данный момент – с долгами и даже купил новый автомобиль, много лучше и дороже прежнего, но теперь, когда его желания исполнились, это не доставляло Хартману радости. Видеокассета все еще находилась у Розенталя, и Хартман всем своим существом чувствовал, что впереди его ждут еще большие неприятности.

Ему было совершенно ясно, что, каковы бы ни были причины смерти Миллисент Суит, кому-то до зарезу нужно сохранить их в тайне, причем любой ценой, и он, стареющий и слегка располневший, но все еще привлекательный Марк Хартман, оказался вовлеченным в сердцевину этой интриги. И увяз в дерьме по самые уши.


Тернер положил, вернее, едва ли не швырнул трубку на аппарат. Он видел, что у него трясутся руки, но сейчас ему было не до самосозерцания. В ушах у него все еще звучали слова Хартмана, и обыденная оболочка этих слов совершенно не соответствовала их истинному смыслу.

…Весьма агрессивная лимфома… весьма необычная…

Тернер знал, что если Миллисент умерла от рака, то болезнь должна была развиваться стремительно, и не только потому, что еще за неделю до этого она была совершенно здорова, но и потому, что привидевшийся ему ночной кошмар оказался реальностью. Осознание этого поселило в душе Тернера, чья жизнь в последние дни была наполнена тягостным ожиданием, смертельный страх.

Он попробовал успокоиться. Смерть Миллисент не обязательно должна означать именно это – ведь лимфомы нередко встречаются у молодых людей, так что, возможно, это просто совпадение.

Но тут же мозг Тернера внезапно взорвался вопросом: а не мог ли это быть Протей?

Да, ощущение, которое испытал Тернер, иначе как взрывом в голове не назовешь. Он понял, что прежде не позволял этому слову проникнуть в свое сознание, и его неожиданное, незваное появление на миг повергло Тернера в шок. Это слово было подобно демону, за ним тянулся такой шлейф дурных воспоминаний, что оно не воспринималось рационально.

…Необычайно агрессивная…

Возможно, это просто совпадение. Но, словно тяжелое копье, Тернера мгновенно пронзила уверенность: нет, не совпадение. Сомнений больше не оставалось: это Протей, будь он проклят. Это он был и причиной, и следствием.

Тернер сидел в своем кабинете, откинувшись в кресле и устремив невидящий взгляд в потолок. Внезапно, словно приняв какое-то решение, он резко наклонился вперед и схватил со стола диапозитивы, которые утром принесла ему Хэрриет. Линии, пересекавшие нижнюю часть снимков, конечно, никуда не делись, и их вид, похоже, окончательно доконал Тернера. Он внезапно рухнул на стол, уронив голову на руки. Он не плакал, но лишь потому, что всепоглощающий страх, охвативший все его существо, лишил его этой способности.

Он знал, что умрет. Знал и то, что умрет жуткой, ужасной смертью.

Но как? Как это возможно?

Возможно, пытаясь побороть страх, он перебрал в памяти события двух предыдущих лет. Они, должно быть, как-то фиксировали результаты, но делали это очень изощренно. Словно иллюзионисты, они пригласили его проинспектировать каждый их шаг, а затем – hey prestol[2] – выдали результаты, которые он хотел видеть.

Только эти результаты оказались сфальсифицированы.

И он, и Миллисент, и все остальные продолжали пребывать в радостном неведении, полагая, что все идет хорошо. Они и не подозревали, что их жизням суждено прерваться много раньше назначенного срока.

Наверное, так и было задумано, чтобы смерть настигла их всех быстро и они не успели доставить своим существованием неприятности, как это произошло в случае с Миллисент Суит. Только с ним, Робином Тернером, такой номер не пройдет.

Внезапно Тернер почувствовал, как охвативший его страх превращается в ярость. Он выпрямился в кресле и принялся размышлять. Чувствовал он себя пока еще хорошо, и у него имелись доказательства того, что эти люди его обманывали. Пусть ему и не суждено избежать своей участи, но он сделает все, чтобы испортить жизнь тем, кто отнял ее у него самого.

О да. Теперь, в преддверии смерти, когда уже нечего бояться, Тернер вдруг почувствовал в себе силы бросить миру вызов. Его рука снова потянулась к телефону. Справляться о номере не было нужды, поскольку с недавних пор он знал его очень хорошо.

Заболела голова, но, охваченный желанием отомстить, Тернер не стал обращать внимания на подобную мелочь.


Дело Суит беспокоило Фрэнка Каупера. Он никогда не отличался ни выдающимися способностями, ни чрезмерным служебным рвением. Тридцать один год он прослужил в полиции, ежедневно до блеска начищая пуговицы на своей форме и всеми силами стараясь ускользнуть из участка, если там начинала завариваться каша, – что, впрочем, происходило всякий раз, когда он там появлялся. Уж лучше пребывать от участка подальше, а еще лучше найти повод отправиться в офис суперинтенданта. Но даже теперь, когда Каупер находился на пенсии, инстинкты полицейского еще не атрофировались в нем окончательно. Никому другому не удавалось так ловко ускользать от неприятностей, раньше остальных почуяв, что запахло жареным.

Взять, например, заключение Хартмана. Фрэнк не был медиком, но уже восьмой год состоял в должности сотрудника службы коронеров и перечитал за это время кучу подобной литературы, поэтому заключение Хартмана его удивило. Особенно формулировка «легкое покраснение кожных покровов». Кого Хартман обманывает? Да Фрэнк был просто ошарашен, увидев красное, как вареный рак, тело. И все прочие пункты заключения, казалось, намеренно искажали факты, как будто Хартман стремился не допустить излишнего шума вокруг смерти Миллисент Суит.

И потом, слишком быстро ее кремировали. Причем по нелепой случайности. Обычная конторская ошибка, сделать которую проще простого. В письме адвоката выражалась озабоченность тем, что ярлыки в морге были перепутаны в тот момент, когда тело юридически находилось в ведении службы коронеров. В ответе коронера указывалось, что отвечать за подобную безалаберность должна исключительно медицинская школа, и никто другой. Вместе с тем адвокат Флеминг недвусмысленно намекала коронеру и на более серьезные вещи. В частности, она сообщала, что мистер Суит предполагал провести повторную аутопсию и что в произошедшей «ошибке» при желании можно усмотреть некий умысел.

Фрэнк несколько дней прокручивал все это у себя в голове и постепенно начал задаваться серьезными вопросами, ответов на которые не находил. В результате он снял телефонную трубку и набрал номер старшего инспектора Ламберта. Каупер внутренне надеялся, что его беспокойство лишено серьезных оснований, хотя понимал, что не исключено и обратное. Как бы то ни было, решил он, будет не лишне упредить дальнейшие события. Даже если ничего страшного не произойдет, его усердие не останется незамеченным, а если и впрямь заварится серьезная каша, оно тем более будет оценено.

Ему не повезло. Ламберта, как назло, не оказалось на месте, и звонок приняла Уортон. Поскольку с нею Каупер знаком не был, он поначалу решил не посвящать ее в предмет своего беспокойства, но Уортон быстро дала ему понять, что, пока она на месте, напрямую с Ламбертом Кауперу не связаться. Возможно, для кого-то такое заявление и стало бы поводом повесить трубку, но Фрэнк Каупер был сделан из более скользкого материала.

– Я понимаю, что он очень занят, – произнес Каупер и тут же добавил: – А вы – Беверли, верно?

Из ответа инспектора Уортон следовало, что, какое бы имя ей ни дали при рождении, сути дела это не меняет, а он, сотрудник службы коронеров Фрэнк Каупер, только отрывает ее от работы.

– Так что конкретно вы хотите, мистер Каупер?

Мозг Каупера никогда не прекращал работать, неустанно взвешивая все возможные приобретения и потери: с кем поддерживать дружбу и кому давать от ворот поворот, когда говорить и когда помолчать. Каупер пока не знал, что представляет собой Беверли Уортон, но интуиция подсказывала ему, что было бы неплохо расположить ее к себе. Решив, что сейчас самый подходящий момент завязать с инспектором более близкое знакомство, он рассказал Беверли о том, как в морге перепутали тела, при этом ни на кого и ни на что конкретно не намекая. Как бы между прочим он выразил беспокойство и относительно заключения о вскрытии. В общем, он постарался произвести впечатление человека, который просто уведомляет полицию о том, что может произойти при определенных обстоятельствах. Или не может.

Беверли Уортон поблагодарила его. Она держалась вежливо, но строго. Вообще-то она с удовольствием отмахнулась бы от этой истории, сославшись на то, что больничные дела не имеют к ней отношения, а полиция и без того перегружена работой, если бы Каупер не упомянул имя адвоката.

Елена Флеминг.

Имя из прошлого Беверли.

Инспектор Уортон решила для себя две вещи: во-первых, она поближе познакомится с делом Миллисент Суит, и, во-вторых, она не станет сообщать Ламберту о звонке Каупера.


Тернер назначил встречу на семь часов в театральном баре. При этом ему пришлось слегка повздорить с женой – отпускать мужа на какую-то встречу не входило в планы Сиобхан, в этот вечер она собиралась отправиться с ним на званый ужин.

– Нет, нет и еще раз нет. Ты идешь со мной, как договаривались. К Гилбертам. Они пригласили нас еще несколько недель назад.

Сиобхан была женщиной решительной, ирландская кровь придавала ее характеру не только настойчивость, но и прямолинейность, порой граничившую с резкостью и упрямством. Сиобхан была обладательницей больших выразительных глаз, больших чувственных губ и такого же роскошного бюста; когда Робин впервые увидел эту женщину, то сразу же обратил на нее внимание – ему вообще нравилось все большое. К сожалению, ген, который отвечал за размеры ее физических достоинств, распространял свое влияние и на темперамент Сиобхан. За время их сравнительно недолгого брака этот ген нередко становился причиной бурных, но, к счастью, непродолжительных скандалов, которые, впрочем, сменялись более интимными моментами.

– Прости, Сиобхан, для меня это важно. – Голос Тернера прозвучал несколько суше, чем ему хотелось бы. Боже, до чего же ему хотелось сказать, насколько эта встреча важна для него! Он не знал, сколько времени у него осталось, – судя по всему, немного. Он чувствовал, что заболевает гриппом. Ночью он проснулся в поту, пошел в ванную и измерил температуру – она оказалась высокой и, как выяснилось ближе к утру, продолжала подниматься, остановившись в итоге на тридцати восьми градусах. Увидев показания термометра, Тернер не то чтобы испугался – он почувствовал такую сильную слабость, что с трудом мог шевельнуть рукой или ногой.

– Поверь, это действительно очень важно, – повторил он.

– Что ты имеешь в виду? Почему это важно? С кем ты встречаешься? – В голосе жены сквозило подозрение.

Ему не хотелось обманывать Сиобхан. Он любил эту женщину; каждый вечер, ложась с ней в постель, он благодарил судьбу за то, что женат именно на ней. Женился он поздно и считал, что ему отчаянно повезло встретить в его уже немолодые годы такую женщину, как она.

– Я не могу тебе всего рассказать. Это закрытая информация.

У Тернера был такой жалкий вид, что на какое-то мгновение Сиобхан была просто сбита с толку.

– Закрытая информация? – проговорила она наконец. – Что это значит? Для кого закрытая?

Поймав в ее глазах искорки разгоравшегося гнева и опасаясь, что этот гнев вот-вот всей мощью выплеснется на него, Тернер был вынужден хоть что-то ответить. Он не нашел ничего лучшего, чем неопределенно пожать плечами. В этом жесте, как, впрочем, и во всем поведении мужа, Сиобхан разглядела нечто такое, что обратило ее гнев в беспокойство.

– Робин? В чем дело?

– Ни в чем.

Она положила руки ему на плечи – так они обычно выражали свои взаимные чувства.

– Прошу тебя, Робин, – протянула она, прижавшись к его щеке. – Я же вижу, тебя что-то гнетет.

Тернер улыбнулся, но поспешность, с которой он это сделал, и блеск в его глазах не дали улыбке обмануть Сиобхан.

– Да нет, ничего. Так, просто встреча с… – Он на мгновение запнулся, и Сиобхан поняла: то, что он произнесет в следующий миг, будет ложью. – С потенциальным спонсором. Может быть, удастся получить с него миллион.

Еще до того, как он окончил фразу, Сиобхан знала, что это ложь, но страх знать правду лишил ее желания вывести мужа на чистую воду.

– Как его фамилия?

– Не знаю, – сказал он, прекрасно понимая, что такой ответ звучит по меньшей мере глупо. Поэтому Тернеру ничего не оставалось, как выдать жене хотя бы часть правды. – Этот человек из «Пел-Эбштейн».

Сиобхан нахмурилась:

– Ты, по-моему, прежде у них работал?

Тернер кивнул:

– Да. Это все старые связи.

Она знала, что где-то в словах мужа прячется ложь, но всякая ее попытка выяснить, что именно недоговаривает Робин, сдерживалась страхом, и это был не страх перед правдой, сколь бы ужасной она ни оказалась, а страх, который Сиобхан инстинктивно угадывала в словах мужа. Тернер тем временем продолжал:

– Это ненадолго, Сиобхан. Я приеду к Гилбертам чуть позже, вот и все.

Он поцеловал жену в щеку, обнял, и ей не оставалось ничего иного, как согласиться, пусть и неохотно.


Тернер пребывал в отвратительном состоянии: все его члены ныли, в груди ощущался нарастающий дискомфорт. Поэтому он заказал себе большую порцию джина с тоником и, дождавшись, пока бармен наполнит его стакан, устроился за столиком у самого выхода. Стакан опустел очень быстро, вторую порцию напитка ждала та же участь. Третий стакан Тернер выпил уже не торопясь. К тому моменту большая стрелка на часах бара перевалила за цифру семь. Когда Тернер в четвертый раз с полным стаканом вернулся к своему столику, там уже сидел тот, кого он ожидал. Этот неожиданно появившийся мужчина показался ему смутно знакомым, но к этому времени Тернер уже принял изрядную дозу этанола и его реакции стали несколько заторможенными.

– А, вы… – Местоимение послужило приветствием.

Алан Розенталь улыбнулся.

– Я, – согласился он.

Розенталь был в длинном черном кожаном пиджаке, фалды которого, когда он сидел, свисали почти до пола. Его руки обтягивали элегантные кожаные перчатки, которых он, вопреки правилам этикета, не снял.

Тернер начал разговор воинственно:

– Я хотел говорить со Старлингом. Не с вами.

– Но придется говорить со мной, – отрезал собеседник. И, раз и навсегда решив этот вопрос, продолжил: – Какие у нас проблемы?

Джин с тоником подогрели страх Тернера, и он отпустил тормоза. Перегнувшись через стол, он оказался лицом к лицу с Розенталем и произнес:

– Протей, вот что.

Это слово произвело на Розенталя сильное впечатление, однако на его лице не дрогнул ни один мускул. Напротив, он заговорил совершенно спокойным тоном:

– Вы кричите, Робин.

– Не смейте называть меня Робином! Для вас я профессор Тернер!

– Ах, ну да, совершенно забыл, что вас повысили в должности. – Голос Розенталя оставался таким же монотонным, а лицо – бесстрастным.

Тернер презрительно усмехнулся:

– Впредь не забывайте этого. Теперь я профессор.

Розенталь не преминул вежливо заметить:

– В таком случае и вас попрошу не забывать, кому вы обязаны своим профессорским званием.

Тернер был уже настолько пьян, что не сразу смог отреагировать на этот выпад:

– Возможно, и вы не забудете, что я знаю.

– То есть?

Тернер закашлялся, и его грудь пронзила резкая боль. В баре было тепло, но ведь вокруг полно народу, а на улице – весенняя слякоть. Возможно, это так, ничего…

– Принесите мне еще джина, – велел он, и Розенталь кивнул с непроницаемым видом. Вернувшись со стаканом, он заметил:

– Вы расстроены.

Тернер осоловевшим взглядом уставился на собеседника, не веря собственным ушам.

– Расстроен? – взорвался он. – Расстроен?! Еще бы мне не быть расстроенным!

– Вы опять кричите.

За те секунды, что Розенталь произносил эту ничего не значившую фразу, Тернер успел опорожнить стакан. Он зашипел на Розенталя:

– Вы думаете, я кричу? Погодите, послушайте, что я, как вы выразились, прокричу дальше.

То, что «прокричал» далее Тернер, лишь подтвердило опасения Розенталя, зародившиеся у него в тот самый момент, когда он, сняв телефонную трубку, услышал по-театральному драматический требовательный голос Профессора. Розенталю ничего не стоило в любой момент прервать разговор и напрямую спросить Тернера, чего тот, собственно, хочет, но ему нужно было выудить у него как можно больше информации и понять, что именно вызвало у него подозрения.

– Не лучше ли вам сейчас рассказать мне обо всем подробно?

Казалось, Тернеру не хватает еще одной дозы алкоголя, но в конце концов он решился раскрыть источник своего возбуждения:

– Вы лгали мне.

– О чем?

Тернер уже плохо ориентировался в происходящем. Срывающимся голосом он закричал:

– А как насчет?.. Не нужно, Розенталь, не нужно! Если вы намерены разыгрывать свои дурацкие игры – пожалуйста, я согласен. Хотите, я начну кричать прямо здесь и сейчас? Что именно? Может быть, слова вроде «Протей»? А как насчет «Пел-Эбштейн-Фармасьютикалс»? А как насчет смерти Миллисент Суит?

Розенталь улыбнулся и в знак того, что сдается, театрально замахал руками:

– Ладно, ладно. Я понял.

– Нет, – продолжал протестовать Тернер. – Это я понял! Вы лгали мне. Вы говорили, что все анализы отрицательные.

Розенталь счел наиболее разумным не перечить своему собеседнику.

– И вы обнаружили, что на самом деле все совсем наоборот.

– Вот именно, черт побери! И тут мне на ум пришел вопрос: как и отчего умерла Милли?

– И вы подумали…

Тернера вновь прорвало. Он навалился грудью на стол и, ткнув пальцем в плечо Розенталя, невнятно прорычал:

– Я понял: Милли была убита Протеем и, скорее всего, я следующий. Может быть, эта моя простуда, грипп, или что там это может быть еще, – последнее, чем я заболею.

По натуре Тернер не был агрессивным человеком, и сейчас, произнося эти слова и подчеркивая их смысл резкими движениями руки, он чувствовал, что бьется о несокрушимую стену. Розенталь по-прежнему оставался бесстрастным, словно лев, хладнокровно взирающий на перепуганную лань. Речь Тернера нисколько не испугала его – на своем веку он повидал и не такое.

– Так чего же в этой ситуации вы хотите от меня? – произнес он, когда Тернер исчерпал свой словарный запас.

– Ситуации? Ситуации?! – Теперь Тернер уже действительно кричал. – Вы называете это ситуацией?

Розенталь пожал плечами. Уж лучше бы он что-нибудь сказал: этот неопределенный жест подействовал на Тернера, как красная тряпка на быка, и он раскричался еще громче:

– Послушай, ты, сволочь! Я хочу денег, я хочу много, много денег! Я хочу больше денег, чем вообще можно иметь!!!

На них начали обращать внимание. Розенталь не реагировал на взгляды толпы, постепенно собиравшейся вокруг их столика.

– Если я не получу денег, я буду орать еще громче! Я пойду в газеты, на телевидение, ко всем, кто захочет знать!..

Розенталь принял решение. Спокойно и очень серьезно он произнес:

– Ладно, ладно. – Он осмотрелся. – Вы все сказали, я все понял. Мы продолжим разговор, но не здесь.

Тернер продолжал испепелять Розенталя яростными взглядами.

– Вы просто пытаетесь отделаться от меня!

– Ничего подобного. Ваши претензии к нам совершенно обоснованны…

Тернер рассмеялся:

– О, великолепно! Как вы все это назвали? Это ситуация, и у меня претензии! – Неожиданно он дернулся вперед. – Вы брали уроки риторики? Где вы научились так изворачиваться?

На это Розенталь ответил только одно:

– Хотите еще выпить?

Ответа он дожидаться не стал. Не успел он поставить стакан перед Тернером, как тот выпалил:

– Почему?

– Простите?

– Почему? Почему вы сделали это? Вам следовало сказать мне.

Розенталь понял, что Тернера не волнует ничего, кроме собственной персоны.

– Это было не мое решение. – Разумеется, Розенталь сказал неправду, но он считал правду эфемерной субстанцией, которой редко находилось место в его материальном мире. – Простите.

Выражение лица Тернера было по-прежнему воинственным, но на слова Розенталя он отреагировал уже не так бурно. Тот между тем продолжил:

– Совершенно очевидно, что вы имеете право на ту или иную форму компенсации… – (Тернер уверенно кивнул.) – Даже более того: право любыми средствами добиваться этой компенсации.

– Деньги – это самое меньшее из того, что мне должны. Что должны всем нам.

Розенталь снова улыбнулся, и его улыбка несколько успокоила Тернера. Он почувствовал, что добился своего.

– Очень хорошо, – подытожил Розенталь. – Но обсуждать это здесь не следует.

Тернер несомненно опьянел.

– Тогда где?

Розенталь поднялся. С улыбкой, которая, казалось, приклеилась к его лицу, он предложил:

– В каком-нибудь менее людном месте. А почему бы мне не отвезти вас к мистеру Старлингу? Именно он обладает властью дать вам то, что вы требуете.

Если у Тернера и шевельнулось подозрение, по нему этого не было видно. Он встал, заметно качаясь. Розенталь произнес:

– Будет лучше, если за руль сяду я.

– А как же моя машина?

– Заберете ее после того, как мы все решим. – С этими словами он направился к выходу, Тернер поплелся за ним.

Розенталь вывел своего нетвердо держащегося на ногах спутника на улицу. Его автомобиль стоял у самого входа в бар. Дождавшись, когда Тернер плюхнется на переднее сиденье, он надавил на газ. Они пересекли город и в конце концов оказались у многоэтажного гаража неподалеку от медицинской школы. Не замедляя хода, Розенталь миновал ворота и направился прямо на верхний этаж. Тернер всю дорогу дремал и пришел в себя, только когда автомобиль остановился. Выглянув в окно, он на удивление быстро сообразил, где они находятся.

– Что происходит?

– Я договорился с мистером Старлингом встретиться здесь.

И снова Тернер не почувствовал подвоха. Они вышли из машины и направились к стоявшему в дальнем углу внушительному «мерседесу». В темноте было трудно разглядеть, есть ли кто-то в машине.

Они уже почти подошли к автомобилю, когда у Тернера начало понемногу проясняться сознание и он понял, что все это выглядит несколько странно. Он замедлил шаг и повернулся к Розенталю:

– Что делает Старлинг здесь, в гараже?

Ответ оказался вовсе не тем, которого он ожидал. Розенталь, шедший следом, молча ухватил Тернера за рукав пиджака. Не успел профессор опомниться, как и второй его рукав оказался в железных пальцах Розенталя, и, прежде чем Тернер сообразил, что происходит, его толкнули вперед, к самому краю площадки. Когда он уткнулся грудью в металлическое ограждение, Розенталь выпустил одну его руку, нагнулся, ухватил Тернера за лодыжку и с дерзкой легкостью перекинул через перила.

Чтобы не слышать истошного вопля, он отвернулся.


Айзенменгер несколько минут сидел, разглядывая конверт, прежде чем решился его вскрыть. Он даже некоторое время не отваживался поднять его с грязного, вечно мокрого половичка перед входной дверью, как будто стоило лишь прикоснуться к нему и он из абстрактного прямоугольника превратится в нечто весомое, из ничем не примечательного листа бумаги – в укус ядовитой змеи. Хотя Айзенменгер и находился в дальней комнате у птичьей клетки, он сразу уловил легкий шелест упавшей на пол жесткой бумаги. Это было так странно, это прозвучало так зловеще – сам факт получения письма многократно усилил звук его падения, заронив в душу доктора смутное беспокойство. За все время, что он жил в школьном домике, Айзенменгер не получал никакой корреспонденции, если не считать рекламной макулатуры, с которой приходится мириться обитателям любого дома, будь то полуразвалившаяся лачуга или недостроенный особняк. Это было странным хотя бы потому, что никто из прежних знакомых Айзенменгера не знал его нынешнего адреса. Никто, кроме Елены. Но Елена не стала бы писать, не имея на то веской причины.

Причина же могла быть только одна, и Айзенменгер знал какая. По крайней мере, догадывался. Он сознавал, что, открой он это письмо, и мир вокруг него перевернется, распечатанный конверт выпустит на волю силу, имевшую над ним власть – ту власть, которую он за месяцы добровольного затворничества почти свел на нет.

Пока письмо валялось на коврике, Айзенменгер заварил себе чаю, стараясь при этом не глядеть на конверт, но даже спиной он ощущал его присутствие, словно в дом пробралась отвратительная крыса и хозяин, делая вид, что ей ничего не угрожает, потихоньку подбирается к ней поближе, чтобы затем одним стремительным прыжком накинуться на нее и прикончить. Все это время он не переставая задавал себе один и тот же вопрос: чего так испугался, почему вдруг в одночасье потерял покой? Это всего лишь письмо, и необязательно от Елены – но ответ, который раз за разом подсказывало ему подсознание, оказывался все тем же, и ответ этот был Айзенменгеру не по душе…

Потому что он любил эту женщину.

Любил, наверное, с первого дня, с той самой минуты, как увидел ее, – еще тогда, когда он был с Мари, когда еще мог делать вид, что с ним ничего не происходит. Но позволить себе признать это означало признать и свою вину в смерти жены. Это означало бы, что самоубийство Мари было не бессмысленным поступком самолюбивой, поддавшейся самообману женщины, а неотвратимым следствием его собственного эгоизма или, что еще хуже, его преднамеренного, пусть и неосознанного решения бросить ее ради Елены.

Но это было не самым страшным. Лежавшее у двери письмо напоминало о том, что он боялся любить эту женщину. Айзенменгер не мог избавиться от ощущения, что Елене он безразличен. Она находила его не столько привлекательным, сколько полезным: его можно было использовать в поисках убийцы Никки Экснер, а теперь – для выяснения истинных причин смерти Миллисент Суит.

Вот почему он не спешил открывать это письмо, а вместо этого сидел в маленькой гостиной и пил чай, пытаясь убедить себя, будто у него есть выбор и конверт можно не распечатывать, в то время как внутренний голос нашептывал ему: «Ну, чего ты ждешь? Что еще может случиться? Что может случиться теперь?..» И все равно Айзенменгер боялся. Он убеждал себя, что нельзя вот так, очертя голову, бросаться в неизвестность, что сперва нужно взвесить все «за» и «против». Он должен управлять судьбой, а не становиться игрушкой в ее руках.

Доктор резко встал и, уже ни о чем не думая, подошел к двери, поднял с пола конверт и вскрыл его. Руки Айзенменгера дрожали – он чувствовал, что в этом письме для него заключается одновременно и безрассудство, и избавление, а вместе с ними и новая жизнь – ужасная, а может быть, и прекрасная.

В конверте он нашел короткую записку. Его порадовало, что текст написан от руки, а не распечатан на принтере. К записке прилагалась вырезанная из газеты статья, сообщавшая о смерти профессора Робина Тернера, который упал с верхнего яруса многоэтажного автомобильного гаража. Статья не давала ответа на вопрос, было ли это падение несчастным случаем или самоубийством, хотя полиция пришла к выводу, что этому трагическому происшествию не сопутствовало никаких подозрительных обстоятельств. В записке, которую приложила к статье Елена, говорилось:

Джон!

Миллисент Суит работала в лаборатории Робина Тернера. Я не видела официального заключения о вскрытии, но полагаю, что и у него был рак. Я говорила с его женой – за три недели до смерти он проходил медосмотр, и ему сказали, что он абсолютно здоров.

Елена

Вроде бы ничем не примечательное письмо, но Айзенменгер обеими руками вцепился в этот кусочек бумаги, как будто в нем содержалось предложение выйти за него замуж. У Айзенменгера вновь потеплело внутри только оттого, что она ему написала, и вместе с тем он ощутил холодок из-за того, что письмо было столь кратким, и отчаяние, вызванное сугубо деловым тоном послания. Значит, и у Тернера был рак. Какое это имело значение? Медики в свое время проглядели – ну и что с того? Елена явно усматривала в этом какую-то закономерность, но Тернер, скорее всего, был уже немолодым человеком, а в таком возрасте рак совсем не редкость. И вполне возможно, опухоль у него была небольшой и латентной. А может быть, он сказал жене неправду, может быть, результаты обследования выявили у него рак, и шаг за перила многоярусного гаража показался ему наиболее легким способом расстаться с жизнью. Всем этим фактам можно было найти с десяток объяснений, если не больше.

И все-таки: у Миллисент Суит был рак, и теперь она была мертва; то же самое произошло с ее боссом, хотя он и погиб в результате несчастного случая. Во всем этом было нечто странное. Но могли ли эти два не связанных между собой события заставить Айзенменгера прервать свое добровольное затворничество?

Чай давно остыл, в комнате тоже стало холодно, а с холодом пришел запах сырости. И вдруг Айзенменгеру в один миг все опротивело; душа его наполнилась отвращением – к ставшему уже привычным самоконтролю, к окружавшей его обстановке, к тому, что он снова должен чего-то хотеть – чего-то, кроме Елены. Он принялся убеждать себя, что она в очередной раз пытается использовать его, как уже было однажды, однако это ничего не меняло, и осознание этого только усиливало отвращение Айзенменгера к самому себе.

Он встал, толкнув при этом кофейный столик, и тот подпрыгнул, словно негодуя на неосторожность своего хозяина. На миг Айзенменгером овладело желание скомкать записку и швырнуть через всю комнату, но оказалось, что даже на это у него нет сил. Он не мог сделать даже это – таким он стал слабым.

В полном отчаянии он схватил со стола кружку и запустил ею в стену. От удара она разлетелась на куски, остатки чая грязными потеками расползлись по обоям.

Ему даже, не дано пребывать в чистилище.

Часть четвертая

Айзенменгер ожидал, что Рэймонд Суит окажется маленьким, возможно даже слишком маленьким человеком, а потому будет выглядеть полностью раздавленным горем. Почему он так решил, доктор и сам не знал – возможно, Елена сказала что-то подобное, хотя он не мог вспомнить, что именно она говорила об отце Миллисент.

На деле все оказалось наоборот: Рэймонд Суит был крупным мужчиной, что, впрочем, не мешало ему производить впечатление деятельного и энергичного человека. Правда, энергия его проявлялась исключительно в ярости, с которой он отстаивал свое неверие в то, что Миллисент нет в живых. Айзенменгер чуть ли не воочию видел, как последние три слова, словно бешеные собаки, вцепились в него и все существо Рэймонда Суита превратилось в сгусток злобы, тысячекратно усиленной решимостью добиться своего, чего бы ему это ни стоило.

Суит был рабочим-строителем. Холодные ветры выдубили его кожу, солнечные лучи опалили губы, а тяжелая физическая работа сделала сильным, твердым и спокойным. Жена его умерла пять лет назад. «Отравление крови, – коротко сообщил он. – Укусила собака». И хотя он был скуп на проявления чувств, было ясно, что смерть дочери для него – это словно вторая серия кошмарного кинофильма, в который превратилась после смерти жены его жизнь, вторая и последняя из самых больших бед, которые только могли с ним приключиться. Принимая это во внимание, становилось понятным, почему последовавшую за смертью дочери утрату ее тела Рэймонд Суит воспринял как еще один вызов недоброй и коварной судьбы.

Возможно, он прав, подумал Айзенменгер. Решительность, с которой мистер Суит добивался поставленной цели, придавала ему черты непоколебимого борца за справедливость.

Рэймонд Суит упорно не желал отрывать взгляд от своих коленей.

– Милли была напугана, – пробормотал он. – Вы не представляете себе, как она боялась.

Прежде чем задать ему очередной вопрос, Айзенменгер посмотрел на Елену.

– Откуда вы знаете, мистер Суит, что ваша дочь боялась? Я имею в виду, она сама говорила об этом?

Суит по-прежнему смотрел вниз, упершись взглядом в кожаные заплаты на вельветовых брюках.

– Да, когда заболела. Она все время повторяла, что умрет.

– Когда она заболела? – переспросил Айзенменгер. – Насколько я знаю, она умерла в своей квартире. Вы хотите сказать, что она умерла в вашем доме?

Доктор взглянул на Елену, но, прежде чем она успела что-то сказать, заговорил Рэймонд Суит. Голос его неожиданно стал мягким и спокойным, словно отражая всплывшие в его сознании нежные воспоминания.

– Нет, Милли умерла у себя. Я не видел ее после того, как она уехала от меня, это было месяцев пять назад.

– Тогда я вас не понимаю…

– Она звонила мне. За день до…

Он осекся – может быть, стараясь что-то вспомнить, может быть, просто пытаясь собраться с силами. Пауза затягивалась, и стало ясно, что он в мельчайших подробностях помнит все, что связано с его дочерью. Наконец, откашлявшись, он прошептал:

– Милли позвонила мне и сказала, что плохо себя чувствует. Вот тогда я и услышал, что она боится умереть.

Айзенменгер сразу подумал: «Пустая трата времени. У нее был грипп. Чувствовала себя гадко, вот и ляпнула, что обычно говорят в таких случаях».

Суит уже не пытался скрывать слез. Айзенменгер чувствовал, что разбередил еще совсем свежую рану, что, задавая этому человеку вопросы и наблюдая его страдания, он совершает кощунство.

– Но, может быть, она так сказала… Ну знаете, просто такое выражение, мистер Суит. – Айзенменгер с трудом подбирал слова, стараясь высказаться как можно деликатнее. – Может быть, она просто так сказала, потому что ее замучил грипп. Почему вы так уверены, что она действительно боялась умереть? Это же просто слова, всякий может это сказать, особенно во время болезни.

Но Рэймонд Суит стоял на своем:

– Она имела в виду именно это. Милли знала, что умрет.

– От рака?

Кивок, и больше ничего. Айзенменгер бросил беспомощный взгляд на Елену, но та широко раскрытыми глазами смотрела на своего клиента, словно пытаясь разглядеть на его лице хотя бы частицу истины, которую они с Айзенменгером тщетно стремились отыскать в его словах. Какое-то время все трое молчали, потом Елена спросила:

– Почему вы вините во всем «Пел-Эбштейн»?

– Она работала там.

Даже простое упоминание этой компании в устах Суита звучало как обвинение, и произнес он его с такой уверенностью, что, окажись на месте Елены и Айзенменгера какой-нибудь газетчик, он бы ни на секунду в этом не усомнился.

– Но это еще ни о чем не говорит, – настаивала Елена. – Должно же быть что-то особенное, что заставило вас обвинить их в смерти дочери.

Суиту никак не удавалось облечь свою мысль в слова. Для него связь преждевременной смерти Миллисент с ее работой в «Пел-Эбштейн» была неоспоримым фактом, не требовавшим доказательств. Он вновь потупился и наконец, словно оторвавшись от запылившегося архива, страницы которого все это время перелистывал в памяти, произнес:

– Когда она приехала домой после пожара, то была страшно напугана. Тогда она сказала, что умрет.

– Когда это произошло, мистер Суит?

– Около двух лет назад.

– Какого рода работу она выполняла в «Пел-Эбштейн»?

– Исследования. – Последнее слово он произнес с налетом гордости, даже слегка приосанившись.

Это было уже кое-что, и Айзенменгер заинтересовался:

– Вы не знаете, что это были за исследования?

Этого отец Милли не знал. Исследования, и все.

– Милли не упоминала о Протее?

Нет, слова «Протей» Рэймонд Суит от дочери не слышал.

Айзенменгер сдался, и Елена, оторвавшись от записей, которые она вела на протяжении всего разговора, спросила:

– Вы не знаете, в какой лаборатории она работала?

– Она работала на острове в Шотландии.

Но на каком именно острове, в какой лаборатории, Рэймонд Суит не знал – либо Миллисент не говорила об этом отцу, либо название просто выпало у него из памяти.

– Что она рассказывала вам о пожаре?

– Ничего особенного. Был сильный пожар, большинство помещений сгорело. Почти все, кроме этого…

– Ваша дочь пострадала?

– Нет.

Услышав это, Айзенменгер встрепенулся:

– Почему же тогда ее отправили домой?

Рэймонд Суит, как заметил доктор, сильно потел, как будто старался что-то скрыть, однако и Айзенменгер, и Елена понимали, что это было вызвано горем и воспоминаниями, которые они сейчас старались в нем воскресить.

– Потому что они закрыли лабораторию.

Елена решила, что сейчас Айзенменгер начнет развивать эту тему, но доктор сосредоточенно думал.

– Судя по всему, пожар был очень сильный, – заметила она.

Суит только передернул плечами. Глядя на убитого горем клиента, Елена решила, что спрашивать его больше не о чем, – они с доктором выбрали из этой золотоносной жилы все до последней крупинки. Тем не менее она уточнила:

– Но именно с того времени ваша дочь уверилась, что скоро умрет?

– Вот именно. Едва приехала домой, сразу сказала, что боится умереть. Я спросил ее почему, но она ничего не ответила.

– Она что-нибудь предпринимала? Консультировалась с врачами? Сдавала анализы?

– Ей не нужно было этим заниматься. Все анализы проводил «ПЭФ».

Услышав это, Айзенменгер вскинул голову.

– В самом деле? – спросил он.

– Ну да. Это ее и успокоило. На работе ей сказали, что результаты всех анализов отрицательные.

Эта информация заинтересовала уже Елену. Она, как несколько секунд назад доктор, вскинула голову и сказала:

– Но теперь вы не верите в это.

Ее слова прозвучали как утверждение.

Рэймонд Суит фыркнул:

– В то время мы оба думали, что беспокоиться не о чем. Но теперь-то я знаю, что это было совсем не так. Они все врали. – Он снова заплакал, опустив голову, его плечи затряслись. – Они все врали, – еще раз прошептал он.

Больше у Елены и Айзенменгера вопросов не было, но и того, что успел сказать Суит, было достаточно, чтобы заставить их серьезно задуматься. Когда Елена уже провожала его к выходу, он вдруг спросил:

– Вы не думаете, что мне следует связаться с Карлосом? Предупредить его?

– Карлос? Кто это?

– Друг Милли. Он работал в той же лаборатории.


После ухода Рэймонда Суита Елена отправилась варить кофе, а Айзенменгер, чтобы как-то скоротать время, принялся рассматривать вид, открывавшийся из окна ее офиса. Видимо, дела адвоката Флеминг шли в гору: район, где они сейчас находились, был куда более фешенебельным, чем тот, где располагался ее прежний офис. Когда Айзенменгер только познакомился с Еленой, ее контора ютилась в какой-то боковой улочке на окраине города, теперь же окна выходили на широкий, хотя и немноголюдный, проспект. Район показался доктору спокойным, даже аристократическим, лишенным той грязи и чувства безысходности, что обычно царят в жилых городских кварталах. Отсюда было значительно ближе до правительственных учреждений. Елена выбрала достойное место для своей конторы и неплохо обустроилась здесь, подумал он.

Да и сам новый офис выглядел куда представительнее и комфортабельнее, и порядка в нем стало больше. Все вокруг наводило на мысль, что Елена обрела здесь не только большие возможности для бизнеса, но и большую уверенность в себе. Вся мебель была новой, нигде не было ни пылинки, все находилось на своих местах. Даже цветы в горшках выглядели счастливыми, словно внушая посетителю надежду на скорейшее разрешение его проблем.

Елена вернулась с двумя дымившимися чашками на подносе. Поставив кофе на стол, она произнесла:

– Ну и…

– Вот потому-то я и бросил медицинскую практику. Страшно раздражают пациенты. Как бы подробно ты их ни расспрашивал, какие бы наводящие вопросы ни задавал, они почти всегда утаивают что-нибудь важное. Можно подумать, что им просто нравится водить лечащего врача за нос.

– Мои клиенты ведут себя точно так же. Иногда нарочно, но чаще всего это обычная людская привычка действовать друг другу на нервы. – Елена налила сливки в кофе и подала Айзенменгеру одну из чашек. – Теперь главное, чтобы он смог найти фамилию и адрес.

– Даже если ему это не удастся, мы теперь знаем, с какого конца начинать.

– Значит, поможешь?

Он улыбнулся:

– Скажем так, я достаточно заинтригован, чтобы разобраться, что же там действительно произошло.

Елена ответила улыбкой, и на этот раз то была искренняя улыбка облегчения и – по крайней мере, так осмелился оценить ее Айзенменгер – не менее искренней радости.

– Хорошо, – сказала Елена, – я тотчас напишу в медицинскую школу относительно твоего запроса. Пусть знают, что ты приедешь в качестве официального лица.

– Отлично.

Но, оказывается, и без Айзенменгера Елена времени даром не теряла.

– Я также написала в «Пел-Эбштейн», – сказала она.

Доктор удивленно взглянул на нее:

– Ну? С какой стати?

– Узнать, чем именно занималась у них Миллисент Суит.

– Так ты и впрямь думаешь, что «ПЭФ» имеет какое-то отношение к ее смерти?

Она пожала плечами:

– Так считает мой клиент, а для адвоката это единственное, что имеет значение. Он ждет, что я задам такой вопрос.

Айзенменгер грустно улыбнулся:

– Даю голову на отсечение, это тупиковый путь. Не говоря уж о том, что они могут сослаться на коммерческую тайну, они в любом случае будут молчать как рыбы, едва почуют, что ты пытаешься вывести их на чистую воду.

– Может быть, и так. – К удивлению Айзенменгера, Елена не стала с ним спорить.

С мгновение он молча смотрел на нее, потом с подозрением спросил:

– У тебя есть еще какая-то информация?

Вместо ответа Елена достала из папки письмо и подала его Айзенменгеру.

– Ответ пришел сегодня утром. Они хотят встретиться, – пояснила она.

Слова Елены заставили его вновь испытующе взглянуть на нее. На лице адвоката Флеминг появилась столь широкая улыбка, что ее можно было сравнить со стадионным табло, на котором четкими цифрами запечатлелась ее маленькая победа.

Письмо было подписано Бенджамином Старлингом, директором отдела биологических исследований компании «Пел-Эбштейн», который приглашал мисс Флеминг в свой офис семнадцатого числа этого месяца.

– Иногда прямой подход тоже срабатывает, – заметила Елена.

Айзенменгер вздохнул, с покорностью приняв поражение:

– Твоя взяла.

– Без тебя мне там не обойтись. Сможешь поехать со мной?

Можно было подумать, что на этот день у него запланирован миллион встреч. Не дожидаясь ответа, Елена вышла снять для Айзенменгера копию с письма. Когда она вернулась, он поинтересовался:

– Какой у тебя договор с мистером Суитом? Я имею в виду гонорар. По нему не скажешь, чтобы он зарабатывал больше десяти фунтов, и, уж конечно, у него недостаточно ни образования, ни мозгов, чтобы обеспечить себе больший доход.

– Думаю, миссис Суит была намного умнее мужа. По крайней мере, она додумалась застраховать жизнь – свою и его. После ее смерти Рэймонд Суит с дочерью получили весьма солидную сумму.

– И, полагаю, она завещала деньги дочери.

– Очевидно.

Остатки кофе они допили, не обменявшись ни единым словом. Пауза затягивалась и постепенно становилась неловкой, как будто оба хотели что-то сказать, но почему-то не решались. Наконец Елена спросила:

– Что с твоими ночными кошмарами? Все еще мучают?

Айзенменгер пожал плечами:

– Бывает.

Это была только половина правды. Сны одолевали его по три раза за ночь и с каждым разом были все ужаснее. Мари приходила к нему каждую ночь и сжигала себя у него на глазах. Но задолго до того, как Мари обратила огонь в адское пламя, а свою жизнь в пепел, сознание Айзенменгера неотвратимо преследовал другой образ – маленькая Тамсин, сожженная собственной безумной матерью, девочка, умершая когда-то у него на руках и ставшая для доктора олицетворением чего-то очень важного, хотя трудновыразимого словами. Самоубийство Мари вытеснило Тамсин из его снов, стерев самый ее образ, но оставив в его сознании незаживающий шрам. Почему Мари является так часто? Не потому ли, что он из последних сил вновь пробивается к жизни, к работе, к расследованию преступлений, или потому, что он вновь вспомнил, насколько красива Елена и насколько сильно он желает обладать ею?

– Думаю, если ты согласишься… – начал он и осекся, поймав на себе взгляд Елены.

Она смотрела на него поверх чашки, будто знала наперед все, что он скажет. Он видел над краем чашки только ее большие зеленые глаза, но и этого оказалось достаточно, чтобы сбить его с мысли. Возникла неловкая пауза, и только он собрался пригласить ее на ужин, как она произнесла:

– Оформить соглашение? Ты совершенно прав. По крайней мере, на этот раз следует заранее оговорить все финансовые условия.

Момент был упущен.


Елена не относилась к числу людей, которые получают удовольствие от хождения по магазинам. Для нее это было не удовольствием, а не слишком приятной необходимостью, вроде визитов к парикмахеру или врачу. Все это отвлекало от дел, уводило из мира, который она создала вокруг себя, в другой, вызывавший у нее отвращение. Не то чтобы Елена не знала толк в кулинарии – она любила вкусно поесть, однако хождение по магазинам выставляло, раскрывало ее (по крайней мере так ей самой казалось) перед людьми не близкими, а следовательно, теми, кому она не могла доверять. Поэтому она всегда старалась как можно быстрее совершить все необходимые покупки и сразу покинуть супермаркет.

И вот теперь, выруливая задним ходом с автостоянки, она сбила человека.

Удар, как признался потом сам пострадавший, был не сильным, тем не менее, многократно усиленный резким криком то ли боли, то ли гнева, он прозвучал для Елены пугающим громом. Она моментально отпустила педаль сцепления, выругавшись про себя, выскочила из машины и стремглав бросилась к багажнику, боясь даже подумать, что там увидит.

Совсем недавно она вела дело, где ее клиент требовал возмещения ущерба после точно такого же происшествия. Он получил перелом бедра, оказавшись сбит выезжавшим со стоянки автомобилем. По иронии судьбы, за рулем того автомобиля тоже находилась женщина. В случившемся сейчас Елена усмотрела акт космической мести. Но, к счастью, ее взору предстала не столь уж страшная картина – последствия удара могли быть куда серьезнее. Пострадавший уже поднимался с земли; по-видимому, никаких серьезных повреждений он не получил и, казалось, был даже не слишком рассержен.

– Мистер, с вами все в порядке? – с беспокойством спросила Елена. – Я страшно извиняюсь…

Она больше ничего не сказала, так как, будучи юристом, знала, сколь опасны поспешные заявления. К счастью, мужчина уже достаточно оправился после удара и, с улыбкой протянув Елене руку, сказал:

– Никаких извинений! Я сам виноват – впредь буду внимательнее.

Смахнув с брюк пыль, он быстро выпрямился, но тут же ойкнул и сморщился от боли.

– С вами все в порядке? – еще раз спросила Елена.

– Так, пустяки, – успокоил он ее. Незнакомец был мужчиной лет тридцати, с приятным лицом. По крайней мере, так показалось Елене, когда он улыбнулся. – Ничего страшного, уверяю вас.

Самым правильным в сложившейся ситуации было еще раз извиниться, развернуться и уехать, но почему-то Елена этого не сделала. Принятое ею решение было важным, хотя она еще не знала об этом. Вместо того чтобы вежливо попрощаться, она сказала:

– Вы не против, если я угощу вас стаканчиком вина? Это самое малое, что я могу сделать.

Он улыбнулся, хотя и не сразу:

– Почему нет?


Теперь Айзенменгер снимал квартиру в строении, переделанном в жилой дом из старинных конюшен. Его новое обиталище было безумно дорогим и при этом ничуть не менее сырым, чем прежнее, но за столь короткий срок ничего лучше он найти не смог. Его сбережений, хотя и немаленьких, но все же недостаточных для столь дорогой квартиры, не могло хватить надолго, так что в скором времени он должен был либо обратиться к Елене за авансом, либо жить на улице.

Боже, как же он устал.

Снова Мари. В жизни она была надоедливой, истеричной, мстительной, и ее смерть не стала освобождением для тех, кого она любила. Мари приходила к Айзенменгеру во сне, по-прежнему сохраняя над ним свою власть, и эти визиты сделались для доктора безмолвной одержимостью, горевшей жарким, трескучим, шипящим, извергавшим жгучие искры пламенем. Айзенменгер просыпался по ночам и боролся с чувством вины, не чувствуя себя при этом виноватым. Он понимал, что рано или поздно это состояние приведет его к транквилизаторам, но старался держаться до последнего.

Вернувшись домой после встречи с Рэймондом Суитом, он не притронулся к стоявшей на столе початой бутылке вина, а сразу лег на диван, устремив взгляд на вычурную лепнину на потолке. Протей. О Протее он знал лишь то, что это бактерия. Еще ему смутно припоминалось что-то из области генетических расстройств и нечто совсем уже далекое из греческой мифологии.

Айзенменгер резко поднялся с дивана и подошел к стоявшему у окна столу, на поверхность которого солнечный свет ложился неправильным четырехугольником. Эта трапеция, пересекавшаяся неприятными черными полосами, каким-то непостижимым образом помогала Айзенменгеру ощущать себя в безопасности и вместе с тем делала его пленником чужой нечестивости. Открыв лежавший на столе ноутбук, он подсоединил его к телефонной линии и воткнул адаптер в розетку. Когда экран осветился голубым, Айзенменгер щелкнул левой клавишей мыши, вошел в Интернет и принялся искать в онлайновой энциклопедии упоминания о Протее. Таких упоминаний нашлось тридцать одно.

Протей – грамотрицательная бактерия, главный клинический эффект которой состоит в способности вызывать септический шок, часто ведущий к летальному исходу.

Протей – один из Двух веронцев.

Протей – один из малых спутников Нептуна.

Протей – генетическое нарушение, которым страдал Джон Кэри Меррик, «Человек-слон».

Протей – в греческой мифологии бог, знавший все, но с большой неохотой делившийся своими знаниями. Он обладал способностью принимать любую форму, и поэтому считалось, что он состоит из основных веществ Вселенной.

Протей – саламандра, жительница пещер…

Перечисление значений продолжалось, причем каждая новая статья энциклопедии была для Айзенменгера все менее понятной и все более далекой от того, что его интересовало. Он просмотрел список до конца и не увидел ничего, что могло бы дать толчок его размышлениям.

Закрыв страницу энциклопедии, он перешел на официальный сайт «Пел-Эбштейн-фармасьютикалс». Сайт был великолепно оформлен и содержал всю информацию о компании. Всю, кроме той, которая интересовала Джона Айзенменгера. Единственное, что поразило доктора, – это широта интересов корпорации «Пел-Эбштейн». В итоге он сделал следующий вывод: «Пел-Эбштейн» – обыкновенная, хотя и весьма крупная фармацевтическая компания. Но Айзенменгер знал, что впечатление, основанное лишь на официальной информации, может оказаться обманчивым. Его насторожило, что интересы компании распространялись практически на все сферы бизнеса от производства продовольственных товаров до исследования альтернативных источников энергии. Компания «Пел-Эбштейн» даже владела банком.

После знакомства с официальным сайтом доктор принялся просматривать другие упоминания «Пел-Эбштейн», которых поисковая система выдала аж четыреста пятьдесят восемь. Некоторые из них не содержали никакой информации, однако большинство независимых высказываний о «Пел-Эбштейн» носили открыто враждебный характер, в основном из-за ущерба, наносимого предприятиями компании окружающей среде. Кое-кто обвинял корпорацию в издевательствах над животными, но самым невероятным Айзенменгер посчитал обвинение «Пел-Эбштейн» в торговле оружием.

И только в последнюю очередь он обратился к медицинской базе данных. На этом сайте были размещены тексты всех докладов, статей ведущих медицинских журналов, описания конкретных клинических случаев со всего мира, а также общие и узкотематические обзоры. Данные обновлялись еженедельно.

Айзенменгер набрал в строке поиска «Миллисент Суит», и система выдала ссылки на четыре доклада. Один из них был опубликован четыре года назад в престижном научном журнале и имел отношение к бакалаврской диссертации Миллисент. Бегло просмотрев текст, Айзенменгер принялся искать упоминания о Робине Тернере. Сорок три публикации, некоторые в журналах, имевших самый высокий рейтинг. Последняя его работа была напечатана совсем недавно – четыре месяца назад.

Айзенменгер решил прервать поиск и взглянул на стены домов за окном. Снизу до него доносился отдаленный уличный шум; ему нравился контраст между ним, его беспокойной работой и размеренной жизнью узкой улицы, на которой стоял его дом. Между Суит и Тернером не просматривалось никакой связи, по крайней мере с точки зрения академической науки. Была ли между ними какая-то другая, невидимая непосвященному связь?

Выйдя из Интернета, Айзенменгер раскрыл свой старый потрепанный блокнот и выписал на чистый лист ряд вопросов.

Была ли смерть Миллисент Суит вызвана естественными причинами?

Если нет, то не была ли она связана с ее работой в «ПЭФ»?

Является ли смерть Тернера простым совпадением?

Что такое Протей? Кодовое название и только? Бессвязное бормотание умирающей девушки? Имеют ли ее последние слова отношение к делу?

Четыре вопроса и ни одного ответа. Он уже полностью включился в расследование, но только сейчас впервые серьезно задумался о том, с каким могущественным противником они столкнулись.


Айзенменгер не был лично знаком с Патрицией Боумен, зато был немало наслышан о ее репутации. Репутация у заведующей отделом биомолекулярных исследований медицинской школы была не самой блестящей. Боумен долгое время оставалась приговорена узким кругом специалистов-патологов прозябать в пространстве посредственности – месте, проклятом так, как не проклинали царство Вельзевула. Как бы ни высказывались коллеги о ее профессиональных качествах, эти высказывания неизбежно сопровождались налетом плохо скрываемого презрения: ну что можно сказать об ученом, за всю свою карьеру ни разу не опубликовавшем более-менее серьезной работы? Однако преимущества ее теперешнего положения, обеспеченные званием, постом заведующей отделом и высоким жалованьем, по ее мнению, сводили на нет все язвительные комментарии коллег. По крайней мере, Боумен с их мнением о себе нисколько не считалась, расценивая все выпады в свой адрес как проявление зависти.

– Я что-то не вполне вас понимаю, – высокомерно произнесла она, когда Айзенменгер устроился перед ее внушительным письменным столом. Рабочее место Боумен выглядело, как и подобает выглядеть рабочему месту серьезного ученого: оно было просторным и находилось в полном беспорядке. – Вы патологоанатом, так ведь?

Она все прекрасно понимала, если судить по ее тону. Разговаривая с Боумен, он выступал явно не в своей роли. Даже если бы она не знала, с кем имеет дело, Джон Айзенменгер все равно оставался бы для нее пустым местом. Сейчас же профессор Боумен видела в нем не расследователя, а скорее соглядатая.

– Совершенно верно.

– В таком случае, почему вы интересуетесь происшествием со Суит?

Маленькая седоватая головка высокомерной женщины с непривлекательным лицом и тонкими, похожими на пух волосами, которым уже не могла помочь самая дорогая косметика, готова была разорваться от негодования. Айзенменгер обратил внимание на любопытное выражение, которое употребила Боумен: «происшествие со Суит». Трагедия, случившаяся с одним человеком, стала «происшествием» для другого. Таково отношение мисс Боумен к этому событию. И в этом суть ее отношения к миру. Точно так же ее волнует и гибель коллеги – профессора Тернера.

– Потому что адвокат отца Миллисент Суит, Елена Флеминг, – мой друг. Она попросила меня разобраться в этом, – невозмутимо ответил Айзенменгер.

Боумен откинулась на спинку кресла. Она была недостаточно крупной женщиной, чтобы этот жест получился у нее импозантным. С портрета, висевшего за ее спиной, за происходящим в кабинете следил какой-то знаменитый патологоанатом.

– Это происшествие было своевременно и должным образом расследовано. Представители похоронного бюро не проверили ярлыки. Получилось, что они перепутали тела. Они должны были сверить оба ярлыка, но не сделали этого.

Если поначалу Айзенменгера и впечатлили кабинет, должность и тон профессора Боумен, то теперь из его речи исчез даже намек на благоговение. Переполнявший доктора гнев, усиленный усталостью, требовал избегать общих фраз.

– Насколько я знаю, похоронное бюро не признало за собой вины и до сих пор отказывается нести ответственность за это, как вы изволили выразиться, происшествие, – сказал он.

– Тем не менее, медицинская школа и коронер считают, что именно так все и произошло. – На последнем слове Патриция Боумен сделала ударение.

– И как часто подобным образом меняются местами ярлыки? Один я еще понимаю, но чтобы одновременно и на щиколотке, и на запястье…

Боумен резко подалась вперед:

– Персонал морга получил взыскание.

Айзенменгер понимал, что Боумен всеми силами старается раз и навсегда закрыть эту неприятную для нее тему. Доктор две недели подряд (именно столько времени прошло с того дня, когда на пол его школьного домика упало письмо Елены) спал лишь урывками, и даже в эти непродолжительные часы кошмарные сны заставляли его то и дело вскакивать с постели. Он устал от бессонницы, и высокомерие профессора Боумен, этого ничтожества, довело доктора до высшей степени раздражения.

– И все-таки могу ли я ознакомиться с ответом на запрос? – потребовал он открытым текстом. – Нам обоим будет проще разрешить эту проблему сейчас, не привлекая… другие инстанции. И отец мисс Суит, разумеется, имеет полное моральное право знать, как и отчего умерла его дочь.

Боумен набрала в легкие воздуха, собираясь что-то возразить, но передумала. Так и не найдя подходящего ответа, она лишь слегка кивнула – дескать, возможно, Айзенменгер и прав.

– И еще вскрытие, – напомнил доктор, окончательно закрепив свою победу.

Заведующая отделом нахмурилась. Напрасно она хмурится, почему-то подумал вдруг Айзенменгер. Ее лицо и без того напоминает печеное яблоко, а сейчас вообще сжалось в кулачок, и профессор стала похожа на маленького гоблина.

– А с ним что?

Теперь их беседа походила на разговор декана с нерадивым студентом выпускного курса о давно забытом зачете.

– Так, несколько вопросов. Например, я не очень понимаю окончательный диагноз. Согласно заключению о вскрытии, она умерла от неходжкинской лимфомы, если быть точным, от лимфомы Буркитта. Но даже для лимфомы Буркитта опухоль росла слишком быстро и агрессивно. Не забудьте, за неделю до смерти пациентка, судя по всему, чувствовала себя прекрасно и была совершенно здорова. Думаю, есть все основания пересмотреть диагноз. – Он сделал паузу, улыбнулся и затем продолжил: – И конечно, родственников Миллисент не могут не беспокоить вопросы наследственности, которые, как вы понимаете, неизбежны при столь странном диагнозе.

Последний аргумент произвел на Боумен довольно сильное впечатление, и ей пришлось позволить Айзенменгеру ознакомиться с документами. По правде говоря, ни одного наследственного фактора, с которым могла бы быть связана лимфома Буркитта, наука не знает, и Айзенменгер чуть не подпрыгнул от радости на стуле, увидев, что профессор медицины Боумен абсолютно несведуща в этом вопросе. Она, естественно, не стала обременять доктора доказательствами своего профессионализма, а только буркнула:

– Вообще-то так не делается.

У Айзенменгера не было ни желания, ни сил что-либо ей объяснять, да и сама надобность в объяснениях отпала. Мысль, которую пыталась выразить Боумен, можно было сформулировать примерно так: костьми лягу, а к документам не подпущу. Но ее желание поскорее выпроводить просителя за дверь ничуть не отменяло того факта, что этот надоедливый проситель имел полное право получить то, за чем пришел. Да, Айзенменгер имел на это право, во всяком случае, за последние несколько месяцев он научился не бояться не высказанных вслух угроз, а потому воспринял слова Боумен как свою полную и безоговорочную победу. Заведующая отделом сдалась. Она встала с кресла и со вздохом глубокого сожаления произнесла:

– Ну что ж, хорошо.

Необходимость уступить вызывала у нее раздражение.

Она предложила Айзенменгеру пройти за ней. Глядя в спину Боумен, доктор не переставал поражаться, как этой маленькой, непривлекательной женщине удается источать столько желчи, создавая вокруг себя такую нервозную атмосферу. Айзенменгер чувствовал себя так, словно только что получил взбучку от эксцентричной учительницы начальных классов. Тем временем они миновали комнату секретаря и вышли в мрачный коридор с коричневыми стенами. Оглядывая полутемное подземное пространство, Айзенменгер подумал, что, наверное, отделения анатомической патологии во всем мире выглядят одинаково; многие виденные им были еще более старыми, но все равно оставались такими же безликими и лишенными человеческого тепла.

– С чего вы собираетесь начать? Я попрошу сделать копию с ответа на запрос, а вы тем временем можете переговорить с доктором Хартманом.

Айзенменгер кивнул в знак согласия. Его воображение уже нарисовало образ Хартмана – человека, вероятнее всего, безответственного и некомпетентного. Появление Айзенменгера, конечно, не доставит ему радости, однако доктор понимал, что этой встречи не избежать – не поговорить с Хартманом значило дать Боумен дополнительные козыри. То же самое касалось морга, куда ему также предстояло нанести визит. Он знал, что этот визит и разговор с персоналом – всего лишь пустая формальность: эти люди будут утверждать, что вскрытие проводилось по всем правилам, что они не виноваты, независимо от того, правда это или нет. Но Айзенменгер знал также, что, не сделав этого, он даст недоброжелателям повод обвинить его самого в нарушении установленного порядка. Получалось, что и посещение морга, и визит к Хартману не имели особого смысла – если в деле Миллисент Суит и были какие-то преднамеренные ошибки или заведомое искажение фактов, то крайне маловероятно, чтобы кто-то из причастных к нему лиц в чем-либо признался. Поэтому Айзенменгера интересовали лишь собственно результаты вскрытия. И еще обстоятельства гибели профессора Тернера, о чем он не замедлил упомянуть.

Вероятно, спроси он у нее, страдает ли она геморроем, занимается ли сексом по-собачьи или еще что-нибудь в этом роде, вопрос дошел бы до профессора Боумен быстрее. Даже глядя ей вслед, Айзенменгер не мог не заметить, насколько озадачило ее упоминание о смерти Тернера.

– Ради всего святого, какое это имеет отношение к вашему делу? – Тон, которым она произнесла эти слова, выдавал ее опасение быть уличенной в некомпетентности, а то и профнепригодности.

– Никакого, – ответил доктор совершенно спокойным тоном, как будто и не заметил растерянности Боумен. – Всего-навсего совпадение. Они ведь с Миллисент Суит работали вместе и потом в течение двух недель оба скончались от рака.

– Он разбился, упав с крыши дома.

Легкость, с которой она ответила на его весьма двусмысленное замечание, удивила Айзенменгера.

– Конечно. Я имел в виду…

– Да, у него был рак, – перебила его Боумен, и Айзенменгер уловил в ее уверенном голосе типичные для руководителя нотки снисходительного высокомерия. – Полагаю, у него был наследственный полипосис.

С этими словами она резко развернулась на каблуках и свернула в боковое ответвление коридора. Она проделала это столь стремительно, что Айзенменгер ничего не успел ей ответить. Он догнал ее, и после еще одного поворота они оказались в другом коридоре, ничем не отличимом от предыдущего. Айзенменгер окончательно потерял ориентацию и в пространстве, и во времени, почувствовав себя отброшенным на несколько мгновений в прошлое. Едва он подумал об этом, как справа открылась дверь и из-за нее, переговариваясь вполголоса, показались молодой человек и девушка. Их разговор то и дело прерывался сдавленным смехом. Парочка прошла мимо, и Айзенменгер заметил, с какой злостью Боумен посмотрела им вслед. Он не сразу узнал девушку, с которой едва не столкнулся в узком коридоре. И только увидев ее профиль, он сообразил:

– Белинда!

Девушка вскинула голову. На ее лице, вероятно, появилась бы широкая улыбка, если бы она не увидела рядом с Айзенменгером Патрицию Боумен.

– О, здравствуйте, доктор!

Спутник Белинды, сочтя, что достоинство и осмотрительность мужчины неразделимы пред лицом Господа, коротко поклонился начальнице и быстро ретировался.

– Вы знакомы? – с явным неудовольствием спросила Боумен.

Увидев, что девушке по какой-то причине не хочется отвечать на этот вопрос, Айзенменгер пояснил:

– Когда-то мы работали вместе.

Боумен наморщила лоб, потом сообразив, изрекла:

– Ах да, колледж Святого Бенджамина.

Обратившись к Белинде, Айзенменгер сказал:

– Увидимся позже. Выпьем чего-нибудь и поболтаем, ладно?

Девушка, улыбнувшись, кивнула. Перед тем как расстаться, она наградила Боумен ядовитым взглядом, больше похожим на плевок. Айзенменгер остался наедине с заведующей, которая смотрела на него так, словно он только что сознался в принадлежности к запрещенной секте. Чтобы чем-то заполнить неловкую паузу, он произнес:

– Белинда отличный патологоанатом.

На что Боумен удивленно молвила:

– Да неужели? – и двинулась в сторону морга.

Они нашли Хартмана в его кабинете. Боумен не удосужилась постучать, и, возможно, поэтому их появление застало его врасплох. Хартман сидел, положив руки на стол и уткнувшись лицом в ладони. Со стороны это выглядело так, будто он пребывал в глубоком горе или же смертельно устал.

О Хартмане Айзенменгер не знал ничего. Он поискал сведения о нем на сайте «Кто есть кто в медицине» и не нашел ничего такого, что делало бы Марка Хартмана сколь-либо значимой фигурой: никаких наград, научных званий и серьезных постов в прошлом. Разумеется, это не означало, что он никудышный специалист, вполне возможно, патологоанатом он превосходный, тем не менее отсутствие регалий в его возрасте наводило на определенные мысли. Обзвонив бывших коллег, Айзенменгер и от них не узнал ничего – никто слыхом не слыхивал ни о Марке Хартмане, ни о его научных работах. Одним словом, никакой информации – ни положительной, ни отрицательной. В представлении Айзенменгера Хартман был неким прозрачным существом, дыркой; имя его благодаря занимаемой им должности было известно, но оно ничего не говорило о его профессиональных качествах.

Когда Боумен представила Айзенменгера, тот улыбнулся и протянул руку, пробормотав при этом:

– Добрый день, коллега.

В ответ Хартман тоже изобразил на лице некое подобие улыбки, но как-то быстро сник. Его ладонь оказалась влажной и теплой, а рукопожатие вялым. Айзенменгер понимал, что нельзя судить о человеке по одному лишь рукопожатию, но предчувствовал трудный и малоприятный разговор. Едва он разжал пальцы, Хартман опустил руку и замер с таким безнадежным видом, словно на шее у него болтался обрывок петли.

– Я обещала доктору Айзенменгеру любую помощь, какая ему потребуется. – Боумен произнесла эту дежурную фразу так, что даже дураку стало бы ясно: обещанная помощь явно выходила в ее понимании за рамки христианского долга. – Дело это нудное, но бояться нам нечего.

Возможно, ей-то и нечего было бояться, тогда как реакция Хартмана на ее слова оказалась весьма странной. Он прикрыл глаза – в какой-то момент Айзенменгеру даже показалось, что Хартман вот-вот упадет в обморок, – а придя в себя, начал медленно меняться в лице, пока не побледнел как полотно.

– Конечно нет, – пролепетал он, и Айзенменгер услышал в его словах не столько согласие, сколько отчаяние.


Елена еще накануне вечером составила расписание на предстоящий день и теперь радовалась тому, что может спокойно работать. Однако этому мешали ее собственные чувства, разобраться в которых ей никак не удавалось. В ее жизни было что-то не так, однако, признавшись себе, что это связано с появлением Айзенменгера, она не могла определить, что именно изменил в ней этот человек. Но и просто отмахнуться от переполнявших ее мыслей и чувств как от чего-то малозначительного она была не в силах – эти мысли и чувства оказались весьма приятными.

Она боролась с ними, отдавая все силы работе с бумагами за старым дубовым столом в кабинете отца. Впрочем, вскоре она вздохнула, выпрямилась и, опустив голову, нахмурилась. Эмоции победили. Елена была слишком умна, чтобы отрицать очевидное: она влюбилась.

За годы, прошедшие со дня смерти ее родителей и последующего самоубийства брата, она научилась избегать ситуаций, предполагавших проявление сильных чувств. Такое эмоциональное затворничество не было следствием обдуманного решения – скорее оно явилось результатом глубокой душевной травмы. После тяжелой утраты, которую ей довелось испытать, Елена долго не могла обрести душевное равновесие; она разорвала все внешние связи, стерла из памяти воспоминания о некогда близких ей людях, сжалась в комок, стараясь как можно реже напоминать миру о собственном существовании, исключила из своей жизни все, что выходило за рамки интеллектуальной сферы. Только благодаря такому отречению от мира она выжила, но эта цена оказалась слишком дорогой.

Елена знала, что некоторые коллеги в разговорах между собой одаривают ее не слишком лестными эпитетами. Самыми ходовыми выражениями в этих разговорах были «фригидная» и «лесбиянка». Впрочем, понять этих людей было нетрудно: чувствуя себя, мягко говоря, обескураженными после очередной неудачной попытки соблазнить красивую женщину, они тем самым пытались хоть как-то восстановить свою оскорбленную гордость. Впервые оказавшись мишенью этих злобных выпадов, Елена почувствовала себя совершенно опустошенной. Впоследствии, несмотря на неоднократное повторение подобных историй, она так и не научилась хладнокровно на них реагировать. Она никак на могла примириться с человеческой низостью и коварством. Почему они не могут понять, что, если женщина не стремится прыгнуть в постель к первому встречному, это вовсе не означает, что с ней что-то не так?

Так она вела затворническую жизнь и была вполне счастлива. Не каждому, много раз повторяла она себе, необходим секс. Просто мужчины, встречавшиеся на ее пути, не соответствовали ее представлениям о спутнике жизни, только и всего.

Джон Айзенменгер соответствовал им почти идеально, этого Елена не могла не признать. Рядом с ним она чувствовала нечто такое, чего не испытывала прежде ни с одним мужчиной. Поначалу это увлечение тревожило ее, заставляя проводить в раздумьях целые часы. Она заключила, что причина ее симпатии к доктору отчасти кроется в его сдержанности – так мало мужчин, способных принять тот факт, что не всякая женщина легкодоступна и готова сдаться при первом же натиске; между тем Айзенменгеру каким-то образом удавалось совмещать несовместимое – вызывать к себе интерес и принимать как должное видимое отсутствие подобного интереса у Елены. Со своим незаурядным умом и восприимчивой душой, в которой читались следы пережитой им трагедии, Джон казался Елене воплощением лучших человеческих качеств. Такой человек не мог не притягивать.

К сожалению, обстоятельства их знакомства и все последующие события не способствовали развитию сколь-либо серьезных отношений между ними. Гибель жены, произошедшая на глазах у Джона, и та нарочитая театральность, с которой она была обставлена, надломили и его душу. Следствием этого стало охлаждение возникшей между ним и Еленой дружбы. После смерти Мари Айзенменгер замкнулся в себе, и его непробиваемое молчание стало для Елены знаком того, что все кончено.

Она улыбнулась своим мыслям и горько рассмеялась про себя. Что за пара душевных калек!

А теперь в ее жизни появился Аласдер. И как раз в тот момент, когда в ее отношениях с Джоном наметился некоторый прогресс, когда ее былые сокровенные желания только-только начали осуществляться.

Аласдер, с которым она была знакома не более трех часов, сумел за столь короткое время добиться невозможного: он заставил Елену хотеть его. Желание было слабым, едва ощутимым, но Елена чувствовала, что оно есть, и это ее смущало. Как такое могло случиться?

Конечно, Аласдер был столь же обходителен с ней, как и Айзенменгер в начале их знакомства. Тогда Джон вызвал у Елены столь сильное восхищение, что она готова была слегка опустить щит, которым отгородилась от мира, чтобы пристальнее вглядеться в своего нового знакомого. И даже если Аласдер продвинулся на шаг дальше, то различие между двумя ситуациями было невелико.

Он был явно умен, но, вспоминая, как Джон работал над раскрытием убийства, как ему удавалось разглядеть то, чего не замечали более опытные специалисты, Елена не могла не признать, что здесь Айзенменгер мог дать Аласдеру несколько очков вперед.

Аласдер и Джон одинаково уважительно держались по отношению к ней, были в равной мере образованны и оба обладали легким характером.

Рассуждая объективно, приходилось признать, что разницы между ними не было почти никакой. Однако был еще и субъективный взгляд на вещи.

Если Елена и видела в новом знакомом преимущества перед Айзенменгером, то замечала их той далекой от рассудка и логики частью своего сознания, которой не пользовалась уже много лет, словно забыв о ее существовании. Она не была уверена, что рада возрождению этой почти умершей стороны своей натуры, однако игнорировать новые для себя ощущения уже не могла.


Айзенменгер привел Белинду в крошечный паб в полукилометре от больницы. Девушка предлагала посидеть в баре медицинской школы, но доктор нашел его слишком людным.

– Что ты думаешь о Хартмане? – спросил он, когда они расположились за столиком.

В ответ на вопрос доктора Белинда рассмеялась, и это само по себе говорило о многом.

– Белинда, мое мнение о твоем шефе никак не повлияет на его положение, – поспешил заверить девушку Айзенменгер. – Ты знаешь, по какой причине я здесь?

Она смутилась:

– Младшему персоналу ничего официально не сообщали, но поговаривают, что на Хартмана поступила жалоба.

Ее нежелание говорить было понятным. Патолог, как и любой другой практикующий врач, периодически сталкивается с жалобами в свой адрес, равно как и с необходимостью проверять жалобы на своих коллег. У каждого, кто варится в этом котле, инстинкт самосохранения рано или поздно неизбежно начинает превалировать над профессионализмом, подумал Айзенменгер.

– Не совсем так, – сказал Айзенменгер.

Он заказал себе пинту горького (по крайней мере, никому не пришло в голову назвать его лучшим пивом), Белинда же остановила свой выбор на апельсиновом соке. Паб постепенно наполнялся людьми и, соответственно, шумом, теплом и дымом.

– Речь идет об одном конкретном случае. Не о жалобе, а о запросе.

Девушка вздохнула с облегчением:

– О каком?

– Аутопсия. Случай Миллисент Суит. Насколько я знаю, по нему проводилось внутреннее расследование.

На лице Белинды вновь появилась настороженность.

– О-о, – только лишь произнесла она.

– Ты, конечно, знаешь, о чем речь.

Она кивнула.

После встречи с Хартманом Айзенменгер первым делом запросил слайды и образцы тканей Суит. Получив все это, он тщательно сверил номер каждого слайда и образца с номерами, указанными в заключении о вскрытии, и только после этого принялся рассматривать слайды под микроскопом.

На всех снимках имелись четко выраженные морфологические признаки лимфомы Буркитта. Не зная, радоваться ли тому, что увиденное не противоречит официальному заключению, или, наоборот, огорчаться, Айзенменгер откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Он окончательно запутался. Каким образом лимфома Буркитта могла распространиться так быстро, что успела захватить даже кожный покров? Подобных случаев практически не описано в медицинской литературе.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем он вернулся к слайдам. На этот раз он сделал описание каждого снимка по отдельности и наконец понял, что именно было не так. Разгадка крылась не в каком-то конкретном слайде, а в совокупности мелких несоответствий.

Хартман, исследовав образцы кожи, указал в заключении, что все они поражены опухолью, но ни на одном из слайдов не было видно следов дермиса или эпидермиса – основных составляющих кожной структуры. То же самое наблюдалось и в остальных образцах, взятых из сердца, легких и мозга: на всех слайдах и стеклышках с фрагментами тканей имелись следы опухоли. Вот только сказать наверняка, образцы каких именно органов это были, не представлялось возможным. Конечно, продолжал рассуждать Айзенменгер, с уверенностью утверждать, что образцы фальсифицированы, нельзя – большая их часть состояла из опухоли едва ли не целиком.

Более подробных исследований не проводилось – ничего, что могло бы подтвердить заключение Хартмана о том, что это лимфома Буркитта.

Айзенменгер не привык делать поспешные выводы. Если бы речь шла не об аутопсии, а о биопсии и пациент был бы еще жив, то отсутствие анализов, подтверждающих предварительный диагноз, любой врач счел бы преступной халатностью, поскольку терапия лимфомы Буркитта намного сложнее и способна вызывать куда более серьезные побочные эффекты, чем лечение других видов опухолей. Однако в данном случае речь шла не о живом пациенте, и если патологоанатом не стал утруждать себя дополнительными исследованиями, то это хотя и неправильно, но, во всяком случае, объяснимо.

Айзенменгер опять оторвался от просмотра слайдов, вздохнул и снова долго смотрел в потолок. Проведя в таком положении несколько минут, он вновь принялся за работу. И на этот раз обнаружил нечто несомненно и абсолютно недостоверное: на слайде, на котором значилось «легкие», он заметил тонкую ленточку мышечной ткани, едва уловимую глазом и почти полностью скрытую опухолевыми клетками.

Стало быть, на слайде были запечатлены вовсе не легкие – легкие не имеют мускулов, а вот тонкие кишки имеют, и эти мышцы являются средой, в которой часто развивается лимфома Буркитта.

Неожиданно Айзенменгер почувствовал прилив сил. Случай, с которым он столкнулся, становился интригующим, и в то же время доктор не мог не сожалеть о таком повороте дела. Айзенменгер снова просмотрел слайды и теперь, когда он точно знал, чего ищет, нашел среди них еще три, на которых почти наверняка был изображен тонкий кишечник, хотя они были обозначены как снимки совсем других видов тканей.

Не переставая удивляться, он вернулся к образцам и принялся внимательно рассматривать каждый. Все они имели идентификационные номера, совпадавшие с означенными в заключении о вскрытии. На одном из них Айзенменгер заметил следы подчистки. Это был срез лимфатического узла.

Сомнений больше не оставалось: дело было сфабриковано.

Оставалось только установить, с какой целью это было сделано. И именно поэтому Айзенменгер сидел сейчас с Белиндой и пытался вытянуть из нее как можно больше сведений о Марке Хартмане. Зная то, что он уже знал, он мог быть заинтригован ее молчанием.

– Так что ты думаешь о Хартмане?

– Он… Ну, нормальный…

– Нормальный кто? Патологоанатом, человек или и то и другое?

– Человек он неплохой. Пожалуй, самый неплохой из всех наших консультантов.

– Но как специалист он мира не перевернет. Так?

Белинда пожала плечами. Слова обладали слишком большой силой и могли привести к непоправимым последствиям.

Задумавшись, Айзенменгер принялся машинально вертеть в руках картонный кружок из-под пивной кружки.

– Он ведь не специалист по лимфомам?

– До последнего времени он специализировался по грудной клетке, но не так давно занялся лимфоретикулярными проблемами.

– И как по-твоему, он хороший патологоанатом? – повторил свой вопрос Айзенменгер.

И опять он не получил прямого ответа. С одной стороны, это его огорчило, но, с другой, Белинда и так уже сказала все, а ее лояльность по отношению к коллеге не могла не импонировать.

– Тем не менее он вынес диагноз «лимфома Буркитта». Это не так просто. Во всяком случае, на основании тех материалов, которые у него были. – Доктор внимательно посмотрел на девушку. – Он показывал их кому-нибудь еще? Посылал на экспертизу?

– Не думаю.

С полминуты Айзенменгер молчал, надеясь, что Белинда не ограничится этим односложным ответом, от нечего делать разглядывая человека с костлявым лицом и красным носом, медленно потягивавшего темное пиво из бокала. Айзенменгер подумал, что он так и будет сидеть здесь до закрытия, как просидел, наверное, уже тысячу ночей, если не больше. Потом снова повернулся к Белинде:

– Сегодня я просмотрел материалы по делу Суит.

Он замолчал, чтобы увидеть ее реакцию, но на лице девушки не отразилось ничего. Видимо, Белинда не в курсе, решил он, и молчит вовсе не потому, что чувствует за собой какую-то вину.

– Хартман их подделал, – сказал он просто. Реакция Белинды подтвердила его догадку. Девушка была потрясена.

– Что вы имеете в виду?

– То, что сказал. Он составил комплект образцов тканей из других случаев лимфомы Буркитта. Уверен, если вы покопаетесь в компьютерной базе данных за последние лет десять, а потом поищете образцы, то обнаружите, что нескольких недостает.

– Но зачем? Зачем он это сделал?

Ответ, который напрашивался прежде других, был предельно прост: Хартман не сумел поставить истинный диагноз. Но Айзенменгера всегда настораживало очевидное: оно так мало добавляло к известному, что превращало его в невероятное. Почему, например, Хартман ни с кем не посоветовался, если сам не сумел определить тип опухоли? И почему Айзенменгер все сильнее подозревал, что так называемая ошибка, приведшая к кремации тела Миллисент Суит, имеет ко всему этому самое прямое отношение?

– Я не знаю, Белинда. Поэтому мне и нужно выяснить, что представляет собой патологоанатом Марк Хартман.

И тогда Белинда рассказала все. Все, что знала о Хартмане, – что патологоанатом он никудышный, а человек – ненадежный. Рассказала она и о том, что наблюдала во время вскрытия тела Миллисент Суит.

– Больше, чем одна опухоль?

– Судя по тому, что я видела, больше двадцати. Доктор Хартман, насколько я помню, тоже думал, что перед нами множественная опухоль. Он говорил о раковом синдроме.

Вполне резонно. Если так, с чего ему вздумалось сочинять небылицы?

– Ты видела заключение?

Вопрос смутил Белинду. Она опустила глаза.

– Видела? – повторил Айзенменгер.

Девушка кивнула. Поспешно, неловко – лишь бы поскорее отделаться от неприятного признания.

– И?..

Медленно, с трудом выдавливая из себя слова, она произнесла:

– Там все было не так, как мне запомнилось.

Именно это он и подозревал.

– Когда он переменил свое мнение?

Бокал Айзенменгера был уже пуст, но пиво оказалось безвкусным, и вообще этот напиток лишь отчасти соответствовал своему названию, поэтому у доктора не было никакого желания повторять опыт. Стакан Белинды же оставался почти нетронутым.

– Через неделю. Он сказал, что ошибся. А еще он сказал, что повторно просмотрел результаты анализов и пришел к выводу, что это Буркитт. Он даже показал мне образцы тканей.

– В какой день недели это произошло?

Девушка наморщила лоб:

– Кажется, во вторник.

Итак, вскрытие производилось в пятницу. Между пятницей и вторником произошло нечто, заставившее Хартмана сфальсифицировать заключение, тем самым поставив под угрозу собственную карьеру. Факт сам по себе интересный, не говоря уже о причинах, которые за всем этим стояли.

Айзенменгер глубоко вздохнул, не без оснований предполагая, что его следующая просьба вряд ли придется Белинде по душе. Поэтому, прежде чем заговорить, он долго подбирал слова.

– Белинда, я хочу попросить тебя об одолжении.

Она посмотрела на доктора с подозрением и опаской, словно заранее знала, что он скажет дальше.

– Я хочу, чтобы ты написала все, что помнишь о вскрытии. Все.

Она принялась возражать, замотала головой и дважды повторила:

– Нет.

Но Айзенменгер не желал слышать отказ.

– Для меня это очень важно. Я обещаю, что дальше меня это не пойдет, но я должен получить хотя бы приблизительное представление об истинных результатах вскрытия.

По виду девушки нельзя было сказать, что слова Айзенменгера ее убедили, однако возражать она перестала. Чтобы закрепить свой успех, он посмотрел Белинде прямо в глаза и тихо произнес:

– Ну пожалуйста…

В конце концов она кивнула, и он благодарно улыбнулся в ответ. Позже, когда они уже покидали бар, он спросил:

– Хартман брал какие-нибудь другие образцы? Для заморозки или чего-нибудь в этом роде?

Он спросил, почти не надеясь на положительный ответ, спросил просто так, на всякий случай, но, услышав его вопрос, Белинда вдруг, уже миновав двери паба, на которых кто-то нетвердой рукой нацарапал «Гренц – подонок», остановилась.

– Он велел уничтожить все образцы! – Ее слова прозвучали как гром среди ясного неба, и их смысл не сразу дошел до Айзенменгера. Белинде пришлось пуститься в объяснения: – Я убеждала его взять образцы для молекулярно-биологического анализа, образцы всех пораженных тканей. Я уже приготовила их для извлечения генетического материала, но он велел мне все уничтожить.

Безусловно, Айзенменгер получал все больше подтверждений виновности Хартмана, но помимо этого…

– Он сказал, что, после того как мы установили причину смерти, коронер не позволит проводить никаких новых исследований.

Тут к Хартману невозможно было придраться. Порядок работы патологоанатома определяется жесткими правилами. Ткани можно оставлять для анализа, только если это требуется для установления причин смерти. Если бы Хартман захотел производить какие-то дальнейшие манипуляции с тканями, ему потребовалось бы для этого согласие ближайших родственников покойной.

Айзенменгеру оставалось лишь разочарованно цокнуть языком.

– Жаль, но ничего не поделаешь, – произнес он. – Было бы любопытно взглянуть на эти образцы…

– Но вы не поняли, – продолжила Белинда. – Образцы для биологического анализа я действительно уничтожила, но это были только половинки каждого фрагмента тканей, которые я взяла. Вторые все еще там, в морозильной камере…


После ухода Айзенменгера Хартман почувствовал, что больше он сегодня работать не в состоянии. В его кабинет заглянули было два ординатора с рукописями на просмотр, но он отослал их, сославшись на занятость. Те ретировались, недоуменно покосившись перед уходом на пустой письменный стол своего шефа. На полке рядом с микроскопом высилась стопка необработанных слайдов, на верхнем из которых даже успел образоваться слой пыли; рядом возвышалась стопка отчетов за два последних дня, ожидавших правки и одобрения. Он знал, что нужно подготовиться к лекции, которую ему предстояло прочитать через два дня, и что давно пора ответить на шесть писем. И все-таки, несмотря на кучу незавершенных и даже еще не начатых дел, Хартман продолжал не двигаясь сидеть в кресле. Его тяготило не столько сознание совершенного преступления и даже не страх перед разоблачением, сколько предчувствие неизбежности этого разоблачения. А понимание того, что момент этот неотвратимо приближается, и вовсе лишало Хартмана сил и желания работать.

В нем не осталось ничего, кроме чувства вины, он искал хоть какое-то оправдание своим действиям, но все попытки оказывались тщетны. Тем не менее он не оставлял этих попыток, мучительные размышления занимали все его время, не покидая даже во сне. Почему он пошел на это? Почему повел себя так бесстыдно и безответственно? Каждый новый вопрос, оставаясь без ответа, добавлял новый камешек к тяготившему его грузу отвращения к себе. Попытки сохранять спокойствие и держаться непринужденно ни к чему не приводили – даже дома его теперь раздражало буквально все. В результате Хартман погрузился в состояние, похожее на кому, откуда внешний мир виделся ему ватным и приглушенным, а мир внутренний превратился в сюрреалистический кошмар, где молчание было одновременно и убежищем, и пыткой. Больше чем несколькими словами он обменивался только с детьми, но и тогда все, что он говорил, было исполнено столь явной жалости и отвращения к себе, что даже сын и дочь в недоумении шарахались от него.

Появление в медицинской школе Айзенменгера ознаменовало для Марка Хартмана начало конца. Это событие возвестило о том, что первый камень в основание его эшафота уже заложен, но перед казнью ему еще предстоит пережить долгий и мучительный период страдания, боли, публичного позора и ненависти со стороны всех бывших знакомых. Это будет время, когда только его собственная ненависть к себе будет превосходить гнев и ненависть Аннетт и ее семьи.

Пока Айзенменгер исследовал слайды и образцы, Хартман дважды подходил к двери, за которой работал доктор. Дважды он был почти готов все рассказать, честно во всем признаться, движимый внезапной надеждой увидеть в Айзенменгере не только судью и исполнителя приговора, но и спасителя. И все же оба раза он поворачивал назад, уверяя себя, что все как-нибудь обойдется, что ему удалось-таки замести следы преступления… Но уход от покаяния, а следовательно, от искупления только усиливал его безысходное отчаяние. В результате в нем не осталось ни капли надежды, ни капли добропорядочности.

Хартман покинул отдел в пять и был дома в половине седьмого; теперь ему было безразлично, сколько времени он проведет с Аннетт и детьми. Он уже закрывал двери гаража, когда услышал за спиной негромкий и жизнерадостный, но вместе с тем леденящий кровь голос:

– Мой милый друг! Как приятно снова вас видеть.

Хартман повернулся и нос к носу столкнулся с Розенталем. На лице визитера играла улыбка, которая напугала Хартмана сильнее, чем любой самый свирепый взгляд. От ужаса, мгновенно проникшего в каждую клеточку его тела, Хартман онемел, а его душа свернулась, как кислое молоко. Розенталю, казалось, не было никакого дела до состояния Хартмана, он словно и не заметил, каким бледным сделалось лицо и как затряслись губы доктора. Совершенно спокойным тоном он спросил:

– Как дела? Я уже начал беспокоиться. Подумал, а почему бы мне сегодня вечером не заглянуть к вам? – Розенталь окинул взглядом внушительных размеров особняк Хартмана и произнес: – Прелестное местечко.

Хартман наконец вышел из оцепенения.

– Чего вы хотите? – прохрипел он, не узнавая собственный голос.

Розенталь изобразил на лице удивление. Сторонний наблюдатель, если бы таковой нашелся, решил бы, что вопрос Хартмана поверг его в состояние шока и он страшно обижен. «Боже мой, что за вопрос! Как я могу хотеть чего-то?» Именно так он и ответил:

– Ну что вы, чего я могу хотеть? Я просто заглянул к вам, удостовериться, что вы в порядке. Убедиться, что у вас – а также у вашей прелестной жены и детишек – нет причин… для беспокойства.

В этой фразе таилось множество нюансов, каждое слово в ней было исполнено скрытого смысла, а общий ее смысл никоим образом не сводился к значению отдельных слов. Какое-то мгновение Хартман пребывал в раздумьях: рассказать Розенталю об Айзенменгере и тем самым вызвать его гнев со всеми вытекающими последствиями или промолчать, подвергнув себя риску разоблачения в том случае, если Розенталю и так все уже известно и его неожиданный визит – всего лишь проверка надежности доктора? Размышлял Хартман недолго – один страх взял верх над другим и из двух зол он выбрал меньшее.

– В отдел приходил один человек. Задавал вопросы.

– Но вы утверждали, что дело закрыто. Внутреннее расследование…

– Это другое. Он патологоанатом. Его, я думаю, нанял адвокат отца.

Улыбка покинула лицо Розенталя, и оно моментально приняло недоброе, хмурое выражение. От этого человека, подумал Хартман, постоянно веет смертельной угрозой, словно его плоть и чувства держатся, как на скелете, на готовности в любой момент применить силу.

– Патологоанатом?

Хартман кивнул и тут же подумал, что не следовало этого говорить. Совершенно очевидно, что новость не обрадовала Розенталя. Его лицо выражало негодование, хотя голос был, как и прежде, ровным и спокойным:

– Надеюсь, вы не оставили ему шансов обнаружить нашу маленькую… хитрость?

Хартман мог дать только отрицательный ответ, поскольку мигом сообразил, что любой другой означает для него катастрофу. Он снова кивнул, пытаясь изобразить уверенность. Несколько мгновений Розенталь взирал на него взглядом, в котором не было ничего, кроме холодного презрения, и вдруг улыбнулся:

– В таком случае, друг мой, не о чем печалиться.

Он положил руку на плечо Хартмана – прикосновение было мягким, дружеским, но Хартману почудилось, что до него дотронулся убийца.

– Когда это кончится? – страдальчески спросил он, обращая свой вопрос одновременно и к Розенталю, и к Богу. Ответил только Розенталь.

– Пусть это вас не беспокоит, – сказал он и снова улыбнулся. – Я обо всем позабочусь. – С этими словами он повернулся и зашагал прочь от гаража, и через несколько секунд до Хартмана донесся его медленно затихающий веселый свист.

Минут пять Хартман простоял на месте с бешено колотившимся сердцем и трясущимися руками. Кое-как придя в себя, он открыл парадную дверь, и из глубины гостиной тут же выпорхнула Аннетт, которая с любопытством спросила:

– С кем это ты только что разговаривал?

Хартман открыл было рот, но, пребывая в полнейшей растерянности, так и не смог придумать ничего убедительного.

– Спрашивали, – солгал он, – как проехать к полицейскому участку.

Опустив голову, он быстро взбежал по лестнице, оставив жену наедине с этой отвратительной и совершенно бесполезной ложью. Он не видел, как исказилось лицо жены, когда она провожала его взглядом, пытаясь при этом не закричать ему вслед. Она лишь смахнула выступившие на глазах слезы и отвернулась, шепча:

– Что случилось, Марк? Что происходит?

Воспитание не позволило Аннетт выразить свои чувства так, как ей того хотелось.


Айзенменгер не собирался ждать. У него были вопросы, ответить на которые мог только Марк Хартман. Утром следующего дня Айзенменгер стоял перед дверью его кабинета, но Хартман опаздывал и кабинет оказался пустым. Доктор намерен был во что бы то ни стало удовлетворить свое любопытство и, пользуясь случаем, решил осмотреть кабинет коллеги. Сказать, что Айзенменгер что-то вынюхивает, было бы не совсем правильным: в кабинете царил жуткий беспорядок – документы, слайды, журналы и личные вещи хозяина были разбросаны по всему помещению, и Айзенменгер, просто от нечего делать, принялся перебирать то, что явно не относилось к последней категории.

Так он наткнулся на банковскую квитанцию. Тридцать тысяч фунтов, выплаченных две недели назад.

– Какого черта?.. – раздался неожиданно голос хозяина кабинета.

Поначалу Айзенменгеру показалось, что Хартман безумно устал, но почти сразу он понял, что «усталость» – слишком мягкое слово для описания того состояния, в котором находился этот человек. Хартман казался смертельно больным, он выглядел так, будто провел не одну бессонную ночь, будто что-то ужасное, таившееся в темной пропасти его глаз, пожирало его изнутри, будто сам сатана призывал его из будущего, которое для Хартмана было уже предрешено.

– Что вы делаете в моем кабинете?

– Жду вас.

Айзенменгер до последнего не хотел верить, что Хартман сознательно изменил результаты вскрытия, но случайная находка банковской квитанции развеяла все его сомнения. Оставался последний и самый главный вопрос: зачем?

Айзенменгер сам не один год проработал патологоанатомом, поэтому отлично знал особенности работы врачей этой весьма узкой специализации. Их можно считать последним звеном в длинной цепи защиты врачей от обвинений в преступной небрежности, злоупотреблениях и даже убийствах. Не кто иной, как патологоанатомы, сообщают клиницистам, что именно те сделали неверно, предупреждая тем самым повторение подобных ошибок в будущем; они помогают отслеживать закономерности развития заболеваний, с тем чтобы власти проявляли больше внимания к домам престарелых, где пожилые люди слишком часто получают переломы бедер или просто ушибы, которые оказываются для них смертельными; именно патологоанатомы поднимают тревогу, когда полиция находит труп человека, умершего в собственной квартире, казалось бы, совершенно естественной смертью, но, как выясняется при более тщательном осмотре, со скрытой черепно-мозговой травмой неизвестного происхождения. Если Хартман скрывал что-либо в деле Миллисент Суит, так это замалчивание, как хорошо знал Айзенменгер, могло стоить жизни многим другим людям. Поэтому он просто обязан был докопаться до правды, не позволяя этому пышущему яростью индюку изображать благородное негодование.

– Что вы здесь разнюхиваете?

Не так Айзенменгер планировал начать разговор. Собираясь к Хартману, он был настроен на спокойную, чуть ли не дружескую беседу двух коллег, в ходе которой рассчитывал дать Хартману шанс самому объяснить случившееся. Однако тон, которым заговорил Хартман, сделал подобную беседу невозможной.

– Вы подделали результаты вскрытия Миллисент Суит. – Айзенменгер взял инициативу в свои руки.

Хартман открыл рот, чтобы что-то возразить, но глаза его выдали. Они слегка расширились, и Айзенменгер увидел в них тщательно скрываемый смертельный страх. Пауза получилась хотя и короткой, но весьма красноречивой. Спустя несколько мгновений Хартман произнес:

– Чушь собачья! Ничего подобного я не делал.

Будь оно на самом деле так, вполне хватило бы короткого односложного ответа, но столь витиеватая фраза прозвучала не слишком убедительно.

– Слайды и стеклышки, которые, как вы утверждаете, относятся к аутопсии Миллисент Суит, взяты из материалов другого вскрытия.

– Не понимаю, о чем вы говорите! – Хартман затряс головой и прошествовал вглубь кабинета, держа перед собой портфель и прикрываясь им, словно щитом. Он все еще продолжал разыгрывать оскорбленную невинность. Спустя несколько секунд он уже занял оборонительную позицию за столом.

– Девушка умерла не от лимфомы Буркитта. Причиной ее смерти стал множественный рак.

– А вы докажите!

Этим восклицанием Хартман, по сути, выдал себя с головой. Говорить больше было не о чем. Айзенменгер встал и, размышляя над тем, стоит ли поднимать вопрос о тридцати тысячах фунтов, произнес:

– Единственное, чего я никак не могу понять, так это зачем вам все это понадобилось. Что заставило вас скрывать истинную причину смерти девушки? – Задумавшись, он сдвинул брови. Теперь доктор говорил тише, будто рассуждая сам с собой: – Не похоже, что она умерла насильственной смертью. Множественный рак вещь необычная, но это не причина утаивать правду. Наоборот, нужно было звонить во все колокола…

– Она умерла от лимфомы Буркитта…

Хартман походил сейчас на посетителя бара, который непрерывно повторяет заказ у стойки, но на него упорно не обращают внимания. Айзенменгер пристально посмотрел на него и устало произнес:

– Совершенно очевидно, что она умерла не от Буркитта. Образцы тканей были подменены. И еще Белинда. Не забывайте, она присутствовала при вскрытии.

– Но она всего лишь ординатор! – возразил Хартман. – Что она понимает?

Айзенменгер вздохнул:

– Нет, коллега, она патологоанатом, причем такой, каким вам уже никогда не стать.

С полсекунды Хартман выглядел так, будто готов был вот-вот взорваться. Его лицо исказила злобная гримаса, однако она мелькнула и тут же исчезла, как падающая звезда на летнем небе, которую замечаешь уголком глаза. Он шумно выдохнул и весь словно обмяк, затем последовала все та же жалкая фраза.

– Докажите, – беспомощно повторил он.

Айзенменгер пожал плечами:

– Очень хорошо.

Он поворачивался нарочито медленно, когда Хартман спросил:

– Что вы имеете в виду?

Не увидеть в его вопросе признаков паники было невозможно.

Подходя к двери, Айзенменгер бросил через плечо:

– Я докажу. Проведу анализ ДНК на образцах с лимфомой Буркитта и на свежей ткани, взятой во время вскрытия. Я докажу, что это не те образцы.

Он уже стоял в дверях, когда Хартман прохрипел:

– Но те образцы уничтожены…

Его слова заставили Айзенменгера обернуться. Он поднял брови, покачал головой и тихо сказал:

– Не все, Марк.

Мгновение они смотрели друг на друга, но это мгновение показалось Хартману вечностью. И тут Хартман внезапно разрыдался.


Уже при второй встрече Аласдер преподнес Елене в подарок браслет. Эта красивая и дорогая вещица ей ужасно понравилась. Конечно, поначалу Елена отказывалась от подарка, но и она, и Аласдер прекрасно понимали, что она его примет и что сам браслет является очередным шагом в развитии их отношений. Подарок и неизбежно следующий за ним акт благодарности – обычный ритуал, по сути своей ничем не отличающийся от брачных игр братьев и сестер наших меньших.

И все же…

Их отношения развивались слишком стремительно, а Елена не любила, когда ее торопят. Она чувствовала, что начинает терять контроль над ситуацией, и это ее пугало; при мысли о возможных последствиях происходящего Елену охватывал страх. Она не могла не видеть, что это увлечение затягивает ее, а в глубине ее души зарождается какое-то новое чувство, которого она прежде почти не знала, хотя много лет с замиранием сердца ждала его появления. И все-таки маленький червячок сомнения нет-нет да и вгрызался в ее сознание: что же такое с ней происходит?

Пытаясь разобраться в своей душе, Елена словно наблюдала за манипуляциями иллюзиониста: она видела фокус, и фокус захватывал ее, но найти его разгадку у нее никак не получалось. Аласдер держался с Еленой непринужденно, казался очаровательным, никак не давил на нее, но тем не менее она ощущала над собой власть этого человека и противиться ей была не в силах. Желание пойти дальше в отношениях с Аласдером не покидало ее, хотя умом Елена понимала, что с этим лучше не торопиться.

Неужели это и есть любовь?

Уже сам этот вопрос, возникавший время от времени в сознании Елены, заставлял ее испытывать возбуждение. В такие минуты она казалась себе несмышленой девочкой, впервые столкнувшейся с этим прекрасным и вместе с тем опасным чувством.

– Вся эта юриспруденция, как я понимаю, сплошная скучища, – изрек за ужином Аласдер. При этом, желая раздразнить собеседницу, он лукаво сощурил глаза.

– По большей части, – согласилась она.

Они сидели в небольшом дорогом ресторане, о существовании которого до сегодняшнего вечера Елена только слышала. Это заведение представляло собой одно из тех мест, где даже официанты смотрят на посетителей свысока, хотя пообедать здесь мог себе позволить далеко не каждый.

– Одни завещания и разводы? Ведь именно на беды человеческие адвокаты слетаются, как коршуны.

Отправив в рот очередной кусок, Аласдер принялся методично работать челюстями, при этом ел он гораздо утонченнее большинства мужчин, когда-либо виденных Еленой. Наверное, мать еще в детстве приучила его правильно пережевывать и глотать пищу. Конечно, она привила ему самые безупречные манеры, и Елена отметила это про себя как еще одно достоинство своего нового знакомого: за весь вечер он ни разу не положил локти на стол, ни разу не позволил себе заговорить с набитым ртом и не приступал к очередному блюду, пока за него не принималась она.

– Такой взгляд на профессию адвоката не лишен справедливости, – согласилась Елена.

– Так зачем она вам? Я бы умер от скуки. Неужели вы, имея юридическое образование, не можете найти работу поинтереснее?

Елена пожала плечами:

– Не вся моя работа состоит из завещаний и споров по поводу опекунства над афганской борзой.

Они пили дорогое чилийское вино, и бутылка уже почти опустела. Аласдер положил нож с вилкой на стол – нож с правой, вилку с левой стороны тарелки, расположив их идеально симметрично.

– Что вы сказали бы, если бы я предложил вам другую возможность реализовать свой талант?

Елена заинтересованно подняла брови:

– А именно?

– Нашему юридическому отделу постоянно требуются новые сотрудники. Я уверен, что ваше заявление было бы встречено в отделе кадров с интересом. – Он улыбнулся и взял Елену за руку. – Вернуться к адвокатской практике вы сможете в любой момент.

Предложение выглядело заманчивым, особенно если принять во внимание, что Аласдер был начальником отдела кадров. Разумеется, работа юрисконсульта куда интереснее адвокатской, но Елена, привыкшая не спешить с принятием решений, ответила весьма уклончиво:

– Я никогда не занималась контрактным правом. Впрочем, посмотрим.

Аласдер улыбнулся, словно зная, что жертва попалась в ловко расставленные им сети, и с присущим ему изяществом вновь принялся за еду.

Разговор перескакивал с одной темы на другую, вторая бутылка вина тоже постепенно пустела.

– А чем вообще занимается ваша компания? – спросила Елена за десертом. Она слышала о «Кронкхайт-Кэнэд», но название этой фирмы не связывалось в ее сознании с чем-то конкретным.

– Мы занимаемся многим. Строительство, электроника, информационные системы, биотехнологии, фармацевтика, оборона. Все, что угодно.

– Оборона?

– Ничего такого, что можно было бы назвать тайной за семью печатями, – заверил ее Аласдер. – По большей части это всякие пассивные системы контроля и обнаружения, шифровальная техника и тому подобное.

– Ну и зачем в таком случае «Кронкхайт-Кэнэд» нужен такой сотрудник, как я?

Аласдер снова улыбнулся:

– Конечно нужен. Для нас представляет интерес любой профессиональный юрист с солидным опытом работы.

Елена задумалась.

– Как насчет того, чтобы выпить на десерт по рюмочке армянского коньяку? У них здесь превосходный коньяк, – прервал Аласдер ее размышления.

Разлив ароматный напиток по бокалам, он предложил:

– А почему бы не начать наше сотрудничество прямо сейчас? Расскажите мне о своей нынешней работе, это поможет в дальнейшем.

Елена покачала головой:

– Не скажу, что ваше предложение для меня не соблазнительно. Но слишком уж быстро все происходит. И к тому же в настоящий момент есть дела, которые я должна завершить, прежде чем всерьез задумываться о смене работы.

– Что ж, вполне разумно, – заметил он и добавил: – Наверное, какое-нибудь интересное дело?

Улыбнувшись, она ответила:

– Как сказать, во всяком случае поинтереснее, чем заурядная карманная кража.

Аласдер рассмеялся.

– Значит, – воскликнул он с деланым удивлением, – и в жизни адвоката бывают свои увлекательные моменты!

То ли смех Аласдера, то ли коньяк прибавили Елене уверенности. Возможно, начала думать она, ей не стоит беспокоиться насчет него.


Хартман закончил свою печальную исповедь, но если она и сняла камень с его души, то ни на его лице, ни на самочувствии это никак не отразилось. Хартман продолжал оставаться бледным как смерть, руки его мелко дрожали, видно было, что он вот-вот вновь заплачет.

Айзенменгер сидел напротив него, уставившись в стол, будто не замечая присутствия Хартмана. Глубоко задумавшись, он вертел в руках чайную ложку и время от времени постукивал ею по костяшкам пальцев левой руки.

Они находились в больничном кафе, стены которого были сплошь залеплены плакатами и объявлениями о мероприятиях по сбору средств, организованных Лигой друзей медицинской школы. Сегодня здесь проводился День диабетика, поэтому их окружали очень полные, пожилые, с трудом передвигавшие ноги люди.

– Зачем? – в очередной раз спросил Айзенменгер. Вопрос прозвучал столь же резко, сколь резким оказался поворот головы доктора в сторону Хартмана. – Зачем было затевать всю эту карусель? Только ради того, чтобы во всех документах значилось, что Миллисент Суит умерла естественной смертью?

Ответ Хартмана показался Айзенменгеру одним сплошным сгустком боли:

– Я не знаю! Вы думаете, я не задавал этот вопрос? Розенталь ничего не ответил…

– И оба – он и девушка – работали в «Уискотт-Олдрич»?

– Оба…

– Я никогда не слышал об этой компании. А вы?

Хартман затряс головой. Айзенменгер вынул из нагрудного кармана небольшой блокнот и на чистом листе вывел: «Уискотт-Олдрич».

– Значит, Белинда была права? Множественный рак?

– Это что-то невероятное. По самым скромным подсчетам, там было семнадцать видов опухолей, но, возможно, даже больше.

Айзенменгер молчал, пораженный этим известием. Он сидел, обхватив обеими руками чашку с чаем, словно не решаясь поднести ее к губам, и только глядя на блики света, плясавшие на поверхности горячего напитка.

– Что вы теперь намерены делать? – жалким, испуганным голосом спросил Хартман.

Но Айзенменгеру нечем было успокоить своего собеседника. Его признание не оставляло доктору выбора. В нынешних обстоятельствах речь шла даже не о фальсификации Хартманом заключения о вскрытии, а о его уголовной ответственности за подделку медицинских документов для службы коронеров – и это не говоря уже о моральной стороне дела. С минуту подумав, Айзенменгер ответил:

– Что я намерен делать? Разобраться во всем до конца – для этого меня и пригласили.

По другую сторону стойки доблестные члены Королевской женской добровольческой службы орудовали рычагами кофейных автоматов, издававших громкие шипящие звуки, и раздавали диабетикам чашки жидкого несладкого кофе и плохо растворившегося какао.

– А как же я? Что будет со мной?!

Вопрос Хартмана вызвал у Айзенменгера удивление. Интересно, на что он рассчитывал? Что вот этой неофициальной исповедью он купит себе отпущение грехов? Может быть, Богу и достаточно одной исповеди, но людям – и тем более закону – этого мало. Айзенменгер не чувствовал в себе готовности поддержать или как-то утешить Хартмана.

– Не знаю, Марк.

– Но разве так уж необходимо упоминать мое имя? Неужели никак нельзя обойтись без этого?

Айзенменгер не мог без сострадания смотреть на своего собеседника, но ему не оставалось ничего иного, как покачать головой и, не глядя в глаза Хартману, произнести:

– Сомневаюсь, Марк.

Когда Айзенменгер снова заставил себя взглянуть на него, то увидел не просто насмерть перепуганного, но и безнадежно отчаявшегося человека. За спиной Хартмана громко чихнул пожилой, плохо выбритый мужчина в пуховой шапке и шарфе, с аппетитом поглощавший булочку с маслом.

– Ну пожалуйста?.. – не то отчаянно, не то жалостно простонал Хартман, но и этот стон не столько тронул, сколько огорчил Айзенменгера.

Доктор тяжело вздохнул:

– Простите.

Хартман откинулся на спинку кресла и, возможно, из-за тусклого освещения, исходившего от люминесцентных ламп, стал похож на призрак. Призрак закрыл глаза и, словно теряя сознание, прошептал:

– Боже!..

Айзенменгер отвернулся. Когда же спустя несколько минут он вновь посмотрел на Хартмана, то увидел, что тот плачет. Доктор все отчетливее ощущал, что не может просто так встать и уйти, что он должен подсказать бедняге какой-то выход. Чувствуя, что, если он этого не сделает, ему потом придется раскаиваться, он положил руку на плечо Хартмана и сказал:

– Послушайте, Марк. У вас сохранились подлинные образцы тканей? – (Хартман кивнул и захлюпал носом.) – В таком случае вот вам мой совет: верните их в папку с образцами и напишите коронеру, что ошиблись. Если вы это сделаете, то я не вижу причин не закрыть глаза на происшедшее.

Но добрый совет доктора не встретил такой же доброй ответной реакции.

– Но я не могу! Розенталь узнает! – воскликнул Хартман.

Айзенменгер пожал плечами:

– Необязательно. Разве что у него есть свой человек в офисе коронера.

Какое-то время Хартман все еще выглядел жалким и потерянным, но Айзенменгер заметил, как постепенно в нем стали просыпаться чувства и лицо, утрачивая мертвенную бледность, потихоньку начало обретать свой естественный цвет.


Хартман вернулся домой поздно, но теперь его это уже не беспокоило. Даже если Аннетт и примется его пилить, разве могут ее упреки сравниться с тем, что ждет его в ближайшем будущем? Мало того, что он вернулся поздно, – он был еще и в стельку пьян, пьян до такой степени, что походил скорее на уличного забулдыгу, нежели на главу добропорядочного семейства. О веселой расслабленности, которую дает алкоголь, не было и речи – Хартман погрузился в трясину мрачной депрессии, хотя и сохранял еще некоторую координацию движений; по крайней мере, ключом в замок он попал с первого раза. Не включая свет в прихожей, он снял пальто, думая о том, где сейчас может быть жена, – дети, он знал, уже находились в постелях. Несмотря на то что в доме стояла гробовая тишина, из-под двери гостиной пробивался свет, и Хартман, покачиваясь, направился туда.

В гостиной сидели Аннетт с отцом. Они неторопливо разговаривали, не глядя друг на друга, и походили на двух манекенов в витрине универмага. Впечатление нереальности происходящего усилилось, когда они, как по команде, одновременно повернули головы в сторону двери и молча уставились на Хартмана.

Секунду он так же молча смотрел на них, но то ли под воздействием алкоголя, то ли под откровенно враждебным взглядом Браун-Секара в голове Хартмана что-то щелкнуло, и он из пьяного, но тихого и депрессивного мужчины превратился в воинственного демона.

– Тестюшка! Какой приятный сюрприз!

Марк ввалился в комнату – в свою комнату! – и уселся рядом с Аннетт. Он улыбнулся жене и тестю, но улыбка источала столько желчи, что ее хватило бы на десятерых.

Аннетт и ее отец продолжали молчать.

– Вы сегодня еще не пили. – Хартман решительным жестом указал на Пирса Браун-Секара. – Сейчас мы исправим эту ошибку. – С этими словами он попытался встать. – Вам, тестюшка, как обычно?

Но неожиданно заговорил не мистер Браун-Секар, а его дочь:

– Где ты был, Марк?

В словах жены слышалось такое эмоциональное напряжение, что алкогольные пары моментально испарились из головы Хартмана. Он вновь посмотрел на Браун-Секара, который не сводил с него глаз. Взгляд судьи был высокомерным и чопорным, и он доводил Хартмана до бешенства.

– Пил, – ответил Марк, которому до смерти надоело, что папаша жены смотрит на него, словно школьный учитель на провинившегося ученика перед тем, как наградить его розгами. – Ну и что?

Вопрос был адресован Аннетт, но ответил на него сидевший справа от дочери судья:

– Жена спрашивает тебя не о том, что ты делал, а о том, где ты был. Часом, не на скачках?

Слово «скачки» в устах тестя стало для Хартмана шоком, но он поборол желание сказать в ответ какую-нибудь грубость и просто произнес:

– Нет.

Он не пытался прикинуться рассерженным, нет, он просто возражал, и только.

Теперь наступила очередь Аннетт:

– Откуда ты взял деньги, чтобы расплатиться с букмекером?

Тема разговора изменилась, и Хартман не сразу ухватил его нить. На этот раз ему пришлось напрячься, прежде чем он смог ответить:

– Ну, знаете ли, я сам зарабатываю себе на жизнь.

Звук, который в ответ на заявление зятя издал носом Браун-Секар, не был просто фырканьем. В презрении, которое он в себе заключал, запросто можно было утонуть.

– Шестнадцать тысяч фунтов? – уточнил тесть.

На это уже трудно было ответить с прежней легкостью, и Хартману пришлось перейти в наступление.

– Как вы?.. – Но он тут же стушевался, поняв, что совершил непростительную ошибку.

Аннетт неожиданно вздохнула, как будто до последнего момента не могла поверить, что с ее мужем происходит нечто неладное, и только теперь ей все стало ясно.

– О, Марк!..

От страха у Хартмана засосало под ложечкой. Неужели они знают?! Не прислал ли Розенталь, несмотря на все свои заверения, кассету? Тем не менее Хартман попытался подавить в себе страх и изобразил на лице негодование.

– Ты что, шпионила за мной? – накинулся он на Аннетт. – Да как ты посмела!

Но с таким же успехом он мог броситься с перочинным ножом на динозавра.

– Мы посмели, – сказала жена, сделав ударение на слове «мы», – потому что мы должны были это сделать. Потому что все члены семьи судьи должны иметь незапятнанную репутацию и не вызывать даже тени сомнения в том, что она чиста. К тебе, как зятю, это тоже относится.

– Ты что, хочешь сказать, что я совершил преступление?

За Аннетт ответил отец:

– Нет. Мы просто спрашиваем.

Хартман всегда завидовал умению Браун-Секара и его дочери вести дискуссию, завидовал их способности запутывать, ставить в тупик, изворачивать, перевертывать, намекать, наводить на мысль. Завидовал и редко решался вступать с ними в спор. Но как поступить сейчас? Все отрицать, солгать или просто промолчать? Времени на раздумья не было, и конечно же, Хартман выбрал неправильное решение.

– У меня был большой выигрыш, – солгал он. По его мнению, это звучало более чем убедительно. Они ведь теперь знают, что он играет.

Ответ Хартмана вроде бы удовлетворил Браун-Секара. Казалось, еще немного, и он воскликнет: «Понятно! Конечно!» Не глядя на зятя, судья улыбнулся дочери, которая молча сидела, не меняя позы. И только после этого произнес:

– Ба-альшой выигрыш!..

Этим было сказано все. В голосе тестя смешались недоверие и печаль, гнев и сочувствие. Хартман уставился в пол и принялся разглядывать ковер, стараясь не замечать на нем грязных следов, оставленных его ботинками.

– Да… Это был тройной выигрыш…

Теперь, произнося это, он не отрываясь смотрел на судью. Уж лучше бы он врал, не поднимая головы.

– Тройной? – переспросила Аннетт. – Тебе вдруг стало поразительно везти!

Он повернул голову, чтобы обратиться к жене, и поймал взглядом ее широкую улыбку.

– Ты, конечно, можешь это доказать. Где и когда это было? Заезд, победители? Ну и все остальные подробности.

На это Хартману нечего было ответить. Он переводил взгляд с жены на тестя, челюсть его отвисла, глаза расширились. Не прошло и минуты, как Аннетт поднялась и, не глядя больше на мужа, вышла из комнаты. Хартман поднялся с кресла и, не двигаясь, смотрел ей вслед. Сидевший в кресле Браун-Секар пробормотал:

– Ты бы лучше сел, Марк.

На Хартмана подействовали и сами слова, и тон, которым они были произнесены. Он вдруг почувствовал, что смертельно устал, устал от всего.

Но судью не интересовало состояние зятя. Он спросил:

– Где ты взял деньги?

Хартман выпрямился, уперся подбородком в грудь, закрыл глаза. Он не знал, что ответить, но что-то нужно было сказать. И он произнес:

– А пошли вы все… И оставьте меня в покое!


– Нет!

Айзенменгер и не ожидал другого ответа, хотя он не рассчитывал услышать его в столь категоричной форме.

– Послушай, Елена, я согласен с твоими возражениями…

– Тогда не настаивай.

В квартире было тепло, но Елена вдруг показалась доктору холодной и такой же чужой, как ночь за окном. Он пришел без предварительного звонка и застал Елену совершенно не готовой к приему гостей. Напротив, прямо с порога она объявила, что ужасно торопится. Что и говорить, время для серьезного разговора Айзенменгер выбрал явно не самое подходящее. Елена открыла ему дверь, будучи в халате, и доктору пришлось еще минут двадцать ждать, пока она не выйдет из ванной. Когда же она наконец появилась, Айзенменгер несколько секунд был не в состоянии оторвать от нее глаз – он и забыл, что эта женщина столь красива.

– А что ты предлагаешь? После того как Джонсон вышел в отставку, мне в полиции просто не к кому обратиться. Хочешь не хочешь, а единственный человек, который сможет нам помочь, это Беверли Уортон.

– Только не она. Только не эта сука.

Беверли Уортон входила в команду детективов, занимавшихся расследованием убийства родителей Елены. Именно Уортон, по мнению Елены, сфабриковала обвинение против ее брата – обвинение, следствием которого стало самоубийство юноши.

– Тогда кто?

– Наймем частного детектива.

До чего же она прекрасна, думал Айзенменгер. Совсем как юная девушка перед первым выходом в свет. Тонкий, изысканный аромат духов и короткое бледно-кремовое платье лишь подчеркивали это впечатление. Хотелось бы ему знать, куда она собралась и – почему его это так волновало? – с кем.

– Из каких денег ему платить? – спросил Айзенменгер, как ему казалось, не без оснований. Елена заколебалась, и он добавил: – Ты же понимаешь?

– Нет, – снова произнесла она, но с уже значительно меньшей долей уверенности, и доктору стало ясно: дорога к дальнейшим переговорам не закрыта. Хотя ответ и не был окончательным, из уст Елены он прозвучал настолько безапелляционно, словно она разговаривала с мужем, совершая своеобразный ежедневный ритуал. В какой-то момент Айзенменгер подумал даже, что, стоя перед ним, Елена не столько пытается убедить его силой аргументов, сколько собственными физическими достоинствами. Сложив руки на груди, она словно специально слегка расставила ноги – так, чтобы платье эффектно облегало ее бедра. А решительное выражение лица лишь подчеркивало ее красоту.

В глазах доктора мелькнули печальные искорки, и одновременно он почувствовал легкое раздражение. Ну вот, началось. Он дошел до того, что эмоции стали мешать делу.

– Послушай, Елена, Хартман признал, что подделал заключение о вскрытии, что Миллисент умерла от множественной лимфомы. Необычно и то, как она умерла, – никто не умирает от такого количества раковых опухолей, двумя неделями раньше будучи совершенно здоровым, во всяком случае, не в столь юном возрасте. Вдобавок кто-то хотел скрыть обстоятельства ее смерти и готов был платить за это огромные деньги. Это означает, что мы имеем дело с очень серьезным преступлением.

– Я и не отрицаю, что происходит нечто странное. Поэтому, Джон, я в первую очередь и обратилась к тебе.

– Ну хорошо, назовем это «чем-то странным». Но если мы хотим узнать, что именно произошло с Миллисент Суит, нам придется привлечь профессионала, который сможет разобраться в ситуации, имея на то официальные полномочия. Никто, кроме Беверли Уортон, мне в голову не приходит.

– Она продажная, от нее можно ожидать всего, чего угодно, и при случае она всадит в спину нож и тебе, и мне. Это ты понимаешь?

Айзенменгер глубоко вздохнул. Да, это он понимал. Он прекрасно помнил, что расследование столь же странной и не менее страшной смерти Никки Экснер не покрыло инспектора Беверли Уортон славой. И немалую роль в этом сыграли он, патологоанатом Джон Айзенменгер, и адвокат Елена Флеминг.

– Частный детектив стоит кучу денег – сотни, а то и тысячи фунтов. Рэймонд Суит может себе позволить такие расходы?

Елена отмахнулась от вопроса:

– А почему нам вообще нужно кого-то нанимать? Почему мы сами не можем расследовать это дело?

О боги!

– Пока у нас в руках одна-единственная ниточка. Хартмана шантажировал человек, назвавшийся Аланом Розенталем. Скорее всего, он из фармацевтической компании «Уискотт-Олдрич». Подойдем к нему и спросим, кто он такой и почему «Уискотт-Олдрич» интересуется смертью Миллисент Суит, – и у нас появится шанс разобраться в происходящем.

Елена позволила Айзенменгеру выговориться, а потом, взглянув на часы, произнесла:

– Имя и название, скорее всего, ненастоящие.

Ну наконец-то.

– Точно. Вот почему мы не можем продолжать расследование своими силами и вот зачем нам нужен профессионал. И поскольку нам не по карману частное сыскное агентство, придется использовать то, что всегда под рукой, – полицию.

– Только не Беверли Уортон! – На этот раз возражение прозвучало совершенно безапелляционно, и Елена даже не проговорила его, а – чего никак не ожидал от нее Айзенменгер – прошипела. – Мы не будем иметь никаких дел со шлюхой. Ты меня слышишь?!

Произнеся это, Елена отступила на шаг назад, будто завершив тем самым четко продуманный стратегический ход. Немного уязвленный, Айзенменгер почувствовал, что Елена начинает раздражать его, причем как-то необычно – с раздражением приходили и воспоминания.

– Нет, Елена, ты не понимаешь. Ты даешь чувствам…

– Черт побери, да что ты знаешь о моих чувствах? – в сердцах воскликнула она, сорвав со спинки стула шарфик с такой силой, будто собиралась отхлестать им доктора. – Что ты, черт побери, вообще знаешь о чувствах?

Этого Айзенменгер никак не ожидал. Но, как ни странно, слова Елены не привели его в ярость, а скорее даже обрадовали.

– Я? Я? – с горячностью проговорил он. От переполнявших его чувств Айзенменгер даже замахал руками и сам этому удивился. – Ты говоришь, что я бесчувственный? Замечательно!..

Елена уже повязала шарф и снимала с вешалки пальто, когда услышала эти слова. Ее реакция не заставила себя ждать. Резко повернувшись, она оказалась лицом к лицу с Айзенменгером. Пальто было забыто. Елена уже открыла изящно подведенный рот, намереваясь поставить окончательную точку в этом разговоре; ее лицо покраснело от возмущения, но ответить она не успела, потому что в это самое мгновение в дверь позвонили.

Айзенменгер не без удивления увидел, что этот, казалось бы, совершенно обычный звонок в дверь оказал на Елену странное действие. Она заколебалась, забыла о своей злости и, окинув его быстрым взглядом, метнулась в прихожую. И дураку стало бы ясно, что человек за дверью был для Елены очень важен.

– Елена! Вы готовы? Выглядите потрясающе!

То, что слышалось из прихожей, наводило на мысль, что люди там обнимаются. Пусть не как влюбленные, но и не просто по-дружески. Елена впустила гостя в комнату, и перед доктором предстал мужчина почти двухметрового роста, белокурый, сероглазый и с чертовски красивым лицом. На вид ему было слегка за сорок, и от опытного глаза Айзенменгера не ускользнул тот факт, что занятия фитнесом благотворно сказались на его фигуре. Гость перевел взгляд с лица Елены на Айзенменгера. Он широко улыбался и не скрывал своего любопытства. Заметив перемену в его настроении, Елена торопливо взглянула на доктора и поспешно произнесла:

– Это Джон Айзенменгер, мой коллега. Зашел обсудить кое-какие дела.

Мужчина направился к Айзенменгеру, не переставая излучать уверенность, дружелюбие и очарование. Он протянул руку:

– Рад познакомиться. Аласдер Райли-Дей.

Рука показалась доктору ни слишком жесткой, ни слишком мягкой, ни слишком сухой, ни слишком влажной. Одним словом, никакой. Словно Айзенменгер пожимал руку Аврааму Линкольну.

– Так я пойду, – сказал доктор Елене, после чего кивнул Райли-Дею. – Рад знакомству.

Однако тон, которым были сказаны эти слова, заставлял думать обратное.

Айзенменгер подобрал пальто со спинки дивана и направился к двери.

– Как-нибудь завтра переговорим об этом.

Елена ответила легким, почти незаметным кивком, и от этого ему стало немного грустно.

Когда дверь за ним закрылась, Аласдер повернулся к Елене:

– Я не вовремя?

Она рассмеялась:

– Не стоит беспокоиться.

– Но вы рассержены.

– Слегка.

– Могу я спросить почему?

Она улыбнулась, подхватила сумочку, перебросила пальто через руку и сказала:

– Поедемте ужинать.

Стоявший за ее спиной Аласдер Райли-Дей улыбнулся.


– Папа?

Джейк лежал в постели. Ночник отбрасывал неясные, размытые тени, которые пробуждали призраки детства – давно ушедшего детства Марка Хартмана и настоящего детства пятилетнего Джейка Хартмана. Аннетт не было дома – она оттачивала свое ораторское искусство на очередном сборище юристов.

– Что ты хотел, Джей?

Он уже собирался уходить, прочитав сыну непременную сказку на ночь, и заглянуть к Джокасте, которая почти наверняка превратила кровать в батут и теперь не переставала хныкать. Вернувшись к кровати сына, Хартман присел на краешек, улыбаясь и пытаясь не дать усталости испортить ему настроение. Мальчик с головой закутался в одеяло, оно доходило ему до макушки, и между ним и подушкой оставалась лишь маленькая щелочка, откуда Джейк высовывал крохотный нос, чтобы можно было дышать.

– Что такое развод?

Вопрос прозвучал невинно и потому оказался для Хартмана жестоким, словно маленький худенький мальчуган воткнул ему в живот нож. В сознании Марка вдруг всплыли воспоминания о Шотландии, и его охватил стыд.

– Что? – дрожащим голосом переспросил он, хотя вопрос был задан очень отчетливо. – Что ты сказал, Джей?

У Джейка лицо всегда выглядело не по годам серьезным, но сейчас Хартман посмотрел на сына и испугался: его брови были сдвинуты и сходились под прямым углом над темно-голубыми глазами, губы немного поджаты.

– Что такое развод? – повторил он.

– Развод? Где ты слышал это слово, Джей? – Хартман все еще надеялся, что это словечко Джейк подхватил из какой-нибудь телепередачи или в школе, но надежды его не оправдались.

– Я слышал, как мама говорила про развод. Сегодня по телефону.

Хартмана вновь захлестнули воспоминания о том, что он сделал. Он почти физически ощутил аромат духов Клэр, коричный привкус ее помады на губах, снова почувствовал разгоряченную плоть между ее бедрами и влагу возбуждения. Но на этот раз воспоминание не вызвало в нем привычного трепета – только отвращение. Внезапно, словно для того, чтобы погасить пожар в его душе, на глаза Хартмана набежали слезы. Сделав над собой усилие, он смахнул их и попытался улыбнуться:

– Что она сказала, Джей? Я имею в виду, что конкретно?

Мальчик глубоко задумался, его маленькое личико напряглось и сделалось совсем серьезным. Уголки рта опустились, брови снова сдвинулись. Мордашка лежавшего на подушке Джейка мишки тоже выражала глубокую задумчивость, но, так как это выражение было статичным, на физиономии игрушки отпечатался не интеллект, а отсутствие всякой мысли.

– Она сказала, что развод – единственный выход.

В голове Хартмана один за другим стали возникать вопросы. Вопросов был миллион, а может быть, целых два миллиона; большинство из них начинались со слова «как» и лишь несколько – с «почему». Внезапно все они исчезли, вытесненные одной-единственной мыслью: его браку конец. Это был ужас во тьме, призрак, который страшнее смерти.

Мальчик же продолжал, старательно вспоминая:

– Она сказала, что у нее нет другого выхода.

Услышав эти слова, Хартман ухватился за них, как за возможность помилования или отсрочки приговора:

– Кто? С кем она разговаривала?

– Тетя Шарлотта и дядя Джек.

Свалившееся на Хартмана горе парализовало его. У него засосало под ложечкой, его начало подташнивать. Грудь сжалась, стало трудно дышать. Снова полились слезы, сдержать их не получалось, потом накатил смех, и все это слилось в противоречивую вереницу чувств.

Дети всегда раздражали Хартмана, как ни старался он подавить в себе это чувство. Детей хотела Аннетт – только двух, и непременно мальчика и девочку (ее представления о законах биологии не шли ни в какое сравнение с познаниями в области корпоративного права); он согласился, но согласие с требованием жены не вызвало в нем прилива энтузиазма. Он часто задумывался, не в этом ли кроется причина его неприязненных отношений с Аннетт. И лишь временами у Хартмана случались своего рода моменты прозрения, когда мир, как в детстве, внезапно окрашивался в яркие солнечные цвета, и в этом мире он был не просто мужчиной, которому случилось обзавестись детьми, а становился любящим, заботливым, настоящим отцом.

Он обнял Джейка, на этот раз ощутив, что обнимает сына, а не просто ребенка. Прижав малыша к груди, он зашептал в худенькое плечико:

– О боже… – Но слезы мешали ему говорить.


Карлос Ариас-Стелла еще раз заглянул в унитаз. Что он собирался там увидеть, кроме собственной блевотины, непонятно. Вокруг стояла невыносимая вонь, но Карлос находился не в том состоянии, чтобы обращать на это внимание, – все его тело болело, ноги подкашивались, а голова раскалывалась так, словно кто-то методично вбивал в нее гвозди.

Тошнота накатила снова, и очередной мышечный спазм привел Карлоса к полной потере координации. Он понимал, что в таком состоянии лучше просто отлежаться, но все равно сунул голову в унитаз, почти уткнувшись в самое его дно, в миазматическую массу, еще недавно булькавшую в его желудке.

Карлос принялся тужиться, и фарфоровый унитаз гулким эхом отразил звуки, самопроизвольно извлекаемые его горящей глоткой. Организм не смог выдавить из себя ничего, кроме остатков непереваренной пищи вперемешку с желчью, и Карлос в очередной раз задался вопросом: что все-таки хуже – боль бесполезных рвотных позывов или мучившая его изжога. Дверь за спиной Карлоса содрогалась под градом ударов.

– Карл! Карл!

Дверная ручка дергалась не переставая. Не в силах выносить эту какофонию, Карлос, все так же держа голову в унитазе, тихо простонал:

– Иди ты, Нерис!

– Что с тобой?

– Все просто замечательно, Нерис, лучше не бывает. Ни за что не хотел бы сейчас оказаться в другом месте, – продолжил он диалог с извергнутым содержимым своего желудка.

– Ты меня слышишь?

Карлос медленно, с трудом поднялся на ноги; ему казалось, что раковина – один из немногих оставшихся у него друзей. Перемещение к умывальнику прошло благополучно, он пустил холодную воду, сперва попил и только потом ополоснул перепачканное лицо. Все это ему пришлось проделать под неумолкавший аккомпанемент с противоположной стороны двери – Нерис то барабанила по ней, то принималась остервенело дергать за ее ручку.

В конце концов он не выдержал и открыл.

Нерис нельзя было назвать непривлекательной. С тех пор как он переехал к ней семь месяцев назад, его зависимость от нее только выросла. Поначалу это был лишь секс – чуть ли не круглые сутки самого замечательного секса, который только можно себе представить. Карлос рассчитывал, что этим их отношения и ограничатся, но, как говорится, сердцу не прикажешь. Там, где ее никто не ждал, возникла привязанность, и к плотским удовольствиям добавилось иное – радость совместной жизни.

– Сколько можно, алкоголик ты гребаный! – Оттолкнув обмякшее тело сожителя ногой, Нерис вошла в ванную. На ней был короткий розовый халатик, который как нельзя лучше подчеркивал округлость ее попки, но сейчас Карлоса нисколько не интересовали женские прелести.

– Толстеешь, – произнес он.

По правде говоря, так оно и было, а поскольку Нерис была буквально зациклена на своей фигуре, ее реакция на слова Карлоса оказалась похожей на эффект разорвавшейся бомбы. Не поворачивая головы, но достаточно громко, чтобы быть услышанной сквозь шум лившейся из крана воды, она сказала, обращаясь даже не к Карлосу, а к его отражению в заблеванном зеркале:

– Здесь воняет, как в ночлежке, свинья ты эдакая! – Ее намеренный уэльский прононс был призван передать высшую степень презрения. – Ты настоящее дерьмо, вот что я тебе скажу, пьянь, попусту занимающая жизненное пространство.

Воспользовавшись тем, что Нерис больше не смотрит на него, переключившись на свое отражение в зеркале, Карлос подкрался к ней сзади и, обхватив ладонями груди, ткнулся носом в ее шею. Она уже не сердилась, ей это нравилось, хотя она и делала вид, будто продолжает злиться.

– Отстань, педераст несчастный!

Он отпустил ее, шлепнул по заду и направился в спальню. Плюхнувшись на кровать, он закрыл глаза и попытался дышать ровно и глубоко в надежде, что так сможет справиться с очередным приступом тошноты. Не помогло. Запах витавшего в воздухе сигаретного дыма проникал прямо в желудок и воспаленный мозг. Вошла Нерис.

– Сколько ты выпил вчера вечером?

Он не посчитал нужным ответить.

– Я видела, как ты выдул пять пинт еще до того, как я ушла из паба, так что одному Богу известно, сколько ты залил в свою глотку.

Теперь Карлосу пришлось работать на два фронта: бороться с тошнотой и с раздражением, которое неизменно вызывали у него попытки Нерис воззвать к его совести. А она все не унималась:

– Ты и сегодня собираешься задержаться после работы, опять…

Вообще-то сегодня он задерживаться не собирался. Нерис никак не могла привыкнуть к его ненормированному рабочему дню сотрудника научно-исследовательского учреждения. Она принимала только одну норму: работа с девяти до пяти, и в ее голове не укладывалось, как можно приходить на службу, скажем, к половине одиннадцатого. Говорить что-либо по этому поводу не имело смысла, поэтому Карлос продолжал лежать с закрытыми глазами. Лучше ему не становилось.

– Знаешь, Карл, тебе лучше уволиться, эта работа тебя до добра не доведет.

– Это все кебаб, – нехотя сказал Карлос, решив, что настало время хоть как-то оправдаться. Он добился своего, потому что Нерис уставилась на него непонимающим взглядом и переспросила:

– Что-что?

Да, до леди этой девчонке еще далеко, подумал Карлос и так же нехотя повторил:

– Кебаб. После того как я вышел из паба, взял себе кебаб.

Нерис опустилась на пуфик напротив дешевого туалетного столика и принялась расчесывать волосы маленькой красной пластиковой щеткой. В зависимости от настроения и физического состояния Карлоса эти действия подруги либо возбуждали его, либо вызывали желание подначить. Нерис знала это, поэтому игриво произнесла:

– Какой же ты гадский врун, Карл! – Из ее уст эта фраза прозвучала почти как божественное дарение миру света.

Карлос не счел нужным отвечать и полностью сосредоточился на своем похмелье.

Некоторое время Нерис молчала. Она скинула халатик – сквозь неплотно сомкнутые веки Карлос наблюдал за ней, и в голове у него рождались приятные, может быть, даже эротические образы. Так же молча Нерис надела блузку и короткую зеленую юбку, после чего занялась макияжем, который изменил ее внешность куда больше, чем одежда. Закончив туалет, она подошла к Карлосу:

– Ну, серьезно. Ты не должен так много пить.

– Может, ты и права, детка, может, ты и права. Я попробую пить меньше. – Он через силу улыбнулся.

Наконец Нерис покинула комнату, бросив любимому на прощание:

– Лентяй паршивый.

Стандартный маршрут ее перемещений по квартире был изучен Карлосом в мельчайших подробностях: к холодильнику за апельсиновым соком – налить, выпить; пальто и туфли из шкафа в прихожей – надеть одновременно перед уходом. Действие завершилось звуком захлопывающейся входной двери. Только после этого Карлос открыл глаза, вывернул шею, чтобы взглянуть на будильник, и успокоился. Голова все еще раскалывалась, но тошнота пошла на убыль. Половина восьмого, можно позволить себе еще три четверти часа ни о чем не думать.

Он закрыл глаза.


Британская штаб-квартира «Пел-Эбштейн-Фармасьютикалс» располагалась на равнинной местности в самом сердце Центральной Англии. Стеклянные стены, обрамленные стальной арматурой, и взмывавшие к небу башни этого внушительного строения просматривались с расстояния двадцати пяти-тридцати километров. Архитектор, создавший его, получил за свой проект множество призов, не остались внакладе и местные землевладельцы, сколотившие целые состояния на продаже близлежащих акров. Впрочем, не только они – вся экономика района оказалась в полной зависимости от своего нового, самого крупного и самого наглого налогоплательщика.

Айзенменгер уже издалека невзлюбил этот комплекс зданий, и, чем ближе он становился, тем острее становилась и неприязнь. Отдавая должное мастерству архитектора, он в то же время с поразительной ясностью сознавал, что эта громада вписывается в окружающий ландшафт так же, как вписалась бы в сцену кулачного боя настоятельница монастыря. Всем своим видом это строение олицетворяло идею превосходства над природой, и любой сторонний наблюдатель не мог это не чувствовать.

Машину вел Айзенменгер, Елена сидела рядом. Всю дорогу, занявшую около двух часов, доктор старался не смотреть на ее ноги. Время от времени то он, то Елена нарушали молчание, но разговор не клеился, словно ни один из них не мог найти подходящей темы для беседы.

При въезде на территорию компании машину остановила охрана. Ворота были высокими, к ним вплотную примыкала ограда из цепей, которая, продолжаясь в обе стороны насколько хватал глаз, опоясывала обширный участок вересковой равнины. Метров через пятьдесят, после того как несколько свободно разгуливавших по территории черных псов остались позади, словно из ниоткуда возник очередной пропускной пункт, который тоже оказался не последним. На каждом из них документы Айзенменгера и его спутницы проверялись самым тщательным образом, машина обыскивалась, затем охранник по радио связывался с начальством и только после этого милостиво позволял следовать дальше.

– Да, охрана впечатляет, – заметила Елена, когда они миновали очередной пост.

По обе стороны дороги почти вплотную к ней тянулись ряды невысоких зданий. Каждое строение было снабжено щитом с названием подразделения, например «Моделирование и синтез белков», «Группа искусственной памяти» или «Развитие нервной системы».

– Так вот в чем дело, – протянул Айзенменгер. – У них здесь ведутся высокотехнологичные разработки. Есть что охранять.

Все это вызвало у него весьма неприятное ощущение; он заметил, что такую же неприязнь почувствовала и Елена – словно они путешествовали по чреву великана.

Перед главным зданием штаб-квартиры раскинулась огромная автостоянка, протянувшаяся чуть ли не на полмили вдоль берега озера, из середины которого били пять фонтанов. Выискивая место для парковки, Айзенменгер с Еленой проехали мимо стаи ослепительно белых лебедей; птицы по-королевски не обратили на них внимания. Одна эта автостоянка была размером с небольшой провинциальный аэропорт, впрочем, для посетителей отводился лишь крохотный ее участок вблизи от центрального входа.

– Да, добираться отсюда не близко, – констатировала Елена, выходя из машины и осматриваясь.

– А представляешь, каково, если идет дождь.

Вестибюль соответствовал внешнему облику здания, портик над входом высился, словно шпиль собора, а мрамора вокруг было столько, что мог бы позавидовать сам Кубла-хан. Пространство вестибюля, в центре которого находилась круглая администраторская стойка, было светлым и полным воздуха, но Айзенменгеру уже надоело восторгаться увиденным. Елена, испытывавшая, похоже, аналогичное чувство, пробормотала:

– Они что, катаются здесь на роликах или упражняются в крике?

Но чудеса на этом не закончились, потому что привлекательная, но слишком уж высокомерная блондинка за администраторской стойкой каким-то образом не только знала имена новых посетителей, но и успела вызвать сопровождающего, который проводил Елену и Айзенменгера к месту аудиенции.

Так они оказались в кабинете Бенджамина Старлинга, разумеется просторном и роскошном. Но теперь этот кабинет уже не мог вызвать у Елены и Айзенменгера благоговения, даже будь он изукрашен драгоценными камнями и увешан кишками единорога. Старлинг оказался таким же огромным, как его кабинет. Обладая высоким ростом, он столь усердно поработал над своей фигурой, что при помощи ножа и вилки свел на нет все старания природы. Он ожирел, и ожирел настолько, что приходилось только удивляться, как ему все еще удается перемещать в пространстве свое стотридцатикилограммовое тело.

– Мисс Флеминг! Рад вас видеть. – Приветствие он выговорил с акцентом, определить происхождение которого Елена затруднилась. Для ее английского слуха он звучал американским, но она подозревала, что по другую сторону Атлантики он произвел бы обратное впечатление. Старлинг поднялся, как ни странно, без особых усилий (хотя Айзенменгер подумал, что любое движение этого человека неизбежно должно сказываться на его кровяном давлении) и приветственно протянул Елене пухлую пятерню. Едва Елена коснулась пальцев Старлинга, те, словно щупальца осьминога, обволокли и до боли сжали ее ладонь. Ладонь же главы корпорации оказалась на удивление сухой и твердой. Выпустив руку гостьи, Старлинг всем корпусом повернулся к Айзенменгеру.

– А это?

– Джон Айзенменгер, – поспешила ответить Елена. – Он консультирует меня в этом деле.

Он протянул руку и доктору, но на этот раз – чего Айзенменгер знать, разумеется, не мог – пожатие оказалось несколько жестче. Держался же Старлинг открыто, можно даже сказать, по-дружески. Все его существо излучало обаяние. Он предложил гостям кофе, но они отказались, и тогда он перешел к сути дела.

– Насколько я знаю, вы здесь по поводу Миллисент Суит.

– Я представляю интересы ее отца.

Стол Старлинга, как успела заметить Елена, был совершенно свободен от бумаг, на нем находились только огромный плоский монитор и компьютерная клавиатура. Старлинг пробежал по клавишам, видимо открывая нужный файл, потом снова повернулся к гостям:

– Могу я узнать, что явилось причиной вашего интереса?

– Мисс Суит умерла несколько недель назад. Обстоятельства ее смерти были… скажем так, не совсем обычными. Я веду расследование по поручению ее отца.

Как ни странно, при всей тучности Бенджамина Старлинга жир не свисал складками с его тела, а щеки, в которых утопали его маленькие глазки, вопреки закону тяготения, не опадали, а уверенно держались на костях черепа. Поэтому, когда выражение лица Старлинга изменилось, Елена и Айзенменгер не могли этого не заметить. От былой любезности хозяина не осталось и следа, теперь на его физиономии была написана с трудом скрываемая враждебность.

– Полагаю, мисс Флеминг, получив ответы на интересующие вас вопросы, вы не остановитесь на достигнутом. Если я вас правильно понял, ваша конечная цель – судебный процесс против «Пел-Эбштейн»?

Это выглядело бы забавно: моська, лающая на слона. Тем не менее Елена сказала:

– Надеюсь, доктор Старлинг, ответ на этот вопрос вы знаете лучше меня. Единственное, что я хочу знать сейчас, – чем конкретно занималась Миллисент Суит в «Пел-Эбштейн».

Старлинг откинулся в темно-синем кожаном кресле, которое жалобно скрипнуло под тяжестью его тела.

– В таком случае вам придется посмотреть на проблему и с моей точки зрения, мисс Флеминг. Большинство исследований, которые проводятся в «Пел-Эбштейн», носят секретный характер. Мы работаем во многих областях фармакологии, и по причинам как промышленной, так и национальной безопасности не только результаты, но и сами темы этих исследований остаются закрытыми даже для персонала компании, не имеющего специального допуска. Поэтому прошу понять меня правильно: я не могу посвятить вас в детали работы мисс Суит.

Елена, как обычно в подобных ситуациях, делала какие-то пометки в блокноте, Айзенменгер же, удобно устроившись в мягком кресле, молча наблюдал за происходящим. Наконец Елена отложила в сторону авторучку и, нахмурившись, пробежала глазами сделанную запись, после чего снова взглянула на Старлинга:

– Правильно ли я понимаю, что Миллисент Суит работала над одной из оборонных программ?

Непосредственность, с которой был задан этот вопрос, не могла обмануть Старлинга. С секунду он смотрел на Елену такими глазами, что Айзенменгер подумал, будто камни в его желчном пузыре (а при тучности Старлинга их просто не могло не быть) напомнили ему о своем существовании. Подавив приступ гнева, хозяин кабинета повернулся к монитору:

– Она работала в отделе проектирования моделей.

– Звучит впечатляюще. Бальзовое дерево или клеющий пластик? – с ленивой веселостью в голосе проговорил Айзенменгер, мгновенно превратившись в мишень для очередного огненного взгляда Старлинга.

– Проектирование моделей относится к числу наиболее перспективных направлений деятельности нашей компании. В этот отдел мы принимаем только лучших и наиболее талантливых специалистов.

– И чем они занимаются?

Ответ Старлинга сам по себе можно было назвать идеальной моделью – моделью неопределенности:

– В обязанности отдела входит разработка потенциально полезных биологических, биомеханических и биогенетических систем, которые смогут найти применение в будущем. Мисс Суит работала в биогенетическом секторе.

– И что входило в ее обязанности?

Старлинг решил, что и так уже сказал слишком много, поэтому на очередной вопрос Елены он лишь покачал головой:

– Простите.

Айзенменгер перевел взгляд со Старлинга на свою спутницу. Та не желала сдаваться.

– По моим сведениям, доктор Старлинг, мисс Суит работала в далеко удаленной лаборатории. Почему?

– Наши объекты расположены по всему миру. Не имеет значения, на каком из них она работала.

Лицо Старлинга, когда он произносил эти слова, оставалось совершенно невозмутимым, но Елена, даже не глядя на своего собеседника, чувствовала, что он лжет.

– Неужели? Наверное, это недешевое удовольствие – содержать лабораторию на отдаленном шотландском острове.

Старлинг вздохнул:

– Объект на Роуне – один из старейших. Его отдаленность помогает сохранять секретность, это верно. Но охрана безопасности труда там ничуть не строже, чем в любой из наших лабораторий.

– С поправкой на то, что этот объект больше не существует.

Замечание Айзенменгера пришлось Старлингу не по вкусу. С большой неохотой, но он все же вынужден был признать, что это действительно так.

– Там ведь был пожар, не так ли? Он имел отношение к проводившимся там работам? – Айзенменгер постарался сформулировать вопрос так, чтобы он прозвучал как можно более нейтрально.

– Ни малейшего.

Это было сказано с решительностью, исключавшей всякую возможность дальнейшего разговора на данную тему. На мгновение ответ Старлинга сбил Айзенменгера с толку, но тут в разговор вновь вступила Елена:

– Тогда почему после пожара вы закрыли проект?

Теперь стушевался Старлинг:

– С чего вы взяли, что проект закрыт?

– Потому что после пожара Миллисент Суит пришлось искать новую работу.

То ли слова Елены, то ли движение камней в желчном пузыре Старлинга заставили всколыхнуться гроздья жира на его лице.

– Это не было связано с пожаром. К этому времени проект уже находился на стадии завершения. Оборудование же в лаборатории было старым, и причиной пожара явилось, судя по всему, короткое замыкание. Еще раз повторяю: пожар не имел абсолютно никакого отношения ни к содержанию, ни к ходу исследований – по крайней мере, так утверждает страховая компания. Если хотите, можете получить копию их заключения.

Елена собиралась что-то сказать, но ее опередил Айзенменгер:

– Не думаю, что в этом есть необходимость. Значит, вы не намерены сообщить нам, над чем работала Миллисент?

Старлинг покачал своей крупной головой:

– Простите.

Бессодержательный разговор продолжался еще несколько минут, но у гостей Старлинга больше не было вопросов, которые заставили бы его поволноваться. Он постепенно обретал все большую уверенность, и в конце концов гости поняли, что окончательно утратили инициативу. Им не оставалось ничего другого, как вежливо откланяться.

– Прошу извинить, что не смог оказаться вам полезным, мисс Флеминг, но вы должны меня понять, – проговорил Старлинг, пожимая руку Елены.

Она кивнула не в знак согласия, а потому что так принято. Как бы то ни было, а вежливость и этикет еще никто не отменял. С прощальным поклоном и самодовольной улыбкой на пухлом лице Старлинг повернулся к Айзенменгеру:

– Доктор Айзенменгер.

– Доктор Старлинг.

Елена и ее спутник покинули кабинет и направились к выходу, не обращая более внимания на роскошные интерьеры штаб-квартиры корпорации.


Всю дорогу от автостоянки до последнего пропускного пункта ни Елена, ни Айзенменгер не проронили ни слова. И лишь когда подавляющее великолепие «Пел-Эбштейн» осталось позади, они заговорили. Оба интуитивно чувствовали, что стали сейчас свидетелями чего-то страшного, скрытого от глаз непосвященных, а потому опасного; здесь как будто прослушивалось каждое слово, поэтому они сочли разумным до поры хранить молчание.

– Ну и как тебе это? – произнесла наконец Елена.

Ее слова вывели доктора из оцепенения, и на его лице появилось выражение серьезной озабоченности.

– Интересно, – проговорил он совершенно спокойным тоном и резко остановил машину.

– Что случилось? – забеспокоилась Елена.

– Нужно кое-что проверить, – все так же невозмутимо произнес доктор, вышел из машины, обошел ее сзади и, несмотря на весеннюю грязь, опустился на колени.

На несколько секунд он исчез из поля зрения Елены, после чего неожиданно возник перед капотом – правда, ненадолго, потому что в следующее мгновение вновь наклонился. На этот раз его отсутствие было более продолжительным, зато когда через пару минут Елена вновь увидела Айзенменгера – теперь уже в боковом окне, – доктор самодовольно улыбался. Пока Елена гадала, что может означать эта пантомима, Айзенменгер, перепачканный, но ужасно довольный, забрался в машину и нажал на педаль сцепления.

– И что значит это представление? – спросила Елена, когда автомобиль набрал скорость.

Вместо ответа доктор молча вытянул руку в ее сторону. На его ладони лежал маленький блестящий кружок – сантиметра два в диаметре и полсантиметра толщиной.

– Что это?

Айзенменгер приложил кружок к рычагу переключения скоростей, и он со щелчком прилип к металлу.

– Я, конечно, не эксперт в таких вопросах, но мне кажется, что это подслушивающее устройство.


После ухода адвоката и ее спутника Старлинг минут десять сидел, уткнувшись взглядом в стол. Неизвестно, сколько еще времени он провел бы в этой позе, если бы дверь его кабинета не открылась.

– Ну?..

Розенталь пожал плечами:

– Они много знают.

– Надеюсь, не слишком много?

Вошедший опустился в кресло, в котором совсем недавно сидел Айзенменгер. Розенталь скрестил ноги и сложил руки на коленях. На лице его играла улыбка – казалось, ничто в мире не может выбить этого человека из колеи.

– Не возьмусь утверждать наверняка, но думаю, о Протее им ничего не известно. Главное, чтобы не проболтался Хартман – этого я опасаюсь больше всего.

– А если он уже…

– О нем мы позаботимся. – Розенталь прикрыл глаза и довольным тоном продолжил: – А что до наших гостей, то, с точки зрения безопасности, следует рассудить так: они что-то знают, следовательно, они уже знают слишком много.

Не проявлявший до сих пор никаких эмоций и даже выглядевший подавленным Старлинг всплеснул руками и с грохотом опустил их на дубовый стол. Беспроводная компьютерная мышь подпрыгнула, совершив в воздухе кульбит. Розенталь продолжал сидеть как ни в чем не бывало.

– Когда все это началось, вы уверяли, что сможете держать ситуацию под контролем.

– По большому счету, этой ситуации вообще нельзя было допускать. Если бы вы вовремя прислушались к моему совету, ничего бы не произошло.

– Решение, позвольте напомнить, принимали не вы и даже не я.

Розенталь пожал плечами.

– А что касается информации… об агрессивности… мм… Протея… Нам говорили, что мы можем рассчитывать на десять процентов эффективности. В подобных обстоятельствах сделанное мной можно было считать безупречной работой.

Старлинг насмешливо скривил губы и произнес не без скрытого сарказма:

– А теперь?

Улыбка мгновенно исчезла с лица Розенталя.

– А теперь нам придется сделать то, что следовало сделать с самого начала. Мы стерилизуем проект.

– Включая этих двух – Флеминг и Айзенменгера?

Уверенность впервые покинула Розенталя.

– Не знаю, – признался он после некоторого раздумья. – Следует быть крайне осторожным с… скажем так, инцидентами. В противном случае их легко можно будет связать между собой. – Помолчав еще пару секунд, он добавил: – Полагаю, прежде чем принимать окончательное решение, все нужно как следует взвесить, получить полную информацию…

– И как вы ее собираетесь получить?

– Мы уже озаботились этим.

В дверь постучали. Вошла невысокая, сурового вида женщина с листом бумаги в руке, который она передала Розенталю. Он принялся изучать документ, и, по мере того как он углублялся в чтение, лицо его становилось все более серьезным. Закончив читать, он передал бумагу Старлингу:

– Смешно, конечно, было рассчитывать на большее, но я все же надеялся, что наш подарок они обнаружат не так быстро.

Старлинг возбудился еще сильнее:

– Вы что, не понимаете, что это значит? Теперь они знают наверняка, что мы что-то скрываем.

– Они и так это знали. Но знать и доказать – далеко не одно и то же.

– Хорошо. И что теперь?

Розенталь в очередной раз улыбнулся:

– И теперь не все потеряно. Не сомневаюсь, вскоре Елена расскажет все своему новому другу Аласдеру. В зависимости от того, что она ему расскажет, мы и примем решение. – Розенталь посмотрел в глаза Старлингу. – Не исключаю вероятность того, что мне придется действовать быстро и решительно.

Старлинг, хотя и пребывал в некотором смятении, выдержал взгляд Розенталя. Так они молча смотрели друг на друга в течение нескольких секунд – до тех пор, пока Старлинг опять не уставился в крышку стола.

– Поступайте, как сочтете нужным, – негромко, но твердо произнес он.


Опасаясь, что жучок может быть не единственным, Елена и Айзенменгер не произнесли ни слова, пока доктор не остановил машину у придорожного ресторана.

Им подали кофе в толстых фарфоровых кружках; они пили обжигавший губы напиток и обсуждали впечатления от своего визита в «Пел-Эбштейн».

– И ничего, и в то же время кое-что, – задумчиво проговорила Елена. – Определенно, они что-то скрывают, но вот что именно, нам еще предстоит узнать, а пока остается только гадать, связано ли это со смертью Миллисент Суит.

Айзенменгер вертел в руках пакетик с сахаром. Он то растягивал его, то щелкал по нему ногтем, то принимался сгибать из стороны в сторону. Двухлетний ребенок понял бы, что пакетик вот-вот разорвется и сахар рассыплется по столу.

Айзенменгер удивился, когда это случилось, и поднял взгляд на Елену.

– Думаю, что связано. По правде говоря, я в этом уверен.

– Почему?

– Старлинг знал, кто я, знал, что я врач, хотя ты назвала меня только по имени. Но он не знал заранее, что ты приедешь не одна, из чего я делаю вывод, что Старлинг задолго до нашего визита приказал своим людям разузнать о тебе все. Он мог даже установить прослушку у тебя в офисе и дома. Впрочем, в этом я не уверен.

Елена удивилась:

– Почему не уверен?

– Потому что он установил прослушку в машине. Зачем это было делать, если они и так знают каждое твое слово?

– Как ты догадался, что она там?

Айзенменгер состроил невинное лицо:

– Просто я подумал, что не мешает подстраховаться. «ПЭФ» серьезная контора; если у них есть что скрывать, они запросто могут выкинуть такую штуку. И то, что я оказался прав, лишний раз доказывает, что какое-то отношение к смерти Миллисент они имеют.

– Не факт. «ПЭФ», конечно, есть что скрывать, пожар в лаборатории, думаю, отнюдь не был случайностью, но это не доказывает их причастность к смерти Миллисент. Особенно если учесть, что с тех пор прошло уже полтора года.

– Давай подытожим, что мы все-таки знаем.

Елена пробежала глазами свои записи:

– Мы знаем место, где находилась лаборатория. И это все, я бы сказала.

– Интересно, чем занимался биогенетический сектор отдела проектирования моделей? Слишком уж неопределенное название. Подозреваю, что к работе отдела оно не имеет никакого отношения.

– Судя по тому, как «ПЭФ» конспирирует свои проекты, это, скорее всего, так.

– Стало быть, Роуна и ничего другого. Ты этим займешься? Нужно разузнать об этом острове все, что возможно.

Елена кивнула:

– Как жаль, что мы не знаем никого, кто работал над проектом.

– Если не считать некоего Карлоса, – напомнил Айзенменгер. – Кем бы он ни был.

Доктор допил остывший кофе и взял в руки еще один пакетик сахара. Он уже хотел заняться им, но Елена протянула руку и мягко, но властно забрала его.

– Не нужно, Джон. Ты опять рассыплешь.

Доктор растерялся, но тут же широко улыбнулся. Рука, забравшая у него сахар, была мягкой, и суровое выражение лица Елены не могло обмануть Айзенменгера. Ему было хорошо с этой женщиной.


Прошел еще один день, и еще один вечер он провел в пабе. Впрочем, на этот раз он твердо решил, что уйдет пораньше – хотя бы для того, чтобы не огорчать Нерис. Возможно, он чувствовал себя виноватым перед ней. Правда, она пилила его не переставая, пилила так, как умеют это делать только уэльские женщины, но он знал, что это еще не самое страшное зло.

– Как обычно, Карл?

Карлос почему-то обратил внимание, что бармен не счел нужным даже поздороваться с ним. Как-то лет пятнадцать назад кто-то из знакомых Карлоса не то в шутку, не то всерьез заметил, что если бармен знает тебя по имени – это плохой знак. Что, в таком случае, может значить, что он даже не утруждается сказать «Привет», а просто выставляет на стойку кружки и слушает твою болтовню?

– Как работа?

Карлос пожал плечами. Работа есть работа, куда от нее денешься.

– Утренние газеты что-то писали сегодня о твоей конторе.

Лейшман всегда оказывался в курсе последних событий: то откроют новый ген здесь, то получат большой грант там – Лейшман каким-то необъяснимым образом обо всем узнавал первым. Впрочем, времена, когда ученые предпочитали держаться в тени, давно остались в прошлом – теперь чем больше шума вокруг своего имени поднимешь, тем больше денег получишь.

– Ты не имеешь к этому отношения?

У Карлоса не было ни малейшего желания вступать в разговор с барменом, он лишь проворчал что-то неопределенное, взял свою пинту и устроился за столиком у окна. Этот малый за стойкой – мужик, в общем-то, неплохой; Лейшман принадлежал к числу людей, для которых наука была гремучей смесью удивительных возможностей и столь же удивительно скучной реальности. О работе ученого бармен знал не больше, чем, к примеру, о жизни на морском дне: Карлос мог бы часами сидеть у стойки и рассказывать Лейшману о своей работе, и этот несчастный бабуин все равно ни на миллиметр не приблизился бы к пониманию ее сути. Беда в том, что Карлос был лишь техническим исполнителем исследовательских работ. К обсуждению теоретических вопросов его не допускали; лишь изредка он брал слово на семинарах и летучках, но потом все равно возвращался на свое место, чтобы делать то, что ему велят.

Все могло бы сложиться совсем по-другому, если бы ему повезло… Но увы!

Мысль о том, что он мог бы добиться большего, неотступно преследовала Карлоса, но он упорно гнал ее прочь, не желая культивировать чувство жалости к самому себе. Однако эта мысль возвращалась снова и снова, и Карлос не знал, как от нее отделаться. В конце концов, в его жизни были и удачи – взять, к примеру, полученный им недавно от «ПЭФ» чек, на котором значилась цифра с пятью нулями. Впрочем, теперь от него остались лишь воспоминания – все деньги ушли на отпуск и «сладкую жизнь».

Этот мимолетный эпизод был всего лишь последним по времени проявлением многолетней борьбы между Карлосом и судьбой, стремившейся во что бы то ни стало испортить ему жизнь.

Однажды он попытался подобрать ключи к «сладкой жизни» и получить степень доктора философии; сейчас, к тридцати четырем годам, он уже расстался с честолюбивыми амбициями. Случались разные сложности, и к диссертации он так и не приступил. У него, конечно, оставалась степень магистра, нечто вроде утешительного приза в погоне за степенью доктора – но что такое магистр? – всего одна ничего не значащая строчка в его анкете, которую можно приравнять к медали за победу в десятиметровке, к значку участника велопробега или к званию дипломанта детского конкурса пианистов.

Впрочем, и это было давно.

А потом он угодил в колею, которая все углублялась с каждым новым поворотом в его жизни, оставляя ему все меньше шансов вырваться на волю. Ассистенты-исследователи его возраста либо оставались до конца своих дней на нищенской зарплате младшего научного сотрудника, либо порывали с этим занятием и начинали новую карьеру. Если он намерен избрать второй путь, то уже давно пора бы это сделать.

Это было возможно, хотя и не так-то просто, как могло показаться на первый взгляд. Проблема заключалась не столько в его возрасте, сколько в анкете, не блиставшей сведениями о каких-либо достижениях. Школа, бакалавриат, исследовательская работа. Карьера, в общем-то, дерьмовая. С таким послужным списком далеко не уедешь, перейдя на другую работу, в лучшем случае поменяешь шило на мыло, не обретя ни малейшей надежды на повышение. Прошли те времена, когда он, в очередной раз пытаясь отыскать жемчужное зерно, перемахивал из одной навозной кучи в другую и обнаруживал, что единственная разница между ними заключается в сорте навоза. Он не сумел победить в борьбе за кусок хлеба, и от этого факта уже не отмахнешься.

Если бы все сложилось иначе, если бы судьба не привязала его к лабораторному столу! Все началось со смерти отца, когда Карлос только начинал работать над докторской. Подумать только, в такой момент! Старик постоянно доставлял ему кучу неприятностей, но на сей раз он превзошел самого себя, умудрившись заработать острый панкреатит с кровотечением именно тогда, когда на карту было поставлено его, Карлоса, будущее.

Впрочем, это были еще цветочки. Настоящую свинью судьба подложила ему несколько позже, и тогда он окончательно понял, что его имя никогда не войдет в историю. Работа в «Пел-Эбштейн» подвернулась неожиданно. Объявление в «Нейчур» попалось ему на глаза в тот момент, когда он начал всерьез подумывать об уходе с рутинной работы в Сент-Джереми. Впрочем, эта работа принесла ему несколько публикаций, но толку от них было мало. Карлос послал в «Пел-Эбштейн» резюме без особой надежды на то, что на него обратят внимание. Однако вскоре, к великому удивлению Карлоса, его пригласили на собеседование – и в отделе кадров никого не смутило, что у него нет докторской степени.

И когда его приняли, когда он уже подписал контракт, выяснилось, что проект, над которым ему предстоит работать, обладает гигантским потенциалом. С первого дня работы на новом месте Карлосу стало ясно, что «ПЭФ» рассматривает этот проект в качестве приоритетного. С ним беседовали начальники самых разных отделов и секторов, и все они подчеркивали значение, которое руководство компании уделяет «Протею». И угораздило ж этих паразитов дать ему такое название!

Наверное, впервые в жизни Карлос Ариас-Стелла почувствовал себя важной персоной. «Протей» являлся научно-исследовательским проектом с огромным бюджетом, самой многообещающей биофармацевтической разработкой (по крайней мере, так Карлосу ее описали) из всех, которыми занимался «ПЭФ». Разработку проекта вела небольшая группа из шести человек под руководством профессора Штейна. От Карлоса даже потребовали подписать обязательство не разглашать сведения о своей работе. Тогда, пребывая на седьмом небе от счастья, он не прочитал внимательно этот документ, и только теперь понял, что совершил ошибку. Все эти атрибуты секретности порождали ощущение собственной важности, чувство предвкушения чего-то великого, которое и опьянило его тогда.

Это чувство сохранялось долго. Даже когда всех шестерых отправили на Роуну – настоящие задворки Вселенной, – даже тогда у них не возникло никаких подозрений. Изоляция лишь подчеркивала важность и значительность их работы. Так думал не только он – в то время все шестеро пребывали в уверенности, что за ними стоит «ПЭФ», что этот фармацевтический гигант доверил им нечто особенное.

Так продолжалось около года. Сказать «продолжалось» – значит ничего не сказать. За те двенадцать месяцев они добились поразительных успехов. Сотрудники отдела проектирования моделей (черт бы побрал это название!) буквально заходились от радости, глядя на результаты. Но первое впечатление от Штейна было обманчивым: руководитель отдела оказался совсем не трясущимся, выжившим из ума старикашкой, как поначалу думал о нем Карлос, а напротив, человеком умным и способным прислушиваться к чужому мнению. Его заместитель, Тернер, постепенно превращался из нервозного, самолюбивого типа в надутого и высокомерного жлоба. «Протею» пророчили колоссальный успех, во многом благодаря именно Тернеру.

Конечно, с Тернером возникли трудности, он-то и стал причиной падения Карлоса. А ведь все могло сложиться совсем по-другому! Случись все иначе, сейчас у него был бы еще один шанс получить докторскую степень.

– Ты здесь пьешь или яйца высиживаешь? – донесся до Карлоса чей-то голос.

«Собутыльник», как называла их Нерис, произнес слово «яйца» с чисто уэльским презрением. Карлос широко осклабился, показывая тем самым, что ничего здесь не высиживает и не просиживает, и приложился к кружке, чтобы после глотка вновь вернуться к своим мыслям.

Потом случился пожар, и жизнь навсегда изменилась.

Он задумался над этим эпизодом своей биографии и в итоге пришел к выводу: «Нет. Это было не совсем так».

Все пошло наперекосяк еще до пожара; в известном смысле пожар явился лишь просто кульминацией. Событие, с которого начались его неприятности, произошло на несколько месяцев раньше, когда сняли крышку с Протея и они – то есть пятеро из них – обнаружили, что их работа отнюдь не несет человечеству блага, а скорее наоборот, стремительно приближает его конец – и все ради карьеры Робина Тернера и прибылей «ПЭФ».

Именно это стало началом конца Карлоса. Это и еще то, что он перепортил отношения с коллегами.

Карлос еще раз приложился к кружке, осушил ее до дна и заказал еще пива. Он перекинулся с барменом парой ничего не значащих фраз, которые никак не затронули его сознание и не помешали ему размышлять о своей непутевой жизни. Он сидел здесь, за столиком у окна, но мысленно все еще пребывал на Роуне.

Они, наверное, все рассчитали. Роуна был красивым островом – когда отступали холода, сырость, туманы, – но там было так одиноко. Одна только дорога на работу вызывала у Карлоса ощущение, что он отправляется на край света. Местные жители не слишком жаловали пришельцев с большой земли – даже те, кто получал с них плату за проживание. Плату, следует заметить, немаленькую. Жан-Жак сравнивал тамошних аборигенов с дикарями из южноамериканских племен.

А лаборатория! Боже, что за помойка! Что-то вроде заброшенного объекта времен Второй мировой войны, который не сровняли с землей неизвестно по какой причине. «ПЭФ» подобрал его на правах аренды. Им говорили, что они находятся там в целях обеспечения промышленной безопасности: дескать, «Протей» настолько ценный проект, что нельзя допустить никаких утечек информации. Отсюда такое место расположения объекта, отсюда подписка о неразглашении. Отсюда и человек, который сопровождает научных работников во время поездок на большую землю, – тот самый человек с холодными глазами, не отражающими ничего, кроме вашей же неуверенности.

Неудивительно, что Карлос запил. Заняться вечерами было решительно нечем – разве что отправиться в местное питейное заведение, сесть за дальний столик, чтобы в очередной раз ловить на себе косые взгляды и чувствовать, как все здесь тебя ненавидят.

Неудивительно, что между отрезанными от мира участниками проекта начали складываться отношения, выходившие за рамки служебных. Самые необычные отношения возникли между Карлосом и Штейном. У старика, как выяснилось, был сын приблизительно его возраста, но он пошел по кривой дорожке (Штейн не любил говорить на эту тему). Карлос и Штейн сблизились, чему способствовала также недавняя потеря Карлосом отца. Под конец они вообще стали как родные.

Проблемы возникали из-за секса. Изоляция сыграла с участниками проекта злую шутку. Поначалу у Карлоса и в мыслях не было не то что заводить какие-то отношения, но даже засматриваться на Милли или Джастин, а уж заняться с кем-либо из них любовью он мог разве что под дулом пистолета и то набросив девице на голову мешок. Но прошло время, и Карлос начал находить их по-своему привлекательными. Особенно Милли. Конечно, она не была красавицей, но в ситуации выбора между ней и козой в поле…

Неприятности начались из-за того, что Тернер, судя по всему, рассуждал точно так же. По-видимому, он считал, что обладает правом первой ночи, и делиться с кем-то из подчиненных, позарившихся на его собственность, не желал. Высокомерный гад! Нужно было расставить все точки над «и» много раньше, и все сложилось бы по-другому, но в то время он еще держался за свою работу. Вообще-то тогда он нашел, как ему казалось, наилучший вариант. Тернер праздновал победу и ходил петухом, а тем временем они с Милли за его спиной занимались любовью. Глупый пень был настолько слеп, что до него это долго не доходило…

В паб ввалился Гэри. Старый добрый Гэри, душа компании, верный собутыльник, знавший толк в веселом времяпрепровождении. Заметив Карлоса, он крикнул ему:

– Карл! Ты что там такое пьешь?

А что он мог пить? Разумеется, пиво.


Отдел погрузился в траур. Едва Айзенменгер вошел в помещение, он мгновенно ощутил царившую в нем мрачную атмосферу. Впрочем, внешних атрибутов траура он не заметил: в комнате было так же светло, да и лица у людей выглядели вполне буднично. Тем не менее отдел раковой генетики понес утрату.

По виду секретаря профессора Тернера нельзя было сказать, что она переживает из-за смерти шефа. Напротив, в ее глазах горело пламя неукротимого гнева, а на лице доктор, даже не будучи физиономистом, прочитал: «Это создает невероятные неудобства и мешает мне работать». Айзенменгер хорошо понимал эту женщину. Когда он вошел в кабинет, она разговаривала по телефону, и за те три минуты, что он провел там, звонили еще трижды. Все, словно сговорившись, искали Тернера, и всем секретарь повторяла одно и то же: дескать, умер и, соответственно, больше здесь не работает. В конце концов Айзенменгеру удалось выяснить у нее, где найти Сьюзан Уортин, к которой он и направился.

Лаборатория, где работала Сьюзан, ничем не отличалась от сотен ей подобных. Стены коридоров были заставлены морозильными камерами и баллонами с жидким азотом; в комнатах стояли столы для опытов, загроможденные коробками, стеклянными колбами и стойками для пробирок; кое-где попадались образцы дорогого оборудования; повсюду высились забитые стеллажи, лишь в одной из комнат расступившиеся, чтобы дать место причудливой формы центрифуге. Кое-где в этом бардаке обнаруживалось относительно свободное пространство, стул, на который можно было присесть, и даже стол, за которым можно было писать или даже проводить время в размышлениях.

Рабочий стол Сьюзан Уортин размещался в закутке одной из таких комнат, правда, девушка, сидя за ним, не писала и не предавалась раздумьям. Поначалу Айзенменгеру показалось, что она спит, но потом, с минуту разглядывая профиль Сьюзан через приоткрытую дверь, он понял, что девушка внимательно смотрит на фотографию на стене. Со стены ей улыбалась Миллисент Суит.

Доктор дважды ударил костяшками пальцев по дверной коробке, и это заставило Сьюзан обернуться.

– Ой! – воскликнула она. – Извините.

– Сьюзан Уортин?

Девушка кивнула. Войдя в комнату, доктор представился и кивком указал на фотографию:

– Я надеялся, что мы сможем поговорить о Миллисент.

Услышав имя подруги, Сьюзан напряглась всем телом, словно пронзенная чем-то острым, и на ее лице появилось растерянное и настороженное выражение. Айзенменгер поспешил объяснить:

– Меня просили выяснить причину ее смерти и разобраться с путаницей, возникшей с ее телом.

Нетрудно было заметить, что Сьюзан не хочется вспоминать обо всем этом, но вместе с тем ей хотелось выговориться. Начав рассказывать, она уже не могла остановиться, и даже когда Айзенменгеру удавалось вставить в ее монолог тот или иной вопрос, Сьюзан не сразу понимала его смысл. Впрочем, доктор не пытался перебить девушку – он лишь старался направить ее рассказ в нужное русло. Сидя с ней вдвоем в тишине лаборатории и слушая ее речь, Айзенменгер ощущал себя священником на исповеди.

– Это было ужасно! Так умереть… Она как-то говорила, что больше всего боится этого.

– Как долго вы ее знали?

– Недолго. С год, наверное, но мы быстро сблизились. Милли не была открытой, наоборот, ее считали замкнутой, только это все неправда. Она была застенчивой, и ей пришлось многое пережить.

Айзенменгер, в отличие от Елены, не делал никаких заметок по ходу разговора. Он считал, что слушать и писать – занятия несовместимые. Еще будучи студентом, он предпочитал не записывать за лекторами каждое слово, внимательно слушать и анализировать услышанное. Тогда эта тактика приносила плоды, не подвела она доктора и сейчас.

– Вы сказали, многое? – Эта фраза заинтриговала его, и чем дольше он над ней размышлял, тем больший интерес она у него вызывала. – Что вы имеете в виду?

Но девушка тут же смешалась, будто нечаянно сболтнула лишнее.

– Да так, ничего. Какие-то любовные дела.

Возможно, так оно и было, но Айзенменгер чувствовал, что Сьюзан чего-то недоговаривает.

– Одно время она работала в фармацевтической компании, правильно? «Пел-Эбштейн»?

Сьюзан кивнула.

– Насколько я знаю, там что-то случилось в лаборатории…

– Миллисент не любила распространяться об этом, – осторожно заметила Сьюзан.

– Ну? Интересно почему.

В отличие от Миллисент, Сьюзан оказалась не прочь поговорить на эту тему, так что Айзенменгеру оставалось только внимать ей.

– Это была такая тайна! Миллисент подписала какие-то секретные бумаги и должна была держать язык за зубами. Но она мне кое-что рассказывала, и у меня сложилось впечатление, что она чуть ли не стыдилась своей работы там. То есть не самой работы, а того, чем ей там приходилось заниматься. – Сьюзан перешла на заговорщицкий тон, и Айзенменгер не стал ее перебивать.

– Стыдилась? – спросил он, удивленно подняв брови. – Но чего?

Сьюзан покачала головой:

– Она не сказала прямо, но не думаю, что мне это показалось.

Как выяснилось, Сьюзан знала немного. Она подозревала, что Миллисент участвовала в каком-то оборонном проекте. Никаких более определенных сведений у нее не было, и Айзенменгер не был уверен, что ее предположениям и домыслам стоит придавать сколько-нибудь серьезное значение.

– Последний звонок… – Доктор старательно подбирал слова, зная, что разговор на эту тему может оказаться для Сьюзан очень тяжелым. – Там прозвучало слово «Протей». Вам это слово о чем-нибудь говорит?

Кошмарные воспоминания заставили девушку на несколько секунд перемениться в лице, затем она с болью в голосе ответила:

– Да, она как-то упоминала это название. Это что-то связанное с ее работой в «ПЭФ».

– И больше ничего?

Девушка еще раз покачала головой. Она покачала головой и в ответ на вопрос о местонахождении лаборатории, в которой работала Миллисент.

– Милли никогда не говорила об этом, но мне почему-то кажется, что это был какой-то остров на северо-западе Шотландии. Милли начала там работать года три – три с половиной назад. Она тогда писала докторскую, что-то связанное с направленным мутагенезом, но, как я говорила, она предпочитала не вдаваться в подробности своей работы в «ПЭФ».

О направленном мутагенезе Айзенменгер имел крайне смутное представление. Единственное, что он знал, – что это один из разделов высокой клеточной биологии.

– Она не дописала диссертацию даже до середины, когда все это случилось и лабораторию закрыли. Пожар стал для нее страшным ударом, вся ее работа пошла насмарку. Большая часть ее записей сгорела, в том числе и пара статей, которые она намеревалась опубликовать.

– Она не рассказывала, что там произошло? Она ведь была там во время пожара. Она не говорила, из-за чего он вообще начался? – Наблюдая за реакцией Сьюзан, Айзенменгер – уже в который раз за последние дни – почувствовал, что они приближаются к чему-то страшному.

Сьюзан замялась, видимо решая, стоит ли рассказывать незнакомому человеку то, что она считала конфиденциальным, но теперь она держалась несколько раскованнее и, похоже, готова была продолжить эту тему. Но все же девушка колебалась, и Айзенменгеру, чтобы заставить ее говорить, пришлось мягко напомнить:

– Думаю, это может оказаться важным, Сьюзан. Думаю, то, что вы расскажете, сможет пролить свет на смерть Милли.

По правде говоря, Айзенменгер не был до конца в этом уверен, как не был уверен ни в чем, что касалось обстоятельств гибели Миллисент Суит, но в том, что ее смерть как-то связана с «ПЭФ», он уже не сомневался.

Прошло какое-то время, прежде чем Сьюзан нерешительно заговорила. Она все еще не знала, правильно ли поступает, рассказывая доктору то, о чем ее подруга просила молчать. С этого она и начала:

– Однажды она кое-что сказала мне, но просила никому не говорить…

Айзенменгер, чтобы подбодрить девушку, понимающе улыбнулся. В этот момент в коридоре послышались шаги, и, пока они приближались, оба – и Сьюзан, и Айзенменгер – умолкли. Шаги замерли в отдалении, и напряжение спало.

– Она сказала, что в лаборатории была драка. Милли не знала всех подробностей, но считала, что тогда-то и начался пожар.

– Кто-то поджег? Из мести?

Ответ Сьюзан был категоричен:

– Нет. Она говорила, что во время драки что-то опрокинули. От этого и полыхнуло.

– Из-за чего возникла драка?

Девушка снова замолчала, подбирая слова, но Айзенменгер догадался, что на этот раз причиной этого был не страх сказать что-то лишнее, а обыкновенное смущение. Наконец Сьюзан произнесла:

– Она сказала, что из-за нее.

Айзенменгер еще раз взглянул на фотографию на стене. На ней была изображена та же девушка, что и на фото, которое им показывал Рэймонд Суит. Обе фотографии не являлись произведениями искусства, но ни на одной из них Айзенменгер не увидел девушки, из-за которой двое мужчин могли бы затеять драку. Тот факт, что Миллисент считала причиной потасовки себя, показался доктору любопытным. Однако он постарался ничем не выдать своего удивления и спросил только:

– Кто? Кто подрался из-за нее?

Сьюзан снова ушла в себя, и в какой-то момент Айзенменгер испугался, что она больше не скажет ни слова. Но, взглянув на фотографию подруги, словно испрашивая у нее разрешения, Сьюзан продолжила:

– Она говорила, что одним из них был профессор.

– Профессор? Какой профессор?

Девушка вздохнула:

– Профессор Тернер…

Однажды, когда Айзенменгер еще только начинал карьеру патологоанатома, ему довелось производить вскрытие тела, долго находившегося в воде. Не дожидаясь, пока утопленника доставят в морг, доктор сам поехал к реке, из которой, собственно, и выловили труп. Айзенменгер нервничал, чувствуя, что у него не хватает опыта, его даже слегка подташнивало. Моросило, но особенно холодно, как он потом вспоминал, не было. Перед тем как присоединиться к полицейским, он переоделся в защитный комбинезон. Когда он подошел к собравшимся, те – детективы и полицейский врач – повернулись к нему, и он сразу ощутил облегчение. Там, на берегу, он был самой важной персоной. Осознание этого придало Айзенменгеру уверенности. Он выступил вперед, толпа расступилась, и доктор увидел перед собой белого как мел и распухшего от долгого пребывания в воде друга детства.

Сейчас он испытывал чувства, сходные с теми, что пережил тогда.

– Тернер? – недоверчиво переспросил он. – Тот самый профессор Робин Тернер, который недавно умер?

– Да.

Айзенменгер собрался с мыслями и постарался получше уяснить то, что услышал.

– Тернер тоже работал в «ПЭФ»? В той же лаборатории?

Сьюзан кивнула:

– Думаю, между ними случился роман. Когда произошел пожар и проект свернули, он взял ее с собой на новую работу.

Тот самый Тернер, который разбился, упав с высоты, но у которого, по странному стечению обстоятельств, тоже обнаружили рак.

Это известие совершенно выбило Айзенменгера из колеи, и он с трудом смог опять сосредоточиться на прежней теме их разговора. Новые мысли стремительно рождались в его голове, связи между фактами возникали и рушились с неимоверной быстротой, как соединения химических элементов в плавильной печи.

– И с кем же Тернер не поделил Миллисент? Она вам сказала?

– Сказала. Только имя. Фамилию она не называла.

Сьюзан еще только собиралась сказать, о ком идет речь, но Айзенменгер уже знал, чье имя сейчас услышит. Карлос. Именно его она и назвала.


Фрэнк Каупер сообщил коронеру об изменениях в составленном Хартманом заключении о вскрытии Миллисент Суит на четверть часа раньше, чем рассказал об этом Беверли Уортон. Изменения были потрясающими, если не катастрофическими. Инспектор Уортон повесила телефонную трубку и задумалась. Сначала Елена Флеминг, теперь это. И когда она услышала из уст Каупера имя Айзенменгера, ее охватило странное ликование.

В этом деле у нее начал вырисовываться личный интерес.

За плечами у нее было восемнадцать успешно проведенных расследований, а в ее распоряжении – команда подчиненных, у большинства которых коэффициент интеллекта не превышал IQ скоросшивателя. В придачу шеф, который мечтает выставить ее на посмешище, но…

Беверли была игроком по натуре, и главным призом в ее жизненной игре был успех. Она с тщательностью опытного картежника умела составлять многоходовые комбинации и, хотя ее расчеты не всегда оказывались верны, в большинстве случаев все же одерживала победу.

Вот и сейчас, когда в игру вступил ее давнишний противник, доктор Джон Айзенменгер, о проигрыше не могло быть и речи. Окажись на его месте кто-нибудь другой, она, не задумываясь, сбросила бы карты, считая всю эту историю с таинственной, но уже отправленной в архив смертью Миллисент Суит пустой тратой времени. К Айзенменгеру же Уортон питала глубокое уважение, признавая, что он обладает особым нюхом на заковыристые дела, которые сам находит и сам разрешает. Если он подозревал в этом деле что-то серьезное, она, разумеется, готова потратить несколько часов, чтобы ознакомиться с ним подробнее.

Убедившись, что Ламберта нет на месте, она покинула участок и направилась прямиком в медицинскую школу. Она застала Хартмана в его кабинете праздно сидящим за письменным столом. Профессор выглядел так, словно был болен гриппом и вот-вот рухнет без сил. Он сидел, упершись локтями в стол, с белым как мел лицом и большими кругами вокруг налитых кровью глаз. Беверли улыбнулась ему, и он, вероятно, принял эту улыбку за знак сочувствия. Еще раз окинув профессиональным взглядом фигуру Хартмана, Уортон поняла, что разговорить столь обессиленного человека ей не составит труда.

Она начала беседу самым непринужденным тоном, как делала всегда. Уортон оценивала ситуацию следующим образом: в медицинской школе что-то происходит, но что именно происходит и к каким последствиям может привести – неизвестно. Несмотря на скудную информацию, которой она обладала, Беверли, как опытная полицейская ищейка, интуитивно ощущала, что здесь попахивает чем-то серьезным. Пока это были всего лишь круги на воде, но вот что их вызвало, она не знала.

– Дело, конечно, прошлое, но все-таки – не для протокола – скажите мне, мистер Хартман, зачем вы сфальсифицировали заключение о вскрытии Миллисент Суит?

Услышав вопрос, Хартман, который испытал шок от одного только появления инспектора полиции, почувствовал, что сейчас потеряет сознание. Однако отделаться от проблемы при помощи обморока ему не удалось – жестокий и беспощадный мир не желал расставаться с ним ни на минуту.

Это несправедливо! Айзенменгер же обещал…

Разумеется, никто ему такого обещания не давал, как бы Хартману ни хотелось сейчас выдать желаемое за действительное. Айзенменгер просто объяснил ему, что, если он сам не попытается исправить ошибку, произойдут вещи куда более серьезные, нежели разговор с полицейским инспектором. Хартману не оставалось ничего иного, как согласиться.

Он открыл рот, еще не зная, что скажет, и вдруг с ужасом осознал, что ставит крест не только на карьере, но и на всей своей жизни. Теперь его могло спасти только чудо.


У нее не было времени позвонить Рэймонду Суиту вплоть до вечера, главным образом из-за Ламберта, который неустанно следил за работой подчиненных и ни на день этого контроля не ослаблял. Однако и желание во что бы то ни стало разобраться с делом Миллисент Суит не отпускало Беверли. Теперь она знала, что кого-то весьма обеспокоила смерть ничем, казалось бы, не приметной девушки – обеспокоила настолько, что этот кто-то не пожалел ни времени, ни сил, ни денег, чтобы скрыть ее истинную причину. Она знала также, что человек, сделавший это, не был новичком в подготовке и проведении секретных операций, отчего полученная ею информация становилась не просто серьезной, а потенциально опасной.

Услышав в телефонной трубке мужской голос, Уортон представилась, не преминув заметить мистеру Суиту, что она инспектор полиции и ведет официальное расследование обстоятельств смерти его дочери. Как Беверли и предполагала, ее собеседник пришел в восторг от известия, что его жалоба воспринята всерьез. Еще с большим восторгом он выложил Уортон все, что за несколько дней до этого рассказал Елене и Айзенменгеру, но на этот раз, имея за плечами хорошую репетицию, сумел изъясниться куда внятнее.

Беверли старательно записала все показания мистера Суита, в которых снова выплыла тема Карлоса.

– Мне не удалось ничего разузнать, – признался он. Беверли сразу распознала в его словах едва уловимую лживую нотку вины. Что ж, она может и подыграть:

– Все это, должно быть, очень нелегко для вас, мистер Суит.

Он встрепенулся и, решив по ее голосу, что эта, видимо, молодая женщина понимает его, убитого горем отца, ответил:

– Да.

Выждав мгновение, Беверли спросила:

– Вы не позволите мне осмотреть ее личные вещи?

Поспешность, с которой Суит дал согласие, можно было бы счесть трогательной, но Беверли был важен практический результат их беседы, а потому она оставила все эмоции в стороне.

Уже через полчаса Рэймонд Суит вел инспектора Уортон по деревянной лестнице на второй этаж. А еще через минуту он застыл в дверях, глядя, как Уортон, подавив желание проявить профессиональную сноровку и тщательно все обшарить, деликатно перебирает вещи его покойной дочери. Работая, она исподволь осматривалась по сторонам и думала о том, что стоило Миллисент Суит испустить последний вздох и все эти вещи из – любимых превратились в бесполезный мусор.

Сокровища, за которыми приехала Беверли, нашлись на страницах нескольких дневников. Эти тетради в коленкоровых переплетах, исписанные высокопарным девичьим слогом, Уортон отыскала в ящике встроенного шкафа. Но этим ее находки не ограничились: под стопкой теперь уже никому не нужных бумаг Беверли обнаружила несколько писем. Большую их часть составляла переписка с подругами, но три, по мнению Беверли, оказались просто лучиками света среди кромешной тьмы – отправителем одного из них значился таинственный Карлос. И хотя он не удосужился проставить на конверте обратный адрес, среди тошнотворных любовных словоизлияний Беверли нашла упоминание о том, что автор письма подумывает бросить работу в Лейшмановском центре в Ньюкасле. Никаких подробностей он своей подружке не сообщал, но теперь в руках Беверли, по крайней мере, был конец ниточки, которая вела к неуловимому и загадочному Карлосу.

Два других письма оказались для Беверли еще более неожиданными, а поэтому и более интригующими. Это были письма от Робина Тернера, которые, по сути дела, являлись откровенными любовными посланиями.

Беверли не знала, как роман Миллисент с шефом связан с ее смертью, но в том, что ей удалось откопать жемчужины в навозной куче, она не сомневалась ни минуты.


– Елена?

Было раннее утро, и он боялся разбудить ее, но сейчас это было неважно. Накануне вечером он несколько раз безуспешно пытался до нее дозвониться, трижды оставлял сообщения на автоответчике, и с каждой новой попыткой в нем нарастало чувство беспокойства. И хотя связано оно было по большей части с его собственными переживаниями – он знал, что развитие событий ускоряется, что тучи вокруг них непреодолимо сгущаются, – тоненький голосок ревности все равно не переставал нашептывать, что Елены нет дома не просто так, что она почти наверняка проводит время со своим новым другом.

Ревность?

Айзенменгеру не хотелось употреблять это слово применительно к себе, но только лишь потому, что он не мог позволить себе сейчас анализировать свои эмоции.

– Елена? – повторил он, опередив ее ответ. По затянувшейся паузе он догадался, что все-таки разбудил ее.

– Алло… – Чувствовалось, что она еще не до конца проснулась.

– Елена, это Джон.

– А… – Утренняя томность делала ее голос низким, чуть хрипловатым и звучащим несколько эротично.

– Прости, что разбудил так рано.

– Ничего.

– Но я думаю, в нашем деле наметился прорыв.

Она не сразу сообразила, о чем он говорит. После небольшой паузы Айзенменгер услышал в трубке шелест простыней – по-видимому, Елена присела на постели. Ему казалось, что он физически ощущает каждое ее движение.

– Тернер работал над тем же проектом, что и Милли.

– Тернер?

– Между ними существует связь, Елена. Она была при жизни, она есть и в самой их смерти.

– Как это понять? – От ее сонного состояния не осталось и следа.

– Расскажу при встрече. – Он сделал паузу. – И вот что, как можно скорее свяжись с Рэймондом Суитом и узнай, не выяснил ли он что-нибудь о Карлосе.

– О Карлосе?

– Он может оказаться ключом ко всему.

– Ключом к чему?

– Подозреваю, к чему-то очень серьезному. Тебе удалось собрать сведения о «ПЭФ»?

– Я попросила одного из моих партнеров собрать информацию о них, он эксперт по корпоративному праву. Надеюсь, сегодня он что-нибудь сообщит.

– Хорошо. Когда мы можем встретиться?

Она пыталась вспомнить свое расписание на сегодня.

– Думаю, до вечера не получится. Скажем, в шесть.

– В шесть так в шесть.


Елена снова вытянулась на постели, и лежавший рядом Аласдер, разбуженный, очевидно, ее движениями, открыл глаза.

– Работа? – спросил он заспанным голосом.

Елена ответила только:

– Да, – и потянулась за халатом. Накинув его, она поднялась и направилась в ванную. Глядя на свое отражение в зеркале, она старалась осознать значение минувшей ночи.

Девственница лишилась девственности.

Глупо и нелогично – как ни посмотри. Биологически этот термин никоим образом не соответствовал ситуации, но она чувствовала себя именно так. Последние дни ее отношения с Аласдером развивались столь стремительно, что к тому времени, когда он накануне вечером довез ее до дома, ей безумно захотелось оказаться с ним в постели. Не прошло и нескольких минут после того, как она открыла входную дверь, а они уже страстно целовались. Все ее существо переполнялось радостным чувством, и ей хотелось еще и еще. Она повела его в спальню – мимо автоответчика, где ее дожидались три сообщения.

И вот теперь…

Теперь ей казалось, что, возможно, она что-то потеряла. Она чувствовала себя, как член общества анонимных алкоголиков, напившийся после десятилетнего воздержания; как человек, мечтающий похудеть, которого тошнит после съеденного пирожного. Годы самодисциплины ушли в никуда.

Она сердито тряхнула головой и резко повернула кран, который моментально отозвался мощной струей воды. Ради бога! Она не давала обет воздержания! Она имеет право на простые человеческие радости.

И все же…

И все же ее тревожили сомнения в том, правильно ли она поступила.

К ним примешивались мысли об Айзенменгере, от которых Елене почему-то и вовсе сделалось не по себе. Он вторгся в ее сознание по-шекспировски, принеся с собой еще больший укор. Какого черта она связывает с ним свою личную жизнь? Она попыталась утопить этот обращенный в никуда вопрос в наполнившей раковину воде. Однако тот, словно мертвая муха, никак не желал тонуть.


Аласдер Райли-Дей лежал в спальне, прикрыв глаза, и думал. Он размышлял над событиями прошедшей ночи и над тем, что услышал только что, решая, как сейчас поступить. В постели Елена оказалась любопытным партнером. Неопытным и несколько консервативным. Он посчитал, что будет разумнее не подталкивать ее к тому, чего он хотел бы получить сам, – во всяком случае, не в первый раз. Таким образом, он позволил Елене взять инициативу в свои руки. Подобный ход событий имел свои преимущества. Ее тело было великолепно и вкупе с несвойственной женщине ее лет истовой страстностью принесло ему приятное удовлетворение. Он уже подумывал о том, чтобы в будущем дать ей несколько уроков, которые восполнили бы пробелы в ее сексуальном образовании, но, судя по всему, дело поворачивалось так, что их первая ночь вполне могла оказаться последней. Если, конечно, его выводы из только что услышанного были верны.

События и впрямь получали неожиданный оборот. Имя Карлоса в устах Елены явилось для него такой неожиданностью, что он едва не выдал себя. Ситуация была серьезной, и промедление могло оказаться роковым.

Из ванной доносился звук льющейся воды. Она пробудет там еще минут пять – времени больше чем достаточно.

Когда Елена вернулась в комнату, там уже никого не было. Аласдер не оставил даже записки, объясняющей причины столь внезапного исчезновения. Она позвала его, потом обошла все комнаты квартиры, но сомневаться не приходилось: Аласдера нигде не было.


Решение о поездке в Шотландию далось Беверли нелегко. Все-таки дорога была не близкой – пять часов в один конец. Для этого ей пришлось состряпать версию о разработке подозреваемого в серии автомобильных угонов. Узнай Ламберт о ее частном расследовании, он не упустил бы случая попортить ей кровь, поэтому приходилось держать ухо востро. Посвящать же начальство в истинную цель своей поездки она сочла, мягко говоря, преждевременным. Несмотря на то что небезразличие главного суперинтенданта к ее женским достоинствам до сих пор служило Беверли надежной защитой, особенно рассчитывать на это не приходилось – всему есть свой предел, и даже толстый, похожий на жабу главный суперинтендант легко может получить такое же удовольствие с кем-нибудь другим.

Вот почему, приступая к проведению следственных действий в отношении Марка Хартмана, инспектор Уортон заметно нервничала. От менеджера шотландского отеля она получила список делегатов и представителей компаний, присутствовавших на конференции, и с любопытством отметила, что имя Алана Розенталя в нем значится, а вот о Клэр Вернер нет никаких упоминаний. Тогда она опросила сотрудников гостиницы, втайне надеясь, что они сумеют пролить хоть какой-то свет на эту таинственную парочку, но те, как ни старались, ничего не смогли вспомнить ни о Розентале, ни о Вернер. Впрочем, Беверли предполагала, что так и будет. Она даже осмотрела номера, где останавливались Хартман и Розенталь, но это не дало никаких результатов. Так бы вся ее затея и оказалась бессмысленной, если бы не случай. Когда Беверли в сопровождении старшей горничной уже выходила из номера Розенталя, та неожиданно спросила:

– А как быть с часами?

Во всех отелях всех стран мира гости постоянно оставляют в номерах свои вещи. Этот отель не был исключением. Забытые постояльцами вещи, как подозревала Беверли, обычно находят новых хозяев в лице горничных и прочего обслуживающего персонала, но в случае с часами мистера Розенталя сотрудники отеля почему-то решили проявить честность и передали их на хранение администрации.

В кабинете старшего менеджера часы были предъявлены Беверли. Они покоились в тщательно запечатанном конверте, на лицевой стороне которого значились номер комнаты, дата обнаружения и фамилия владельца.

– Мы пробовали найти мистера Розенталя, но ничего не вышло. Номер телефона и адрес, которые он указал в регистрационной карте, оказались вымышленными. – Менеджер произнес эту фразу с таким обиженным видом, что можно было подумать, будто с ним сыграли злую шутку и виновата в этом инспектор Уортон.

Он принялся было распечатывать конверт, но Беверли остановила его:

– Минуточку.

Менеджер испуганно замер, широко раскрыв глаза. Видимо, он решил, что в конверте спрятана бомба с часовым механизмом.

– Отпечатки пальцев, – объяснила Беверли, протягивая руку, и менеджер поспешно сунул ей конверт, словно тот вдруг стал радиоактивным. – Кто еще прикасался к часам?

Менеджер, высокий импозантный молодой человек, всем своим видом демонстрировавший, что управлять отелями (по крайней мере, отелем «Претендер») ниже его достоинства, так и не смог дать ответ на этот, казалось бы, несложный вопрос; не удалось получить его и от старшей горничной. Что ж, это добавит Беверли трудностей, но, к счастью, трудностей вполне преодолимых.

В ее сумочке лежала пара одноразовых перчаток, и Уортон надела их, прежде чем извлечь содержимое конверта. Внутри мирно покоились дорогие позолоченные часы – не та вещь, которую можно оставить в гостиничном номере и на следующий день забыть о ее существовании. Взглянув на заднюю крышку часов, Беверли обнаружила на ней две выгравированные буквы: А и Р. Все-таки Бог – добрый малый, подумала она, радуясь столь ценной для нее находке.

По возвращении в Лондон она немедленно отослала часы в криминалистическую лабораторию, но оказаться за компьютером ей в тот день так и не удалось. Ламберт уехал домой, ее рабочий день тоже подошел к концу, и в участке царило относительное спокойствие. Она уже ре-Шила, что не станет в одиночку сверять отпечатки на часах с базой Скотленд-Ярда; несмотря на то, что компьютер значительно упрощал это занятие, оно все равно было нудной, скучной и, в общем-то, неблагодарной работой. Беверли провела перед монитором этого бестолкового чуда техники достаточно времени, чтобы заиметь стойкое отвращение к упомянутому занятию.

– Лайм?

Лайм был, вероятно, самым неприятным человекоподобным существом из всех двуногих, каких она только встречала, в том числе среди тех, на кого ей доводилось надевать наручники. От Лайма постоянно исходил невыносимый запах, отравлявший воздух и вызывавший легкое чувство тошноты. Это был человек невысокого роста и почти диккенсовских пропорций и привычек:-он не умел вести себя за столом, рыгал и чавкал, да и профессиональные его качества оставляли желать лучшего. Большую часть времени начальники и коллеги старались держаться от него подальше и вспоминали о нем лишь в тех редких случаях, когда требовалась грубая физическая сила вкупе с садистскими наклонностями.

Лайм оторвался от бумаг, которыми в данный момент занимался, – он составлял статистику нарушений правил дорожного движения за прошедший месяц – и уставился своими поросячьими глазками на Беверли. Как всегда, в них не отражалось ничего, кроме вожделения.

И не надейся, мешок дерьма. Уж лучше переспать с прокаженным.

– У меня есть для тебя работа.

Вид у Лайма сразу сделался жалким и несчастным, но вступать в пререкания с начальником он не мог. Еще более несчастным он стал, когда услышал, в чем эта работа заключается.

– Видишь эти фамилии? – спросила Беверли, протягивая ему через стол списки делегатов конференции и обслуживающего персонала отеля. – Нужно каждого прогнать по базе. Особенно этого. – Она указала на Розенталя.

– Что, всех? – недоверчиво переспросил он.

– Всех.

– На это уйдет куча времени, – жалобно протянул он, как делал всякий раз, когда получал очередное задание.

– Тогда не тяни резину и приступай к делу. Или тебе что-то непонятно?

Перспектива провести на работе несколько лишних часов Лайму, разумеется, нисколько не улыбалась, но выбора у него не было. «Уж лучше пусть он занимается чем-нибудь полезным в участке, чем дома ковыряет в носу и чешет задницу», – успокоила свою совесть Беверли.

Сбагрив нудную часть работы Лайму, Уортон отправилась перекусить. Когда она вернулась, тот уже закончил проверку и листал комикс.

– Есть что-нибудь?

– Не-а. – Судя по его тону, он с самого начала был уверен, что эти поиски – напрасная трата времени.

– А Розенталь?

Он улыбнулся Уортон, но его улыбка скорее походила на злобный оскал.

– Мимо.

Ничего другого Беверли и не ожидала. Не будь она готова к такому ответу, слова Лайма вывели бы ее из себя, а так она лишь мило улыбнулась и сказала:

– Если бы я думала, что действительно удастся что-нибудь накопать, ни за что бы не поручила эту работу такой свинячьей говешке, как ты.

Теперь у Беверли оставались в запасе две ниточки: «Уискотт-Олдрич» и часы Розенталя. Часами она решила заняться позднее, а пока поднесла к уху телефонную трубку, набрала номер и, поудобнее устроившись в кресле, принялась ждать ответа. Ждать пришлось недолго.

– Лукаса Хаммонда, пожалуйста, – произнесла она.

Лукас был ее давним другом. Очень давним, а потому проверенным.

– Да.

– Лукас? Привет, это Беверли.

Лукаса она не слышала уже давно, а не видела еще дольше, поэтому в голосе Беверли прозвучала едва уловимая ностальгическая нотка.

– Беверли? Привет! Как дела?

Его манеру говорить всегда отличала какая-то особенная мелодичная ритмика, будто каждым словом он старался приласкать и соблазнить собеседника. В Беверли голос Лукаса пробуждал и давние воспоминания, и нежные чувства. Она знала, что Лукас не мог не слышать о ее недавних злоключениях, но знала и то, что он был в числе тех немногих, кто от души ей сочувствовал. Если Уортон и была способна на искренние чувства, то лишь по отношению к Лукасу.

– Не так уж плохо, Люк. С переменным успехом.

Он тут же с сочувствием произнес:

– Н-да, наслышан… Мне правда очень жаль, что так случилось.

– А ты как, Люк? – спросила она. Ей не хотелось рассказывать о себе.

– Я? Отлично, все о'кей.

– По-прежнему ловишь мошенников? – На самом деле Беверли хотелось спросить его совсем о другом – она желала бы знать, продолжает ли он жить с женой, любит ли, как прежде, свою дочурку, остался ли верен привычке совершать налет на холодильник после занятий любовью. Но…

– А куда денешься? – Голос в трубке нельзя было назвать несчастным.

– Ты можешь сделать мне одолжение?

Вопрос Беверли вызвал у Люка легкую настороженность, которую он не смог скрыть.

– А именно?

– Я вышла на одну компанию, «Уискотт-Олдрич». Ты не мог бы разузнать о ней для меня? Ну, ты понимаешь: кто, что, где!..

Все тем же непринужденным, ленивым голосом Лукас поинтересовался:

– Это официально?

– Не совсем.

На несколько секунд он задумался, и для Беверли это явилось первым ощутимым признаком того, что он знал, насколько опасным могло стать общение с ней.

– На это уйдет день-другой, но не вижу причин, чтобы не помочь тебе.

– Отлично, – с облегчением произнесла она. – Ты очень меня обяжешь, Люк.

Он негромко рассмеялся в трубку:

– Ну и насколько?

В голове Беверли возник образ его твердого, гладкого, цвета черного дерева тела, и она улыбнулась:

– А насколько тебе хочется?


С очередного делового совещания она вышла как никогда опустошенная и умирающая от скуки. Повестка дня была неизменной: строительство и особенности руководства этим процессом. Выступавшие говорили одно и то же, причем говорили скучно, монотонно и подолгу. Все эти совещания и раньше нагоняли на нее тоску, но сегодня она с трудом заставила себя досидеть до конца. Однако все плохое – как, впрочем, и хорошее – рано или поздно кончается: сейчас она сидела в своем офисе, и перед ней лежала кипа бумаг по делу о растрате, возбужденному против некоего Седрика Годфри Кодмана. Бумаги безмолвно взывали к ее вниманию, но ни сил, ни желания что-то делать У нее не было. Елена пребывала в непривычном для себя состоянии – она испытывала слабость, ее подташнивало, а на глаза непроизвольно набегали слезы. Она и не подозревала, что может быть столько слез.

Аласдер ушел. Ушел внезапно и, она это чувствовала, навсегда. Ни записки, ни последнего «прости» – он просто исчез, и все.

Так с ней еще никто не поступал, и полная неожиданность происшедшего потрясла Елену. Сейчас она чувствовала, что снова мысленно возвращается в первые дни после смерти родителей, в то время, когда сводный брат Джереми остался для нее единственной надеждой и опорой и когда Беверли Уортон уничтожила и эту последнюю ниточку, связывавшую ее с жизнью.

Что произошло?

Она снова и снова прокручивала в голове события минувшей ночи, пытаясь найти хоть какое-то объяснение случившемуся. Как получилось, что, вернувшись из ванной, она вдруг увидела, что Аласдер исчез, оставив после себя теплую постель и легкий запах одеколона? Никаких, по крайней мере видимых, причин для такого поступка не было, в этом Елена была уверена. Она ничем его не обидела, в событиях прошедшей ночи не было ничего, что могло бы заставить его уйти. Аласдеру было хорошо с ней, в этом Елена ни секунды не сомневалась.

Так почему он ушел?

Конечно, можно было просто позвонить ему, но она боялась. Неведение – не самое приятное состояние, но знание может оказаться куда страшнее. Она и хотела, и не решалась сделать звонок, а потому сидела, уставившись на черный и такой же безжизненный, как она сама, пластик телефона, словно на заклятого врага. Прошло несколько долгих минут, прежде чем Елена, глубоко вздохнув, решительно подняла трубку и набрала номер.

– Будьте добры Аласдера. Аласдера Райли-Дея.

На другом конце провода возникло замешательство. В отделе кадров компании «Кронкхайт-Кэнэд» ничего не слышали о человеке с таким именем.

– Как же так? – возмутилась Елена. – Он начальник вашего отдела! Не может быть, чтобы вы не знали, кто он такой!

Мужской голос в трубке пробормотал в ответ что-то невнятное, видимо извинения, но продолжал настаивать. Елена не верила собственным ушам, слушая объяснения, что человек по имени Аласдер Райли-Дей не работает в отделе кадров и, тем более, не является его начальником.

Елена не знала, как на все это реагировать. Не поверить? Разозлиться? Испугаться? Заплакать?

– Хорошо. – Она взяла себя в руки. – Кто ваш начальник отдела кадров?

– Саманта Карпус.

– Могу ли я поговорить с ней?

Ее соединили не с начальником отдела, а с ее секретарем, но это не имело значения. Секретарь повторил Елене то же самое: в отделе кадров «Кронкхайт-Кэнэд», равно как и в штате компании вообще, нет человека по имени Аласдер Райли-Дей.

И никогда не было.


В большом возбуждении и с неменьшим недоумением в голосе позвонила Белинда. Она получила результаты первых анализов тканей Миллисент Суит и горела желанием рассказать о них Айзенменгеру.

– Ну и?..

– Ну как вам сказать, они довольно сложные, – начала она, потом замолчала и после паузы продолжила: – Вернее, очень странные…

Айзенменгера кольнуло предчувствие – слабое, но обнадеживающее.

– Мы можем увидеться? Я хочу знать все подробности.

– Можно встретиться завтра во время первого перерыва. У меня столько работы…

Они договорились встретиться в больничной столовой.


Джастин Нильсен всю ночь проработала над диссертацией, и, несмотря на усталость, ее переполняло радостное возбуждение. Она закрыла ноутбук, когда небо над ночными силуэтами нью-йоркских небоскребов окрасилось на востоке в розоватые тона. Звуки пробуждавшегося города становились все отчетливее; поначалу разрозненные, гудки редких автомобилей постепенно сливались в единый уличный шум. Глядя на город из своего закутка в лаборатории, располагавшейся на семнадцатом этаже Колумбийского университета, она чувствовала себя выше всего этого. Университет, конечно, находился не в самой фешенебельной части города, но все-таки именно здесь наиболее остро ощущались ритм и душа Нью-Йорка, и Джастин, сравнительно недавно пополнившая ряды его жителей, пребывала в приподнятом настроении.

Она подхватила свою сумочку, накинула лямку ноутбука на плечо и направилась к лифтам. Людей вокруг было немного, и большинство тех, кто попадался ей на пути, не обращали на Джастин никакого внимания, что очень ее устраивало. У нее еще со времен колледжа выработалась привычка работать по ночам – почему-то именно это время суток было для нее наиболее продуктивным. Кроме того, ночная работа гармонировала и с ее личной жизнью: сейчас она поедет домой, выспится, встретится с Рико, они посидят в какой-нибудь недорогой забегаловке, и потом она вернется в университет, чтобы продолжить работу над диссертацией.

Еще одно преимущество ночной работы – метро. В ранние часы народу там немного, какой маршрут ни выбери. На ее линии в вагонах почти всегда оставались свободные места, но дело было даже не в этом. Вечерние поездки Джастин считала опасными, некоторые припозднившиеся пассажиры внушали девушке страх, хотя кто-то из знакомых однажды сказал ей, что как раз собственный страх и является наибольшей опасностью. Возможно, это было и так – по крайней мере, за время ее недолгой жизни в Нью-Йорке к Джастин никто не приставал.

В этот день поездка также прошла без происшествий, и Джастин поднялась на поверхность неподалеку от своего дома в северном Бруклине целой и невредимой. Ей оставалось лишь перейти улицу, подняться на второй этаж и сделать два шага, чтобы оказаться перед дверью, за которой ее ждал отдых. Поверхность двери украшали три замочные скважины. Справившись с первыми двумя замками, Джастин вставила ключ в третий, повернула его, толкнула дверь и вошла в квартиру. Прогремевший за этим взрыв унес жизни пятерых людей, в том числе пятилетнего мальчика из квартиры наверху. Тела Джастин Нильсен так и не нашли.


– Инспектор!

Возглас прокатился по коридору, насквозь пропахшему политурой, потом и хлоркой, отдался эхом во всех направлениях и в итоге превратился в нестройный, но громкий хор. Не узнать голос было невозможно. Ламберт. По пути к шефу Уортон пришлось миновать трех констеблей и женщину-клерка, на лицах которых она успела прочитать самые разные чувства – от любопытства до сочувствия. Все знали, что отношения между нею и Ламбертом далеки от безоблачных.

– Сэр?

– Я хочу поговорить с вами. Сейчас.

Даже для Ламберта это прозвучало слишком резко. Беверли собралась было выслушать очередную порцию нелестных слов в свой адрес, но вдруг поняла, что явно недооценила накал, прозвучавший в голосе Ламберта. С утра она собиралась совершить обход местных питейных заведений – разумеется, не с целью как следует напиться, а в порядке подготовки к предстоящей операции по пресечению торговли контрабандными сигаретами. Сделать это ей приказал сам Ламберт, но ничего необычного в подобном распоряжении не было, Беверли уже успела привыкнуть к его капризам. Взглянув в глаза начальнику, она догадалась, о чем пойдет речь, резко развернулась на каблуках и молча прошагала мимо заинтересованных зрителей, не обращая внимания на их косые взгляды.

Войдя в свой кабинет, Ламберт плюхнулся в кресло. Под тяжестью тела старшего инспектора этот видавший виды предмет мебели, весь в пятнах и дырках, жалобно скрипнул. Беверли вошла следом за шефом и подчеркнуто плотно закрыла за собой дверь, готовясь к отражению атаки.

– Что происходит, инспектор Уортон? – Ламберт произнес это тоном человека, которому все отлично известно, но Беверли рискнула уйти от прямого ответа.

– Сэр?

– Давайте не будем, инспектор. – Кресло под Ламбертом издало жалобный писк. Указывая на две папки, лежавшие перед ним, он продолжил: – Несанкционированное проникновение в компьютерную базу данных. Несанкционированные криминалистические анализы. Это то, что мне известно. Что еще?

Лайм. Доказать нельзя, но это все равно что доказывать таблицу умножения. Беверли никогда не утруждала себя доказательствами очевидного. Она трижды вздохнула и скрестила пальцы за спиной.

– Это дело Маклеода, сэр.

Ламберт нахмурился:

– И что с этим делом?

Угон автомобилей под заказ, переправка их за границу по хорошо отлаженному каналу. Маклеод зарабатывал на этом десятки тысяч фунтов в месяц.

– У меня появилась информация, что Маклеод провел ночь в Глазго, в отеле «Претендер». Я сочла необходимым это проверить.

Старший инспектор ей не поверил, но Беверли было на это наплевать. Значение имело лишь то, сможет ли он доказать обратное.

– К чему такая секретность? Где ваш рапорт? – Ламберт прекрасно понимал, что бесполезно допытываться у Беверли об источнике информации.

– Это была всего лишь версия, и я решила, что не стоит поднимать по этому поводу шум, пока не будет получено подтверждение.

Ламберт смотрел на Уортон немигающим взглядом. Она стояла, думая о том, за что же он так невзлюбил ее с самого первого дня и что кроется за его враждебностью. Тем временем старший инспектор задал новый вопрос:

– А что с часами?

Она ответила:

– Их нашли в комнате Маклеода. Я подумала, что мы сможем выяснить, с кем он там встречался. По той же причине я запросила список гостей.

Он опять окинул ее мрачным взглядом, потом взял со стола одну из папок и ткнул ею в Беверли.

– Возможно, вам повезло, инспектор. – Произнес он это совсем не так, как поздравляют с успехом, скорее это было сказано с неудовольствием. – Один из отпечатков, оставленных на часах, нашелся в картотеке. Поглядите.

Со смесью облегчения и беспокойства Уортон приняла из его рук папку. Меньше всего ей было нужно, чтобы Ламберт пребывал в курсе именно этой линии расследования. Придется заняться литературным творчеством и сочинить красивый рапорт. Впрочем, не было такой вещи, с которой она не справилась бы.

Едва заметным движением головы Ламберт дал понять, что разговор окончен.

Только покинув его кабинет, Беверли открыла папку. Идентифицированный отпечаток принадлежал Адаму Ританду. Что ж, неплохо – но когда она прочитала досье этого самого Ританда, выяснилось, что все не так просто. Адам Ританд не был обыкновенным уголовником, напротив, он являлся отставным сотрудником спецслужб, а это значило, что он прошел серьезную подготовку и прекрасно разбирался в деле организации и проведения всевозможных грязных операций, в том числе шантажа. А возможно, он был профессиональным киллером. Досье на него завели в связи с делом о краже со взломом, имевшим место одиннадцать лет назад, хотя – и это Беверли тоже нашла весьма странным – украдено ничего не было.

Главной проблемой же было то, что Ританд был убит за границей семь с половиной лет назад.

Теперь Беверли Уортон поняла, как был прав Айзенменгер, утверждая, что это дело куда серьезнее, чем могло показаться на первый взгляд. Раскрытие тайны смерти Миллисент Суит – и в этом Беверли была абсолютно уверена – откроет ей, рядовому инспектору полиции, невероятные перспективы. И она, черт побери, не позволит Ламберту помешать ей. Так или иначе, это будет ее победа, и ничья больше.

Она зашагала по коридору, прижимая папку к груди и улыбаясь. Теперь первым делом следовало найти Лайма.


Этот день определенно был неудачным. Эксперименты по передаче генов снова не получились, и мыши так и не обнаружили признаков неврологического дефицита, которые означали бы, что данную технологию можно использовать для получения множественного склероза. Доктор Соммер, под чьим руководством Карлос проводил эксперименты, не обвинил его прямо в некомпетентности, но намеки на это то и дело проскальзывали в разговоре – именно в действиях Карлоса доктор видел основную причину их неудач.

Вдобавок ко всему головная боль, мучившая Карлоса с утра, не желала униматься, не помогали даже гидратация и нестероидные противовоспалительные таблетки. Дома расслабиться тоже не удалось – Нерис, недовольная тем, что Карлос опять заявился в подпитии и оказался неспособным обеспечить ей должные эротические удовольствия, закатила очередной скандал, разбив о голову Карлоса, и без того больную, две крышки от кастрюль.

Нет, день решительно не удался.

Новость он узнал от приятеля: Тернер умер. Удивившись этому известию, он принялся расспрашивать о подробностях. Насколько ему удалось узнать, умер профессор несколько недель назад – свалился с верхнего этажа многоярусной автопарковки. То ли по неосторожности, то ли решив таким образом свести счеты с жизнью.

Карлос не без сожаления подавил в себе первую реакцию на это известие («Поделом суке») – какое-то время он искренне радовался смерти своего бывшего начальника и только несколько часов спустя вспомнил о Милли.

Он все еще чувствовал привязанность к ней. Теперь, спустя время, ее образ представлялся Карлосу чистым и невинным – пожалуй, он был единственным светлым пятном в череде лиц и событий, положивших конец их пребыванию на Роуне. Он не возлагал на девушку ни капли вины за ту роль, которую ей волей случая пришлось сыграть в его жизни. Он писал ей, пытаясь выразить это чувство, один раз даже наведался в ее убогую квартирку.

И сейчас Карлосу вдруг снова захотелось увидеть ее, узнать, как она и что с ней.

Еще не было шести, когда он позвонил в лабораторию Тернера в надежде поговорить с Милли. Его соединили со Сьюзан Уортин.


Вот уже второй час Елена не отрываясь смотрела в окно. И вовсе не потому, что сегодня из него открывался какой-то совершенно необыкновенный вид, просто она не могла больше ни минуты сидеть за бумагами. В какой-то момент она собралась было послать Седрика Годфри Кодмана с его растратой в триста тридцать девять фунтов шестьдесят семь пенсов куда подальше, но – и, возможно, к счастью, – ей удалось взять себя в руки. Теперь она сидела, обхватив себя за плечи, и смотрела в небо – на что-то далекое и потому непреходящее.

Она чувствовала дрожь во всем теле, но даже не пыталась с ней совладать.

Что-то было ужасно, непоправимо не так.

Раздался стук в дверь, и, прежде чем она успела что-либо ответить, в кабинет вошел Стюарт Карни. Подняв брови, он спросил:

– Елена, у тебя найдется минутка?

Она уже собиралась было ответить отказом, как Стюарт продолжил:

– Я только хотел сказать, что получил информацию, которую ты просила. «Уискотт-Олдрич».

Это меняло дело. Глубоко вздохнув, Елена подавила желание сказать какую-нибудь грубость.

– Конечно, заходи. Кофе будешь?

От кофе Стюарт не отказался, как не отказывался никогда. Однако поговорить с ним о «Уискотт-Олдрич» удалось только после того, как Елена отмела все его попытки завести светскую беседу.

– Знаешь, пришлось попотеть.

Стюарт был симпатичен Елене.

Несколько высоковат, слегка худоват и немного застенчив, но все это, вместе взятое, производило приятное впечатление. Ко всем прочим своим физическим и интеллектуальным достоинствам, Стюарт обладал располагающей улыбкой, которая вкупе с умением вести беседу и неизменно элегантным гардеробом делала его мужчиной, приятным во всех отношениях. Он не раз приглашал Елену скоротать вместе вечерок-другой в баре, иногда она даже принимала эти приглашения, но в ее сознании Стюарт оставался просто другом, и перейти эту границу и вызвать в ней более нежные чувства ему было, видимо, не дано.

– Это заняло больше времени, чем я предполагал. – Повторив эту фразу, он сделал в середине ее маленькую паузу, дабы Елена смогла оценить сложность проделанной им работы. – Пришлось просидеть вчера в конторе до девяти вечера.

На этот раз пауза оказалась несколько длиннее. Он умоляюще посмотрел на Елену, но та не могла упустить случая дать парню еще немного пострадать.

– В прошлую пятницу я просидела тут до одиннадцати, – невозмутимо отрезала она.

– О. – Он отвел в сторону взгляд, и одновременно с этим уголки его губ горестно опустились.

Елена почувствовала бы себя менее жестокой, даже если бы утопила котенка.

– Но я очень благодарна тебе, Стюарт.

Результат ее слов не замедлил сказаться: Стюарт широко и искренне улыбнулся, пробормотав что-то вроде «не стоит благодарности». Елене приятно было осознавать, что ей, пусть на словах, удалось доставить парню радость.

– Так в чем все-таки были трудности? – спросила она прежде, чем Стюарт успел пригласить ее на ланч.

Он открыл лежавший на коленях портфель, достал из него лист бумаги и одновременно с этим произнес:

– Говоря коротко, компания «Уискотт-Олдрич» существует только на бумаге.

– Ширма?

– Похоже на то. Компания зарегистрирована на юге штата Джорджия и, если верить документам, располагается на одном из забытых Богом островков Южной Атлантики. Компания и не американская, и не русская.

– Офшор? Налоговый рай?

– Какой там рай!

– Тогда почему там?

Стюарт пожал плечами:

– Ну, я полагаю, потому что это край света.

– С этим понятно – подставная фирма. И кто за ней стоит?

– Вопрос в самую точку, не в бровь, как говорится, а в глаз. Ниточки от «Уискотт-Олдрич» тянутся к нескольким компаниям и корпорациям, часть из которых реальные, а часть – такая же липа.

– Можно найти в этом какую-нибудь закономерность? Чем эти реальные и липовые компании занимаются?

Стюарт пробежал глазами лист бумаги, исписанный мелким почерком с обеих сторон. Прошло несколько секунд, прежде чем он снова заговорил:

– Вообще-то нет. Тем более в нашем случае.

– Что ты имеешь в виду?

Возможность показать себя выявила в Стюарте одновременно и наиболее привлекательные, и самые неприятные черты его характера. После долгой, многозначительной паузы он прочистил горло, будто готовился выступить в роли адвоката перед особенно впечатлительным судьей Верховного суда. Подавшись вперед, он положил сложенные крест-накрест руки на краешек стола и только после этого заговорил:

– Если вы хотите спрятать деньги, то не будете пропускать их через явно связанные между собой компании. Вы постараетесь смешать их с другими деньгами.

Он со значением посмотрел на Елену, словно давая ей возможность оценить всю глубину своего интеллекта. Воспользовавшись паузой, она спросила:

– Так куда же все-таки ведет этот след?

– Боюсь, никакого криминала в этом нет.

– «Пел-Эбштейн-Фармасьютикалс»?

От удивления Стюарт широко раскрыл глаза и поднял голову так, что нижняя челюсть у него отвисла сама собой. Вопрос Елены вызвал в нем столько невинного изумления, что Елене стало почти его жалко. Лицо Стюарта всегда выражало не только его мысли и чувства на данный момент – он весь был как на ладони.

– «Пел-Эбштейн»? Но как…

– Значит, за ними стоит «Пел-Эбштейн»? – Елена не сочла нужным давать какие-то пояснения.

Стюарт не знал, как ответить, слова Елены подействовали на него, как лошадиная доза транквилизатора.

– Все не так просто. Нельзя сказать, что в этом деле за А следует Б, потом В и так далее. Все денежные операции между этими компаниями крайне запутаны, и разбираться в их тонкостях ужасно скучно.

– Так дай мне поскучать, – с некоторым возбуждением в голосе произнесла Елена.

Он протянул ей список, который достал из портфеля. В нем значилось шестнадцать названий.

– Понимаешь, что получается?

Она перестала что-либо понимать, едва ее взгляд выхватил из списка одно из этих шестнадцати названий.

«Кронкхайт-Кэнэд».

– Елена?..

Внезапно она почувствовала в голове необычайную легкость, граничившую с обмороком, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы преодолеть это ощущение и не потерять нить разговора. Она выдохнула и, собравшись с мыслями, задала очередной вопрос:

– Послушай, Стюарт, скажи мне только одну вещь. Возможно ли доказать, что за всем этим стоит «Пел-Эбштейн»?

На лице парня можно было прочитать, что этот вопрос слишком сложен для его понимания. Несколько секунд Стюарт морщился, хмыкал и наконец выдал:

– Ну, связи можно установить только приблизительно, но доказать, что «Пел-Эбштейн» использует «Уискотт-Олдрич» в преступных целях, нереально. Здесь столько пересечений с другими компаниями, что сама постановка вопроса, в сущности, теряет смысл.

Он ушел, не расставшись с надеждой на большее, нежели то, что сумел получить. Чувство такта и природная застенчивость не позволяли Стюарту напрямую говорить о своих чувствах и желаниях. После его ухода Елена провела какое-то время в раздумьях, и единственным советчиком ей была тишина. Юридических доказательств связи «Уискотт-Олдрич» и «Пел-Эбштейн», возможно, и не существовало, но ведь должны быть и другие способы установить истину! Она уже не сомневалась, что за историей с Марком Хартманом стоит «ПЭФ».


Жан-Жак Ренвьер сидел в маленьком кафе недалеко от Музея Пикассо в Париже и ждал, когда ему подадут пастис. Уже несколько месяцев он ничем не занимался и вообще не имел ни малейшего желания устраиваться на какую-либо работу – жизнь была слишком прекрасна, чтобы растрачивать ее на всякую ерунду. Дафна, его вновь обретенная и любвеобильная подружка, опаздывала (правильнее было бы сказать, как всегда опаздывала), но Жан-Жак считал, что деньги влияют на время так же, как масса и энергия, так что ничего, он ей простит.

Размышляя о жизни, он улыбался. Наконец-то ему повезло, теперь в этом можно было не сомневаться. После того страшного пожара в лаборатории он, разумеется, размышлял о будущем. Что-то станется с ним теперь? Тревогу усилили слухи, что «ПЭФ» собирается вообще прикрыть проект. Будучи лабораторным техником, Жан-Жак относился к разряду наемных работников, а не к интеллектуалам высокого полета, и прекрасно понимал, что в любой компании к таким, как он, относятся немногим лучше, чем к животным, за которыми ему приходилось выгребать дерьмо. Рассказывая о своей карьере подружке, Жан-Жак, разумеется, говорил совсем иное. Это просто чудо, иначе как везением это не назовешь: после пожара ему предложили не только продление контракта, но и работу на родине.

В общем, руководство «ПЭФ» проявило к персоне Жан-Жака Ренвьера необычайное внимание. По правде говоря, именно это его и тревожило.

Первое, что он подумал, – не в Протее ли дело…

Но результат анализа крови оказался отрицательным, а беспокойство компании о его, Жан-Жака, судьбе было вызвано тем, что он, принимая участие в секретном проекте, стал обладателем информации, составляющей коммерческую тайну. По крайней мере, так ему тогда объяснили.

Вот почему он счел за лучшее все-таки уйти из «ПЭФ» и теперь пытался завязать неофициальные контакты с одним из конкурентов компании – «Ли-Фромини».

Но где же Дафна? По телефону она сказала, что едет с Монмартра от бабушки – старуха неплохо устроилась, в очередной раз подумал Жан-Жак. Дафне приходилось ублажать старую перечницу, поскольку всеми материальными благами в своей жизни она была обязана ей. Что ж, он, Жан-Жак, подождет, времени у него хоть отбавляй, а потому еще одна рюмка пастиса не помешает, подумал он. Он повернулся, чтобы обратить на себя внимание официанта, и, когда снова повернулся к столу, с удивлением обнаружил, что напротив него сидит человек.

– Мсье Ренвьер?

И сидит, стало быть, не просто так. Человек был невысокого роста, чуть полноватый. Незнакомец обладал добрыми глазами неопределенного цвета и небритыми щеками.

– Я из «Ли-Фромини», – представился незнакомец.

Жан-Жак удивился, но радость быстро затмила в нем все остальные чувства.

– Я не думал, что вы свяжетесь со мной так быстро. Ответом ему стала приветливая улыбка.

– Поверьте, мсье, ваш звонок весьма заинтересовал нас. Очень, очень заинтересовал. Мы можем поговорить?

Жан-Жак замялся:

– Сейчас должна прийти моя девушка. А мы могли бы встретиться в другой раз? Ну, скажем, завтра?

Еще одна очаровательная улыбка. Но, несмотря на кажущееся расположение к Жан-Жаку, незнакомец покачал головой. Он указал на автомобиль, стоявший вопреки всем правилам парковки перед самым кафе.

– Увы, завтра не получится. Мой босс вон в той машине, и он хочет говорить с вами немедленно.

Жан-Жак продолжал колебаться, но, покрутив головой и убедившись, что Дафны все еще не видно, согласился.

– Хорошо, только недолго.

Он поднялся из-за столика и направился к машине в сопровождении коротышки как раз в тот момент, когда официант принес пастис.

Выпить его, увы, Жан-Жаку не довелось. Минутой позже он был убит выстрелом в висок на заднем сиденье того самого автомобиля, а еще через два часа похоронен в специально выкопанной известковой яме где-то к северу от Орлеана.


Дела у Люка явно шли в гору – об этом можно было судить хотя бы по обстановке, царившей в его офисе. Тихий и просторный, он содержался в чистоте и порядке, коллеги Люка – по крайней мере те, которых успела заметить Беверли, – держались по-деловому строго, да и сам Люк выглядел весьма респектабельно. Впрочем, он всегда излучал обаяние, теперь же чувство собственного достоинства и безграничная уверенность в себе прямо-таки выпирали из него. Возможно, Люк еще не всего успел достичь в жизни, но он был уверен, что и это не за горами.

Беверли невольно подумала о себе, и где-то в глубине ее души шевельнулось чувство, похожее на чувство неполноценности. В голове у нее мелькнула непривычная и, во всяком случае, не успокаивающая мысль: правильно ли она поступает, когда даже теперь, понимая всю серьезность своего расследования, не идет к Ламберту и не выкладывает ему все? Если он предпочтет отмахнуться, тем хуже для него.

Но Беверли Уортон была не тем человеком, который предается сомнениям. Пока она лишь однажды испытала поражение, когда ее карьере, до того момента гладкой как лед, был нанесен серьезный удар. Серьезный, но не смертельный. Сейчас же у нее был шанс наверстать упущенное, и она этот шанс не упустит.

Люк принял ее прекрасно: усадил в удобное мягкое кресло и предложил кофе из настоящей фарфоровой чашки. Видно было, что ему очень хочется поболтать, но Беверли спешила.

– Расскажи мне об «Уискотт-Олдрич», Люк.

Он задумался, и Уортон почувствовала, что его что-то останавливает.

– Проблемы?

Люк вскинул голову и изобразил на лице некое подобие таинственности.

– Может, да, а может, и нет.

Услышав из уст старого друга столь странную сентенцию, Беверли коснулась его руки и тихо произнесла:

– Ну пожалуйста! Ради нашего милого прошлого, а?..

Он улыбнулся, выдвинул ящик стола, достал из него объемистую папку и положил ее перед Беверли.

– «Уискотт-Олдрич» – компания весьма и весьма интересная. Кто-то постарался хорошенько замаскировать ее, чтобы людям вроде меня было нелегко разобраться, кому она на самом деле принадлежит и кто и в каких целях ее использует.

– Ну и кто же там заправляет?

– «Пел-Эбштейн-Фармасьютикалс».

Беверли практически не сомневалась, что Люк скажет именно это. Но следующая его реплика заставила Уортон широко раскрыть глаза от удивления.

– Из собранного мною досье можно предположить, что ею пользуются призраки.

Уортон с опаской посмотрела на оранжевую папку, которую держала в руках. Призраки, то есть национальная безопасность. Люк что, смеется над ней?

– Конечно, это всего лишь предположение. Ничего конкретного.

Когда дело доходит до призраков, нет ничего конкретного. Тем не менее призраки эти вполне реальны, и навредить они могут весьма и весьма серьезно. Ставки возросли, но это только усилило охотничий азарт Уортон. Она сказала:

– В одной из лабораторий «Пел-Эбштейн» года полтора назад случился пожар. Произошло это на каком-то острове у берегов Шотландии. Мне нужно знать о той лаборатории все.

Люк вздохнул. Под маской беззаботности Беверли разглядела на его лице признаки тревоги – она слишком хорошо знала этого человека. Оглянувшись, чтобы убедиться, что их никто не может увидеть, она взяла Люка за руку:

– Я скучала по тебе.

Он посмотрел на ее тонкие пальцы, затем, отведя взгляд, расплылся в улыбке:

– Ну что ты за сучка, Бев? Просто бешеная сучка!

Люк рассмеялся громко и раскатисто. Она улыбнулась, видя, что у него поднялось настроение, но тут же опешила, когда Люк вдруг резко прервал смех, наклонился к ней и прошептал ей в самое ухо:

– Тебе, да и мне тоже, нужно держать ухо востро и быть поосторожнее с этим. Слышишь? – поосторожнее!


– Боже! Что ты здесь делаешь?

Своим криком Нерис могла бы поднять по тревоге роту солдат. Карлос же лишь приоткрыл глаза и осклабился:

– Что я здесь делаю? Живу, разве не так?

Она рассмеялась:

– Ха! Если ты здесь жрешь, срешь и спишь, это еще не значит, что ты здесь живешь!

Карлос хотел ответить ей в том же духе, но передумал. В общем-то, у Нерис были некоторые основания для недовольства.

– Послушай, Нерис, я знаю, что в последнее время тебе со мной было не очень-то весело…

– Нет, вы послушайте! Весело? Да за все эти десять лет я ни от кого не слышала более наглого вранья! Он говорит – весело!!! – В словах девушки было столько сарказма и желчи, что хватило бы на десяток разъяренных фурий.

– Но я старался наладить наши отношения.

Нерис уперлась кулаками в свои восхитительные бедра и все тем же саркастическим тоном произнесла:

– Да неужели? И что ты для этого сделал?

Карлос пожал плечами:

– Послушай, Нерис, ну прости меня. Я был просто дерьмом, но с сегодняшнего дня обещаю вести себя хорошо. Правда, Нерис. Я подумал, что было бы здорово устроить дома небольшой праздник. Приятный вечерок вдвоем, бутылка-другая вина… – Он взял девушку за подбородок и улыбнулся, глядя ей в глаза.

Устоять против такой его улыбки Нерис не могла. Она презрительно фыркнула, но что-то подсказывало Карлосу, что его победа уже не за горами.

– Очень хорошо! И чтобы устроить праздник, он выбрал вечер – тот единственный вечер за всю неделю, когда мне нужно уходить!

Он попытался сообразить, какой сегодня день недели, вспомнил, что вчера была среда, стало быть, сегодня четверг, а по четвергам Нерис занимается, как она это называет, гончарным искусством.

– О боже! Вечерний кружок. Прости, Нерис…

Но даже эта фраза вызвала у нее раздражение:

– Ну как ты мог забыть, Карл? Каждый четверг у меня кружок!

– Ну, забыл, забыл! А ты обязательно должна идти? Неужели ты хоть одну неделю не можешь обойтись без своей глины?

Он почти выиграл раунд. Нерис подобрела, гнев ее почти иссяк. Но любовь к гончарному искусству взяла верх.

– Я должна, – твердо сказала она.

Оставшись в одиночестве, Карлос достал из холодильника банку лагера, сел на диван и жадно выпил. Поговорить было не с кем, оставалось только думать. Он и думал – о своих бывших коллегах.

Сначала Тернер, потом Милли. Невероятно.

А как она умерла…

Он пытался убедить себя, что это простое совпадение. Все шестеро сдавали анализы после пожара, и все анализы были отрицательными – они сами это видели. Поэтому смерть Милли и Тернера не может иметь отношения к Протею. Или…

Он покопался в боковом кармане пиджака и вытащил оттуда потрепанную записную книжку. Не мешало убедиться, что Жан-Жак и Джастин живы и здоровы.

Через час от былого спокойствия Карлоса не осталось и следа. Более напуганного человека трудно было представить. Карлос остервенело ходил по комнате из угла в угол и напряженно думал. Нужно, черт возьми, что-то делать, куда-то бежать!..

Бежать? Но куда?

Мать еще жива, но с нею Карлос давно был не в ладах, за последние четыре года ни разу даже не позвонил ей, да и что толку бежать к матери? Если кому-то понадобится найти его, то первым делом искать будут там. В Ньюкасле он знал нескольких человек, кое-кто из них, возможно, не откажется приютить его на день-другой, да и то если не будет знать о ведущейся на него охоте. Впрочем, этот вариант тоже отпадает: Ньюкасл слишком близко, нужно убираться подальше. Карлос принялся перебирать в уме своих прежних подружек, но вскоре бросил это занятие, вспомнив, как легко и неожиданно исчезал из их жизней. Вряд ли они захотят впустить его туда снова.

И тут Карлоса поразила мысль, как мало у него друзей.

Фактически остался только один человек, к кому он мог теперь обратиться. Возможно, единственный, кто сумел бы объяснить толком, что все-таки происходит.


– Надеюсь, это вам поможет.

В таком состоянии Айзенменгер ее еще не видел. Белинда ерзала на стуле и крутила в руках папку, которую принесла с собой. Они сидели в больничной столовой, и Айзенменгер, без особого аппетита ковыряясь вилкой в тарелке, пытался понять, почему Елена так напряжена и не будет ли больше пользы, если он вгрызется в бумаги, а не в остывавшего цыпленка гриль. Белинда же не притронулась к еде вовсе. Скорее всего потому, что знала, чем это грозит, и испытывала изжогу при одном воспоминании о местной кухне. Елена, будучи осторожной во всем, и в том числе в еде, решила ограничиться бутылкой Минеральной воды.

– Ну что, посмотрим? – Айзенменгер решил перейти прямо к делу.

Он положил вилку, благо подвернулась возможность это сделать. Подобно всем больничным столовым, здешнее заведение было довольно мрачным на вид – они что, специально так строят? Время основного наплыва посетителей уже миновало, и кроме них в большом, слабо освещенном зале с ровными рядами столов с пластиковым верхом, вокруг которых стояли такие же пластиковые стулья, людей в помещении было немного. По залу то и дело пробегали санитары, за одним из столиков сидела компания молодых врачей, кое-где можно было заметить медицинских сестер, заскочивших выпить чашку кофе. Вот и все, что осталось от недавней толпы, и лишь неубранные столы говорили о том, что полчаса назад здесь было людно и шумно.

– Я сделала вот что. – Белинда посмотрела на Айзенменгера. – Я извлекла ДНК и РНК…

Зная, что Елена не поймет ни слова из ее рассказа, Айзенменгер вежливо прервал девушку:

– Елена не медик, так что не углубляйся в терминологию.

Сказав это, доктор перевел взгляд на Елену, и та ответила ему благодарным кивком.

– Я сделала вот что, – начала еще раз Белинда. – Я подготовила образцы тканей, чтобы извлечь из них генетический материал, то есть дезоксирибонуклеиновую кислоту, или попросту ДНК, и рибонуклеиновую кислоту – РНК. ДНК – это материя, из которой состоят гены. Так вот, проведя анализ ДНК, можно определить, имеются ли в генах какие-либо изменения. РНК служит посредником между генами и самой клеткой. Разобравшись с ее составом, можно определить, какие из генов задействованы. Рак образуется из-за структурных аномалий в генах либо из-за того, что те или иные гены отключаются или включаются тогда, когда этого быть не должно.

Елена кивнула, и это должно было означать, что пока ей все понятно. Глядя, с каким сосредоточенным видом она слушает Белинду, Айзенменгер подумал, что она действительно понимает суть разговора.

– Проблема РНК в том, что эти соединения очень хрупки и недолговечны. Поэтому, чтобы сохранить их для исследования, конструируются их копии, называемые сДНК. Это дает возможность анализировать РНК с помощью веществ, которые называются рестриктазами. Они разрезают сДНК в определенных местах, и, если структура претерпела изменения, точки разреза меняются. Поэтому получающиеся фрагменты отличаются размерами от обычных. Используя флюоресцентный маркер и пропуская эти фрагменты через специальную машину, можно увидеть, какие из них переменили положение, и таким образом определить, какие изменения произошли в самой структуре.

– Флюоресцентное сканирование? – переспросила Елена, и Айзенменгер рассмеялся своей самонадеянности. Оказывается, он недооценивал эту женщину. Взглянув на него, Елена не без удовольствия улыбнулась. Айзенменгер же, склонив голову, произнес:

– Прошу извинить, если я вел себя покровительственно. Я просто полагал…

– Все нормально. Я, в общем-то, не очень разбираюсь в медицинских вопросах, но я адвокат и большая часть моей работы состоит в том, чтобы понимать людей и их проблемы, так что поневоле приходится учиться всему. С год назад я вела дело, где в качестве доказательства использовались анализы ДНК. Я запомнила несколько терминов, но так и не разобралась в принципах…

Белинда и Айзенменгер переглянулись.

– Продолжай, – кивнул он.

– В итоге получается табулограмма, которая поначалу кажется непонятной. – Белинда извлекла из кармана халата свернутый лист бумаги и развернула его перед Еленой.

Это оказался график, на котором точками были обозначены верхние и нижние пики некой кривой, тянувшейся вдоль оси координат. Сама же ось была разбита на пронумерованные отрезки. Айзенменгер переставил свою тарелку на соседний столик, чтобы Белинда могла полностью развернуть бумагу. Елена вплотную придвинулась к столу и принялась с интересом разглядывать график.

– И? – прервал доктор затянувшуюся паузу.

Белинда открыла рот, словно собираясь начать обстоятельный рассказ, но потом пожала плечами и сказала просто:

– Какой-то хаос.

– То есть?

– Каждый из пораженных образцов, которые я исследовала, имеет по меньшей мере шестнадцать структурных аномалий. А некоторые и того больше.

– А сколько должно быть? Какой результат дает анализ ДНК в большинстве случаев рака? – спросила Елена.

– Всего несколько аномалий. Может, одну, ну в крайнем случае десять-двенадцать.

– Значит, это какой-то неизвестный науке особенно агрессивный рак? Вы это хотите сказать?

Белинда кивнула.

– Это не дает нам никакой новой информации, – заметила Елена.

– Нет, дает! – вдруг с жаром выпалила Белинда, и оба – Айзенменгер и Елена – уставились на нее.

– Большинство форм рака имеют собственные, характерные лишь для них аномалии, и здесь, несмотря на множество изменений, я нашла одну закономерность…

– В тех шестнадцати, о которых вы говорили?

Белинда снова кивнула. Сделав паузу, чтобы Айзенменгер и Елена могли собраться с мыслями, она продолжила:

– Анализ клонированных ДНК подтвердил выраженное постоянство подмножества во всех типах опухолей. Во многих оказалось гораздо больше, но эти шестнадцать присутствуют постоянно. Даже в опухолях, где в обычных случаях их быть не может.

– Хаос? Генный хаос? Вы это хотите сказать? – спросила Елена.

На этот раз ответ Белинды оказался не столь категоричным.

– И да и нет, – проговорила она не вполне уверенно. – Видите ли, рак представляет собой последовательное развитие генетических сдвигов, каждый из которых способствует развитию опухолевых клеток. Хотя одновременно с этим в генах происходят и другие изменения, которые не обязательно участвуют в канцерогенезисе. Их называют вторичными сдвигами. А здесь таких сдвигов неимоверное количество, и общая картина представляет собой хаос, но красной нитью во всех них и в каждом в отдельности проходят эти шестнадцать.

– Эти шестнадцать характерных изменений присутствуют в любых формах рака? – спросил Айзенменгер.

Девушка сокрушенно покачала головой:

– Я поспрашивала коллег, так, чтобы быть уверенной. Никто из тех, с кем я говорила, не мог назвать опухоль, в которой встречались бы все шестнадцать.

Все трое уткнулись в распечатку, и каждый думал о своем.

– Здесь можно увидеть еще кое-что, – произнесла Белинда. Она говорила неуверенно, почти извиняющимся тоном. Достав еще один лист бумаги, она развернула его на столе поверх первого. – Это, – сказала она, указывая на высокий пик в правой части графика.

– И что это? – поинтересовался Айзенменгер.

– Я не сразу поняла. Этого здесь быть просто не может, но это есть, во всех образцах.

Первой, как ни странно, сообразила Елена.

– Вы хотите сказать, что это заражение?

Белинда утвердительно кивнула:

– Это, конечно, наиболее вероятно. Я использовала ПЦР, полимерную цепную реакцию, полимеразу, чтобы произвести анализ сДНК. Получилось, что копия РНК подверглась тому же самому заражению.

Не нужно было иметь диплом врача, чтобы понять: сказанное сейчас Белиндой начисто перечеркивало все предыдущие версии. Это сознавали и Елена, и Айзенменгер. Поэтому он переспросил:

– Ты уверена? У тебя есть доказательства того, что это заражение? Ты можешь точно определить, что это?

– Этим я и занималась. Я попросила коллегу из отдела вирусологии помочь мне, в таких делах у меня совсем нет опыта…

– И?.. – Елена заметила нетерпение в глазах Айзенменгера. – Что это?

Белинда вывалила на стол еще груду бумаг. Графики на них были намного длиннее двух предыдущих. Четыре волнистые линии зеленого, красного, синего и черного цветов, казалось, растягивались на многие метры. Каждый их пик был обозначен буквами, которые повторялись бесконечно, казалось, без всякой закономерности.

– Все образцы выявили одну и ту же последовательность. Когда мы проверили полученные результаты по базе данных на сходство с известными генами, то получили необычный результат.

Айзенменгер смотрел на буквы, словно пытаясь сложить из них какое-нибудь слово.

– Что значит – необычный? – спросила Елена.

На лице Белинды появилось выражение крайней озадаченности.

– Оказалось, что все образцы содержат шестнадцать генов, перемежающихся цепями, в которых я долго пыталась разобраться. И еще, там не было интронов.

Здесь Елена окончательно потерялась:

– Что это значит?

Не отрывая глаз от графиков, Айзенменгер пояснил:

– Гены – штука сложная. Бог, или кто еще там, произвел их в виде сгустков, которые принято называть аксонами. Эксоны разделяются длинными отрезками ДНК, которые на первый взгляд кажутся бесполезными. По крайней мере, если говорить о строительных генах, интронах. Когда ген выражен и переведен в РНК, используются только эксоны, интроны удаляются и отбрасываются. Некоторые специалисты считают их бесполезными, но мы просто не знаем пока, какую функцию они выполняют.

– Тогда почему это так важно?

– Потому что трудно понять, из-за чего все шестнадцать генов могут оказаться связанными в одну нить и не иметь при себе интронов. – Доктор вдруг улыбнулся, но не потому, что сказал что-то веселое. – По меньшей мере, все это выглядит странно.


Айзенменгер высадил Елену у дверей ее дома. Было время, когда он мог позволить себе подняться вместе с ней выпить чашечку кофе и поболтать, но теперь об этом лучше было не вспоминать. Затормозив у подъезда, он вдруг подумал, что остановил машину почти на том самом месте, что и в тот вечер, когда Мари, движимая ревностью, неожиданно выскочила из-за угла и едва не сбила Елену с ног. Да и время суток было то же – уже начало смеркаться. Когда Айзенменгер напомнил Елене о том происшествии, она пропустила его слова мимо ушей. Или сделала вид, что пропустила.

– Послушай, Елена, в чем дело? – внезапно разозлившись, проговорил он, отбросив свойственную ему деликатность. – Ты выглядишь так, словно весь вечер пребываешь в каком-то параллельном мире.

Елена уже выходила из машины, всем своим видом показывая, что ей хочется как можно быстрее избавиться от его присутствия. Вопрос доктора, казалось, лишь усилил это желание, но в тот момент, когда Елена уже одной ногой стояла на тротуаре, она вдруг неожиданно повернулась к своему спутнику. На лице ее в этот миг был написан ужас; оно напоминало посмертную маску.

– Зайди-ка ко мне, Джон. Думаю, произошло нечто ужасное, – произнесла она.


Беверли вернулась за свой рабочий стол. Больше она такому бабуину, как Лайм, не доверит никакой работы. Дело, похоже, становилось все более интересным, хотя куда оно могло привести, Уортон пока не понимала. Однако еще несколько часов работы – и все прояснится.

Беверли начала с проверки Миллисент Суит и Робина Тернера, которая, в общем-то, ничего ей не дала. Она узнала, что Тернер недавно женился, и на всякий случай записала его адрес. Потом, заметив, что день подходит к концу, отыскала в справочнике телефонный номер Лейшмановского центра в Ньюкасле, позвонила туда и попросила соединить ее с отделом кадров. И вот тут начались проблемы. Беверли ответил молодой женский голос; судя по тому, что у обладательницы этого голоса в голове вместо мозгов плавало непонятно что, это была секретарша.

– Я не могу предоставить вам информацию.

В сущности, секретарша была права, и Беверли знала это, но для нее это не имело значения. Ей во что бы то ни стало требовалось узнать, кто такой Карлос и где его искать, а на официальный запрос у нее не было времени, да и впутывать в свое неофициальное расследование тамошнюю полицию ей тоже не очень хотелось.

– Послушайте, девушка. Я инспектор Уортон. Инспектор полиции, и вы обязаны отвечать на мои вопросы.

– А откуда мне знать, что вы действительно из полиции? «О боже!»

Она терпеть не могла джорди, этого нортумберлендского произношения, находя его искусственным.

– Дорогая, я же не спрашиваю у вас шифры замков на сейфах компании. И меня не интересует, носит ли ваш управляющий под пиджаком женское белье и не вставляет ли себе в зад рыбий хвост, развлекая таким образом гостей на вечеринках. Мне лишь нужно знать, работал ли у вас в какой-либо должности человек по имени Карлос, и если да, то как его полное имя и где он проживает.

– Хамить для этого вовсе не обязательно, – вполне резонно заметил голос на том конце провода.

– Мне срочно требуется эта информация.

– Мне-то какое дело?

«О небо! Дай мне силы справиться с этим».

– Как вас зовут, дорогая? Я хотела бы знать, кому предъявлять обвинение в противодействии сотруднику полиции, находящемуся при исполнении служебных обязанностей. Я расследую убийства, и у меня нет времени на болтовню с непонятно кем.

Сентенция Беверли возымела действие. На другом конце провода несколько секунд молчали, потом секретарша недоверчиво переспросила:

– Убийства?..

– Именно. Убийства. Так что будьте паинькой и отвечайте на мои вопросы.

Прошло еще минут десять, прежде чем секретарша, предварительно связавшись с управляющим, соблаговолила-таки ответить. За все время существования Лейшмановского центра неврологических заболеваний в нем работал единственный служащий по имени Карлос – Карлос Ариас-Стелла. К радости Беверли, он числился там до сих пор, однако именно в этот день на работу не вышел. Безо всякого предупреждения.

– У вас должен быть его домашний адрес.

Получить адрес и даже номер телефона Карлоса оказалось делом несложным, но, когда Беверли, набрав его, дождалась ответа, ее постигла неудача. Карлос Ариас-Стелла внезапно уехал. Женщина, поднявшая трубку, не имела ни малейшего представления о том, где он может быть, и, судя по ее тону, вряд ли отнеслась бы с энтузиазмом к идее пуститься на его поиски.

В сердцах брякнув трубкой, Беверли переключила свои усилия на вдову Робина Тернера.


Розенталь появился в этом безликом, как и все жилые кварталы всех городов мира, районе в тот момент, когда уличная суета уже пошла на убыль и сгущавшиеся сумерки, подсвеченные неоном, начали колоть глаза. Сейчас его не видел никто, и поэтому он мог позволить себе сбросить с лица свою привычную маску благодушия. Теперь его лицо, утратив человеческие черты, приобрело своеобразную красоту: в глазах, смотревших вперед прямо и жестко, застыл стальной блеск, губы сжались в тонкую линию, которая подчеркивала слегка выдававшийся вперед волевой подбородок и выпиравшие скулы. Розенталь никогда не был более красив, чем когда шел на убийство.

Ему пришлось совершить длинное и несколько сумбурное путешествие, но он сам вызвался на это дело, в то время как остальных его коллег, разбросанных по всему миру, к этой операции было решено не привлекать. Для Розенталя являлось делом чести и профессиональной гордости выполнить это самому; это – и еще одно, которое должно было поставить точку в деле Протея. Кроме того, он всегда любил Ньюкасл. Кое-кто из лучших людей, которых он знал, вышел из этого города и его окрестностей; это были лучшие люди, ставшие теперь частью прошлого. Прошлого, которое не желало его отпускать.

Он втянул носом воздух и почувствовал густой сладковатый аромат солода – наверное, где-то поблизости находилась пивоварня. Розенталь не любил пива и не переносил людей, его пьющих. Интересно, пьет ли Ариас-Стелла пиво? Скорее всего, пьет, если судить по его имени.

В парадной пахло мочой, но дверь оказалась прочной, добротной, недавно покрашенной – судя по всему, раз в двадцатый. В деревянной двери – матовое стеклянное окошко; рядом – покрытая грязной паутиной панель с шестью кнопками и шестью маленькими зарешеченными лампочками. Все кнопки, кроме четвертой, были снабжены картонными табличками с фамилиями хозяев квартир, криво выведенными на них разноцветными чернилами. Предварительно убедившись, что вокруг никого нет, Розенталь надавил на кнопку под номером четыре – единственную безымянную кнопку в этом подъезде.

Раздался непонятный треск, а вслед за ним столь же непонятный шум, который с равным успехом можно было счесть и человеческим голосом, и звуком, донесшимся из глубин далекого космоса.

– Мне нужно увидеться с Карлосом Ариасом-Стеллой.

Снова треск, и снова шум, на этот раз продлившийся несколько дольше. Впрочем, продолжительность ответной речи не сделала ее более внятной. Розенталь повторил свои слова и в ответ опять был вознагражден треском и невразумительным набором звуков.

– Извините, ничего не могу разобрать.

Ответ не заставил себя ждать, правда, кто говорил и что именно, понять было невозможно. Но Розенталь все же уловил, что в голосе прибавилось злости.

– Карлос здесь? – почти прокричал Розенталь, когда шум, походивший более на автоматную очередь, чем на человеческий голос, наконец стих.

Спустя секунду из-за двери раздалось негромкое жужжание, потом послышался слабый щелчок. Розенталь толкнул Дверь и быстро скользнул внутрь – мимо двух велосипедов и кипы писем и газет, сваленных на маленьком столике. Он Догадался, и совершенно правильно, что квартира номер четыре находится на среднем из трех этажей. Перепрыгивая через ступени крутой лестницы, он никого не заметил.

Дверь нужной ему квартиры оказалась открытой. На пороге стояла невысокого роста женщина. Хозяйка квартиры явно была в бешенстве, чем немало позабавила Розенталя – домохозяйки почему-то никогда не сомневаются в том, что являют собой непреодолимую преграду.

– Этот идиотский домофон! Никогда толком не работает. Не могут сделать как следует! И никому нет дела, одна я пишу жалобы…

Пока женщина изливала желчь, Розенталь просчитывал варианты. Присутствие разъяренной фурии осложняло дело, но не превращало его в невозможное. Вопрос в том, понадобится ли применять кардинальные меры и к ней. Если удастся вытащить Карлоса на улицу и остаться с ним наедине, тогда не возникнет необходимость убирать и ее. Если же нет…

– Мне нужен Карлос.

Домохозяйка скривила лицо:

– Ну вот, опять! Нет его, он исчез. Я пришла вечером, а этот говнюк собрал свои манатки и смылся.

Оттолкнув ее, Розенталь шагнул в квартиру, хотя интуитивно чувствовал, что женщина говорит правду. Но сейчас это не имело значения – он должен был убедиться сам.

– Ах ты засранец, мать твою! – закричала хозяйка и устремилась вглубь квартиры вслед за Розенталем. – Слушай, ты, ублюдок, вали отсюда подобру-поздорову. Даю тебе десять секунд….

Засранец и ублюдок уже остановился и осматривал квартиру, и через какое-то время он повернул к хозяйке каменное лицо. Левой рукой, обтянутой бледно-желтой резиновой перчаткой, он ухватил женщину за подбородок, да так, что у нее оттянулась нижняя губа.

– Заткнись, сука! – тихо приказал он.

Он не ослаблял хватки, и глаза у женщины начали медленно, но верно вылезать из орбит. Внезапно Розенталь изо всех сил сдавил ее подбородок, резко толкнул хозяйку в комнату и шагнул следом. Тихо притворив за собой дверь и продолжая смотреть в насмерть перепуганные глаза, он указал на большое кожаное кресло перед телевизором. Боясь отвести взгляд от незваного гостя, только что разъяренная, а теперь тихая как мышь женщина покорно плюхнулась в кресло. Розенталю хватило двух минут, чтобы обшарить квартиру; еще четыре минуты ушли на то, чтобы просмотреть почту на кухонном столе и в корзине для бумаг. По-видимому, хозяйка не солгала: в квартире не было ни самого Карлоса, ни каких-либо следов его пребывания.

Покончив с этим, Розенталь подошел к ней и встал, загородив собой телевизор. Женщина взирала на него, как молящийся папуас на тотемный столб.

– Говори, где он!

Женщина испуганно затрясла головой, будучи не в состоянии вымолвить ни слова. Проверить, действительно ли она не знает, где искать этого кретина Карлоса, и не наделать при этом шума у Розенталя не было возможности, поэтому ему не оставалось ничего другого, как сменить гнев на милость.

– Вы уверены, что не знаете, где его искать? – произнес он медовым голосом, который при иных обстоятельствах можно было бы принять за дружеский или даже интимный, но сейчас этот голос заключал в себе скрытую угрозу.

Женщина все поняла и залепетала:

– Да! О боже мой, да, да!..

Скорее всего, она говорит правду, решил Розенталь.

Он уже развернулся, чтобы уйти, как внезапно вспомнил слова, которыми был встречен.

– Что вы имели в виду, когда сказали «Ну вот, опять»?

Теперь от ее воинственности не осталось и следа.

– Звонили из полиции. Они тоже искали его.

– Когда?

– Сегодня вечером.

– Вы уверены, что звонили из полиции?

– Ну да. Уортон, так она назвалась. Инспектор Уортон.

Розенталь задумался. Кто бы это мог быть на самом деле? Скорее всего, звонила Флеминг, назвавшаяся офицером полиции. Хотя… Нельзя сбрасывать со счетов и такой вариант. Тогда это уже не просто совпадение.

Жизнь научила Розенталя не быть оптимистом. По собственному опыту он знал, что беспочвенный оптимизм неизбежно оборачивается фатальной ошибкой. Он склонился над женщиной и, приблизившись к самому ее лицу, прошипел:

– Если ты кому-нибудь еще расскажешь об этом, я вернусь. Поняла?

Насмерть перепуганная хозяйка кивнула. Больше не глядя на нее, Розенталь стремительным шагом вышел из квартиры.


Елена надеялась, что признание поможет ей восстановить духовное и физическое равновесие. С момента, как она поняла, что Аласдера не существует, а «Кронкхайт-Кэнэд» связан с «Пел-Эбштейн», она пребывала на грани истерики – любая мелочь вызывала раздражение, да и физически она чувствовала себя отвратительно.

Отчасти это объяснялось стыдом: Елена злилась на себя, пытаясь понять, как случилось, что ее удалось провести, и притом самым примитивным способом. За каких-то несколько дней этот человек сделал с ней то, что никому до него не удавалось и за гораздо более долгий срок. Как это могло произойти? Какими приемами владел этот человек, и не просто владел, а владел в совершенстве?

Весь день эти вопросы не давали ей покоя, но ответов на них Елена не находила.

Другая и не менее важная причина ее состояния заключалась в том – и Елена была вынуждена себе в этом признаться, – что она готовилась обо всем рассказать Айзенменгеру. Ну, почти обо всем. Перспектива была не из приятных, но, по крайней мере, Елена, примирясь наконец с неизбежным и пригласив доктора в квартиру, надеялась, что признание принесет ей хоть какое-то облегчение. Но надежды ее, похоже, не оправдались.

Айзенменгер выслушал Елену не перебивая, не обращая внимания на сумбурность ее речи, мимику и жестикуляцию, которыми она непроизвольно сопровождала свой рассказ. Закончив исповедь, Елена посмотрела на доктора. Айзенменгер все так же сидел молча, погруженный в свои мысли, и в этот момент она почувствовала себя стриптизершей, вышедшей на сцену за минуту до начала трансляции футбольного матча.

Какое-то время Айзенменгер продолжал безмолвствовать, и Елена, боясь потревожить его мысли, тоже вынуждена была хранить молчание. Наконец он поднял на нее глаза, и Елена не разглядела в них и тени сочувствия.

– Ты понимаешь, что все это значит?

Для нее и то, что с ней произошло, и необходимость рассказывать об этом Айзенменгеру значили очень многое, но, услышав слова доктора, Елена вдруг подумала, что ему ее переживания безразличны.

– Что? – устало спросила она.

– Между Аласдером, будем называть его так, и «Пел-Эбштейн» существует очевидная связь. То, что случилось с тобой, еще раз доказывает: игра, в которую мы вступили, оказалась намного серьезнее и опаснее, чем мы думали. Сперва жучок, теперь это.

Серьезная игра.

События сегодняшнего дня настолько подкосили силы Елены, что она буквально валилась с ног. Она спросила:

– Ты все время говоришь, что это серьезная игра, но ты можешь хотя бы в общих чертах объяснить, что происходит?

Доктор поднял брови и, посмотрев на Елену с улыбкой, которую можно было понять как извиняющуюся, ответил:

– Думаю, я знаю, что убило Милли Суит. А вот чего я пока не знаю, так это почему смерть настигла ее только сейчас. Ну и опять же, при каких обстоятельствах она получила свою смертельную инъекцию. – Доктор перевел дыхание и продолжил: – Хотя у меня есть кое-какие мысли на этот счет.

Джон Айзенменгер – наивная душа! – оказался совершенно ошеломлен реакцией, которую вызвали его слова у Елены.

– Ради всего святого! – не проговорила, а скорее прокричала она. – Когда ты, черт возьми, станешь говорить нормально, а не своими гребаными намеками? Что с тобой? Тебе что, доставляет удовольствие доводить людей до трясучки своими великими познаниями?

Погруженный до сего момента в высокие материи и размышления о возможных вариантах развития событий, Айзенменгер вынужден был теперь спуститься на землю. Для него это путешествие заняло некоторое время, как не в один миг произошла перемена среды обитания у первобытных морских существ.

Однако внезапный взрыв ярости отобрал много сил и у Елены. Она закрыла глаза, чтобы спрятаться от совершенно потерянного взгляда Айзенменгера.

В конце концов она услышала, как он, словно маленький мальчик, обращающийся к старшей сестре, произнес:

– Елена?..

Она открыла глаза и увидела, что он, наклонившись и протягивая вперед руки, испуганно смотрит на нее.

– Прости, Елена. Я… Я не понял…

Она только фыркнула.

Айзенменгер нерешительно поднялся с кресла и пересел на диван, оставив между ней и собой небольшое пространство.

– Я понимал, как тяжело тебе рассказывать все это, и подумал, что будет лучше, если я не стану сейчас выражать свои чувства.

– Когда же ты научишься, Джон?

– Научусь чему?

– Тому, что чувства – такое же средство коммуникации, как и слова. Если ты не замечаешь их, ты просто слепец. Эмоции – не просто передача информации, они движутся, меняют форму, сотрясают почву под ногами и у нас самих, и у тех, кто нам дорог. Поэтому, если ты не научишься считаться с чужими чувствами, ты будешь падать все глубже и глубже.

Он задумался над словами Елены.

– Патологоанатомам приходится делать страшные вещи, вещи, которые большинство людей посчитали бы для себя невозможными. Но мы успокаиваемся мыслью, что делаем это из лучших побуждений. Однако я не уверен, что этих самооправданий достаточно. Необходимо также отбросить эмоции. Как принято у нас говорить, нужно стать клиницистом, и тогда аутопсия сделается всего лишь еще одним интеллектуальным упражнением, а тело под скальпелем перестанет быть человеческим – оно превратится в очередную задачку по анатомии.

– Значит, всем патологоанатомам свойственна атрофия чувств?

– Ну, это слишком сильное определение. Думаю, что большинство из нас просто научились включать и выключать эмоции в зависимости от обстоятельств.

– А ты? – спросила она, заглянув Айзенменгеру в глаза.

– Я нахожусь в положении «выкл». Сперва Тамсин, потом Мари. Так мир кажется более спокойным местом.

Она протянула руку и коснулась его ладони:

– Я знаю, что ты чувствуешь.

Они неуверенно улыбнулись друг другу. Напряженность, существовавшая между ними, начала ослабевать.

– Что теперь? – спросила Елена.

– Завтра я захвачу графики, которые сделала Белинда, и покажу их кому-нибудь в медицинской школе, кто сможет в них разобраться. Если мне это удастся, мы значительно приблизимся к ответу на многие вопросы.

Елена кивнула:

– Сообщи мне о результатах.

Она замолчала, и Айзенменгер вдруг заметил, что Елена пребывает в нерешительности. Он подумал, что ему пора уходить, и начал подниматься с дивана, но она быстро вытянула вперед руку и схватила его за запястье. Его пальцы побежали вверх по ее руке к плечу, потом коснулись лица, и затем Айзенменгер утонул в ее огромных, как небо, глазах.


Инстинкт подсказывал ему, что нужно ехать как можно быстрее, и в то же время он отлично понимал, что, останови его полиция и составь протокол, это стало бы катастрофой. Сама его жизнь зависела теперь от того, насколько незаметным он сумеет стать.

Он был зол. Попытка устранения Ариаса-Стеллы провалилась. За всеми, кто так или иначе был связан с Протеем, велась слежка, и за исчезновение Карлоса кое-кому придется ответить. Но в конечном счете вина за то, что Карлосу удалось ускользнуть, ложилась на Розенталя, и наказание других виновных в этом не меняло сути дела.

И все же главным сейчас было не установление виновных. Прежде всего следовало выяснить, куда подевался Ариас-Стелла. Кроме того, существует ли в природе инспектор Уортон, и если да, почему полиция заинтересовалась Карлосом?

Все это не внушало оптимизма. Не исключено, что в полицию обратился Хартман, но это могла сделать и адвокат Флеминг, которой, возможно, удалось собрать для этого достаточное количество доказательств.

Обе версии не давали ответа на главный вопрос: где искать Карлоса? Если кто-то знал, где он прячется, то этот кто-то знал все или почти все о Протее и, соответственно, о проводившихся год назад экспериментах. А если это так, то очень скоро на «ПЭФ» должно было обрушиться само небо. На «ПЭФ» и лично на него, Розенталя.

Однако во всем этом существовала одна странность: телефонный звонок. Вряд ли полиция станет предупреждать подобным образом о своем визите.

Несмотря на необходимость как можно скорее вернуться в Лондон, Розенталь остановился на ближайшей автозаправке и сделал несколько звонков. Воспользоваться мобильным телефоном он не решился. Первым делом он навел кое-какие справки об инспекторе Уортон, после чего отдал распоряжение начать круглосуточное наблюдение за Еленой Флеминг и Джоном Айзенменгером. Но главные силы Розенталь направил на розыск Карлоса Ариаса-Стеллы.


Сиобхан Тернер пребывала в неподдельном горе, кое-как спрятав его под маской стоицизма и решительности. Увы, это была лишь видимость. Когда Беверли Уортон посетила вдову, глазам инспектора открылась печальная картина.

– Я не успела даже как следует узнать его, – сказала Сиобхан, едва они с Беверли расположились в просторной оранжерее позади дома. Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, как подкосила эту женщину смерть мужа.

– Как долго вы были женаты?

– Только год.

У Беверли возникло опасение, что выяснить правду об отношениях Робина Тернера и Миллисент Суит будет непростым делом.

– Значит, недолго.

Сиобхан рассмеялась. Она курила уже вторую сигарету и то и дело прикладывалась к стакану джина с тоником. Она даже настояла, чтобы Уортон составила ей компанию. В ее голосе, поведении, даже в нарочито показном гостеприимстве чувствовалось отчаяние. У Беверли не хватило духу отказать ей.

– Вы привлекательная женщина, инспектор. – Справедливости ради следовало признать, что и Сиобхан была весьма недурна собой. Несмотря на свой возраст, она не утратила былой красоты. – Вы замужем? – Когда Беверли покачала головой, вдова профессора заметила: – Это из-за того, что, работая в полиции, решили, что все мужики сволочи?

– И поэтому тоже. Я жду того единственного, который не будет сволочью и при этом еще не окажется отловлен.

Миссис Тернер снова рассмеялась:

– Мне повезло больше. О да, в первый раз в мои сети попался один из ваших клиентов. Он оказался не только бабником, но и жуликом. Его прихватила таможня и налоговая, а он взял да и повесился перед судом. Вторая попытка оказалась более удачной.

Беверли проработала в полиции довольно долго и знала, что поджидать удобного момента, когда можно будет сунуть руку в мешок с неудобными вопросами, – дело безнадежное. Поэтому она решила перейти к делу.

– Говорит ли вам что-нибудь имя Миллисент Суит?

Затянувшись сигаретой, Сиобхан сдвинула брови:

– Она работала с Робином, так ведь? – После чего последовала пауза, и морщинки на лбу Сиобхан стали значительно заметнее. – Если я не ошибаюсь, она умерла? Незадолго до Робина.

– Да, именно так. Он когда-нибудь говорил о ней?

Впервые за все время разговора Беверли заметила, что Сиобхан не так проста, как это казалось на первый взгляд.

– О чем?

Беверли предполагала такое развитие событий и не надеялась на откровенный ответ.

– Я просто хочу убедиться, что между смертью мисс Суит и гибелью вашего мужа нет ничего общего, – пояснила она.

– А что может быть между ними общего? – насторожилась Сиобхан.

– Вот это мы и должны проверить, миссис Тернер, – ответила Уортон, но ей не удалось разрядить обстановку.

– Я не понимаю, с чего бы полиции интересоваться смертью Робина? Это ведь был просто несчастный случай, не так ли?

– Разумеется, – поспешила уверить собеседницу Беверли. – Конечно, это был несчастный случай, а Миллисент Суит умерла естественной смертью. Говоря о возможном совпадении, я просто должна удостовериться, что мы ничего не упустили. Коронер считает, что это был несчастный случай, и мне нужно документально подтвердить, что это действительно так.

Ложь Уортон выглядела весьма убедительно. Впрочем, кое-что в словах Беверли являлось правдой, и Фрэнк Каупер согласился поддержать инспектора в случае, если миссис Тернер что-либо заподозрит. Поддержать-то он ее поддержит, вот только чем потом придется платить за эту поддержку…

– Мне сказали, что он был пьян. Это совсем не похоже на него. И что он мог делать среди ночи на автостоянке? – Сиобхан докурила сигарету, затянувшись напоследок так, будто эта затяжка была последней в ее жизни.

Беверли этот вопрос тоже не давал покоя, но она пришла сюда не отвечать на вопросы, а задавать их. Вопросов было предостаточно, куда сложнее обстояло дело с ответами. Чтобы разрядить обстановку, Беверли решила временно сменить тему.

– Вы не знаете, у вашего мужа были враги?

Вдова профессора вдруг как-то обмякла и упавшим голосом произнесла:

– Робина любили все. – Она отхлебнула из стакана. Этого, конечно, быть не могло, но Беверли приняла утверждение Сиобхан как должное.

– Где он познакомился с Миллисент Суит?

– Это было еще до нашей встречи. Они работали в одной лаборатории в «Пел-Эбштейн».

Опять «Пел-Эбштейн».

– Так, стало быть, ваш муж был там во время происшествия? Во время пожара.

Сиобхан кивнула.

– Он не рассказывал об этом?

Закуривая новую сигарету, вдова напрягла память. Беверли украдкой бросила взгляд на часы и увидела, что времени у нее почти не осталось.

– Да, он говорил про пожар. Я не знаю, отчего там загорелось. Мне кажется, и он этого не знал. Во всяком случае, когда пожар начался, погасить его уже не удалось. И неудивительно, если судить по рассказам Робина.

– А что он рассказывал? Что конкретно?

– Лаборатория была старая, почти развалина. Нормальной противопожарной системы там не было, а сама лаборатория находилась на каком-то острове, так что, когда вспыхнул огонь, тушить оказалось некому.

– На острове?

– Ну да. Если не ошибаюсь, где-то у берегов Шотландии. Робин шутил, что там можно было только гоняться за овцами.

Или друг за другом.

Сиобхан Тернер продолжила:

– Знаете, мне всегда это казалось странным. Такая большая компания – и такая лаборатория.

Понимая, что миссис Тернер может в любой момент сообразить, что это не имеет отношения к гибели ее мужа, Беверли все равно была вынуждена гнуть свою линию, надеясь, что все обойдется:

– И чем он там занимался?

Она покачала головой:

– Об этом он не рассказывал. – Сиобхан улыбнулась своим воспоминаниям. – Сказал лишь как-то, что это нечто связанное с обороной… Я вас умоляю! Он был всего-навсего вирусологом!

«Всего-навсего?» Как будто вирусолог, профессор медицины – это какой-то подметальщик-неудачник.

Но произнесла это Сиобхан с теплым чувством.

– Тогда почему он не мог рассказать о «Пел-Эбштейн»?

– Сама не знаю! Обычно он любил поговорить о своей работе, хлебом не корми. Иногда по ночам заговаривал меня до полусмерти, хотя я не понимала и половины того, что он рассказывал.

Сиобхан отхлебнула из стакана, и на ее глазах выступили слезы. Закурив очередную сигарету, она глубоко затянулась.

– Он не рассказывал, кто еще работал в той лаборатории?

Только теперь миссис Тернер заметила, что вопросы инспектора выглядят, мягко говоря, несколько странно. Однако она постаралась ничем этого не показывать и лишь слегка сдвинула брови:

– Что-то говорил.

– У него сохранились какие-нибудь заметки того времени? Научные записки или еще какие-то бумаги?

Этот вопрос Уортон заставил Сиобхан насторожиться:

– Но какое это отношение имеет к его смерти?

Беверли сочла разумным уклониться от прямого ответа.

– Вы сказали, что он занимался какими-то работами, которые могли быть секретными. Думаю, стоило бы это проверить.

– Зачем? Что вы хотите этим сказать?

Чувствуя, что подозрения Сиобхан начинают воздвигать между ними стену недоверия, Беверли позволила себе слегка приоткрыть перед миссис Тернер завесу тайны:

– Миллисент умерла от рака. После гибели вашего мужа у него также обнаружили рак на ранней стадии. Я хочу убедиться, что пожар в лаборатории не стал причиной рака мисс Суит и мистера Тернера.

Вдова профессора некоторое время широко раскрытыми глазами смотрела на Беверли, потом резко передернула плечами.

– Его бумаги находятся в кабинете. Я к ним не притрагивалась.

– Могу я посмотреть?

– Почему нет?

Кабинет профессора Тернера находился на первом этаже и представлял собой небольших размеров аккуратную комнату.

– Старые бумаги он хранил вон в тех папках. – Сиобхан указала на полку над письменным столом.

Папок оказалось шесть, все они были старыми, запылившимися, пожелтевшими и местами порванными.

Уже в прихожей Беверли обернулась и коротко произнесла:

– Спасибо.

И тут впервые за все время их разговора это слово, представлявшее собой лишь дань вежливости, пробило броню, которой после смерти мужа окружила себя Сиобхан. Миссис Тернер сникла и, в один миг забыв о роли радушной хозяйки, стала тем, кем была на самом деле, – одинокой, всеми покинутой несчастной женщиной.

– О боже, – прошептала она. Сигарета, которую она, казалось, никогда не выпускала из рук, упала на пол. Провожая Беверли, Сиобхан смогла вымолвить только: – Прошу вас, я очень устала…

Из дверного проема на Беверли смотрела стареющая одинокая женщина, в глазах которой застыли слезы. Отвернувшись, Беверли зашагала прочь от дома, прижимая к груди шесть тяжелых картонных папок. Впереди ее ждала бессонная ночь. Вот только приблизит ли ее эта ночь к разгадке?


Вот уже несколько дней Хартман безуспешно пытался разобраться в собственных чувствах. Напрасно он уговаривал себя, что самое страшное позади, что наконец-то перед ним – впервые со дня появления в его жизни Розенталя – забрезжила пусть слабая, но все же надежда. Надежда, что все как-нибудь устроится и образуется. Приняв совет Айзенменгера как руководство к действию, он привел образцы тканей Миллисент Суит в надлежащий порядок, написал коронеру письмо с кучей извинений за «случайную ошибку», и теперь ему казалось, что у него есть все основания для оптимизма. Правда, Патриция Боумен, узнав о случившемся, провела с Хартманом долгую и весьма неприятную для него беседу, а после телефонного разговора с коронером у него защемило анальный сфинктер, но теперь, думал он, худшее позади. Главное, что коронер принял решение не проводить слушания по делу о смерти Миллисент Суит и, стало быть, имя Хартмана не станут трепать публично. К счастью, ему удалось убедить Каупера, что смерть девушки в любом случае была вызвана естественными причинами, а что до его ошибки в диагнозе, то от этого не застрахован ни один врач.

Однако одного самоубеждения Хартману было мало.

Что если узнает Розенталь?

В глубине души Хартмана прочно засел страх перед этим человеком, который, как ему казалось, был способен на все. А что если он и вправду все узнает? Достаточно будет одной неосторожной фразы или, возможно, еще одной взятки, еще одного шантажа. Хартман ни минуты не сомневался, что, стоит Розенталю получить о нем полную информацию, и он исполнит свою угрозу.

И если даже Розенталь не узнает о его действиях сам, все равно остается Айзенменгер. Этот человек как будто заранее знал, что смерть Миллисент носит чрезвычайно странный характер, и, судя по всему, он ни перед чем не остановится, чтобы докопаться до правды. Если он выяснит, что смерть эта не только странная, но и неестественная, ничто не помешает правде всплыть на поверхность. Этого Хартман боялся больше всего.

Сейчас он походил на паука, который сломя голову убегает от ребенка, вознамерившегося посмотреть, что будет, если по очереди отрывать у несчастного все лапки.

– Привет, Марк.

Хартман был настолько поглощен собственными мыслями и страхами, что, услышав приветливый, почти дружеский голос – голос, который он так хорошо знал и которого так боялся, – буквально подскочил на месте.

– Что с вами, друг мой? – В голосе прозвучала искренняя забота, будто Розенталя и в самом деле беспокоило душевное состояние профессора Хартмана. – Что-нибудь стряслось?

Хартман принялся разубеждать его.

Они стояли у ворот медицинской школы, и в обе стороны от них уходила высокая глухая стена из красного кирпича. Вечерний воздух постепенно наполнялся сыростью, холодало.

– Я подумал, почему не проведать старого друга, – как ни в чем не бывало продолжил Розенталь, – и убедиться, что он по-прежнему жив и здоров.

Розенталь был одет в черное шерстяное пальто, которое придавало ему несколько зловещий вид. В свете фонарей клубился выдыхаемый им пар, и Хартман не заметил холодного блеска в его глазах.

– Так вы утверждаете, что в нашем деле проблем нет?

Хартман затравленно посмотрел на Розенталя, стараясь понять, вызван его вопрос лишь подозрениями или же его собеседник что-то знает. Однако лицо Розенталя не выражало ровным счетом ничего.

– Никаких, совершенно никаких, – промямлил Хартман. Ему показалось, что его слова прозвучали довольно убедительно.

Розенталь моментально расплылся в улыбке и выпрямился, отчего ужас, сковавший Хартмана, начал понемногу отступать.

– Хорошо, просто замечательно! – произнес Розенталь, после чего добавил уже менее дружелюбным тоном: – Но вы все-таки заставили меня поволноваться.

Наступила очередь улыбнуться Хартману. К улыбке он присовокупил:

– Все идет прекрасно. Никаких поводов для беспокойства.

– Великолепно!

Вдруг дружеская улыбка резко сползла с губ Розенталя. Две – всего лишь две – секунды, превратившиеся для Хартмана в вечность, он пристально смотрел на патологоанатома матово-голубыми, с затаившейся в их глубине смертью глазами, и тому показалось, что Розенталь знает все. Этот немигающий взгляд гипнотизировал Хартмана, словно вырывая его из окружающего мира, и профессор не понял, а скорее почувствовал всем своим существом, что он обречен.

Улыбка вернулась на лицо Розенталя так же внезапно, как и исчезла. Оба – и Хартман, и его незваный гость – облегченно вздохнули.

– Полагаю, все кончилось, – произнес Розенталь. – Теперь, думаю, все.

Не веря собственным ушам и все еще находясь во власти страха, Хартман послушно, словно китайский болванчик, закивал:

– Да, да.

– В таком случае у меня есть для вас кое-что. – Розенталь извлек из левого внутреннего кармана пальто нечто, обернутое в коричневую бумагу и перехваченное бечевкой, и протянул Хартману.

Приняв подарок, профессор уставился на него с тем же изумлением, с каким, вероятно, две тысячи лет назад люди внимали Нагорной проповеди.

– Что это? – спросил он и, опасаясь, не шутка ли это, добавил: – Видеокассета?

Продолжая улыбаться и смотреть на него ледяными глазами, Розенталь кивнул.

– Но… но почему? – Хартман крепко сжал в руке подарок. Освободиться от настороженности ему мешало недоверие, рождавшее в нем новые подозрения.

– Скажем так: она мне больше не нужна.

Хартман едва не расплакался. Он прижал пакет к груди, потом, словно о чем-то вспомнив, произнес:

– Но вы говорили, что у вас остались копии. Что с ними?

Розенталь покачал головой и, взяв в свою руку ладонь Хартмана, сказал:

– Они уничтожены. Я подумал, что в качестве подарка достаточно будет и одной кассеты. Своеобразный дружеский жест, если угодно.

Розенталь выпустил руку Хартмана и уже повернулся, чтобы уйти, когда его остановил вопрос патологоанатома:

– И вам больше ничего от меня не нужно?

Не оборачиваясь, Розенталь произнес:

– Все, что нужно, сделано. Все.


Они легли в постель, стараясь не касаться друг друга, – как будто молча приняли такое странное решение. В ту ночь они вообще не занимались любовью, Айзенменгеру было достаточно просто лежать рядом с Еленой, чувствовать ее дыхание, ощущать ее тепло.

Выключив бра над кроватью, Елена сказала:

– Мне всегда казалось, что уж я-то умею держать себя в руках. Как я ошибалась! Всего за два дня Аласдер, кем бы он ни был, показал мне, кто я есть на самом деле. Вот что мучает меня больше всего.

Айзенменгер пробурчал в ответ что-то неразборчивое.

– Что?

– Человек, я сказал. Елена, ты живой человек – вот и все, что это показало.

Она задумалась:

– Дура, правильнее сказать.

Он рассмеялся:

– Это одно и то же. – Ему было приятно, что она засмеялась вместе с ним.

– Джон? – прозвучал через несколько минут голос Елены, когда, казалось, прошла целая вечность и сон уже понемногу смежил им веки.

– Да?

– Что происходит, Джон?

– А?..

– Так ты знаешь или нет?

— На этот вопрос я смогу ответить завтра, когда разберусь с маленькой странностью, которую обнаружила Белинда.

– Значит, все действительно очень серьезно?

– Боюсь, что да, – ответил Айзенменгер, и Елена уловила в его голосе нотку горечи, от чего ей стало как-то не по себе.

– Тогда что это? – спросила она.

Он ответил не сразу:

– Очень похоже, в графиках Белинды прячется коварный убийца.


Они договорились, что Айзенменгер заедет за ней в шесть, а пока Елена решила посвятить свободное время насущным делам и с головой погрузилась в житейские проблемы мистера Кодмана, вызванные растратой и нарушением условий досрочного освобождения. Елена не просто работала вполсилы – она чувствовала, что не может сосредоточиться. В ее сознании все звучали загадочные и пугающие слова Айзенменгера, сказанные накануне; они преследовали ее всюду, за что бы она ни бралась, стараясь отвлечься. Справиться со своим состоянием Елена не могла. То и дело перед ее мысленным взором возникало сосредоточенное, суровое лицо Айзенменгера. Она и раньше замечала, что, стоит доктору задуматься, его лицо тотчас принимает отрешенное выражение – но лишь затем, чтобы через несколько минут озариться улыбкой понимания. Айзенменгер как будто знал конечную цель своих умозаключений, искал недостающие звенья мыслительной цепи, тянувшейся от безответных вопросов к разгадке, то есть к истине.

Елена решила заняться приготовлением ужина, хотя есть ей совершенно не хотелось. Скорее она затеяла это для того, чтобы как-то отвлечься от мрачных мыслей и скоротать время до приезда доктора. Но едва она ступила на кухню, как появился Айзенменгер. Под мышкой он сжимал бутылку вина. Хотя он и выглядел усталым, глаза его радостно светились. Во всем его облике было что-то необычное, но что именно, Елена не могла распознать.

– Ну? – накинулась она на него прямо с порога, но доктор ответил не сразу. Сняв пальто, он прошел в комнату и, улыбнувшись, сказал:

– Почему бы нам не выпить вина?

«Боже мой! Ну почему он так действует мне на нервы?» – подумала Елена, но вслух произнесла совсем другое:

– Есть какой-нибудь прогресс?

– Еще бы! Дело постепенно проясняется. – Айзенменгер на секунду остановился, будто взвешивая каждое свое слово. – Определенно проясняется.

Теперь, глядя в глаза доктору, Елена поняла, что означает необычное выражение его лица.

Айзенменгер боялся. До этого момента она ни разу не видела, чтобы он чего-нибудь боялся, и это ее порой настораживало. Елена не успела ничего сказать, как доктор оживился:

– Ты готовишь? Отлично!

Он прошел мимо нее на кухню, и ей оставалось лишь проследовать за ним.

– Джон? – Она коснулась его руки и спросила: – В чем дело?

Он хотел было ответить, что все в порядке, но замешкался и перевел разговор на другую тему:

– Просто хочу есть. Ты будешь готовить, а я рассказывать.

Она начала заниматься ужином, а он стоял рядом, разливал вино и наблюдал за ней. Его почему-то удивило, как ловко Елена управляется с кухонной утварью. С другой стороны, почему это должно вызывать удивление? Елена никогда не была замужем, жила одна и, естественно, должна уметь готовить. Сам же он в этом вопросе был абсолютно беспомощным, что, впрочем, касалось всех сторон жизни одинокого мужчины. Будучи женатым, он не задумывался над бытовыми проблемами, потом жил с Мари, так что всегда было кому его накормить. По крайней мере, Айзенменгер никогда не утруждал себя сложными произведениями кулинарного искусства, а специализировался на чем-нибудь попроще, что не требовало особого мастерства, быстро готовилось и вкусно.

Вино оказалось недурным, и после первого бокала Айзенменгеру захотелось выпить еще, но при этом он понимал, что времени мало, что до сегодняшнего вечера они слишком медленно вели расследование. Теперь же все менялось. Сосредоточиться оказалось нелегко. Что-то внутри его самого упорно мешало Айзенменгеру, отбросив эмоции, открыто посмотреть в глаза правде.

– Итак, – наконец заговорил он, – начнем сначала. Что мы имеем? Молодая девушка умерла от множественного рака. Болезнь развилась очень быстро, в течение недели, а может, еще быстрее.

Елена возилась с приправами, закладывая их в кухонный комбайн.

– Ты утверждал, что это невозможно.

– Знаешь, говорят, что в медицине невозможного не существует. Но то, с чем мы столкнулись… это все равно что круглый год каждую неделю угадывать выигрышные номера лотерейных билетов.

– Отсюда первый вопрос: как объяснить с точки зрения биологии возможность случившегося? И второй: связано ли это с работой Миллисент в «ПЭФ»? В частности, с инцидентом в лаборатории.

– Первый вопрос является ответом на второй, – заметил Айзенменгер, что-то помечая в записной книжке. Слова доктора прозвучали как высказанная вслух неоконченная мысль.

– Что это значит?

Он оторвался от своих записей и поднял взгляд на Елену, но по его лицу невозможно было сказать, готов ли он дать исчерпывающий ответ на ее вопрос. Елена только что вынула из холодильника эскалопы, положила их на разделочную доску и теперь выжидательно смотрела на Айзенменгера.

– Весь день мы с Белиндой бегали по медицинской школе, демонстрируя разным людям цепочки ДНК, полученные ею якобы при изучении подделки, которую ей не удавалось идентифицировать. Времени и сил это отняло уйму, но, во-первых, мы и сами не профаны, а во-вторых, нам, можно сказать, повезло. Теперь я могу сказать, что это такое.

– И?

– Ты знаешь, что такое ретровирус?

Елена покачала головой.

– Вирусы – это относительно небольшие сгустки нуклеиновой кислоты – генетического материала. Они существуют в так называемых протеиновых пакетах. Как и люди, они заинтересованы только в одном – в самовоспроизводстве. Поскольку собственных генов у них кот наплакал, вирусы используют для размножения гены человека. Для этого вирусы проникают в клетки человеческого организма и заставляют наш внутриклеточный механизм производить их копии. Гены, которые они несут в себе, – просто инструменты, с помощью которых они добиваются своих целей. В о многих вирусах гены, как и у нас, состоят из ДНК, но ретровирусы предпочитают РНК. Это означает, что, прежде чем приниматься за работу в клетке, им приходится превращать свою нуклеиновую кислоту в ДНК, используя метод так называемой обратной транскриптазы. То, что обнаружила Белинда, является вариантом ДНК генного материала для ретровируса.

Об ужине они оба забыли – так захватила их тема разговора.

– Значит, смерть Миллисент была естественной? Ты это хочешь сказать?

Доктор коротко рассмеялся:

– Если Бог когда-нибудь создаст вирус наподобие это го, это будет означать, что у него кончилось терпение. Нет, смерть Миллисент Суит была не более естественной, чем смерть самоубийцы, засунувшего в рот дуло пистолета и нажавшего на курок. Это был искусственно созданный вирус. Я думаю, это Протей.


– О, ради бога, Люк…

– Тебе хорошо, Бев? Или тебе хочется, чтобы я сделал так?..

Люк чуть приподнял бедра, одновременно с этим положив большие ладони на лобок Беверли, и принялся круговыми движениями поглаживать его. Потом его руки заскользили по ее животу вверх к груди. Он нежно сжал ее соски кончиками пальцев. Беверли стояла на коленях, выгнув спину и упираясь руками в его бедра. Он принялся целовать ее шею, потом, ничего не говоря, подтолкнул партнершу вперед, и она, подчинившись, опустилась. Теперь выгибал спину он, а она лежала с закрытыми глазами, приоткрыв рот, всем своим существом ощущая каждый его толчок. Когда Люк, все еще оставаясь в ней, наклонился вперед и коснулся губами ее соска, Беверли почувствовала, что еще чуть-чуть, и наступающий оргазм поглотит ее целиком.

Люк скоро кончил, но оставался в ней еще несколько минут, двигаясь медленно, медленно возбуждая, словно дразня. Когда он наконец вышел из нее, Беверли почувствовала, как ей его не хватает, как ей хочется, чтобы эта сладкая пытка продолжалась вечно. Но ее ждала работа. Приподнявшись на локтях, она повернула голову и через плечо увидела улыбавшееся лицо Люка. Беверли вздохнула, улыбнувшись в ответ, спросила:

– Теперь что-нибудь поесть?

Продолжая улыбаться, Люк шлепнул ее по ягодице:

– А ты как думала?

Они перебрались за маленький кухонный столик, освещенный тусклыми неоновыми лампочками. Люк с аппетитом поглощал сандвич с помидорами и сыром, Беверли потягивала пиво из бутылки. Изредка поглядывая на Люка, она видела, что тот не спускает глаз с ее грудей, прикрытых полупрозрачным шелковым халатом. Ей всегда нравилось ловить на себе жадные похотливые взгляды. Начинать тревожиться надо, когда перестанут смотреть. Мужчины всегда смотрят на это, и Беверли предпочитала, чтобы смотрели на ее грудь, а не на сиськи потаскух.

– Ты сделал то, о чем я тебя просила?

Рот Люка был полон; жевал он, как всегда, методично и не спеша. Глядя на сандвич, постепенно исчезавший в его утробе, Беверли ощущала себя свидетелем не биологического, а геологического процесса. Сам же Люк с любопытством посмотрел на свою любовницу, и движение его челюстей замедлилось, но не прекратилось. Он проглотил последний кусок не потому, что полностью пережевал его, а потому, что Беверли ждала ответа.

– Пожар? В лаборатории «ПЭФ»? – спросил он.

Она кивнула, а он поджал губы и задумался. Прежде чем ответить, Люк достал из холодильника бутылку пива, открыл ее и, приложившись губами к холодному стеклу, выпил половину ее содержимого. Освежающая влага побежала по его горлу, заставляя адамово яблоко двигаться вверх-вниз при каждом глотке. Теперь он был готов говорить.

– А зачем тебе это знать?

Беверли не первый год была знакома с Люком, но его манеры отвечать вопросом на вопрос она никогда не понимала. Она всегда усматривала в этом что-то нехорошее – вот и сейчас она почувствовала в словах Люка отчуждение, даже некоторую враждебность. Обращаться к коллегам с просьбами, зачастую неофициально, – обычная практика. Такая взаимопомощь порой оказывалась куда более действенной, чем предписанные уставом методы сотрудничества. Так в чем же дело? Он и сам не раз обращался к ней за помощью, и Беверли не впервые доводилось просить его том же.

– Возникли проблемы?

– Никаких. – Ответ Люка прозвучал весьма убедительно, но что-то в его голосе подсказывало Беверли, что то не совсем так.

Она улыбнулась, чуть подалась вперед, чтобы он смог полюбоваться ею в другом ракурсе, и лукаво произнесла:

– Ну и врун же ты!

Он лениво рассмеялся, и только теперь она заметила, что они разговаривают шепотом. Интересно почему. Может, дело в самой теме разговора?

– В какое же дерьмо ты вляпалась, Бев!

Эта фраза одновременно и удивила, и обидела Уортон. Она была лучшего мнения о Люке.

– Думаешь, я об этом не знаю? В чем же мне еще быть, если начальник у меня полный мудак, которому икается всякий раз, когда я вхожу в его кабинет, а мои коллеги – уроды, для которых лучшее место – толчок, а они еще смотрят на меня как на использованную подтирку. И это при том, что свою работу я выполняю куда лучше их всех, вместе взятых. Так что мне совершенно не нужно, чтобы ты напоминал мне, что я по уши в дерьме.

Он потрепал ее по щеке своей большой мягкой ладонью. На глаза Беверли невольно навернулись слезы, а в голове застучало: «Я не дам им сломить меня».

– Я на твоей стороне, Бев, – тихо, но твердо произнес Люк. – Тебе просто не повезло, я знаю.

Она прижала его ладонь к своему лицу, радуясь состоянию покоя, которое дарило это ни к чему не обязывавшее прикосновение. Одновременно с этим она что было сил сжала веки, чтобы не разреветься. Только сейчас Беверли осознала, сколь тяжелыми оказались для нее события последних дней.

– Просто я хотел сказать, что проблема может возникнуть, – пояснил Люк.

«Ну вот, прекрасно. Еще проблема», – подумала Беверли. Не открывая глаз, она спросила:

– И в чем там дело?

Он опустил руку, достал очередную бутылку пива и снова сел.

– Пожар произошел на Роуне, в маленькой лаборатории, принадлежавшей «Пел-Эбштейн». Роуна – это крошечный островок на северо-западе Шотландии. Несколько сотен жителей – рыбаки и пастухи овец.

– Ты говоришь, в маленькой лаборатории. Что значит «маленькой»?

Люк слегка улыбнулся:

– Очень, очень маленькой. Там работали всего шесть человек.

Беверли изумилась:

– Шесть? Всего-то?

– Ага. И место это весьма отдаленное. Это край света. Туда нужно добираться три часа на катере, да и то если удастся поймать катер из Аллапула. Аллапул – это почти на самом севере старого доброго Объединенного королевства.

Беверли попыталась сопоставить полученную информацию с уже известной.

– Выходит, эта лаборатория – частная собственность.

Люк кивнул:

– Так и есть. Можно заниматься чем угодно.

– Наверное, этим шестерым там было очень одиноко.

– Насколько я понимаю, жили они на квартирах у местных жителей неподалеку от лаборатории. Не думаю, что местные были им очень рады.

– И чем они занимались в этой глуши?

– Э-э, – многозначительно протянул Люк. – Вот это уже интересно. В рапорте местной полиции – на острове, кстати, нет ни одного полицейского, поэтому констебля вызывали специально, – так вот, в рапорте констебля говорится, что ребята занимались исследованиями вирусов, а в заключении страховой компании это называлось «проектированием биологических моделей».

– Или еще как-нибудь.

– Угу. – На этот раз Люк посмотрел на Беверли уже безо всякой улыбки, и она ответила таким же серьезным взглядом.

– Но вирусология – это ведь вирусы, верно?

– Что же еще!

Люк явно что-то недоговаривал, но наступившая пауза оказалась куда красноречивее любых слов. Первой нарушила молчание Беверли:

– Насморк, кашель, простуда и все такое?

Люк не отвечал, и Беверли не знала, как расценивать его молчание.

– И с чего начался пожар? – спросила она.

Люк все так же молча доедал сандвич. Только закончив жевать, он продолжил:

– Еще одна небольшая странность. В заключении страховщиков в качестве причины пожара указано короткое замыкание – лаборатория была очень старой, так что это неудивительно. Но в показаниях большинства свидетелей, записанных констеблем, присутствуют упоминания о какой-то драке.

– Драке?

– Между Тернером и лаборантом Карлосом Ариасом-Стеллой.

Знакомые имена.

– Синдром длительного сожительства?

Люк пожал плечами:

– Кто знает. Когда на четверых здоровых мужчин приходится всего две женщины…

– У тебя есть их имена? Всех шестерых?

Он ответил не сразу. Взяв со стола пустую тарелку, он поставил ее в раковину. Сразу видно, домашний мужчина, отметила про себя Беверли. Стоя в углу кухни, он сказал:

– Знаешь, у меня сложилось ощущение, что показания свидетелей кто-то слегка подредактировал.

Эта новость удивила Уортон.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Именно то, что сказал. Имена в протоколе замазаны наглухо. Слова вроде вирусологии и тому подобные – тоже.

– Как ты узнал?

Он улыбнулся:

– Обратился к первоисточнику. Вернее, к его копии. В Аллапуле всего один полицейский участок, а в нем – один-единственный полицейский, сержант Маккаллум. Педант, каких мало. Он снимает копии со всех документов, наверное даже с писем своей жены. Так вот, копии с протоколов допроса он успел снять до того, как их коснулся маркер цензора.

Если это действительно было так, то вывод напрашивался только один: профессор Тернер не врал, намекая жене, что его предыдущая работа как-то связана с национальной безопасностью.

– Боюсь, должен сообщить тебе еще одну неприятную вещь.

– Что?

– На бумагах стоял штамп особого отдела. Где-то наверху забили тревогу.

Британская правоохранительная система устроена следующим образом: если кому-то по той или иной причине требовалось ознакомиться с каким-нибудь архивным документом, в соответствующей графе этого документа архивариус ставил специальную пометку о том, кто, когда и с какой целью его запрашивал. Как правило, это предписание никогда не выполнялось, за исключением случаев, когда речь шла об особо секретных документах или материалах, имевших отношение ко внутренним расследованиям.

– О! – только и смогла вымолвить Беверли.

– Ко мне приходили. Кому-то очень не понравился мой интерес относительно пожара в лаборатории на Роуне.

– Ты не сказал им?.. – Беверли была уверена в Люке, но в сложившихся обстоятельствах возможно всякое. Он покачал головой, и Уортон попробовала убедить себя, что он говорит правду.

– Этого не требовалось, Бев. Они сами назвали твое имя.

«Вот гадство!» Люк либо врет, вполне возможно, он сдал ее, чтобы спасти собственную карьеру, либо… Впрочем, теперь это уже не имело значения. Она больше не могла держать свое расследование в тайне. Без сомнения, Ламберт скоро будет знать все – только этого он и ждет.

Пришло время принимать решение. Можно отказаться от этого дела, и со временем все забудется (в конце концов, ее единственный проступок – несанкционированное использование служебных ресурсов), или переть напролом. Дело обещало оказаться громким, но никаких конкретных фактов у нее на руках нет – одно только инстинктивное чувство, что она разворошила настоящее осиное гнездо. Эту догадку отчасти подтверждал и тот факт, что к «Пел-Эбштейн» проявлял настойчивый интерес Джон Айзенменгер. Если заблуждается и он и расследование заведет Беверли в тупик, у нее не останется ни малейшей надежды на выживание. Прощай, карьера, прощай, пенсия, и здравствуй, грязный и вонючий охранный бизнес. Не приняв окончательного решения, Беверли все-таки спросила:

– Но имена-то у тебя остались?

Люк тяжело вздохнул, словно ему докучал назойливый ребенок, отделаться от которого не представлялось возможным. Он вышел из кухни, прошел в спальню, где на полу валялся его пиджак. На вырванном из блокнота листе, который он достал из внутреннего кармана, значились шесть фамилий. Он протянул листок Беверли.

Робин Тернер

Миллисент Суит

Морис Штейн

Жан-Жак Ренвьер

Карлос Ариас-Стелла

Джастин Нильсен

– Спасибо, Люк.

Тот не ответил, а, прошествовав к холодильнику, достал оттуда еще две бутылки пива.

– Я не стал бы возлагать на этот список большие надежды, – задумчиво произнес он наконец.

– Почему нет?

– Я проверил всех шестерых. Про Тернера и Суит ты знаешь. Нильсен тоже мертва – несколько дней назад ее квартиру взорвали, она как раз вернулась домой. – Пока Беверли переваривала новость, он продолжил: – И еще: Ренвьер пару дней назад вышел из своего дома в Париже, и больше его никто не видел.

Последнее сообщение настолько потрясло Беверли, что несколько секунд она не могла произнести ни слова. Тут Люк огорошил ее снова:

– И Штейн тоже пропал, но уже давно. Пропал сразу после пожара, даже не завершив проект.

Теперь Беверли приняла решение: она не остановится.


Они сидели за круглым деревянным столом и молча ждали ужин. Айзенменгер с головой погрузился в свое обычное состояние глубокой задумчивости. Елена поставила тарелки на стол и села напротив доктора, разливая вино по бокалам. Айзенменгер принялся за еду, но если она и доставляла ему удовольствие, по его виду это не было заметно – на лице доктора не отражалось ничего. Наверное, так и выглядит жизнь с Джоном Айзенменгером, подумала Елена.

Минут через пять он вдруг заговорил:

– Для того чтобы понять, чем они в действительности занимались, нужно четко представлять себе, что такое рак.

Догадаться, что «они» – это Робин Тернер и Миллисент Суит, Елене предоставлялось самостоятельно. Айзенменгер же продолжал:

– Каждая клетка в человеческом теле, за редкими исключениями, имеет тридцать тысяч генов. Каждый из них несет информацию о белке, некоторые белки являются структурными и создают форму клетки или, если угодно, ее «скелет», но большинство белков – это энзимы, или, попросту говоря, ферменты. Многие думают, что энзимы – это вещества в моющих средствах, которые растворяют грязь, но на самом деле они катализаторы. Они запускают химические реакции, которые иначе просто не работали бы. Энзимы являются стимуляторами биохимических процессов, создающих жизнь. Они функционируют в сложных сетях и имеют строгую иерархию. Один включает реакцию, которая, в свою очередь, включает еще восемь, а те не только включают новые пятнадцать, но и выключают шесть из первых восьми и в дополнение еще одиннадцать. Науке пока удалось расшифровать не больше одного процента их деятельности. Но даже из этого ясно, что определенная часть энзимов составляет группу основных, и эти энзимы осуществляют контроль за функционированием всех систем организма. Они запускают и контролируют все главные процессы, вроде деления клетки, ее умирания и тому подобное. Если с ними что-нибудь случается, то внутри клеток возникают проблемы – они перестают делать то, что должны делать. Такие клетки превращаются в гадких утят. Ты, хотя и ощущаешь себя единым целым, являешься многоклеточным организмом, а это значит, что фактически ты – это мириады слаженно работающих клеток. Но для того, чтобы взаимодействовать, клетки должны общаться друг с другом, отдавать и, самое главное, выполнять приказы. А теперь представь: один из важнейших генов – онкоген – в одной из клеток выходит из строя. Это может случиться в результате воздействия облучения, алкоголя, курения, употребления недостаточного количества помидоров – не важно. Если это нарушение функций создает благоприятные условия для роста клеток, если оно запускает процесс деления, когда этого не следовало бы делать, или если клетка в положенный срок не умирает, тогда все дочерние клетки повторяют то же самое. Этот сбой работы организма ведет к росту популяции больных клеток. Наиболее уязвимыми клетки становятся в момент деления. Вследствие этого упомянутая популяция гарантированно приобретает еще больше генетических отклонений. Когда ошибки благоприятствуют росту, они устойчиво повторяются, это закон биологии. Отсюда положительный обратный цикл ошибок, которые ведут к раку.

Айзенменгер говорил с таким увлечением, что Елене пришлось помахать перед носом доктора вилкой, чтобы тот не забывал об остывавшем ужине. Не глядя в тарелку, Айзенменгер ткнул в нее вилкой, подцепил первый попавшийся кусок, отправил его в рот и, не жуя, проглотил. Затем он закончил:

– Шестнадцать генов в этом вирусе – это шестнадцать самых главных, а потому самых опасных онкогенов.

– Так, значит, они создали вирус, вызывающий рак? Внеси шестнадцать генов в клетку – и сиди, жди рака?

– Они пошли дальше. Половины этого я не понимаю и, боюсь, не пойму никогда, но им таким образом удалось получить ответы на многие научные вопросы. Начать с того, что если ввести в клетку шестнадцать онкогенов – даже если вносить их непосредственно в генетический материал клетки, как это делает ретровирус, – их проявление будет слабым и непостоянным. Каким-то образом им удалось сделать этот процесс фантастически эффективным. Можно лишь предположить – потому что наверняка этого не знает никто, – что множество неизвестных науке последовательных биохимических реакций запускаются промоторами и стимуляторами, которые одновременно являются ускорителями процесса развития генов. В результате им пришлось задуматься, что делать с антионкогенами.

– А что это такое?

– Рак – это не только процесс разлаживания нормального функционирования клеток. Природа позаботилась о том, чтобы защитить нас, – в клетках присутствуют механизмы, которые исправляют сбои. Существуют гены, которые несут информационные коды для белков, ремонтирующих пораженные гены. Кроме того, существуют гены, которые выступают в роли «клеточных полицейских». Если клетка сбивается с пути истинного, они принуждают ее к суициду. Но ты только представь! Если по какой-то причине эти гены отказываются выполнять свои обязанности, уже одно это ведет к раку. Вот эти гены и называются антионкогенами. Соответственно, если ты создаешь канцерогенный вирус, тебе необходимо избавиться от антионкогенов.

– Ты думаешь, им удалось?..

– У них перед глазами был живой пример – вирусы человеческой папилломы. ВЧП причиняют людям массу неприятностей, вызывая появление бородавок или раковых опухолей. ВЧП вызывают рак, отсасывая антионкогены собственной протеиновой «губкой». Подозреваю, что у выведенных на Роуне вирусов именно такой механизм действия.

Елене казалось, что она приготовила весьма недурной ужин, но, по мере того как Айзенменгер говорил, еда постепенно утрачивала все вкусовые ощущения. Даже вино теряло свой аромат.

– Зачем? – спросила она. – Зачем это делать?

– Не знаю, – честно признался доктор. – Могу только догадываться, и, пока мы не найдем кого-нибудь из лаборатории, мои предположения так и останутся предположениями. – Он отложил вилку и нож. – «Проектирование моделей» – очень странное название, но модель в медицинском смысле слова – это система, имитирующая процесс заболевания. Можно взять зародыш мыши, извлечь из него обе копии, скажем гена ретинобластомы, и пусть мышка растет себе дальше. Тем самым мы получим организм, который, как науке уже известно, будет иметь злокачественную опухоль глаза. Вот это и есть модель. Ею можно пользоваться для изучения болезни, искать методы ее профилактики и пути лечения. Не знаю, было ли целью их работы создание раковой модели. Возможно, их цель состояла в трансфекции, то есть заражении клеток вирусными нуклеиновыми кислотами. По-видимому, Миллисент Суит работала над целенаправленным мутагенезом. Не удивлюсь, если в ее задачу входил поиск способов регулирования этого процесса. Наука пока не научилась направлять их в нужное русло.

– Тебе придется объяснить, что такое направленный мутагенез.

– Это такая замысловатая процедура, с помощью которой меняют кодирование цепей ДНК так, как это потребуется. С помощью компьютерного моделирования можно рассчитать, какие изменения необходимо внести, чтобы получить желаемый эффект. Теоретически, управляя этим процессом, можно воспроизводить собственные гены и таким образом получать собственные белки. Так что бедная Милли сама изготовила орудие своей казни.

– Значит, эта штуковина каким-то образом высвободилась во время пожара… И что? Как ты думаешь, что там произошло?

Доктор, погруженный в размышления, вернулся к еде, все еще ничего не замечая вокруг себя.

– Это был вирус. Как я говорил, вирусы проникают в клетки. Иными способами внести ДНК в клетки практически невозможно. Поэтому они воспользовались вирусом, правда добавив в него хитроумно измененную информацию. Шестнадцать генов, гарантировавших превращение клетки в раковую. Когда это высвободилось – скорее всего, разбилась колба или порвался зараженный защитный костюм, – эта штука распылилась по всей лаборатории, словно аэрозоль, и ею нетрудно было надышаться.

– Вот Милли Суит и надышалась.

– Милли Суит и, возможно, Робин Тернер. После его смерти у него обнаружили рак на начальной стадии.

– Но они надышались этим почти два года назад. Не понимаю, почему рак у них не проявился раньше.

– Я и сам думал об этом. Ответ, вероятно, кроется в короткой цепочке ДНК, которую нашла Белинда. Спусковой крючок. Если угодно, выключатель онкогенов. Пока выключатель не щелкнет – вирус спит. Он просто ждет своего часа в каждой клетке тела. 

– А выключатель? Что приводит его в действие?

– Температура сорок градусов по Цельсию.

– Почему именно сорок? 

– Все очень просто. Это позволяет отследить начало эксперимента. В данном случае, однако, на спусковой крючок никто специально не нажимал. Милли заболела гриппом, у нее поднялась температура, и через неделю она умерла, превратившись в самую настоящую биологическую модель рака. Ирония судьбы.

– Так, значит, кашу заварили, чтобы скрыть этот вирус?

Доктор молча кивнул, меланхолично доел все, что оставалось на тарелке, и затем с удивленным видом посмотрел в нее, словно изумившись тому, что больше ничего не осталось.

– Очень и очень вкусно, просто замечательно! – произнес он таким тоном, словно вовсе не понял, что же он все-таки съел.


«Вечерняя смена» Люка закончилась, и он отправился домой, к семье, оставив Беверли в одиночестве. Она ненавидела такие моменты, когда все преимущества свободной жизни превращались в ничто и она оставалась наедине со своим стыдом и своими страхами. Страхами одинокой женщины. Темная комната, еще хранившая запах мужского тела, пробуждала в ней слишком много воспоминаний и оставляла слишком мало надежд. Ночь становилась для нее временем, когда желания ничего не стоят, а сожалений – полная чаша. Бессонница, словно старуха-смерть, ухватила ее своей костлявой лапой за самое сердце, и не было даже необходимости сжимать его, ибо оно и без того окоченело от холода, темноты и одиночества.

Эти приступы депрессии накатывали на Беверли все чаще и становились все более невыносимыми. Особенно острыми они сделались после поражения, которое она потерпела в деле Никки Экснер, когда ее уверенное возвышение по карьерной лестнице внезапно было прервано. Удивляться тут нечему – чтобы двигаться вперед, нужно ежедневно доказывать свою состоятельность. Все существование Беверли Уортон основывалось на переработке жизненной энергии – ее самой, ее коллег и даже ее врагов – и обращении этой энергии в материю своего успеха. Нет успеха – нет жизни. Простое уравнение, как E=mc², и такое же мощное, такое же емкое, такое же незыблемое.

Она присела на кровати, ощущая легкую боль в промежности. Все-таки Люк славный парень. Она включила бра над кроватью и посмотрела на свое отражение в зеркале на противоположной стене. «Что ты собираешься теперь делать со своей жизнью?»

Это был не тот вопрос, на который хотелось искать ответ в три часа ночи, но вопрос был задан, и отмахнуться от него оказалось не так-то просто. Время убегало от нее. Получив назначение в команду Ламберта, она восприняла это не только как наказание за прошлые грехи, но и как шанс начать все сначала.

Проблема состояла в том, что Ламберт и не собирался скрывать, что смотрит на этот вопрос иначе. Он не желал видеть ее в своей группе, с самого начала решив, что Беверли неисправимо плоха, и не собирался тратить силы и время на ее перевоспитание. Если он и замечал ее, то лишь для того, чтобы в очередной раз помянуть всуе ее промежность. Беверли не была наивной девушкой. За годы службы в полиции ей не раз доводилось встречать людей, похожих на Ламберта, но прежде они всегда оказывались бессильны против нее. Уортон была не только сексуально привлекательной женщиной, но и обладала репутацией толкового полицейского. Как только ее репутация оказалась запятнанной, Беверли стала уязвима.

Конечно, всегда есть возможность проявить «сговорчивость»…

Теперь она лишилась не только репутации, но и возможности ее восстановить. И никто не домогался ее «сговорчивости».

Черт! Она тут же отбросила это слово. «Называй вещи их именами, девочка». Готовности лечь под кого угодно.

Было время, когда ей не требовалось прибегать к подобным эвфемизмам, когда она легко и свободно употребляла более точные выражения. Боясь, что сейчас расплачется, она взяла с туалетного столика бумажную салфетку и высморкалась, словно это могло остановить слезы. Беверли встала, накинула халат и отправилась на кухню за виски. Отыскав початую бутылку и перестав жалеть себя, она уселась в гостиной и принялась думать, как ей быть со всем этим дальше.

Ламберт только и ждет удобного случая, чтобы избавиться от нее, и ее единственный шанс в борьбе с ним – довести дело «Пел-Эбштейн» до конца. До победного конца. Три, может, четыре смерти за месяц – этого уже вполне достаточно, чтобы задаться целью установить истину. И какие смерти! Беверли повидала немало людей, отправившихся в мир иной, видела жестокость убийц и изобретательность самоубийц, обыкновенные и, если так можно выразиться, уникальные способы ухода из жизни, но то, что произошло с этими людьми, представляло собой далеко не ординарный случай. Подробности смерти других экс-сотрудников злополучной лаборатории, которые сообщил ей Люк, были хотя и скупыми, но весьма интригующими.

Прежде всего, не осталось тел. В первом случае бедную девушку взрывом газа разнесло в клочья, во втором – молодой человек просто исчез, растворился в воздухе, оставив подружку гадать, куда он подевался. В третьем французские жандармы также пришли к выводу, что бедняга мертв, – показания свидетелей наводили на мысль о похищении.

Во-вторых, даты. Временная разница между гибелью девушки и исчезновением молодого человека составляла несколько дней, как будто смерть сперва навестила одного, а затем отправилась к другому. В довершение всего пропал Карлос Ариас-Стелла, и хотя его подруга пребывала в уверенности, что тот ее бросил, Беверли пришла к куда более печальному выводу.

А какой вывод можно сделать относительно Штейна? Исчез два года назад, и с тех пор о нем ни слуху ни духу – никто не видел его и никто ничего о нем не слышал. Что бы это могло значить? Не мертв ли он тоже? Или жив-здоров, в отличие от своих бывших коллег?

Все эти «несчастные случаи» имели место в разных странах, и каждый из них в отдельности не выглядел чем-либо подозрительным. Профессиональный опыт подсказывал Беверли, что первым делом она должна расследовать эти случаи, интерпретировав их как результат заговора с целью устранения лиц, перечисленных в списке. Одновременно с этим необходимо как можно скорее отыскать Карлоса и Штейна. Без поддержки Ламберта у нее не было возможности осуществить первое, тогда как официальное расследование не позволяло сделать второе. Ламберт же, скорее всего, поступит следующим образом: либо, получив от Беверли всю информацию, воспользуется ею самостоятельно, отстранив инспектора Уортон от расследования и присвоив лавры победителя себе, либо положит дело под сукно, использовав допущенные Беверли нарушения для того, чтобы навсегда лишить ее перспективы служебного роста.

А если она ничего ему не скажет?

Продолжать.

Казалось бы, так просто – одно слово, три слога, десять букв.

Подобно приказу министерства внутренних дел, эти десять букв предписывали, но ничего не объясняли. Стратегия без тактики, все равно что поручить глухому написание рецензии на музыкальный концерт.

Это была рискованная игра.

Ее интерес к этому делу перестал быть тайной. Скорее всего, очень скоро Ламберт узнает о ее действиях – официально или неофициально, и тогда времени у нее не останется. Если она продолжит расследование, не ставя его в известность, тогда, чтобы выкрутиться, ей потребуются серьезные аргументы, объясняющие, почему она пошла на нарушение служебной дисциплины.

Можно было, конечно, продолжить поиски Ариаса-Стеллы в надежде, что он не только жив, но способен ответить на ее вопросы. Беверли не имела ни малейшего представления о том, что происходит. Она знала наверняка лишь одно – потенциальные свидетели стремительно исчезают. Одни умирали хотя и естественным образом, но при весьма загадочных обстоятельствах, другим, несомненно, кто-то помогал уйти из жизни. Беверли не знала, как связаны между собой все эти смерти, но связь эта явно существовала.

Она посмотрелась в зеркало, не без удовлетворения отметив, что снова выглядит великолепно, и даже удивилась, обнаружив на своем лице улыбку. Уортон поймала себя на мысли, что смотрит на себя словно со стороны.

В этот момент пришло решение, положившее конец колебаниям Беверли Уортон.

В этот момент она поняла, что ей нужны союзники.


– Есть какие-нибудь новости от Рэймонда Суита?

Елена и Айзенменгер полулежа расположились на диване; он положил голову ей на плечо, и Елена уже начала дремать, к доктору же сон не шел вовсе. Мысли крутились в его голове, не давая покоя.

– Нет. Я позвоню ему утром, – тихо ответила Елена.

Он отхлебнул вина. 

– Почему? – вдруг спросил он. – Почему они так испугались?

– Кто?

– «ПЭФ».

Не открывая глаз, она проговорила:

– Потому что они боятся утечки информации. Может быть, заразились и другие сотрудники лаборатории; в таком случае на «ПЭФ» ложится ответственность, колоссальная материальная ответственность.

Доктор задумался.

– Нет, – решительно произнес он. – Ничего подобного. Если это был просто несчастный случай, «ПЭФ» не может нести ответственность ни за пожар, ни за его последствия.

– Как посмотреть.

– Так… – Айзенменгер на секунду замер, задумавшись.

– Кем бы ни был этот Карлос, нам обязательно нужно с ним поговорить, – сказала Елена.

– Или еще с кем-нибудь из сотрудников лаборатории.

– Но мы даже не знаем их имен! И вряд ли узнаем, потому что и Милли, и Тернер мертвы.

– Да, – согласился Айзенменгер, явно размышлявший еще о чем-то.

– Ага, узнаю этот тон, – заметила Елена. – Ты что-то придумал?

– Тернер умер. У него обнаружен рак на ранней стадии, очень может быть, тот же самый вирус. А если это так, значит, включился Протей. Но Тернер умер не от рака, а сорвался с высоты.

– И?

– Как-то уж очень кстати он свалился с Крыши. Кстати для тех, кто всеми силами стремится скрыть существование Протея.

Сон моментально покинул Елену.

– Боже мой, – прошептала она.

До этого момента речь шла всего лишь о международной компании, которая вела грязную игру с целью ухода от судебного преследования. Именно поэтому, как полагала Елена, «ПЭФ» и стремился скрыть все улики. Но замечание Айзенменгера наводило на куда более мрачные предположения.

– Они убили его? Чтобы он не заговорил?

– Вполне вероятно.

– А что делать с другими? Как быть с тем же Карлосом?

– Что делать и как быть? «ПЭФ», судя по тому, что мы знаем, действует весьма решительно. Остальные, скорее всего, тоже мертвы.

Он умолк, но сказанного было достаточно, чтобы изгнать самую мысль о сне. Айзенменгер знал, что им следовало теперь предпринять. Оставалось убедить в необходимости этого шага Елену.

– У меня в голове не укладывается, – прошептала она. – Ты пытаешься убедить меня, что какая-то, пусть даже очень крупная фармацевтическая компания убивает людей только для того, чтобы скрыть несчастный случай в лаборатории? Если это так, то мы вступили в очень опасную игру.

Айзенменгер нагнулся за бутылкой, наполнил свой бокал и предложил вина Елене. Она отказалась, и доктор выпил в одиночестве.

– Они попытались подслушать нас в машине, – заметил он.

– Да, – согласилась она, – и шантажировали Хартмана, но то, в чем ты пытаешься меня убедить, куда серьезнее банальной прослушки и шантажа.

– Возможно, я ошибаюсь. Пока мы не найдем таинственного Карлоса, ничего нельзя сказать наверняка.

Снова возникла пауза. Первой нарушила молчание Елена.

– Представляешь, что это такое? Знать, что в твоем теле сидит эта штука, знать, что в любой момент она может взорваться, и не знать, когда это произойдет. Или не произойдет.

– А знать, – пробормотал доктор, – знать когда, по-твоему, лучше?

С минуту она раздумывала над его словами.

– Она не знала? Думаешь, она ничего не понимала?

– Это объясняет, зачем им понадобилось убирать Тернера. Он работал с Милли в медицинской школе и мог докопаться до истинной причины ее смерти. Возможно, он успел сделать кое-какие выводы, которые «ПЭФ» не понравились.

– Все равно не могу понять, как они решились на убийство, если речь шла всего лишь о несчастном случае в лаборатории. Если то, что ты говоришь, верно, то либо «ПЭФ» чувствует, что существуют неопровержимые доказательства их вины в том, что произошло с Милли и другими, либо…

Айзенменгер ждал, что она скажет дальше. Елена продолжила, медленно, словно перебирая в уме возможные варианты:

– …Либо они заразили их вирусом намеренно. Они заразили их Протеем, чтобы посмотреть, что будет.

Ее голос дрожал от ужаса.


Розенталь провел ночь в обществе старой знакомой. Он мысленно возвращался в былые времена, и в его памяти всплывали картины счастливого прошлого. Казалось, годы не изменили его: он оставался все тем же джентльменом, заботливым и внимательным. Несмотря на комфорт и покой, который дарила ему неторопливая беседа, и жар объятий, ум Розенталя ни на минуту не покидали мысли о насущных проблемах.

Делать окончательный вывод о том, что поисками Карлоса Ариаса-Стеллы официально занялась полиция, было бы преждевременно, и пока он склонялся к мысли, что этого не произошло. Розенталю удалось раздобыть послужной список и краткую характеристику Беверли Уортон. Из этих документов следовало, что инспектор Уортон – эгоцентрик, кошка, гуляющая сама по себе. Методы расследования, которыми она обычно пользовалась, навели Розенталя на мысль, что она и сейчас станет преследовать в первую очередь личные интересы. А значит, с официальным возбуждением дела будет тянуть до последней возможности. Но это вовсе не означало, что Беверли Уортон не нужно принимать в расчет. Ее активность необходимо было как-то ограничить.

Весьма вероятно также, что Ариас-Стелла каким-то образом узнал о смерти Миллисент и Тернера и сделал соответствующие выводы. Такой поворот событий казался Розенталю весьма вероятным, поскольку, несмотря на то что бывшие сотрудники злополучной лаборатории жили теперь в разных городах и даже странах, полностью исключать возможность контактов между ними при современных средствах коммуникации было нельзя. С самого начала этот психопат Тернер требовал, чтобы, когда команду Протея перевели в другое место, девица Суит осталась при нем. Не следовало этого допускать. Но что сделано, то сделано, былого не воротишь. Розенталь был реалистом и не привык мыслить в сослагательном наклонении.

И все-таки он сомневался в том, что Ариас-Стелла обладал какой-то конкретной информацией. Но, видимо, даже того, что он знал, хватило, чтобы принять единственно правильное в данной ситуации решение: бежать. Поэтому отыскать его и устранить все связанные с ним проблемы представлялось Розенталю крайне важным.

Но как? Можно было пойти двумя путями. Первый и наиболее безопасный вариант – использовать для поиска Карлоса ресурсы конторы. У «ПЭФ» имелась превосходно организованная и весьма эффективная служба безопасности. Розенталь хорошо это знал, поскольку сам относился к нелегальной составляющей этой службы. У «ПЭФ» было достаточно людей и средств, чтобы за несколько дней вычислить Ариаса-Стеллу, и этим уже занимались. Второй вариант – использовать для этой цели Уортон. Разумеется, вслепую. Дать ей возможность самостоятельно выследить Карлоса, а потом перехватить добычу. Это может потребовать дополнительной «подчистки», но вряд ли ему придется идти на крайние меры в отношении Уортон. Хотя если она знает, о чем следует спрашивать Карлоса, это уже является основанием для ее ликвидации.

Кроме того, совершенно ясно, что адвокат и ее друг также должны быть устранены.

Таким образом, он может идти сразу двумя путями, ожидая, какой из них первым принесет удачу.

Теперь, когда он знал, как ему действовать дальше, можно было переключить все свое внимание на лежавшую рядом девушку. Сейчас она спит, но больше ей заснуть в эту ночь не удастся.


Айзенменгер проснулся рано и, к своему удивлению, обнаружил, что лежит в постели один. Он поднялся с кровати и, пребывая в полном недоумении, накинул на себя первое, что подвернулось под руку. Доносившийся из кухни звон посуды подсказал ему, куда направить свои стопы. Елена была уже одета, накрашена и пребывала во всеоружии, но что-то странное сквозило в ее поведении. Айзенменгер сразу заметил эту странность, но не сразу понял, в чем именно она заключается.

– Что-то ты рано встала.

– У нас уйма дел. До одиннадцати у меня встречи, но затем я свободна. Возьму отпуск на несколько дней.

Доктор подошел к Елене и принялся помогать ей, принимая из ее рук чистые тарелки и чашки и расставляя их по полкам. При этом он понимал, что ставит их совсем не туда, где им следует находиться.

– Зачем? – коротко спросил он.

Елена отобрала у него большое блюдо, которое он намеревался водрузить на нижнюю полку серванта вместо висевшей на уровне глаз полки над кухонным столом.

– Нам нужно как можно скорее найти Карлоса. Он – наш единственный шанс разобраться во всем этом.

Это было правильно, но решительность Елены все равно несколько настораживала Айзенменгера. Он попробовал управиться с ножами и вилками, и вновь у него ничего не получилось. На сей раз ему было велено ничего не трогать.

– Сядь, – сказала она доктору тоном, в котором он уловил намек не просто угомониться, но и приготовиться к чему-то важному.

– Хорошо, – согласился он, – первым делом нужно связаться с Рэймондом Суитом.

Стоя к доктору спиной, Елена разбирала ножи, вилки и ложки.

– Я уже сделала это. Он рано встает.

Айзенменгер встрепенулся:

– И?..

– К сожалению, ему так и не удалось узнать ничего нового. Зато он с восторгом рассказал, что к его заявлению проявила интерес полиция.

От удивления Айзенменгер забыл все, о чем только что думал.

– Что?!

Елена обернулась. Сказать, что выражение ее лица показалось Айзенменгеру странным, было бы неправильно. Оно было очень странным. Елена выглядела так, словно с ней внезапно приключился приступ аппендицита.

– Приходила полиция. Симпатичная молодая женщина. Много записывала. Когда у него не хватило духу показать ей личные вещи Милли, она осмотрела их сама. Еще Рэймонд сказал, что она показалась ему очень обходительной. А напоследок он сообщил, что она кое-что нашла. Письмо от Карлоса. Она забрала его с собой.

Заранее зная ответ, Айзенменгер все же осторожно спросил:

– Она?

Елена улыбнулась, но улыбка получилась невеселой.

– Да. Беверли Уортон.

– Вот черт! – пробормотал он и тут же принялся гадать, что бы это могло значить. Откуда она знает? Это официальное расследование? И чем это все может им грозить? Мысли беспорядочно роились в голове доктора, и, пытаясь собрать их, он уткнулся взглядом в поверхность стола.

– Джон?

Он ответил не сразу:

– Ммм…

– Ты ведь не говорил ей?

Вопрос настолько поразил Айзенменгера, что он не сразу нашел, что ответить. В итоге он не придумал ничего лучшего, как сформулировать ответ максимально коротко:

– Нет.

Невольное воспоминание о последней встрече с Беверли Уортон едва не выбило доктора из колеи. Елена секунду-другую смотрела на него, потом кивнула:

– Значит, ей что-то известно. И, судя по всему, знает она больше нашего.

Айзенменгер лихорадочно просчитывал в уме варианты. Участие в деле Беверли Уортон существенно затрудняло их и без того сложное и опасное расследование…

Елена что-то сказала, но доктор был настолько поглощен собственными мыслями, что пропустил ее слова мимо ушей.

– Что? – переспросил он, когда вновь обрел способность слышать.

– Я сказала, тебе придется связаться с ней.

Айзенменгер недоуменно посмотрел на Елену, не веря собственным ушам.

– С кем? – переспросил он.

– С Беверли Уортон. – Елена выглядела напряженной, ее лицо приобрело сосредоточенное выражение. – Я могу относиться к ней как угодно, но я реалист, Джон. Ты сам говорил, что она единственная, кто сможет помочь нам в этом деле. У нее есть профессиональный опыт, как полицейский, она обладает большими возможностями, а теперь еще и необходимой нам информацией. Она нам нужна, Джон. Особенно теперь, когда речь идет об убийстве. Мы должны связаться с ней, узнать, что ей известно, и пусть за это дело берется полиция.

– Ты уверена?

Елена опустилась на стул напротив Айзенменгера:

– Я с большим удовольствием пошла бы на панель, чем связываться с этой коровой, но я ни за что не прошу себе, если из-за моих личных антипатий погибнут люди. Да, я уверена.

Айзенменгер понимающе кивнул, на душе у него полегчало, хотя он и понимал, как тяжело сейчас Елене. Она между тем продолжила:

– Разговаривать с ней будешь ты, Джон. Я не в силах сделать это.

Он взял ее сжатые в кулаки ладони в свои:

– Хорошо. Я договорюсь о встрече.


Айзенменгер не мог даже сказать с уверенностью, живет ли она по прежнему адресу. Если Уортон переехала, он не представлял, как искать ее в этом случае.

Но даже если ему удастся отыскать ее, согласится ли Беверли помочь?

Причин относиться к Айзенменгеру с симпатией у нее не было, а вот ненавидеть – сколько угодно. И он знал, что Беверли Уортон никогда и ничего не делает просто так, по доброте душевной. А это значит, что единственный способ привлечь ее на свою сторону – доказать, что такое сотрудничество выгодно ей самой.

Он позвонил в ее квартиру и приготовился ждать. Прошло несколько томительных минут. Айзенменгер взглянул на часы – они показывали без малого девять вечера, и доктор подумал было, что Беверли нет дома. Еще днем он позвонил ей в участок, и ему сообщили, что сегодня инспектора Уортон на работе не будет. Но это вовсе не означало, что ее не окажется и дома.

Айзенменгер продолжал топтаться перед дверью, чувствуя себя крайне неловко – ему все казалось, что через глазок за ним кто-то наблюдает. Из-за двери доносился запах мебельного полироля и, каким бы странным это ни казалось, денег.

Он уже собрался уходить, решив, что ее либо действительно нет дома, либо нет персонально для него, но в этот момент щелкнул замок и послышался звук снимаемой цепочки.

Айзенменгер определенно разбудил ее, так как волосы Беверли, теперь несколько более длинные, нежели ему помнилось, были растрепаны, а глаза казались слегка припухшими. Одета Уортон была в черный шелковый халат, на ее лице застыло выражение неприязни, смешанное с изумлением и любопытством.

– Джон Айзенменгер? – произнесла она совершенно безучастно.

Он улыбнулся:

– Извините. Никак не думал, что вы спите в такое время.

Беверли молча посторонилась, пропуская доктора в квартиру. Когда он прошел в прихожую, Уортон все так же продолжала стоять в дверях и закрыла их только тогда, когда Айзенменгер был уже в гостиной. Осмотревшись, он проговорил:

– А я успел позабыть, как у вас уютно.

Беверли жила на верхнем этаже дома, переоборудованного в жилой из бывшего склада, и через огромное окно, занимавшее почти всю стену гостиной, открывался великолепный вид на город.

– Вы, наверное, позабыли и еще кое-что.

Потрясающая женщина! Уж это-то Айзенменгер хорошо помнил.

– Вижу, вы не ожидали вновь увидеть меня на пороге своего дома.

Беверли рассмеялась, но ее смех мог бы прикончить самого завзятого комика.

– Интуиция опять не подвела вас, – проговорила она, сделала несколько шагов в его сторону и, подойдя к нему вплотную, тихим голосом добавила: – Если б вы знали, как мне хочется разделаться с вами! Или, на худой конец, выцарапать вам глаза.

– Не понимаю, что я вам сделал.

– Не важно, что сделали вы, важно, что сталось со мной. – Уортон встала напротив Айзенменгера и заглянула ему в глаза. Взгляд ее был холоден и неподвижен. – Вы знаете, что со мной сделали они? – Последнее слово Беверли подчеркнула особо. – Мне устроили такой разнос, живого места не осталось. Еще повезло, что я с треском не вылетела со службы.

– Так вы же сами виноваты, – напомнил ей доктор. – Я всего лишь доискивался правды, а вы ее скрывали.

Спустя минуту ее гнев поугас.

– А я думала, вы искали возможности переспать со мной.

В последней ее фразе Айзенменгер уловил насмешку, и, видя это, Беверли рассмеялась своей шутке. На этот раз ее смех оказался более веселым. Поэтому последовавшая за смехом пощечина прозвучала как гром среди ясного неба. От неожиданности доктор даже не почувствовал боли, лишь звук удара эхом отдался в его ушах.

– Попробуйте только еще раз всадить мне нож в спину, – промолвила Беверли, но в глазах ее уже не было злости – в них загорелся странный синеватый огонек. Она развернулась на каблуках и, прошествовав к дивану, села. – Так чем я обязана удовольствию? – спросила она, приняв царственную позу.

Ничто в ее облике не напоминало о недавней вспышке гнева, и, если бы щека доктора не пылала огнем, он усомнился бы в том, получил ли он ту пощечину на самом деле. Айзенменгер указал на стул напротив дивана, Беверли снисходительно кивнула, и он сел.

– Думаю, вы могли бы мне помочь.

– Ну конечно, Джон, дорогой. И вы могли бы мне помочь. Единственное, что вы можете для меня сделать, – это принять яд.

– Послушайте, я понимаю, многое из того, что я собираюсь вам рассказать, покажется вам неинтересным, но, поверьте, все это крайне важно.

– Для кого? Для меня?

– Для меня. И для вас тоже. Для нас обоих. Думаю, вообще для всех.

Она подняла тонкую, как стрела, бровь. Айзенменгер почувствовал, что, как и полтора года назад, готов поддаться ее чарам. Вдруг она, словно кошка, изогнулась всем телом – ничего сексуального в этом движении не было, но доктору с трудом удалось отвести взгляд от ее обтянутой шелковым халатом фигуры.

– Валяйте рассказывайте.


Айзенменгер закончил рассказ, но ни в лице, ни в поведении Беверли Уортон ничего не изменилось. Она слушала доктора, лежа на диване, приподняв голову и не сводя с него внимательных глаз. Ноги она вытянула, картинно скрестив их в лодыжках. Айзенменгер не раз ловил на себе ее изучающий взгляд. Ему ужасно хотелось выпить, но Беверли не догадалась ничего предложить ему – или не сочла нужным. Тем не менее Айзенменгер довел свой рассказ до конца. Разумеется, он не выложил все, что было ему известно, а только то, что, как он предполагал, Уортон знала и без него, присовокупив к своим словам лишь некоторые интригующие подробности. Он намекнул на связь смертей Миллисент Суит и Роберта Тернера с «ПЭФ», но не стал развивать эту линию, даже когда Беверли принялась расспрашивать его о деталях.

Дав доктору договорить, она с жестяным безразличием резюмировала:

– Красивая история. И рассказана красиво. Но я-то тут при чем?

– Вы приходили к Рэймонду Суиту.

На мгновение Беверли широко раскрыла глаза, но это стало единственным признаком ее удивления, не укрывшимся, впрочем, от внимания доктора.

– А, – пробормотала она, – теперь понимаю!

– Это был официальный визит?

Прежде чем ответить, Беверли задумалась. Наконец она все-таки призналась:

– Не совсем.

– Тогда чем вас заинтересовал мистер Суит?

Меланхолично улыбнувшись, она произнесла:

– До меня тоже дошли слухи, что смерть Миллисент Суит была… неоднозначной.

– Ну и что мы теперь будем делать?

Беверли напустила на себя задумчивый вид.

– Нам, возможно, следовало бы доложить моему начальству, и пусть оно решает, как поступить с этим делом. – по тону, с которым Беверли произнесла эту тираду, Айзенменгер понял, что она и не подумает так поступить. – Но у нас нет никакой достоверной информации, а та, которой мы обладаем, по сути, представляет собой лишь догадки и домыслы, подкрепленные кучей псевдонаучной тарабарщины.

Айзенменгер счел правильным пропустить мимо ушей последние слова Беверли.

– Итак…

Теперь она смотрела на него в упор, и доктор решил, то время торга пришло. Опередив Уортон, он сказал:

– Нам нужно срочно найти Карлоса. Скорее всего, он ключевая фигура во всем этом деле. Вы могли бы в этом помочь.

Беверли улыбнулась, всем своим видом демонстрируя готовность снизойти до недотепы доктора:

– Может, да, а может, и нет. Впрочем, вопрос ведь не в этом? Сформулируем его так: вы-то мне зачем?

Он ожидал такого поворота дела и встретил слова Беверли с каменным терпением.

– Полагаю, вам известно далеко не все из того, что знаем мы. А вместе мы могли бы раскусить это дельце.

Она улыбнулась, но промолчала. Айзенменгер, поняв ее улыбку как требование новых извинений, на какое-то время замялся.

– Я знаю, вам не за что быть мне благодарной, Беверли… – начал было он, но продолжить ему помешал очередной взрыв ее смеха. Если бы доктор вместо этих слов отпустил какую-нибудь шутку, эффект, вероятно, оказался бы тем же.

– Да что вы знаете! – вдруг выпалила она. – Вы знаете, во что превратилась моя жизнь?

Вопрос, разумеется, был риторическим.

– Не думаю, что вы вправе винить меня, Беверли, – как можно мягче и вместе с тем убеждающе напомнил он. – Вы пытались поиметь меня, но в конце концов поимели вас. Чего вы хотите, такова жизнь.

После этих слов доктора Беверли надолго замолчала. Ее лицо ничего не выражало, но Айзенменгер знал, какие страсти бушуют под этой маской. Наконец она глубоко вздохнула и, словно сбрасывая накопившееся напряжение, улыбнулась.

– Что ж, вполне резонно, – согласилась она. – И все-таки это ничего не меняет. В нашем предполагаемом – заметьте, предполагаемом! – сотрудничестве я не вижу для себя никаких выгод – одни неприятности.

– Дело крупное, Беверли, очень крупное, я это чувствую. Оно не может не быть крупным. Достаточно одного только подкупа Хартмана, а добавьте к этому подмену и кремацию тела, добавьте смерть Тернера…

Если Айзенменгеру и удалось убедить Уортон, она ничем этого не показала и по-прежнему смотрела на него с сомнением. Доктор продолжил:

– Чем смогут вам повредить несколько осторожных вопросов? Либо это ничего не даст и вы просто потеряете пару часов, либо нам повезет и мы будем знать, в каком направлении искать дальше.

– А в каком направлении вы ищете сейчас? Об этом вы ничего не говорили.

– У меня нет полной уверенности, Беверли. Все, что у меня есть, это, как вы выражаетесь, догадки и домыслы, подкрепленные псевдонаучной тарабарщиной. Я думаю, что Милли умерла, заразившись искусственно созданным вирусом. Думаю, Тернер умер потому, что все об этом знал.

Беверли резко поднялась с дивана. Айзенменгер увидел в этом знак, что пора уходить, и встал со стула. Она пошла в прихожую, ничем не показывая, что намерена делать дальше. Айзенменгер покорно следовал за ней, пока Уортон не остановилась у входной двери и не положила левую руку на замок.

И тут от новой пощечины у него качнулся второй левый коренной зуб, а челюсти щелкнули так, что доктор до крови прикусил язык. Он выдохнул короткое «Черт!» и схватился за щеку, не догад