Book: Схватка за Кавказ. XVI-XXI века



Схватка за Кавказ. XVI-XXI века

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Правда истории всегда с трудом и болью входит в сознание человека и общества. В летописи любого государства есть «болевые точки», о которых спорят сегодня, как спорили в прошлые времена. Порой о них стараются забыть, исказить их непреходящую суть, но правда истории рано или поздно высвечивает страницы прошлого. В отечественном летописании кавказские события всегда ассоциируются с кровью и болью, как во времена стародавние, так и в день сегодняшний.

Кавказ в истории старой Российской державы занимает особенное, «огнедышащее» место. Он стал военно-политической проблемой уже для Московской Руси в XVI-XVII веках. Затем наступила эпоха Российской империи... С горным краем было связано более двух столетий почти беспрерывных войн, военных походов и конфликтов, мятежей и восстаний, вооруженных заговоров. Для империи они следовали устрашающе непрекращающейся чередой и закончились для нее только в последний день правления династии Романовых. Но и после этого мир не пришел на древнюю кавказскую землю, о чем лучше всего свидетельствуют события наших дней.

Войны на Кавказе то вспыхивали, укладываясь, по сути дела, в одну военную кампанию, то растягивались на многие годы, а Кавказская война с «немирными» горцами длилась с перерывами едва ли не полвека. Но все они требовали от России большого напряжения сил и средств, многотысячных войск. И победы русского оружия на поле брани далеко не всегда достигались малой кровью.

Для России Кавказ никогда не был полигоном, на котором бы испытывалась военная сила. Через Кавказ Российская держава торила свой геополитический маршрут на Восток, войдя здесь в непростые для себя соприкосновения с миром ислама.

Россия пришла на Кавказ не по своей воле, а по зову истории, когда она раздвигала свои государственные пределы. Она, пожалуй, никогда не попадала в такое переплетение военных и политических страстей. Каждая кавказская война становилась для современников и более поздних исследователей обязательной загадкой, тайной во многих ее проявлениях. Причины такого явления кроются и в агрессивных, подрывных планах врагов России, и в тайной дипломатии, и в бессчетных заговорах и изменах данным клятвам, и в коварстве действий противной стороны...

Россия в своем геополитическом развитии в конечном счете несла кавказским народам мир и спасение от османского и персидского порабощения, хотя никогда не забывала и о своих имперских, государственных интересах. С приходом русских на Кавказ там прекратились кровавые междоусобицы и исчезла работорговля, была обретена законность, появились надежды на культурный взлет и экономическое процветание. Но во все времена находились «темные» силы, которые противились этому процессу вооруженной рукой.

Может быть, поэтому каждая война, большая и малая, в горном краю окружена пеленой интригующей таинственности. Рассеять ее сегодня трудно: за два столетия бесследно исчезла масса документов, многие главные действующие лица ушли из жизни, не оставив нам в наследство своих мемуаров, дневников и просто записок. Недостаток исследовательского материала всегда порождает большое число самых противоречивых версий и гипотез.

Схватка за Кавказ — это и есть тайны кавказских войн... Их необычайно много еще и потому, что они все время пополняются новыми военно-политическими событиями. И эти события то украшают и приподнимают правду прошлого в сознании людей, то делают ее малопривлекательной и отталкивающей.

ГЛАВА 1

Кавказ среди исламского мира. Сближение с Россией

Можно считать, что Кавказ стал притягательной военной добычей для своих южных соседей в лице Персидской державы и империи турок-осман с начала XVI века. Причин тому в истории видится несколько.

Во-первых, завоевателей и откровенных грабителей манила феодальная раздробленность кавказского края, когда у народов, проживавших там, существовало по несколько государственных образований. Но это было еще полбеды: соседи, говорящие на одном языке, враждовали друг с другом, и о каком-то союзе между ними для борьбы с общим, внешним врагом не шло и речи.

Во-вторых, некогда христианский и отчасти языческий Кавказ стал наполовину мусульманским, особенно Северный Кавказ и восточная часть Закавказья. Новое вероисповедание принесли сюда арабы, но новая религия не принесла в горы ни мира, ни единения. Даже наоборот — «новая» разобщенность по религии стала принимать трагический оттенок, когда один народ разбоями стал искать средства к существованию за счет труда другого народа.

В-третьих, историческое соперничество Оттоманской Порты и шахской Персии на кавказской земле приобрело более чем острый характер. Кавказ стал своеобразным полигоном, где две враждующие между собой могущественные силы Востока не раз сходились в битвах, в военных походах опустошая владения друг друга на Кавказе, подбирая себе союзников.

В-четвертых, Турция и Персия смотрели на Кавказ в своих широких экспансионистских планах под зелеными знаменами ислама как на «проторенную дорогу» в своем движении на север. То есть на Кубань и Терек — и дальше на берега Волги. Речь шла о стратегических замыслах, которые ныне часто заменяют словами «геополитическая устремленность». И Стамбул (Константинополь), и Тегеран вели политику завоеваний. Кавказ для этой роли на протяжении нескольких веков подходил как нельзя лучше.

И, наконец, в-четвертых, кавказские государства, народы смотрелись легкой военной добычей для своих южных соседей еще и потому, что у них не было ни могучего покровителя, ни надежного и верного защитника. Ситуация стала меняться только тогда, когда на политическую арену Кавказа пришла, чтобы в ней остаться, Российская держава. Она утвердила себя в горном крае не только дипломатией и заботой о его хозяйственном развитии, но и ведением больше двух десятков победоносных войн и военных походов. То есть ценой жизни многих десятков и десятков тысяч русских воинов Кавказ стал достоянием России...

Турция и Персия стали «спорить» не из-за какой-то не поделенной пограничной территории: они оспаривали друг у друга господство на Ближнем Востоке. Война быстро «опалила» Кавказ: та и другая враждующие между собой восточные державы стремились утвердиться здесь, чтобы с севера «нависнуть» над соседом и получить прочие выгоды, которые добывались в ту эпоху вооруженной рукой.

С началом XVI века на Северном Кавказе больше всего преуспела Блистательная Порта, как называли свою империю турки-османы. В то столетие султанский вассал — Крымское ханство исторически «попало в свою стихию». Конные орды крымских татар постоянно ходили в грабительские набеги на Московское царство, Польшу и Литву, которые объединились в Речь Посполитую, Молдову. Главной целью набегов всегда был полон, «живой товар». Такие центры работорговли на Черном море, как Кафа (Феодосия) и Анапа, процветали: через их невольничьи рынки прошли сотни тысяч людей.

Естественно, что крымский хан ходил в грабительские — не завоевательные походы и по Северному Кавказу. Больших усилий здесь ему не требовалось, поскольку Ногайская орда (восточное крыло ханства) кочевала в степях к северу от рек Кубани и Терека. Набеги, в которых не раз участвовали и турецкие войска, сопровождались разорением кавказских предгорий, истреблением населения и уводом его работоспособной части, особенно детей, в османскую неволю.

Особенно страдали от набегов крымских татар народы Черкесии и Кабарды, Большой и Малой. Река Кубань серьезным препятствиям для конных тысяч ханcких воинов никогда не была. А кабардинские земли, покрытые девственными лесами предгорий, тоже не служили надежной зашитой для селений от вражеских нападений. В случае приказа из Стамбула конная ханская армия проходила дагестанским берегом Каспия в Закавказье. Там крымчаки поддерживали турок, воевавших против персов. Войско хана той же проторенной дорогой уходило домой.

Персия также стремилась распространить свою экспансию на кавказские земли. Сефевидский Иран, став обладателем Северного Азербайджана, части армянских и грузинских земель, стремился продвинуться еще дальше, на Северный Кавказ. Однако персидским захватчикам удалось прочно утвердиться только в прикаспийской части Дагестана, преимущественно южной. Горцы оказывали героическое сопротивление, да и к тому же у шаха были в то время большие проблемы внутри державы и на границах с турками-османами.

В такой ситуации самые разные кавказские народы искали помощи и защиты от турецкой, крымской и персидской агрессии. Таким союзником и защитником для них исторически становилось Русское государство, которое само имело в лице Крымского ханства и стоявшей за ним Оттоманской империи злейших врагов. Поэтому совместная борьба против общих врагов и стала основой давних уз дружбы.

Как известно, исторические связи Руси с Кавказом уходят в далекую древность. Еще в период существования древнерусского государства — Киевской Руси — предки нынешних кабардинцев, адыгейцев, черкесов (косоги) и осетин (ясы) входили в его состав. Длительное время в западной части Северного Кавказа существовало Тмутараканское княжество, довольно значительное по территории. Утверждение славян-русов в Тмутаракани имело большое значение в деле укрепления торговых и культурных связей Древней Руси с Кавказом.

Историк Н.П. Барсов подчеркивает исключительно важное для торгового и культурного общения с Кавказом значение утверждения славян в устье Дона и дальше на черноморском побережье:

«Если в X веке, — пишет он, — образовалась русская колония в Тмутаракани, то Кавказские горы должны быть известны на Руси. Летописец не упоминает их, но отношения русских князей с их населением — ясами (осетинами) и косогами (черкесами), начинающиеся со времени Святослава, не допускают сомнения в том, что уже тогда возникло на Руси их название Ясских гор, под которыми они известны в древних памятниках».

Другой известный отечественный ученый-этнограф и фольклорист Вс.Ф. Миллер посвятил ряд работ связям Древней Руси через Тмутараканское княжество с южными степными народами и Кавказом. Так, он отмечает следующее:

«В... Тмутаракани (образовался) центр, в котором завязывались самые живые и бойкие сношения Руси с соседними тюркскими и кавказскими народностями...

Благодаря своему приморскому положению и торговому значению этот город и его окрестности отличались самым пестрым энографическим составом населения: здесь проживали и греки, составлявшие, главным образом, торговую часть населения, и готы тетрикситы, и представители разных тюркских племен — болгар, хазар, прежних властителей этих мест, и представители воинственных кавказцев — косогов и ясов, которые всегда вместе с тюрками давали обильный контингент в дружины, набираемые в Тмутаракани русскими князьями для похода на Русь в борьбе из-за уделов.

К сожалению, наша Киевская летопись мало интересуется этим захолустным княжеством, она упоминает о нем лишь случайно, когда тот или иной князь появляется оттуда на арену борьбы из-за уделов с наемными войсками. Только Мстислав, брат Ярослава, воевавший с косогами, занимал более продолжительное время стол Тмутараканский и таким образом поддерживал славянский элемент Подонья».

Тмутараканский князь Мстислав известен в истории Древней Руси не только своими войнами с косогами, которые вел успешно. Он основал первый русский храм на Кавказе, церковь Богородицы в Тмутаракани.

В X веке русичи под водительством князя-воителя Святослава избавили северокавказские народы от владычества Хазарского каганата. Ибн-Хаукаль в своей «Книге путей и царств», заканчивая главу, посвященную прикаспийским областям, пишет:

«В наше время не осталось ничего ни от болгар, ни от буртасов, ни от хазар. Дело в том, что на всех них произвели нашествие руссы и отняли у них все эти области, которые и перешли во власть руссов; кто спасся от их руки, те расселились по соседним областям, желая находиться вблизи своей страны и надеясь заключить с ними (руссами) договор и вернуться под их владычество».

Когда наступила эпоха монгольских завоеваний (XII и XIV века), кавказские и русский народы оказались на одной стороне в противостоянии чингисидам, потомкам Чингисхана, поделившим его державу на несколько государств-улусов. Их ханы, особенно Золотой Орды, продолжили политику «потрясателя Вселенной».

Победа русского оружия на Куликовом поле эхом отозвалась на Северном Кавказе. Именно эта победа московского князя Дмитрия Донского стала решающим фактором для освобождения северокавказских народов от владычества Золотой Орды, в скором времени распавшейся на четыре ханства (царства) — Крымское, Казанское, Астраханское и Сибирское. Если последние при государе-самодержце Иване IV Васильевиче Грозном вошли в состав Российского государства, то в Крыму (и в степной части Северного Кавказа) еще несколько веков продолжали править чингисиды, ханский род Гиреев.

Геополитическое тяготение Кавказа к России усилилось с образованием в XV-XVI веках Русского централизованного государства, которое шаг за шагом стаю продвигаться на юго-восток. Тому было историческое объяснение: шла настойчивая борьба с осколками Золотой Орды. Это особенно сближало Московское царство с народами Северного Кавказа, для которых в то время крымско-турецкая агрессия становилась главной внешней опасностью.

Показателен такой факт. В 1552 году войско царя Ивана IV Грозного одержало победу над Казанским ханством, находившимся в союзе с Крымским ханством и Оттоманской Портой, Победа русского оружия нашла самый заинтересованный отклик у северокавказских народов. Буквально через месяц после взятия города-крепости Казани, в ноябре 1552 года, в Москву посольством прибыли «черкесские» князья.

Под именем «черкесов» в русских источниках с XVI века фигурируют все племена адыгской языковой группы, включающей в себя кабардинцев, адыгейцев и черкесов. В таком смысле термин «черкесы» и употребляется в описании событий того столетия.

«Черкесские» князья прибыли к царю Ивану IV Васильевичу Грозному с просьбой, чтобы русский государь «вступился в тих (за них), а их з землями взял к себе, в холопи, а от крымского царя оборонил». Примечательно в этой просьбе то, что речь шла о вступлении в подданство, а не о заключении военного союза против общего врага в лице Крымского ханства. То есть в землях черкесов ясно видели, что только присоединение к России могло спасти население западной части Северного Кавказа от крымско-турецкого порабощения.

Русское государство, ведя борьбу с Крымским ханством, естественно, не могло равнодушно смотреть на то, что творилось на южных окраинах Дикой Степи, то есть на попытки турецкого султана и его вассала Крымского хана утвердиться на Северном Кавказе. Переход в подданство России многочисленных черкесских племен подрывал их позиции и в то же время закладывал здесь прочное начало русскому влиянию.

В противостоянии с Бахчисараем и Стамбулом, когда крымчаки своими набегами разоряли южные окраины Русского государства, черкесы могли оказаться ценными союзниками. Поэтому царь Иван IV охотно направил к черкесам своего полномочного посла Андрея Щепотева. Тот в августе 1554 года возвратился в Москву с известием, что черкесы «дали (присягу русскому государю) всею землею...»

Теперь Русское государство и черкесские племена вели совместную борьбу с разбойным Крымским ханством. Устанавливаются постоянные дружественные связи Москвы с черкесами, среди которых все большую роль стали играть кабардинцы и их князья.

Россия непосредственно приблизилась к Северному Кавказу в 1556 году, после покорения Астраханского ханства. Город-крепость Астрахань, каспийский порт в устье Волги, на долгие годы становится важнейшим центром, связавшим Русское царство с Кавказом вообще, а с Северным Кавказом в особенности. Речь шла о стабильных торговых, экономических, культурных и духовных связях. Кавказские купцы, прежде всего армянские и азербайджанские, начали прибыльно торговать в Астрахани, причем объем торговых операций постоянно увеличивался.

Ликвидация Астраханского ханства и вхождение его земель в состав России заметно изменило политическую ситуацию на Северном Кавказе, особенно в его восточной части. К Московскому царству окончательно присоединилась Большая Ногайская орда. Ее правитель князь Измаил еще в 1552 году просил царя Ивана Грозного о принятии в русское подданство и о защите от крымцев и других его врагов.

Такая просьба князя Измаила внесла раскол вереду ногайцев. Его враг князь Казый с частью соплеменников откочевал на запад, в Приазовье, образовав здесь Малую Ногайскую орду, известную еще и как Казыев улус Крымского ханства. Земли его вошли в состав России только в конце XVIII — начале XIX веков, что стало закономерным итогом «Второй екатерининской турецкой войны» 1787-1791 годов.



Астрахань приобретает статус центра связей Русского царства с его южными соседями, хотя сухопутная граница пока соединяла его только с владениями дагестанского шамхала Тарковского. В 1557 году через Астрахань в Москву прибывают послы из шамхальства и Тюменьского ханства. Дагестанские правители просили о принятии их в русское подданство и о защите от крымских татар и других своих врагов «со всех сторон».

В том же году подданство царя Ивана IV принимает и последняя группа черкесских князей с подвластными им горскими жителями. Прибывшие в 1557 году послы влиятельных кабардинских князей Темрюка и Тазрюта «били челом» государю, прося, чтобы его царство оберегало и их, как своих подданных, от врагов.

Исследователи считают, что «таким образом завершился процесс первоначального включения в состав Русского государства предков кабардинцев, адыгейцев и черкесов». Не случайно в 1957 году торжественно отмечалось 400-летие их добровольного присоединения к России.

В 50-х годах того же столетия в русское подданство вступили также и абазины, проживавшие в западной части Северного Кавказа.

Борьба против общих врагов во время правления царя Ивана Грозного принимает большой размах. Когда началась длительная, в начале успешная для русского оружия Ливонская война, в рядах царского войска, в 1558 году, оказались «черкасы пятигорские многие». Война в Ливонии велась одновременно с действиями против Крымского ханства. Здесь в поход пошли объединенные силы русских, черкесов и ногайцев. Или, как говорится в летописи, двинулись «над Крымским (ханом) промышляти».

Ливонская война длилась долго — с 1558 по 1583 год. «Злокозненный»» Ливонский орден был в ней разгромлен, но затем она продолжилась против Швеции, Польши и Великого княжества Литовского (объединившихся в Речь Посполитую). Почти всю воину отряды пятигорских черкесов сражались против неприятеля Московского царства, а царские воеводы ходили походами против крымчаков и турок.

Черкесы Бештауские назывались пятигорскими в силу перевода слов: «беш» означает пять, «тау» — гора. Они проживали в районе современного курортного городя Пятигорска, где одна из гор называется Бештау.

Царь Иван IV Васильевич Грозный постарался закрепить политический союз с Кабардой династическим браком. После смерти своей первой жены Анастасии Романовны он в 1561 году женился на Марии Темрюковне — дочери одного из влиятельнейших кабардинских князей Темрюка Айдаровича (Идаровича). Этот династический брак привел к тому, что Россия стала закрепляться на территории восточной части Северного Кавказа, торя туда путь через Астрахань.

Еще в 1559 году русскими был покорен город Терки (Тюмень), находившийся на одном из рукавов Терека. Он был заселен московскими стрельцами, донскими, гребенскими и уральскими казаками (получивших после название терских). Терки был обнесен деревянной стеной с башнями, то есть внешне выглядел как русская порубежная крепость.

В 1563 году Иван Грозный основал по просьбе своего тестя князя Темрюка укрепленный городок на Тереке специально для зашиты оттуда Кабарды. В 1567 году на левом берегу Терека, напротив устья Сунжи сооружается новый русский укрепленный городок. Благодаря этим укреплениям перекрывался основной путь по суше от берегов Черного моря к Каспийскому, по которому ходила в набеги конница крымского хана. Теперь этот путь закрывался и для турок.

Строительство русских укреплений на Тереке и перенос сюда государственной границы Московского царства означало и оказание помощи православной Грузин, которая еще с конца XV века обращалась за покровительством к России, причем такие обращения от нее шли в Москву на протяжении более двух столетий. Но чтобы ей помочь, требовалось открыть дорогу с Северного Кавказа в Закавказье.

Наиболее удобный путь туда вел вдоль берега Каспия через владения шамхала Тарковского, который сильно «устеснял» набегами грузинскую область Кахетию. В 60-х годах русские войска с кабардинцами не раз ходили походами против шамхала. В 1578 году тому все же пришлось дать согласие на строительство русского укрепления на реке «Овечьи воды» (вероятно, это была река Койсу-Сулак).

В 1564 году государь Иван Грозный взял под свое покровительство кахетинского царя Левона II. Для его поддержки был послан воинский отряд. Затем связь в 70-х годах прервалась и была восстановлена только в конце XVI века. В 1585 году в Кахетию прибыл астраханский стрелецкий сотник Данилов с грамотой царя Федора Ивановича с предложением покровительства и политического союза. Такой союз был заключен в 1587— 1589 годах после прибытия кахетинских послов в Москву.

Первые же попытки закрепления Русского государства на Северном Кавказе вызвали самую крайнюю реакцию Оттоманской империи и ее вассала Крымского ханства. В 1569 году султан Селим II послал большое турецкое войско, подкрепленное крымской конницей, под командованием Касим-паши в поход на Астрахань, чтобы отрезать Россию от Кавказа. Такие замыслы для истории были не новы.

Еще в 1563 году султан Солиман Великий «обнародовал» свои мысли заложить на речных берегах у Волги три сильных пограничные крепости. Одну — между Иловлей и Камышинкой, другую — у Царицына, третью — вниз по Волге.

В Стамбуле рассчитывали, укрепившись на волжских берегах, угрожать отсюда Русскому государству, приступить к завоеванию Северного Кавказа и одновременно начать действовать против персидских владений в Закавказье. То есть султан вынашивал далеко идущие планы: его держава находилась в расцвете военного могущества и еще не знала от русского оружия чувствительных поражений.

Султанская армия двинулась вверх по Дону (янычарская пехота шла на судах, водой везли и пушки) к тому месту, где ныне проходит Волго-Донской канал. Есть сведения, что в этом месте турки, чтобы не волоком свезти свои суда в Волгу, попытались прорыть судоходной канал. В земляных работах участвовало 15 тысяч кавалеристов и 2 тысячи янычар. Работы шли медленно: сперва мешали сильные ветра, а затем рано наступившие холода.

Но из этой затеи проку не вышло. Специалистов-каналостроителей в экспедиционном войске султана не оказалось. Объем земляных работ выглядел колоссальным, и вскоре янычары взбунтовались. Касим-паша, так и не прорыв хотя бы малой толики канального пути, двинулся вниз по Волге, терпя «воинские бедствия». Сперва вольные донские казаки, частью согнанные незваными гостями с насиженных мест, и кочующие в приволжских степях калмыки основательно «потрепали» войска османов. На подходе к Астраханской крепости турки получили известие, что на выручку изготовившемуся к защите гарнизону из Москвы выступили значительные числом русские войска.

Тогда султанское войско, не подступая к самой Астрахани, повернуло назад, к турецкой Азовской крепости. Отступало оно через уже высохшую степь, часть пути держало по Манычской впадине с ее солеными озерами. По дороге турки и крымские татары понесли значительные потери от нападений казаков, черкесов и калмыков, от болезней, безводья и голода. В Азов пришли только остатки армии султана Селима II, преимущественно ханские конники. От янычаров, как говорится, не осталось в степях и следа. Брошенной в степи оказалась и артиллерия.

Однако в условиях ведения тяжелой Ливонской войны Русское государство не могло вести одновременно войну и на Юге. Поэтому царь Иван Грозный пошел, чтобы не осложнять дальше отношений с Турцией, на ликвидацию построенных на Северном Кавказе укреплений. Эта мера имела в между народном плане положительный резонанс. Но в 80—90 годах того же XVI века русские крепости в Терской области возникли вновь. Причиной стало обращение за покровительством со стороны кабардинцев, дагестанцев и грузин. Одной Астраханью обойтись было нельзя.

То, что Русское царство стало обладателем Астрахани и вышло в своих государственных границах на берега Терека, не могло не сказаться на отношениях Москвы с Оттоманской Портой и Крымским ханством. Они сами претендовали на земли Северного Кавказа и на степи Нижней Волги. Поэтому посланник крымского хана Девлет-Гирея на переговорах в Москве в начале 1570 года заявил:

«А только Деи царь и великий князь дает мне Астрахань, и яз до смерти на царевы и великого князя земли ходити не стану, а голоден де не буду — с левою деи мне сторону литовский, а з другую сторону черкасы, и яз Деи стану тех воевати, тамо деи яз и сытнее того буду».

Царь Иван Грозный тогда на это предложение утвердительного ответа не дал. Крымский хан нарушил его в тот же год. Весной он вторгся со своей конницей в Кабарду, которая находилась под протекторатом Русского царства, а в следующем, 1571 году, совершил стремительный набег на Москву и сжег ее.

Ободренный таким успехом, хан Давлет-Гирей потребовал от царя Ивана IV Васильевича отдать ему Казань и Астрахань (то есть всю Среднюю и Нижнюю Волгу) и снести укрепленные городки на реке Терек. Московское царство, которое вело тяжелую Ливонскую войну, в сложившейся ситуации не желало обострять еще более отношения с Оттоманской Портои и Крымским ханством, порешило «город с Терки-реки... снести... и людей своих вывести в Азсторохань». Султану обещалось разрешение проезда его людей через Северный Кавказ к Каспию и обратно.

Снесение крепости на Тереке совсем не означало отказа Русского государства от дружеских отношений с Кабардой. Это было только вынужденной и временной уступкой Турции, что уже вскоре подтвердили последующие события на Кавказе.

В начале 90-х годов XVI века позиции России на Северном Кавказе заметно укрепились. На реке Сунже, на месте, где ранее стоял Терский городок, была возведена новая крепость. В Бахчисарае решили предпринять карательные меры к «непослушной» Москве. В 1591 и 1592 годах крымская конница совершает набеги на русские пределы, но уже без прежнего успеха. Гарнизоны в крепостях на Засечных линиях не дремали, отражая вражескую конницу. Русские не собирались «срывать» новый крепостной городок на Сунже.

Царь Федор Иоаннович (Иванович) 6 июля 1594 года отправил султану Мураду III грамоту. В ней писалось, что кабардинские земли, «горские черкасы», шамхалы являются холопами русских царей, что крепости «в кабардинской земле и в шевкальской», «на Тереке и на Сунже городы поставлены по их челобитью и людей своих в тех городах устроили для береженья». То есть в царской грамоте прямо говорилось, что о сносе русских укреплений на южной границе государства не могло быть и речи.

Однако воцарившийся сын Ивана Грозного обещал султану пропускать османов через русские крепости и кабардинские земли в Дербент, Шемаху, Баку и другие закавказские города «безо всякого задержанья и зацепки и дорогу... ратным и торговым людям через кабардинские земли отворити велели».

Такое обещание, данное Блестящей Порте, которая вела длительную и мало успешную для нее войну с шахской Персией, на деле выполнено быть не могло. Поэтому, когда конница крымского хана несколько раз в то столетие попыталась прорваться в тылы Персии в Закавказье берегом Каспия, то ей путь преграждали русские крепости. Штурмовать их крымчаки не решались, ограничивая дело «дипломатическими протестами» и «попутным» разграблением горских земель и угоном их скота, которое зачастую безнаказанно для них не проходило...

Русское царство в те годы закреплялось не только на реке Сунже. В 1588-1589 годах, откликаясь на просьбы Кабарды и грузинской Кахетии, близ устья Терека была построена крепость Терки. Ее не следует путать со старыми Терками, которые были основаны в 1563 году выше по течению Терека, вблизи границ Кабарды. Эта крепость имеет бурную историю: она несколько раз уничтожалась и восстанавливалась.

Отстроив новые Терки, русские войска начали действовать против шамхала Тарковского, который в то время стал придерживаться турецкой ориентации. Целью таких военных шагов было «открытие» пути через его владения в Закавказье, чтобы подать помощь Кахетии (Восточной Грузии). Но с началом Смуты в Московском государстве и польско-литовской интервенции такие действия против шамхала прекратились.

Перед Смутой в истории российского владычества на Кавказе и начались первые столкновения с горцами, равно как и первое подданство Грузии (Кахетии). Случилось это во время царствования сына Ивана Грозного — Федора Иоанновича (Ивановича). Тогда правил за этого безвольного государя ближний боярин Борис Годунов, родной брат царицы. Высочайшим указом на Терек были посланы войска для защиты «наших подданных», то есть Кабарды, которую сильно беспокоили своими набегами соседи- горцы.

При царе Федоре Иоанновиче в подданство к нему и попросилась Кахетия с ее царем Александром II, которая не смогла сдержать разбои, с которыми шли на нее воинские отряды шамхала Тарковского (шамхальство было упразднено в 1867 году). Более того, к Москве обратился с подобной просьбой правитель Персии шах Аббас I: он просил повлиять на горцев Дагестана, совершавших набеги на персидские области. На одном из дальних рукавов Терека строится укрепленный городок Койсу.

В 1594 году царь Федор Иоаннович решил укрепить Терки. Он отправляет на Терек с отрядом (дружиной) стрельцов и казаков боярина князя Андрея Хворостинина. Прибыв на место, воевода двинулся в поход на столицу шамхальства город Тарки (не путать с Терки). Русские взяли его, но удержать городок в своих руках не смогли. Подвластные шамхалу дагестанцы и кумыки «открыли» действия на растянутых коммуникациях русских. Скоро у них в блокированных Тарках «обнаружилась» нехватка продовольствия, восполнить которую было почти невозможно. От непривычного климата начались повальные болезни. В строю оставалась едва половина ратников.

Тогда князь Хворостинин принял в той ситуации единственно правильное решение: он оставил Тарки (в 3 километрах от современной Махачкалы) и стал с сильно ослабленным отрядом отступать на Терек. Тут для него и разразилась настоящая военная беда: отряд вышел к своим ценой потери трех четвертей воинских людей.

В силу многих причин, и прежде всего взаимного тяготения друг к другу двух православных государств, Москва «не могла отвести своего взора» от гор Кавказа и находившейся за ними Грузии. Историк С. М. Соловьев писал о той ситуации на южных границах Русского царства следующее:

«Было ясно, что Московское государство в конце XVI века еще не могло поддерживать таких отдаленных владений, но тем не менее царь Федор принял тогда же титул «государя земли Иверской, грузинских царей и Кабардинской земли, черкесских и горских князей».

Воцарившийся Борис Годунов, государь умный, но неудачливый, не забыл о Кавказе. Посланные на Терек войска успешно воевали на реках Сулаке и Сунже. Однако экспедиция на Тамхал и не удалась: московские воеводы Бутурлин и Плещеев, стрельцы, оказались совершенно не подготовленными для ведения военных действий в горах. При отступлении они были «совершенно истреблены» горцами. Был потерян укрепленный городок Койсу. Пограничной русской крепостью продолжал оставаться только Терки (бывшая Тюмень).

Один из самых известных исследователей войн России на Кавказе В.А. Потто так описывает неудачный и поистине трагический поход войск царя Бориса Годунова в дагестанские предгорья Кавказа:

«Царь Борис не хотел оставлять дела, начатого Федором Иоанновичем, и, спустя десять лет, в 1604 году, вновь двинул на Терек сильные полки из Казани и Астрахани с воеводами Бутурлиным и Плещеевым. Опять условлено было с иверским царем, чтобы его грузинская рать выслана была на соединение с русской для совместного действия, и опять грузины не пришли, потому что были взяты шахом на его «кизилбашскую службу».

Тем временем русские воеводы с десятитысячным отрядом выступили от устьев Терека и, подвигаясь твердым шагом на Тарки, поставили крепости на Сулаке и Акташе. Отдельные части отряда производили поиски в Эндери, Исти-Су и по другим направлениям, забирая у жителей хлеб, скот и корм для коней. Кумыкская плоскость, казалось, была вся во власти русских, но более воинственное население уходило к шамхалу под Тарки с враждой и злобой за причиненное ему разорение. Тогдашний шамхал, этот Митридат для московских воевод, уклонялся от полевых действий и сосредотачивал свои силы в Тарках, оборона которых была приведена им в лучшее положение, благодаря указаниям, оставленным Хворостининым.

Прождав бесполезно долгое время подкреплений, обещанных из Грузии, воеводы подошли наконец к шамхаловой столице и, разделившись на две колонны, повели приступ. Старый Бутурлин, славившийся своей доблестью, шел со стрельцами; Плещеев — с боярскими детьми и казаками: донскими, яицкими, терскими и гребенскими. Перед штурмом войска целовали крест и слушали речь, в которой напоминалось им о костях братьев, здесь полегших, и о русской крови, вопиявшей об отмщении.



И стрельцы, и боярские дети, и казаки пошли на приступ с воодушевлением и овладели городом. Городские улицы и площади были устланы неприятельскими телами, асам шамхал бежал к аварскому хану. Этот шамхал был уже дряхлый старик, почти лишившийся зрения, и потому, удалившись в столь трудную годину отдел, предоставил теперь шамхальствовать и действовать против русских сыну своему Султан-Муту, славившемуся военными способностями.

Овладев Тарками, Бутурлин стал возводить новую крепость. Наступившее позднее время года скоро, однако, приостановило работы, а недостаток жизненных припасов заставил воеводу отпустить половину стрелецких полков на зимовку в Астрахань. Войско, оставшееся в Тарках, должно было испытать в продолжение зимы многие лишения, а между тем предприимчивый Султан-Мут успел поднять весь Дагестан.

Чтобы возбудить и население Кумыкской плоскости, он двинулся с громадным скопишем на русский острог, поставленный на Сулаке. Стоявший здесь с небольшим отрядом князь Владимир Долгоруков, не имея запасов, чтобы выдержать осаду, зажег свое деревянное укрепление и отступил к Тереку. Тому же примеру последовал и острожек на Акташе.

Ободренный таким успехом, шамхал подступил со всей своей силой к Таркам и требовал, чтобы воеводы, очистив его столицу, также отошли на Терек. За последовавшим со стороны воевод отказом начались жестокие битвы. Неприятельской рати собралось из кумыкских владений, аварских и других лезгинских обществ более двадцати тысяч, но, не довольствуясь этим, новый шамхал обратился за помощью к туркам и ждал прибытия их вспомогательного отряда из Дербента. Воеводы, хотя и тревожились возможностью столкновения с турками, не бывшими в войне с Московским государством, но продолжали твердо отстаивать свое завоевание.

Наконец, часть крепостной стены, за которой дрались русские, была разрушена, а вслед затем и каменная башня, взорванная осаждающими, взлетела на воздух, похоронив под своими развалинами лучшие дружины московских стрельцов. Еще не смолк гул этого страшного взрыва, как Султан-Мут уже повел свою пехоту на приступ. Русские не дрогнули и отбили нападение со страшным для неприятеля уроном. Однако же и сами они потеряли много людей.

Истощенные стороны решились наконец вступить в переговоры. Русские воеводы требовали, чтобы шамхалова рать отошла от Тарков и дала им свободное отступление за Сулак, не поднимая оружия; чтобы шамхал принял на свое попечение тяжелобольных и раненых, которых придется покинуть в Тарках, а по выздоровлении отпустил бы их в Терки; наконец, чтобы в обеспечение договора он дал воеводам в аманаты своего сына, который последовал бы с русским войском в Терки и находился бы там, доколе последний русский человек не будет отпущен из Тарков.

Соглашаясь на эти условия, шамхал, со своей стороны, потребовал, чтобы воевода Бутурлин оставил ему в заложники сына, который находился при нем и выдавался своим удальством из всех боярских детей, и чтобы русские не ходили никогда большой войной на Тарки. После решительного отказа Бутурлина принять эти два предложения шамхал от них отступился, но остальной договор утвердил и сына в аманаты выдал.

Оставив всех тяжелобольных и раненых на попечение шамхальцев, русские выступили из Тарков с песнями, с грохотом бубнов и потянулись беспечно к Сулаку. На радости прошла по рядам лишняя чарка зелена вина.

«Мы, — говорит историк Терского войска, — смягчаем в этом месте кумыкское сказание, которое выражается сильнее, но пускай его выражение будет преувеличением».

У Дагестанпев был также праздник — день байрама. В шамхальском стане целое утро раздавалась пальба, завывали молитвенные азамы, в дополнение которых имамы сочли приличным украсить великий праздник правоверных достойным ислама делом — разрешением шамхала и его сподвижников от клятвы, данной неверным.

Это были первые столкновения русских с дагестанцами, которые ничего хорошего им не дали и не предвещали. Подобные действия Московского государства вызвали сильное раздражении Османской Порты и правителей Персии из династии Сефевидов. Они не желали видеть на Кавказе новых противников, к тому же еще и «неверных». И Турция, и Иран тогда были слишком сильны, чтобы Москва могла тягаться с ними на далеком Юге, путь куда русским войскам лежал только по Волге через Астрахань.

В следующие полтора столетия Россия стремилась не проводить на Кавказе значительных действий военной силой. Но при этом она не прерывала своих контактов с единоверной православной Грузией, хотя от активной помощи ей воздерживалась в силу многих веских причин, и прежде всего потому, что территориально не соприкасалась с ней.

Откровенное ослабление Русского государства в «злую годину» Смуты отразилось на положении дел на Северном Кавказе. Крымское ханство и Блистательная Порта заметно усиливают здесь свою агрессивность, стремясь подчинить себе прежде всего адыгейцев и кабардинцев. Крымские ханы Гиреи начали огнем и мечом насаждать среди них мусульманство.

Однако больших успехов в этом деле османы не добиваются. Ислам принимает только феодальная верхушка адыгов, с которым она была знакома еще с времен соседства с Золотой Ордой. Основная масса адыгов продолжала придерживаться своих древних полуязыческих-полухристианских верований. Крыму и Стамбулу не удалось добиться прочной политической зависимости адыгских племен, на это пошли лишь отдельные князья, да и то с откровенной целью усилиться за счет соседей-владельцев.

Первая половина XVII века показала явную слабость позиций Турции и Крымского ханства на Северном Кавказе. Об этом свидетельствует следующий убедительный факт. В противостоянии с шахской Персией Стамбул в 1606, 1608, 1629 и 1635 годах намечал походы крымской конницы (усиленной турецкими войсками) в Закавказье, то есть в северные владения шаха. Однако большинство горского населения отнеслось к появлению в своих землях крымских татар и турок враждебно. К тому же русская крепость Терки тогда имела сильный гарнизон, о чем в Бахчисарае знали доподлинно.

Более активно вел себя персидский правитель Аббас I, правивший с 1587 по 1629 год. Он провел в стране административные и военные реформы, подорвал силу кызылбашской знати, укрепил личную власть, упорядочил финансовую систему. С помощью английских военных инструкторов была создана новая регулярная армия, большая часть которой получила на вооружение огнестрельное оружие и даже артиллерию.

Шах начал успешную войну с Османской империей за Кавказ. Обстановка была благоприятной: в 1603 году султан воевал с Австрией. Закавказье превратилось в арену ожесточенных боевых действий. Персы вытеснили турок из Дербента, Северного Азербайджана, Восточной Грузии. При этом Аббас I проявлял невероятную жестокость к местному населению. Англичанин Хэйнвей свидетельствовал: «Перед его бесчеловечностью тускнеет слава».

Господство турок-османов над большей частью Закавказья сменилось не менее жестоким игом персов. Правителем Шемахи назначается Зульфигар-шах Караманлы. По воле шаха образуется Дербентское наместничество, которое становится плацдармом для вторжения в Дагестан. Из Дербента шахские военачальники стали совершать вторжения в дагестанские горы. Народы, проживавшие там, естественно, стали искать покровительства сильной державы, которой могла быть только Россия, тем более что на Тереке стояла русская порубежная крепость Терки.

Царь Грузии Александр в присланной царским воеводам в Терки грамоте писал: «Дас нами же нынеча лезгинские и шевкальские люди де били челом и хотят быть в вековых холопах под его царскою рукою». Стремление персидского владыки укрепиться в Дагестане и его успехи в войне с Турцией не могли не беспокоить Москву за Тереком начинались владения Русского царства.

Шах Аббас 1 из Закавказья, оставив там сильные гарнизоны и своих наместников, вернулся в свою новую столицу город Исфаган. Но он не отказался от притязаний на Дагестан. Из Дербента и его округи изгоняются мусульмане-сунниты. В дагестанское приграничье переселяются тюркоязычные падары. В 1607-1608 годах произошли вооруженные столкновения горцев Табасарана с хорошо вооруженными шахскими войсками, которые одержали верх н ад табасаран цам и.

После новых значительных успехов в войне с Турцией шах Аббас I решил завоевать Дагестан. В 1611-1612 годах, пройдя его южную часть, персы неожиданно натолкнулись на стойкое сопротивление союза горских вольных обществ Акуша-Дарго. Чуть ли не каждое селение акушинцев и даргинцев шахским войскам приходилось брать с боем. Многодневные бои прошли у аулов Урахи и Усиша. Персам пришлось отступиться от горной области проживания вольных даргинских обществ.

Шахские войска в 1614-1615 годах повторили вторжения в горы Дагестана, но желанного успеха в Кайтаге и Табасаране они не получили. Завоевателям пришлось отойти к Дербентской крепости.

Персия после этой неудачи продолжила попытки завоевания Дагестана и других областей Северного Кавказа. Вскоре стало известно, что шах Аббас I «хочет итти войною на Кумыцкую землю и на кабардинских черкас». При этом он заявлял, что «ту де сторону очистил до Чернова моря, а сю де я сторону очищу и до Крыма». А Крымское ханство было союзником-вассалом Стамбула.

Такие угрозы правителя Исфагана стали известны на Кавказе. Терский сотник Лукин сообщал, что «кумыцкиеде... люди...» говорили, что «им шах Басу не бивати челом и ему не служивати. А как де на них пойдет, и им де всем против его стояти головами своими, а в землю его не пустити».

Угрозы дойти до Терека шах Аббас I подкрепил соответствующими повелениями. В 1614 году он приказал шемахинскому хану Шихназару подготовить к походу в Дагестан 12 тысяч воинов, чтобы захватить русскую крепость Терки и «посадить» в городке послушного ему «князя Гирея царем», а «кумыцкую землю соединачить с Шемахою и с Дербенью вместе». Подобные вести серьезно встревожили дагестанцев. С Терека воеводами сообщалось, что на кумыцких князей и мурз нашел «великий страх», а помощи «кумыцкие люди все ждали» из Москвы.

Шах Аббас в отношении Северного Кавказа строил действительно стратегические замыслы. Планируя наступление через Дагестан, шах намеревался направить свои войска на дагестанский север из Восточной Грузии через Северную Осетию и Кабарду. При удачном стечении обстоятельств шах намеревался построить крепости на Тереке и Койсу и «поселить» в них свои гарнизоны. Таким образом, за Персией могла закрепиться северо-восточная часть Кавказа. При этом, естественно, русские с берегов Терека изгонялись.

Отелов Аббас I перешел к делу. Посулами и угрозами он сумел привлечь на свою сторону одного из кабардинских князей — Мудара Алкасова, чьи владения тянулись до Дарьяльского ущелья. В 1614 году князь ездил к шаху, вернулся с «шахскими людьми» и по приказу Аббаса перевел свои «кабаки» на грузинскую дорогу и укрепил их «надолобами», чтобы «шах басовым бы людем той дорогою ездити было бесстрашно».

Когда в Москве стало известно о планах персидского монарха, к нему был отправлен гонец с грамотой. В ней требовалось, чтобы шах Аббас с Россией «дружбу и братству помешки не чинил, нелюбья вечинал, на кабардинскую и на кумыкскую землю не вступал» как на земли подданных русского царя.

Возобновившаяся война между Турцией и Персией в Закавказье шла с перерывами с 1616 по 1639 год. Стамбул, как шах, стремился закрепиться на Северном Кавказе, чтобы заручиться поддержкой горских владельцев и открыть дорогу своим войскам и крымской коннице к берегам Каспия. Турки слали богатые подарки владетелям и Шолоховой, и Казиевой Кабарды. Однако ханской коннице в те годы не удалось войти в Закавказье по берегу Каспия, поскольку дагестанская дорога была закрыта русскими укреплениями на Тереке. Султану пришлось перевозить ханские войска из Крыма в Грузию на кораблях по Черному морю.

Тогда турки и крымский хан стали вмешиваться в феодальные междоусобицы на Северном Кавказе. Посланцы Стамбула и Бахчисарая стали часто появляться с богатыми подарками и деньгами у кабардинских, ногайских и кумыкских владельцев. Эмиссары должны были уговорить их принять участие в борьбе Оттоманской Порты за Кавказ. Но такие меры среди северокавказцев успеха не имели.

Мире Блестящей Портой шах Аббас I подписал в 1618 году. На следующий год он приступил к покорению грузинских земель и Дагестана. По его повелению войско дербентского владельца вступило в приморский Дагестан и заставило Султан-Махмуда Энде- реевского признать власть персидского правителя.

Шах Аббас воевал в Дагестане войсками своих вассалов. В 1620-1621 годах по его повелению дербентский Бархудар-султан и шемахинский Юсуп-хан совершили совместный поход в Самурскую долину Южного Дагестана, захватив и разрушив селение Ахты. Однако больших успехов на берегах Самура достичь они не смогли.

Смерть Аббаса I и вступление на шахский престол Сефи I, правившего с 1629 по 1642 год, не изменила политики Персии по отношению к Закавказью и Дагестану. Только планы стали более широкими, «без учета» отношения народов Северного Кавказа к завоевателям-персам.

Шах Сефи задумал в ходе покорения горного края возвести крепости на реке Сунже, Елеиком городище и на Татартупе, то есть у верховьев Терека, почти у самого Дарьяла. Крепости намечалось возводить силами отряда Шагин-Гирея, местных жителей и 15 тысяч ногаев Малой орды. Все работы должны были проводиться под прикрытием 10-тысячного отряда шахских войск. Предполагалось послать, в случае необходимости, на Северный Кавказ 40-тысячную персидскую армию.

Однако таким планам шаха Сефи I не суждено было сбыться. Горские владельцы достаточно единодушно отказали ему в требованиях. Шамхал Ильдар, имея в виду строительство крепости у Елецкого городиша, сказал персидским послам, что «земля де тут государева, а не Шахова». Кайтагский уцмий отказал выделить для строительства 200 телег с людьми и 200 топоров. Отрицательно отнеслись к замыслам правителя Персии кабардинские князья, аварский хан и даже владетель Андереевский.

Персия, занятая войной с Блестящей Портой, не могла послать на Северный Кавказ значительные войска. Шах Сефи нанес противной стороне ряд сильных ударов и вынудил Турцию подписать с ним в 1639 году мир, который подтвердил условия мирного договора 1612 года. Значительная часть Армении, Восточная Грузия, Северный Азербайджан и Южный Дагестан подпали под власть шаха. Персидское иго для этих земель сопровождалось безудержным грабежом местного населения, истреблением и угоном в неволю тысяч и тысяч людей.

Победоносно закончив длительную войну с Оттоманской империей, шах Сефи I мог теперь приступить к осуществлению своей мечты — завоеванию непокорного Дагестана и других горских областей. Это прямо подтолкнуло дагестанских владельцев искать покровительства у России.

Захват персами Дагестана был не в интересах Москвы. В 1642 году иранскому послу Аджибеку в Посольском приказе было официально заявлено, что «царскому величеству самому то надобно, чтобы на Койсе и Терках городы поставить, потому что та земля царского величества». Такая позиция Русского государства заметно охладила пыл воинственного шаха.

Сменивший Сефи на престоле Аббас II, правивший с 1642 по 1667 год, вознамерился осуществить то, что не удалось его предшественнику, прославившему свое имя в войне с Турцией. Но политику «внедрения» в земли Северного Кавказа он изменил. Он начал с того, что стал смешать неугодных ему горских владельцев и заменять их послушными себе людьми. Первый же случай прошел удачно.

В 1645 году отряд шахских войск вошел в Кайтаг и сместил местного владельца — уцмия, который был открыто непослушен Аббасу II. Однако уцмий Рустам-хан собрался с силами и нанес персам поражение, заставив их бежать из его владений. Тогда разгневанный неудачей шах послал в Кайтаг более многочисленный отряд, который занял горную область и «недруга своего прежнего усмея... со владения ево согнал». На местный престол был возведен Амир-хан Султан. Персы задумали построить в уцмийстве крепость в селении Башлы.

События в Кайтаге заставили дагестанских владельцев обратиться за помощью к Московскому государству. Они понимали, что им в отдельности не устоять перед персами. Эндереевский владетель Казаналип писал царю Алексею Михайловичу:

«Яз (с) кызылбашским и с Крымом, из с турским не ссылаюсь, холоп ваш государев прямой. Да бью челом вам, великому государю: толко учнут меня теснить кизылбашеня, или иные наши недруги, учнут на нас посягать, и вам бы, великому государю, велеть меня дать на помочь астраханских и терских ратных людей и Большому Нагаю помогать».

На Терек Москвой были посланы дополнительные воинские силы. Одновременно шаху Аббасу II направили требование вывести свои войска из Дагестана. Мог возникнуть военный конфликт, и шах не стал испытывать судьбу: его войска с гор возвратились в Закавказье. Это заметно подняло престиж Русского царства на Кавказе и усилило ориентацию на него дагестанских земель.

Здесь показательно то, что даже шахский ставленник уцмий Амир-хан Султан обратился со словами заверения в верности к терскому воеводе. Он писал в Терки, что «будет под ево царскою и шах Абасова величества рукою в опчем холопстве», и если шах позволит, он «со всем своим владением ему, великому государю, правду свою даст, за все свое владение тотчас на Куране шерсть (то есть присягу) учинит, а послов своих к царскому величеству бити челом государю пошлет, и потому же будет в повеление под его высокою рукою вечном неотступном холопстве до смерти своей».

Поставленный шахом на место кайтагского уцмия Амир-хан Султан просил московского государя, говоря современным языком, дать ему двойное гражданство. Он желал, в силу смены обстоятельств, быть в «опчем холопстве», то есть одновременно служить двум сильным монархам. Вряд ли такое желание получить «второе гражданство» не настораживало и шахские, и царские власти.

Что же касается клятвы «на шерсти», то есть на Коране, то кавказские войны довольно скоро научили царских воевод и императорских военачальников не очень-то верить тем, кто клялся им в верности и миролюбии таким способом. История владычества России на Кавказе переполнена примерами того, как легко такие клятвы давались сегодня, чтобы уже завтра забыть о данном клятвенном слове.

О таких событиях на Северном Кавказе в иранской столице Исфагане стало известно быстро. Шах не мог ни смириться с таким личным оскорблением, ни расстаться с мечтой завоевания Дагестана и всего Северного Кавказа: Персия находилась в расцвете своего военного могущества. Надо заметить, что на этот раз к походу в Дагестан шах готовился тщательно и долго, проведя его в 1651-1652 годах.

Шахская дипломатия при подготовке к походу потрудилась на славу. Помимо собственно персов, в походе участвовали отряды из Шемахи и Дербента. Под угрозой расправы в нем приняли участие кайтагский уцмий Амир-хан Султан, шамхал Сурхай и Казанлип Эндереевский. Однако взять Сунженский городок такому разношерстному шахскому войску не удалось: оно отступило в Дербент с довольно богатой для себя добычей: «лошадей с 3000, да верблюдов с 500, да рогатой животины с 10 000, да овец с 15 000». Эта добыча была взята большей частью у кабардинских владельцев.

После неудачного похода на Сунженский городок дагестанским владельцам, нарушившим данные клятвы, пришлось «объясняться» за такое свое поведение перед царскими властями. В письме они объясняли, что набеговой войной ходили на подданных князей Кабарды, обижавших их подобными же действиями.

В письме говорилось: «А у нас з друзьями с русскими людми дурна не было», и потому «русским людем ни единому человеку ни носа не окравили и ни одной соломины не тронов здорово выпустили для того, что с русскими людьми у нас недружбы не было».

Шах Аббас II выразил свой высочайший гнев по поводу неудачи похода к Сунженскому городку. Его не умилостивила даже богатая добыча, взятая на пастбищах кабардинцев. От своих планов в отношении Северного Кавказа он и не думал отказываться. С этой целью к Дербентской крепости собираются «8 ханов с кызылбашс- кими ратными людьми для нападения на русские крепости».

На завоеванной территории Дагестана шах намеревался построить руками местных жителей у Терков и у Соленого озера (Тузлук) крепости, поселить в каждой из них по 6 тысяч «ратных людей». То есть речь шла об изгнании русских с берегов Терека и о закреплении Персии на новой северной границе своих завоеваний. Однако и этому замыслу персидских владык в отношении дагестанских земель осуществиться не удалось.

После этого шах Аббас II отказался от прямых походов на Северный Кавказ, став заниматься «тайной дипломатией». Ее суть состояла в «возбуждении» горцев против своих владельцев, неугодных шаху, и их замене людьми послушными, в инспирировании в горах феодальных междоусобиц. Так что в горах после неудачных персидских походов спокойнее не стало.

«Тайная дипломатия» шаха заключалась и в другом. Он стал рассылать по Дагестану к местным владельцам фирманы с признанием их владельческих прав. То есть он высочайше «даровал» им родовые уделы. До нашего времени дошли такие фирманы, адресованные правителям Кайтага и Цахура. При этом Аббас II не скупился на дорогие подарки. Известно, что владетели Дагестана охотно принимали такие послания и разного рода шахские подарки, но я остальном вели независимую от Персии политику...

Москва при всех великих трудностях тех трех десятилетий продолжала удерживать за собой Терки. При царе Михаиле Федоровиче, родоначальнике династии Романовых, туда был послан голландский инженер-фортификатор Клаусен, который усилил крепостные укрепления. Второй раз обновлялась в том столетии крепость при царе Алексее Михайловиче, отце Петра I. В 1670 году фортификационные работы велись под руководством шотландского полковника на русской службе Томаса Бехли.

Самой крупной военной операцией русских войск на Северном Кавказе (и едва ли не единственной) в XVII веке можно считать поход в 1625 году Терковского воеводы Головина в Кабарду для подавления «возмущения» в Кабарде. Оно стало отголоском действий в Астраханском крае беглецов из Калуги — атамана Ивана Заруцкого и «царицы» Марины Мнишек с ее сыном-«воренком». Они объявили его наследником царского престола после убийства своими телохранителями из числа касимовских татар «царя Дмитрия I», он же Лжедмитрий II, он же «тушинский вор», он же «второлживый самозванец», он же Богданка.

Даже в самое тяжкое для Русского государства время верность емусохранялобольшинство кабардинцев и их владетельных князей. В те годы они не раз принимали участие в походах русских войск против Крымского ханства, конные отряды которого не «уставали» разбойничать в кавказских предгорьях.

В XVII столетии усиливается тяга к России со стороны дагестанских народов, испытывавших на себе всю кровавую жестокость завоевательных походов персидских шахов. Так, в 1610 году Тарковский владелец с рядом кумыкских князей принес в крепости Терки присягу на русское подданство. Но в дальнейшем шамхалу Тарковскому, как и большинству дагестанских владельцев, пришлось признать себя вассалом владыки Персии. Однако шамхал откровенно тяготился таким своим положением, о чем говорят многочисленные посольства, отправляемые им в Москву. Таких по- сольствс 1614 по 1642 год насчитывается тринадцать.

Не один шамхал Тарковский и князья прикаспийских кумыков тяготели тогда к Русскому царству. В первой половине столетия его подданным становится по своей воле и другой крупнейший дагестанский владетель — уцмий Кайтагский Рустем-хан.

Можно сказать, что в XVII веке Россия «бездействовала» на Кавказе, если поставить в сравнение правление царя Ивана IV Васильевича Грозного. Тогда с Северным Кавказом и Закавказьем в лице Грузии были налажены дружественные, родственные и единоверные связи, которые оказались в немалой степени растерянными.

Таким положением дел воспользовались султанская Турция и особенно шахская Персия. Покорив Кавказ, они распространили там мусульманство, уничтожив на Северном Кавказе остатки древнего христианства, и серьезно подорвали там влияние Русского государства. В итоге оно своей границей занимало только крайнюю восточную часть будущей Кавказской укрепленной линии, оставаясь в таком положении со времени Ивана Грозного до правления Петра Великого, то есть в течение долгих 152 лет.

Однако даже при таком положении дел отмечается тяга к России царей Грузии и Кахетии, князей Мегрелки (Мингрелии), угнетаемых турками-османами и персами. Они прибегали к покровительству и подданству Русского царства, как к державе единоверной, православной. Суть их прошений о принятии в русское подданство крылось в словах: «А кроме вас ни на кого надежды не имеем...»

Появление в Русском государстве после Смутного времени новой царствующей династии Романовых прямо сказалось на отношениях с Грузией, прежде всего с Мегрелией (Дадианской землей). Она занимала территорию от реки Цхенисцкал и на востоке и реки Риони на юге до реки Ингури. Около середины XVI века Мегрельское княжество выделилось из состава Имеретинского княжества, и с 1550 года его владетели князья Дадиани признавали власть имеретинских царей лишь номинально, вскоре став практически независимыми от них.

Мегрелия стала кровавой ареной схваток за грузинские земли Турции и Персии, в чем особенно преуспела последняя. В 1638 году царь Мегрслии Леон прислал с послом священником Гавриилом Гегенавой грамоту царю Михаилу Федоровичу о желании грузинского народа перейти в подданство России. В ней (в списке перевода) говорилось следующее:

«Такову грамоту прислал ко государю царю и великому князю Михаилу Федорович ю всеа Руси и дадиянский Леонтей царьс послом своим с крестовым попом з Гавриилом декабря в 12 день.

А в грамоте его написано.

Превысочайшему, благочестивому, Богом хранимому самодержцу единому, начальнику веры християнские, царю государю московскому и всеа Русии многолетнему царю Михаилу и царствию твоему.

Раб твой, дадиянский государь имянем Лев в смиренном образе бьет челом и покланяетца и молит Бога, чтоб многолетнему сотворил Бог высоту великого царствия его государева. По сем молит и бьет челом со всеми пребывающими зде Иверской (Иверия, Иверская земля — древнее название Восточной Грузии — Картли и Кахетии — и отчасти Южной Грузии.—А.Ш.) стороне православнии и вернии по закону Христову и по учению апостолскому и ведмаго собора, и веруют во Святую Троицу и Пресвятую непорочную Богородицу и во едину святую апостолскую церковь и во святое едино крещение и чают воскресения будущаго века.

И как-де уповают будущаго века, так-де уповают от великого его царствия милость получити, потому что избрал Христос его великого государя и учинил начало царствовати надо всеми православными християны, и ему-де со всем своим царством подобает кланятися ему великому государю.

И было де в Ыверской земле 5 государей, и из них-де перской шах побил 2 государей, а достальных же 3-х государей государствы Божиею помощию и его царским многолетним счастьем владеет он, Леонтей царь. И желал-де он от многово времяни, чтоб ему служити его великому царствию, да не изыскал такова времяни, как ему государю о том побить челом. А ныне де он послал к его великому царствию крестового своего попа имянем Гаврила.

И поклоняетца его царскому величеству он, раб его, со святыми Божиими церквами и со святыми мошми и со главою своею и со всею областию своею и со всем державством своим, поддаетца служити его великому царствию и бьет челом, чтоб он, великий государь, пожаловал его, прислал к нему посла своего с своими царскими грамотами и принял бы их под свою царскую высокую руку, чтоб им всегда бытии под его царского величества рукою и служить бы им царствию его, яко и иные рабы его государевы, и иметь бы им от него, великого государя, себе помощь и заступление, чтоб им стоять о вере Христове».

В этой грамоте для будущих исследователей интересен, пожалуй, не сам факт просьбы о вступлении в русское подданство. Автор ее рассказывает о той ситуации, которая сложилась на грузинской земле в связи с вторжениями персидских войск. Он рассказывает о том, как «обходились» шахи с «5 государями», владельцами Иверской земли. Речь идет о царях Кахетии — Теймуразе I, Картли — Лаурсабе II, Имеретии — Георгии III, владетелях Мегрелии Левоне II Дадиани и Гурии — Мамии (Мануиле).

В 1614 и 1614 годах персидский шах Аббас I предпринял два опустошительных похода в Восточную Грузию (Иверию). Во время первого похода он разорил Кахетию, захватил картлийского царя Лаурсаба II. Кахетинский царь Теймураз I был вынужден укрыться в Имеретии, пользуясь покровительством ее государя Георгия III. Персы жестоко расправились с Кахетией: было убито 100 тысяч местных жителей и столько же угнано в Иран, где кахетинцев поселили в центральных районах страны или превратили в рабов.

Когда персы ушли, Теймураз I попытался восстановить свою власть в Кахетии. Тогда шах Аббас I весной 1616 года с огромным войском вновь появился на земле Кахетии. Теймуразу I вновь пришлось спасаться в Имеретии. Царем православной Картли был назначен мусульманин царевич Баграт. Шах Аббас I упразднил Кахетинское царство и разделил его земли на две части: восточная часть была отдана мусульманскому правителю Гянджи Пейкар- хану, а западная — картлийскому Баграту.

Оставшийся без родовых владений царь Теймураз I обратился за покровительством к русскому царю Михаилу Федоровичу Романову. Его полномочным послом стал Харитон, игумен монастыря Кумурдо. В апреле 1618 года он выехал в Москву, куда прибыл 16 марта 1619 года. Игумен Харитон привез царю Михаилу Федоровичу отдельные грамоты от кахетинского царя Теймураза I, имеретинского царя Георгия III и гурийского владетеля Мамия. Весной 1621 года посол уехал обратно, увозя грамоты Теймуразу I, Георгию III и Мамии Гуриели. В них говорилось о возобновлении русско- груз и неких отношен и й.

Весной 1616 года кахетинский царь Теймураз I послал в Москву грамоту, в которой рассказывал о последствиях второго похода шаха Аббаса I на Восточную Грузию. Изгнанный монарх надеялся на военную помощь от царя Михаила Федоровича в борьбе против Персии.

В марте 1623 года царь Теймураз I отправляет в Москву нового посла — архиепископа Феодосия. Тот, держа путь через Трапезунд, Константинополь, Кафу и Азов, прибыл на место в декабре того же года. В Москве он вел переговоры в Посольском приказе с думным дьяком И. Громотиным. Летом 1624 года архиепископ Феодосии отправился обратно.

В 1635 году Теймураз I отправил в русскую столицу посольство во главе с митрополитом Никифором с просьбой о покровительстве и военной помощи. 23 октября того же года посольство прибыло в Терский городок, а 8 октября следующего года — в Москву. Через три дня он был официально принят царем Михаилом Федоровичем. Из Москвы митрополит Никифор выехал на Кавказ 25 июня 1637 года.

Вместе с митрополитом Никифором в Грузию, к кахетинскому царю отправилось посольство князя Ф.Ф. Волконского и дьяка А. Хватова. Послы имели проект крестоцеловальной записи, то есть договора с Теймуразом I. В Терский городок они прибыли 10 октября 1637 года, 5 августа 1638 года — в лагерь Теймураза I. Долгие переговоры с ним проходили у Алавердинского монастыря. 23 апреля 1639 года кахетинский владелец подписал крестоцеловальную запись. В конце того же года послы вернулись в Москву.

В 1639 году митрополит Никифор во второй раз прибыл в Москву с грамотой Теймураза I об оказании денежной и военной помощи. 9 июня 1641 года он отправился обратно в Грузию с русскими послами князем Е.Ф. Мышеиким и дьяком И. Ключаревым. До границ Грузии они добрались в августе 1642 года, привезя Теймуразу I жалованную грамоту царя Михаила Федоровича о принятии Иверской земли под покровительство России. В грамоте говорилось:

«Бога единого безначальнаго и бесконечнаго... в Троицы славимого, милостиюмы, великий государьцарьи великий князь Михаил Федорович всея Русии самодержец, пожаловали есмя И верекие земли началника Теймураза царя и сынаево царевича Давыда, велели им дати сю нашу царскую жаловальную грамоту...

А принял дел наш блаженные памяти великий государь царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии самодержец под свою царскую высокую руку грузинского Леонтия царя, царева Александрова царя, во оборону для православные христианские веры...

А в прежних годех присылали к нам великому государю бити он, Теймураз царь... что кизылбашской Абас шах Грузинскую землю повоевал, и церкви разорил, и ево, Теймураза царя, из ево земли изогнал...

А как дед ево, Александр царь, был под царскою величества рукою Росийского царства, и они в те поры жили в покое и тишине и от всех своих недругов во оборони, и слыша предков наших царского величества грозное имя, никто на них не смел посягнути...

И мы великий государь писали о том к кизылбашскому Абас шаху с посланники нашими, с Васильем Коробьиным да з диаком с Остафьем Кувшиновым, чтоб Абас шах для нашие царствие братцкие дружбы и вперед на Грузинскую землю наступати не велел и мать бы ево и жену отдал ему, Теймуразу царю...

И нам бы великому государю нашему царскому величеству ево, Теймураза царя, пожаловать, держать под нашею царского величества высокою рукою в нашем милостивом призренье и во обороне и в зашишенье и от наших бы царского величества рук для Христовы любви и для православные христианские веры отринути не велеть. чтоб государство его при нашем царском величестве надежно было собл юдать...

Писана грамота на олександрийском на большом листу, вся русским письмом, богословие все и государево имянованье и титла по владимирского, буки фряжские болшие и кайма и фигуры золотом. Подписка дьячья на загибке, печать у грамоты золотая, весу в ней пятьдесят три золотника без чети, снурок, на котором привешена печать, ткан серебро з золотом с кистьми и с ворворки мерою в 2 аршина без чети. А делана та печать у государева Золотого Дела в Приказе у боярина у князя Бориса Александровича Репнина. А за снурокденьги плачены из Посольского приказу».

14 сентября 1651 года владелец Имеретии целовал крест на верность московскому государю. После этого он отправил в Москву полномочное посольство в составе Л. Джапаридзе и архимандрита Еидемона. 19 мая 1653 года имеретинский царь Александр III получил жалованную грамоту царя Алексея Михайловича о принятии Имеретии в российское подданство.

В январе 1657 года к царю Алексею Михайловичу с письмом о переходе в русское подданство обратились жители горных областей Восточной Грузии — Тушетии, Хевсуретии и Пшави. Тушины, хевсуры и пшавы писали в Москву:

«Великий вседержатель государь, Великий царь и всех христиан государь, Алексей Михайлович!..

Мы же делаемся твоими подданными, бьем тебе челом и обещаем исполнять все твои приказания. Мы признаем одного Бога, а царем Теймураза: мы обитаем в наших укрепленных странах и никого не боимся; столько уже времени шах персидский воюет с Грузиею, а мы не впускали к себе ни одного из людей его; где нам и попадались они, мы их убивали; полководца его мы обратили в бегство, а войско истребили.

Теперь, великий государь, шах разорил нашего царя, а мы ниоткуда не имели помощи; тогда мы просили у Бога, чтобы ты прислал нам нарочного, ас ним приказание... И мы твою волю исполняем; умоляем тебя, бьем челом, чтобы ты взял нас в свою службу и войско. С нынешнего дня мы приняли подданство твое».

Все вышеизложенные исторические факты свидетельствуют о том, что самые разные области Грузии искали подданства у России. Оно означало получение помощи в противостоянии с персами и турками: политической, военной, духовной и денежной. Такие устремления могли бы бесспорно стать тесными узами, если бы не одно «но»: Грузия не имела обшей границы с Русским государством.

Один из выдающихся геополитиков и мыслителей старой России генерал Ростислав Андреевич Фадеев, беспристрастно исследуя восточную политику Российской империи, писал о ее соприкосновении с Кавказом следующее:

«Начиная с 16-го века почти каждое грузинское семейство могло молиться мученикам своей крови. В Москву одну за другой привозили грузинские святыни, спасаемые от поругания мусульман. И царь, и простолюдин с одинаковой скорбью слушали рассказы о неистовствах, совершаемых неверными над православным населением Грузии; самые сердечные чувства народа были задеты и влекли русских на путь, уже указанный и политикой, и торговлей.

И действительно, с XVI века начались попытки русских царей, с одной стороны, поддержать изнемогающую Грузию, с другой — утвердить свое торговое и политическое господство в прикаспийских странах. Эти попытки продолжались, развиваясь все в больших размерах, до конца XVIII века.

Сначала они представляли почти непреодолимые препятствия. Россия еще не соприкасалась с Кавказом; между ними лежала обширная пустыня, наполненная кочевыми хищниками и шайками бездомных удальцов, почти непреодолимая. Но тем временем русский народ вырастал, поселения раздвигались, пустыня превращалась понемногу в населенные области. В начале XVIII века все пространство от Оки до устий Дона и от Казани до Астрахани было уже занято цепью сел и городов.

И с этого времени начинается целый ряд кавказских походов, совершенных при Петре Великом, Екатерине I. Анне Иоанновне, Екатерине II и Павле Петровиче; они становились все чаще по мере того, как Россия подвигалась к Кавказу. К концу века русское племя доросло до европейских рубежей своей земли — Черного моря и подножия Кавказа...»

Время царствования Петра I стало «новой эпохой» сближения России с Кавказом. К ее началу стало сказываться превосходство русского оружия над турками и Крымским ханством: героически обороняется от огромной султанской армии Чигиринская крепость, борется запиравшая Дон турецкая крепость Азов (правда, только со второй попытки), крымчаки терпят ряд поражений в своих набегах. Теперь уже Дикая Степь перестала быть преградой для походов царских воевод, подкрепленных казачеством, прежде всего донским.

Однако в кавказских делах в первые два десятилетия XVIII века Оттоманская Порта оказалась в более выгодном положении: Россия вела длительную Северную войну 1700-1721 годов со Швецией за выход в Балтику, то есть за возвращение древних Новгородских земель-пятин на берегах Финского залива. И одновременно шел распад враждебного Турции сефевидского государства в Персии, которая в силу междоусобиц заметно ослабла. Поэтому Стамбул старался расширить свое господство на Кавказе, закрепляясь прежде всего на его черноморском побережье.

Петровские преобразования привели к тому, что в начале XVIII векастаа складываться всероссийский торговый рынок. Развитие русской экономики приводит, в частности, к расширению торговых отношений с Северным Кавказом и Закавказьем, и вообще с Востоком. Этому благоприятствовал древний Волжско-Каспийский торговый путь, издавна освоенный русскими купцами. Крупными центрами товарообмена стали Нижний Новгород и Астрахань.

Развитие торговых дел на Северном Кавказе потребовало создания новых опорных пунктов. Главным из них продолжал оставаться Терский городок, стоявший при устье Терека. Но он продолжал оставаться, прежде всего, порубежной крепостью, вокруг которой появляются казачьи станицы. Терский городок как бы притягивал к себе местных русских поселенцев, прежде всего гребенских казаков. Они, как вольные поселенцы, проживапи по левому берегу Сунжи и правому Терека в предгорьях («гребнях»). Средством их существования были ведение хозяйства и охота.

При царе Иване Грозном вольные гребенские казаки были привлечены на «государеву службу». Они составляли вооруженную охрану посольств и купеческих караванов, составляли часть гарнизона крепости Терки. То есть по своему содержанию гребенцы несли службу тогдашних пограничных стражников. Жили вольные казаки на Сунже и Тереке долгое время в тесных дружественных отношениях со своими соседями — кабардинцами, чеченцами, кумыками, помогая терским воеводам строить такие же отношения с окрестными горцами.

Терский городок притягивал к себе вольных казаков. Поэтому не случайно рядом с ним появились пригородные слободы — Черкасская (Черкесская), Ново крещенская, населенная горцами, принявшими христианство, Окоикая, получившая свое название от горского племени окочан.

Сами Терки стали притягательным центром торговли в восточной части Северного Кавказа. По свидетельству очевидца, в 1623 году слободы вокруг крепости были «велики». Вся торговля, которую вели русские и восточные купцы, проходила в трех гостиных дворах— Старом, Новом и Билянском (Гилянском). Но то время было достаточно мирное, и потому в Терках торговое дело процветало.

После победного окончания Северной войны, когда Россия, ставшая империей, по Ништадтскому миру 1721 года стала обладательницей помимо берегов Финского залива еще и Эстляндии, Курляндии и Лифляндии, Петр Великий обратил внимание на Юг. Первый всероссийский император в 1722 году предпринял Каспийский (или Персидский) поход. Его результатом стадо то, что под суверенитет России перешли все земли по западному и южному побережью Каспийского моря. Их приобретение было подтверждено соответствующим договором с Ираном в сентябре 1723 года. В нем говорилось:

«Во имя Всемогущего Бога!

Ведомо да будет, понеже от нескольких лет в Персидском государстве учинились великие замешания и некоторые того государства подданные, восстав против его, шахова в (величества) я ко своего законного государя, не токмо в Персии великое разорение причиняют, но и весьма дерзнули подданным е. и. в. всероссийского, подревней между обоими государствами пребывающей дружбе и трактати в Персидском государстве торгующим, учинить убивство и разграбить на великое число пены их мнение.

И понеже тогда владеющее его шахово в. за теми в государстве его учинившимися великими замешаниями не был в состоянии над теми его бунтовщиками надлежащую управу дать, того ради е. и. в. всероссийское по истинной своей к его Шахову в. дружбе не хотя тех бунтовщиков по дал ьного расширения и приближения к российским границам и Персидское государство до последней погибили допустить, сам оружие свое против тех бунтовщиков употребили некоторые города и места, на берегах Каспийского моря лежащие, которые от тех бунтовщиков в крайнее уже утеснение приведены были, от них оружием своим освободил и для обороны верных его Шахова в. подданных войсками своими засел, а между тем учинилось, что с другой стороны некоторые иные персидские бунтовщики таким образом усилились, что они столицей Персидского государства овладели и его тогда владеющее шахово в. со всею его шахового фамилией пленили и с престола низвергнули, и остался токмо сын его Тахмасиб, который по законному наследству после отца своего на престол вступил, и законным государем персидским учинился и, желая древнюю между обоими государству пребывающую дружбу возобновить и вящее утвердить, отправил к е. и. в. всероссийскому своего великого и полномочного посла...

Того ради е. и. в. всероссийское, по своему к его шахову в. и к Персидскому государству имеющему доброжелательство, высочайшим своим монаршеским повелительным указом всемилостивейше повелел, с ним, его шахова в. великим и полномочным послом, во оный трактат вступить, и тако со обеих сторон соглошенось, договоренось и постановлено.

1. Е. и. в. всероссийское обещает его шахову в. Тахмасибу добрую и постоянную свою дружбу и высокомонаршеское свое сильное вспоможение против всех его бунтовщиков и для усмирения оных и содержания его шахова в. на персидском престоле изволит как скоро токмо возможно потребное число войск конницы и пехоты в Персидское государство послать и против тех бунтовщиков его Шахова в. действовать, и все возможное учинить, дабы оных ниспровергнуть и его шахово в. при спокойном владении Персидского государства оставить.

2. А насупротив того, его шахово в. уступаете, и. в. всероссийскому в вечное владение города Дербент, Баку со всеми к ним принадлежащими и по Каспийскому морю лежащими землями и местами, також-де и провинции Гилян, Мазондрон и Астрабат, и имеют оные до сего времени вечно в стороне е. и. в. всероссийского остаться и в его подданстве быть...

3. И понеже невозможно есть, чтоб для отправляемого к его Шахову в. против его бунтовщиков е. и. в. войска потребное число лошадей как для конницы, так и под артиллерию и амуницию, и под багаж и провиант в так отдаленные край морем перевезено быть могло... того ради надобно, чтоб потребное число лошадей сыскано было в тех провинциях, которые е. и. в. уступаются...

...А для пропитания оного войска, когда они против бунтовщиков пойдут, обещает е. и. в. хлеб, мясо и соль в пути везде приготовить, дабы в том скудности не было, только е. и. в. всероссийский должен за тот хлеб, мясо и соль платить деньги по уговоренной цене, как в сем трактате о том постановлено...

4. И будет между е. и. в. всероссийским и его государством и его шаховым в. в Персидском государстве вечная добрая дружба, и обеих сторон подданным всегда ненарушимо позволено будет в оба государства переезжать и тамо по своей воле свободно жить и купечество свое отправлять...

5. И обещает е. и. в., что он всегда будет приятелем тем, кто шаху и Персидскому государству приятель, и неприятелем тем, которые шаху и Персидскому государству неприятели и противу оных имеет чинить вспоможение...

И что все сие крепко и ненарушимо содержано и исполнено будет, того ради я, его шахова в. великий и полномочный посол Исмаил-Бек, поданной мне от его шахова в. за его печатью полной мощи и власти, указом и именем его шахова в. сей трактат собственною своею рукою подписал и печатью утвердил и клятвой по закону моему укреп ил, и против другой стороны е. и. в. всероссийского за великой большой е. и. в. печатью и за подписанием е. и. в. министров мне данный экземпляр в крепком и ненарушимом содержании всего того, что в сем трактате обещано, разменял.

Еже учинено в С.-Петербурге, сентября 12-го дня 1723 г.

Империи всероссийской канцлер граф Таврило Головкин Е. и. в. всероссийского тайный советник барон Андрей Остерман Е. и. в. всероссийского тайный советник канцелярии Василей Степанов Великий и полномочный посол Исмаил-Бек»


Этот русско-иранский договор примечателен не только тем, что российская сторона обещала новому шаху Надиру военную помощь против любых враждебных ему мятежных сил внутри страны. Договор предусматривал предоставление российской стороной вооруженной помощи Персии против вторгнувшихся на ее территорию афганцев и турок.

В 1724 году к всероссийскому государю Петру I Великому с посланием обратились армянские патриархи Исайя и Нерсес с просьбой принять армянский народ под покровительство России. Они писали, что турки, став обладателями большей части Армении и Грузии, готовы вторгнуться в Карабахскую и Шемахи некую провинции и «христиан всех побьют и погубят».

10 ноября того же года «император и самодержец Всероссийский» подписал грамоту патриарху Исайе и всему армянскому народу о принятии их под покровительство России.

Тяга кавказского населения к России в 20-е годы не ослабевала. Так, в 1726 году к командующему русскими войсками в Дагестане генерал-майору В.П. Шереметьеву, чья штаб-квартира находилась в крепости Святого Креста, обратился грузинский князь Шеншия Давыдов. Он сообщал о желании его народа быть под покровительством России. В послании говорилось:

«...Прошу вас не оставить меня с подвластными и содержать в своей милости, и дабы я, нижайший, принят был под высокую протекцию ее и. в. и владение мое чтобы оборонено было от наших неприятелей горских и прочих народов, и оное учинено не для нас беспомощных, но для единого христианского закона...»

Каспийский поход Петра I Великого, его суть, ведение и планы — отдельная часть этой книги. Скажем только одно: за два года — 1722 и 1723 политическая карта кавказского Прикаспия заметно изменилась, что сказалось и на будущем.

Тогда казалось, что в последние 12 лет петровского царствования Россия, благодаря в первую очередь своим военным усилиям, стала твердою ногою у подошвы Кавказа. И что завоевания в Прикаспии давали основания продолжить покорение соседних, уже горных областей. Стоял тогда только один вопрос: куда двинутся русские войска от берегов Каспия? Однако преемники Петра I на российском престоле, увы, его государственной мудростью безнадежно не обладали. Они не видели «кавказской перспективы» даже в будущем.

Но, как показало самое ближайшее время, петровские прикаспийские завоевания исторически оказались, как это ни странно звучит, преждевременными. И весьма обременительными для государственной казны, которая с берегов Каспия ожидаемых прибыльных доходов не получала. Содержание полков так называемого Низового корпуса и Каспийской военной флотилии казне «влетало в копеечку», не считая большой смертности в войсках от тропических болезней.

В Санкт-Петербурге, ко всему прочему, видели, что петровские приобретения, особенно северные провинции Персии, России не удержать. Тогда императрица Анна Иоанновна (Ивановна) решила избавиться от отяготительных владений на Юге. К этому империю подталкивал тот факт, что два издавна враждебных между собой соседа — султанская Турция и шахская Персия заключили мирный договор. Он был подписан Стамбулом в Гяндже с Тахмисом (Тахмаспом) Кули-ханом (шахом Надиром). В такой ситуации внешнеполитическая обстановка для России резко менялась, причем не в самую лучшую сторону.

В 1732 году Россия, в обмен на союз против Турции, решила возвратить Персии прикаспийские — Астрабадскую и Мазандаранскую — провинции, завоеванные входе Каспийской экспедиции Петра I. Тегеран в то время успешно воевал со Стамбулом. Войска выводились из гилянских городов Решт и Энзели. Первоначально российская государственная граница отодвинулась на север до реки Куры.

В 1735 году Россия вернула Персии города Баку и Дербент «с уездами». В тот год внутриполитическая ситуация в Персии изменилась. Шах Аббас III, последний из династии Сефевидов, вступил на престол в 1731 году малолетним ребенком. Регентом при нем был Тамасп-Гули-хан (он же Надир-Али-хан). Через четыре года регент сверг Аббаса и захватил престол, войдя в историю под именем Надир-шаха.

Так в 1735 году кавказская граница России отодвинулась еше севернее и стала проходить по реке Сулак. То есть она сошлась с южной оконечностью границы Астраханского губернаторства, вернувшись в соседство с дагестанскими владельцами, как было до Петра I.

Правда, в том же 1735 году русскими в северном Дагестане, в дельте реки Терек, была построена Кизлярская крепость. Как писалось в «Актах, собранных Кавказской археографической экспедицией», Кизлярбыл «вплоть до 1763 г., так сказать, русской столицей на Кавказе». В том же году по повелению императрицы Анны Иоанновны все русские войска были «выведены» на северный берег Терека.

Такие действия тяжкого для отечественной истории режима «бироновщины» исследователями старой России (и нынешними) оценивались не однозначно. Так, адмирал А.М. Серебряков в своих «Мыслях о делах наших на Кавказе» писал:

«Но дано прочно утвердиться на этой границе... построена на Тереке крепость Кизляр и из-за Терека переведены семейные и терские казаки, основавшие станицы: Каргалинскую, Дубовскую и Борозднинскую, которые с гребенскими казаками составили Кизлярскую линию, простиравшуюся до границ нынешнего Моздоцкого уезда, на протяжении 150 верст от Каспийского моря...»

Наиболее серьезные потери на Кавказе при императрице Анне Иоанновне Россия понесла входе Русско-турецкой войны 1735— 1739 годов. По Белградскому мирному договору Кабарда «изымалась» из российских владений и становилась независимым «барьером» между двумя империями. Такое стало возможным, как ни странно, благодаря возвращению Персии петровских завоеваний — Гиляна, Астрабада и Мазандарана.

По русско-иранскому договору шах Надир обещал стать союзником России в случае ее войны с Оттоманской Портой. Но вместо союзничества он заключил со Стамбулом сепаратный договор, поделив с ним Закавказье. Граница там между Турцией и Персией прошла по Грузии.

На этом Надир-шах, демонстрируя воинственность, не остановился. Он стал готовиться к большому походу на Северный Кавказ, угрожая русским владениям. Однако персы, появившиеся в дагестанских горах, встретили решительный отпор со стороны местных жителей, которым уже были знакомы жестокости шахских войск. Война в горах продолжалась с 1736 по 1743 год. Надир-шаху с остатками отрядов своих воинов пришлось уйти из Дагестана, так и не повидав берега Терека...

Кавказская политика России резко изменилась с воцарением в результате дворцового переворота Екатерины II, ставшей для отечественной истории Великой правительницей. Именно она, как неповторимая государственница, обратила свои взоры на Юг. Дела черноморские в екатерининскую эпоху прямо увязывались с делами на Кавказе.

Пожалуй, только с правления Екатерины Великой к горному краю стали относиться как к источнику хозяйственной деятельности, введению Кавказа в систему государственной экономики. Об этом свидетельствует докладная записка в Берг-коллегию Степана Вонявина, который руководил геологической экспедицией 1768 года в Осетию. Записка начиналась словами:

«Описание найденным в Осетии металлическим серебряным и свинцовым признакам...»

Этот документ интересен еще и тем, что в нем говорится о желании осетинских и ингушских старшин жить под покровительством России. Это не единственный факт, подтверждающий желание самых различных народов Кавказа оказаться под «высокой дланью» воинственной российской государыни, которая делала свою державу сильной, особенно на Юге. на Черноморье. Документов о том достаточно много. Среди них, к примеру, интересен такой, как Указ Святейшего Синода о назначении грузинского архимандрита Порфирия руководителем «Осетинской комиссии». В документе, среди прочего, говорится:

«А как-де по прошению осетинских Нгушевского уезда старшин и всего народа о принятии их в вечное е. и. в. подданство оный архимандрит по собственному его на то соглашению да гусарского полка капитан Дегтодий посыпаны были к тому народу и по принятии от них присяги возвратились, но, будучи там, оный архимандрит по его прилежности не оставил проезжать и в Магаурский уезд и тамошний народ склонил в подданство и к присяге привел...»

Осетины, получив покровительство России, стали стремиться к переселению с гор на низины. Однако здесь они столкнулись с противодействием со стороны кабардинских князей Ахловых — Кайтуки и Келмана. Эти горские владельцы были готовы взять на себя любые функции местной российской администрации, вплоть до хозяйственной деятельности, лишь бы не допустить другой народ в эти предгорные места.

Князья Ахловы обратились с письмом к астраханскому губернатору генерал-майору П.Н. Кречетникову, в котором говорили о своей верности России и желании владеть Осетинским подворьем, то есть местом расселения в предгорье горцев-осетин. Князья просили назначить им царское «отцовское жалованье» и «нас защитить» от соседей-куртатцев и от «наших подвластных горских народов».

В том же октябре 1774 года астраханский губернатор получил прошение осетинских старейшин Куртатинекого и Воддагирского уездов об оказании Россией покровительства и военной помощи Осетии. Горцы-христиане указывали на притеснения от своих соседей — кабардинских князей Ахловых, мусульман по вероисповеданию:

«...А особливо Малой Кабарды владельцы, а именно Ахлоевы и Мурадовы фамилии, теснят ловлением проезжающих в Моздок и отъезжающих отсюда людей наших без всяких вин и продают временем в посторонние места, а иногда и нам на выкуп за дорогую цену отдают».

В письме осетинских старейшин указывались условия, на которых православная Северная Осетия желала находиться под покровительством России. Документ был скреплен подписями основных старшин осетинских деревень и уездов. Их посланцы провели в крепости Моздоке переговоры с астраханским губернатором П.Н. Кречетииковым, который в начале правления императрицы Екатерины II отвечал за правительственную политику на Северном Кавказе.

В ноябре 1774 года в земли горцев-осетин для выяснения обстановки кизлярским комендантом Штендером был послан ротмистр Батырев, которому предписывалось ознакомиться с обстановкой в Куртатинском и Воддагирском уездах. В докладе о поездке в горы командированный туда кавалерийский офицер писал:

«По всей моей там бытности и ото всех осетиниев слышал я, что они отзываются о России доброжелательно...»

Когда светлейший князь Г.А. Потемкин-Таврический назначил командующим Кавказской укрепленной линии своего родственника генерал-поручика П.С. Потемкина, осетинские старшины в декабре 1782 года обратились с письмом к нему. В документе говорилось о верности осетинского народа России и православию и о желании поселиться на реке Терек. Письмо было не подписано, поскольку оно заканчивалось словами:

«За неумением нами никакого писания и вместо онаго прилагаем свои персты».

К слову сказать, население Северной Осетии в старой России верой и правдой служило ей. Достаточно сказать, что часть Терского казачьего войска составляли осетины. Особенно много их было в 1-м, 2-м и 3-м Сунженско-Владикавказских ка зачьих полках. Осетины храбро сражались в Русско-турецкой войне 1877— 1878 годов. В годы Первой мировой войны горцы-христиане выставили на Русский фронт национальные воинские формирования — Осетинский конный полк и Осетинскую пластунскую бригаду.

Екатерина Великая стремилась распространять российское влияние на области Северного Кавказа мирным, не военным путем, налаживая отношения с местными феодальными владельцами. Показательно в этом отношении письмо светлейшего князя Г.А. Потемкина шамхалу Тарковскому Бамату с извещением о принятии его в подданство России:

«Е. и. в. самодержицы всероссийской, всемилостивейшей государыни моей, генерал-фельдмаршал, главнокомандующий всей легкой конницы регулярной и нерегулярной, флотом Черноморским и многими другими морскими и сухопутными военными силами, государственной Военной коллегии президент, екатеринос- лавский и таврический генерал-губернатор, е. в. генерал-адъютант, действительный камергер, лейб-гвардии Преображенского полка подполковник, корпуса кавалергардов и Екатеринославского кирасирского полка шеф, мастерской оружейной палаты верховный начальник и орденов российских: Св. апостола Андрея Первозванного, Св. Александра Невского, военного Св. великомученика и Победоносца Георгия и Св. равноапостольного князя Владимира больших крестов, королевских прусского Черного Орла, датского Слона, шведского Серафима, польских Белого Орла и Св. Станислава и великокняжеского голстинского Св. Анны кавалер.


Высокостепенному и знаменитому шамхалу Тарковскому Бамату:

По получении здесь всеподданнейшего вашего прошения е. и. в. благоволила снизойти на оное и принять вас под высочайшую свою державу. Сие вам уже известно из предварительного моего уведомления, вследствие которого теперь чрез г-на подполковника Федора Енгельгарда препровождаю высочайшую е. и. в. грамоту, утверждающую отличные преимущества и выгоды. Вам присвояется знаменитая степень тайного советника, почесть караула или конвоя, жалуется перо на шапку и определяется годовая денежная сумма на содержание войск, которые бы всегда на службу е. и. в. готовы быть могли. Я уверен, что оказываемое вам монаршие благоволение послужит к наивящему умножению вашего усердия к службе сей великой монархини, под великодушным коей царствованием миллионы народа вкушают истинное благоденствие. Будьте и вы участником оного, и верьте об усердии к вам и истинном доброжелательстве моем.

Писано в С.-Петербурге октября 19-го дня 1786 г.

Князь Потемкин».


Таковыми складывались отношения России в начале воцарения императрицы Екатерины II с Северным Кавказом. Вернее, с теми северокавказскими областями, которые исторически тяготели к ней, то есть с Кабардой, Осетией, Тарковским шамхальством. В Закавказье такие отношения строились прежде всего с грузинскими царями и князьями, с Армянской церковью, которая являлась стержнем национального единения Армении, находившейся под властью мусульманских правителей Персии и Турции. Показательно, что почти во всех таких посланиях к императрице Екатерине Великой стояли просьбы о военной защите.

Так, в январе 1767 года к ней обратился армянский патриарх Симеон, просивший даровать грамоту о подчинении ему всех духовных лиц Армянской церкви, находящихся на территории России. Казалось бы, послание патриарха касалось только дел церковных, но в нем были и такие строки:

«Просим всемогущего царя царей да за молитвы всех святых его оградить е. и. в., твердостью и славой распространяя владычествование высочайшей державы вашей... Да облечет вас крепостью на вся враги, ненавидящие же вас... И благословит Господь вас, государство ваше, рождение народ, военачальники и войска ваши...»

Императрица Екатерина II дала патриарху Симеону и его преемникам просимую грамоту о подчинении ему всех духовных лиц Армянской церкви, находящихся на территории России. В ней говорилось, что армянские духовные лица, прибывающие в Россию без письменных свидетельств от патриарха, приниматься не будут. Соответствующее высочайшее указание было дано «пограничным нашим начальникам» в Астрахань, Киев и Кизляр.

Грузия, раздираемая внутренними усобицами и окруженная со всех сторон иноверными врагами, просила об оказании материальной и военной помощи. В декабре 1782 года грузинский царь Ираклий II Теймуразович писал императрице Екатерине II:

«Всенижайше осмеливаемся мы просить, дабы всемилостивейшим ея величества покровительством защищены были и области наши, чтобы турецкий султан и персидский государь не признавали нас за своих неприятелей...»

Царь Картли и Кахетии Ираклий писал о том, что его царство опустошено персами, что Надир-шах считает своими провинциями и вассальными владениями, помимо Азербайджана и Дагестана, христианские Армению и Грузию. Говорилось, что его царство постоянно подвергается вторжениям персидских и дагестанских войск. Российскую императрицу просили позаботиться с «помощью ея величества оружия» о возвращении Грузии ранее принадлежавших ей земель: Ахалцихской и Карской областей, захваченных турками, и Еревана и Гянджи, которые были отобраны персами. Говорилось о действиях бежавшего в Иран царевича Александра Бакаровича, претендовавшего на кахетинский престол и «приведшего народ в смятение».

В последнем случае российской дипломатии уже в следующем, 1783 году, удалось помочь царю Картли и Кахетии. Александр Бакарович был выдан Кубинским и Дербентским ханом Фетх-Али, доставлен в Москву и оттуда отправлен на поселение в Смоленск.

В 1782 году картли-кахетинский царь Ираклий II пишет несколько посланий, адресованных императрице Екатерине 11 и генерал-фельдмаршалу Г.А. Потемкину с просьбой принять грузинскую землю в подданство России. Он просит светлейшего князя взять в свои руки «дела наши и границы наши». Благодарит за то, что в результате победы русского оружия в «Первой екатерининской турецкой войне» грузины, бывшие ханскими рабами в Крыму, получили свободу и смогли вернуться на родину. Что после Кючук-Кайнарджийского мира между Оттоманской Портой и Россией Грузия перестала платить туркам дань детьми. Что она готова платить другую османскую дань России, если та возьмет ее в подданство, то есть 70 копеек со двора в ее казну и для санкт-петербургского двора ежегодно привозить в Кизляр лучшего виноградного вина две тысячи ведер (турки получали 50 вьюков такого вина, который отвозился в Стамбул).

Чтобы спасти свое отечество от полного разорения и опустошения персами, картли-кахетинский царь «учинил клятвенное обещание на верность Е. И. В. самодержице Всероссийской и на признание покровительства и верховной власти Всероссийских императоров над царями Карталинскими и Кахетинскими». Текст присяги гласил:

«Аз нижеименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред святым его Евангелием в том, что хощу и должен е. и. в. всепресветлейшей и державнейшей великой государыне императрице и самодержице всероссийской Екатерине Алексеевне и ее любезнейшему сыну, пресветлейшему государю цесаревичу и великому князю Павлу Петровичу, законному всероссийского императорского престола наследнику, и всем высоким преемникам того престола верным, усердным и доброжелательным быть.

Признавая именем моим, наследников и преемников моих и всех моих царств и областей на вечные времена высочайшее покровительство и верховную власть е. и. в и ее высоких наследников надо мною и моими преемниками, царями карталинскими и кахетинскими, и вследствие того отвергая всякое надо мною и владениями моими, под каким бы то титулом или предлогом ни было, господствование или власть других государей и держав и отрицаясь от покровительства их, обязываюсь по чистой моей христианской совести неприятелей Российского государства почитать за своих собственных неприятелей, быть послушным и готовым во всяком случае, где на службу е и. в. и государства всероссийского потребен буду, и в том во все не щадить живота своего до последней капли крови.

С военными и гражданскими е. и. в. начальниками и служителями обращаться в искреннем согласии. И ежели какое-либо предосудительное пользе и славе е. и. в. и ее империи дело или намерение узнаю, тотчас давать знать. Одним словом, так поступать, как по единоверию моему с российскими народами и по обязанности моей в рассуждении покровительства и верховной власти е. и. в. прилично и должно.

В заключение сей моей клятвы целую слова и крест Спасителя моего. Аминь».

Георгиевский трактат освобождал Картл и-Кахетинское царство от вассальной зависимости Персии, обеспечивал дипломатическую и военную защиту Восточной Грузии, вошедшую в состав Российской империи, на «вечные времена».

Георгиевский трактат в силу «древних традиций» европейской и иной тайной дипломатии имел четыре секретных статьи, так называемых «сепаратных артикулов». Они касались вопросов чисто военных и обеспечения безопасности Восточной Грузии после вхождения ее в состав России.

«Артикул сепаратный первый» требовал нормализации отношений Картли-Кахетинского царства с Имеретинским царством. То есть Россия была прямо заинтересована в прекращении распрей между Грузией Восточной и Западной, которая находилась тогда в вассальной зависимости от Блестящей Порты. Прекращение вражды между двумя грузинскими царями позволяло Санкт- Петербургу избежать в это время ненужного военного конфликта со Стамбулом.

«Артикул сепаратный второй» гласил:

«Для охранения владений карталинских и кахетинских от всякого прикосновения со стороны соседей и для подкрепления войск его светлости царя на оборону с. и. в. обещает содержать в областях его два полных батальона пехоты с четырьмя пушками, которым провиант и фураж по их штатам производится будет в натуре от земли по соглашению его светлости с главным пограничным начальником (командующим Кавказской пограничной укрепленной линией. — А.Ш.) за положенную в штатах цену».

«Артикул сепаратный третий» устанавливал:

«На случай войны главный пограничный начальник всегда со стороны е. и. в. уполномочен быть долженствует с его светлостью царем карталинским и кахетинским согласить и положить на мере о защищении означенных земель и о действии против неприятеля, который не инако как за общего врага разумеем быть должен. Причем постанавляется, что ежели бы часть войск карталинских и кахетинских употреблена была для службы е. и. в. вне пределов их, то оным имеет быть производимо полное содержание противу прочих войск е. в.».

«Артикул сепаратный четвертый» указывал:

«Е. и. в. обещает в случае войны употребить все возможное старанием пособием оружия, а в случае мира настоянием о возвращении земель и мест, издавна к царству Карталинскому и Кахетинскому принадлежавших, кои и останутся во владении царей тамошних на основании трактата о покровительстве и верховной власти всероссийских императоров, над ними заключенного».

Принеся присягу на верность России, царь Картли и Кахетии Ираклий II установил добрососедские отношения с имеретинским царем Соломоном I, с которым ранее велись распри, и уполномочил князей «генерала от левой руки» Ивана Константиновича Багратиона и генерал-адъютанта Гарсевана Ревазовича Чавчавадзе подписать знаменитый Георгиевский трактат. Так в истории назывался договор о признании картли-кахетинским царем покровительства и верховной власти России над Восточной Грузией.

Эти же полномочные лица с грузинской стороны подписали и «артикулы сепаратные». На переговорах в городе Георгиевске (Георгиевской крепости; солдаты и казаки называли ее Егорьевской) российскую сторону представлял командующий войсками в Астраханской губериии генерал-поручик Павел Потемкин, доверенное лицо императрицы Екатерины II и ее фаворита, «астраханского, саратовского, азовского и новороссийского государева наместника» светлейшего князя Г.А. Потемкина-Таврического.

Так Россия по своей доброй воле закрепилась в Закавказье. Ни сушей, ни морем она не была связана с Картли-Кахетинским царством, ни одна дорога (если не считать караванной тропы через Главный Кавказский хребет) не связывала русские пограничные крепости на Кавказской линии с Тифлисом, столицей Восточной Грузии.

Тогда не одна светлая голова в далеком Санкт-Петербурге задумывалась над тем, как будет осуществляться связь с новым территориальным приобретением екатерининской империи. Но выбор был сделан: Восточная Грузия по Георгиевскому трактату вошла в лоно России, которая, «стоя одной ногой» на пограничном Тереке, обязывалась защищать вооруженной рукой православные Картли и Кахетию. Так Российская держава перешла Кавказ и соприкоснулась здесь границами с империей турок-османов и Персией. А они уходить с Кавказа и не помышляли. Даже наоборот, хотели здесь усилиться.

Какой европейская Российская империя предстала перед восточными державами в лице султанской Турции и шахского Ирана, Кавказом с началом царствования Екатерины II Великой? Пожалуй, лучше всего нарисовал такую историческую картину генерал-мыслитель Ростислав Андреевич Фадеев в своих «Письмах с Кавказа»:

«...До 1830 года Европа была убеждена в неодолимом превосходстве своего оружия над остальным миром. Обучение азиатиев регулярному строю, принятое впоследствии, нисколько не поколебало этого убеждения; регулярные полки, персидские, турецкие и индийские, также не могли выдержать натиск европейцев, как в прежние времена не могли выдерживать его азиатские скопиша.

Оказалось, что решительный перевес европейских войск зависел не только от их тактического превосходства, но еще более от неизмеримого превосходства нравственного. Естественно, что ввиду таких результатов остальной мир казался как бы безоружным перед Европой; его считали неспособным к серьезному сопротивлению, и поэтому в тридцатых годах алжирская война чрезвычайно всех удивила. Свидетели и участники наполеоновских войн не могли понять, каким образом французская армия не может одолеть сопротивление полудиких горцев и кочевников, каким образом даже победы ее остаются бесплодными, как сегодняшний успех нисколько не облегчает успеха на завтра, как занятие каких бы то ни было пунктов не усмиряет страны, между ними лежащей.

После полутораста лет сокрушительного превосходства европейцы встретили наконец вне своей части света серьезных противников и стойкое сопротивление. Дело было совершенно новое, но объяснялось просто. Посреди растленных государств азиатского мира, известных до того Европе, сохранились кое-где, в малодоступных местностях, обрывки древних населений, которых не коснулась язва, отравившая Восток; племена простые, воинственные, сильные именно отсутствием всякой централизации, которых потому невозможно было сокрушить одним ударом, а приходилось покорять человека за человеком. Люди эти мужеством равнялись европейцам, а превосходство регулярного оружия оказывалось часто бесплодным в дикой местности, где нельзя было действовать сомкнутым строем.

Прошло много времени, пришлось претерпеть много неудач, прежде чем применились к новым условиям войны. Кавказ, также как и Алжирия, был в военном отношении открытием особенного рода; мы встретили здесь азиатцев, которые, как воины, были вовсе не азиатцами; да кроме того, — такие сложные местные условия, что они сбивали столку самых опытных военных людей.

Надобно вспомнить еще, что Алжирия — только миниатюра Кавказа. В нашей Алжирии все, и природа, и люди, далеко переросли размеры французской. Там — основанием всем действиям служило море; у нас — нужно было перевозить все степью; там — приморская равнина, на которой регулярное войско сохраняло свои преимущества, а за нею узкая полоса Атласа, не достигающая высотой даже второстепенных отрогов Кавказа. Главный горный центр Алжирии, Большая Кабилия, в которую французы не решались вступать прежде, чем не было покорено все вокруг, несмотря на свое название, не больше, чем отдельная группа Табасарани и Кайтага, которую мы даже не покоряли, которая пала сама, как только был побежден Восточный Кавказ.

С кавказских вершин падают ледяные завалы, не уступающие массою любой горе Атласа; вместо алжирских рощ скаты Кавказа осеняются темными первобытными лесами, в несколько десятков верст ширины и в несколько сот верст длины. Тут есть соседние страны, до того разъединенные вечными снегами, целою Лапландией, поднявшеюся в небо, что они совсем не знают одна другой.

Всегда обледеневшие перевалы; долины до того глубокие, что целый день нужно спускаться ко дну их; горные реки, увлекающие каменные глыбы, как булыжник, и такой ширины, что через них нельзя пере кинуть другой мост, кроме веревочного; тысячи котловин, в которые можно проникнуть только по козьей тропинке, висящей между небом и землей, — вот театр действий кавказской армии, имеющий 1200 верст длины от Черного до Каспийского моря и с лишком 200 верст ширины. Кавказские горцы во столько же раз грознее алжирских арабов и кабилов, во сколько окружающая их природа громаднее африканской.

Достаточно указать на один факт. Никогда алжирцы не могли взять, сколько ни пытались, ни один блокгауз, ни одну деревянную башенку, защищаемую двумя десятками солдат. Кавказские горцы брали крепости, где сидел гарнизоном целый батальон, обрекшийся на смерть и бившийся до последнего человека.

Русские встретили на Кавказе соединение всех препятствий в людях и в природе, какие только можно представить, точно Кавказ был нарочно устроен на северном рубеже Азии, чтобы навеки оградить эту часть света. С южной подошвы начинается уже коренная — растленная и беззащитная Азия...»

Так генерал Р.А. Фадеев, немало повоевавший как на Северном Кавказе, так и в Закавказье, описывает этот огромный горный край, в котором России, начиная с середины XVIII столетия, пришлось вести целую серию кавказских войн. Она воевала с турками и персами, «немирными» горцами и с имаматом Шамиля, ей приходилось применять оружие при подавлении самых различных мятежей и всевозможных вторжений через ее государственную границу на кавказском Юге, в борьбе с политическим террором, направленным против царизма.

Ни одна граница не стоила Российской империи так кроваво дорого, как порубежье кавказского Юга. Эта граница пришла на смену степного порубежья с Диким Полем, когда кровавую дань с Древней Руси и Московского государства собирали печенеги, половцы, крымские татары и другие кочевые народы, одним из источников существования которых был набеговый разбой. Россия, оказавшись на Кавказе, во второй раз столкнулась с набеговой войной на свои новые границы.

Такие военные события велись почти беспрерывно до самого конца 1918 года. Затем эту эстафету, начиная с Гражданской войны, приняла Советская Россия. Ее «эстафетную палочку» по нынешний день «держит в своих руках» современная Российская Федерация. Крепко ли ее держит? О том судить читателям, современникам кавказских событий наших дней.

Подлинное, не уходящее, закрепление Российской империи на Кавказе началось со времени правления Екатерины Великой. 34 года ее правления, с 1762 по 1796 год, составили целую эпоху. Как писал один из отечественных исследователей, «только в царствование Екатерины II возобновилось влияние России на дела Кавказские, и с тех пор мы начали там утверждаться постоянно».

Но это уже отдельная страница кавказских войн России со всеми их победами и неудачами, оплаченных кровью тысяч людей, военными и дипломатическими тайнами, занавес над которыми время то приподнимает, то опускает. История «екатерининских войн» на Кавказе раз за разом переписывается «по велению времени», при этом всегда что-то «забывается», особенно когда это касается дел кавказских. Может быть, отчасти от этого история современников учит мало, наказывая за ее незнание или прямое игнорирование уроков прошлого гораздо чаще.

ГЛАВА 2

Петр I торит через Кавказ персидскую тропу в Индию

Ништадтский мир 1721 года подвел логический конец Северной войне. Швеции пришлось не только вернуть Русскому царству, доживавшему свои последние дни, древние новгородские земли-пятины по берегам Финского залива и устье Невы, ной поступиться другими землями по берегах Балтики. Появившаяся на свет Российская империя ратной рукой отворила себе «окно в Европу», став обладателем таких прекрасных портов на Варяжском море, как столичный Санкт-Петербург, Ревель, Рига, строящейся морской крепости Кронштадт. То есть держава, до этого обладавшая только одним Северным морским путем через Архангельск с надолго замерзающим Белым морем, теперь «встала» на балтийских торговых дорогах.

Выхода в Средиземноморье Россия при Петре I Великом не получила. Даже взятие турецкой крепости Азов, запиравшей выход с Дона в Азовское море, не решал проблемы. Да и к тому же Азов после неудачного Прутского похода пришлось вернуть Оттоманской Порте. Но даже обладание им не давало Российскому государству никаких морских торговых выгод. Турецкие крепости Керчь, Енакиле и Анапа, ряд других надежно стерегли Керченский пролив. А черноморские проливы вообще были полностью в руках Турции.

В Стамбуле не зря считали Черное море своим внутренним бассейном, как и Мраморное море. А ведь оно когда-то называлось не Черным, а Русским морем. Его берега составляли или собственно османские владения, или земли подвластных султану Крымского ханства и Черкесии. При последнем русском царе и первом всероссийском императоре России Петре Великом не удалось закрепиться на Черноморье, хотя сил было затрачено много, людей погибли тысячи, а в далеком от моря городе Воронеже и других местах построен Азовский военный флот.

Россия, увеличившись заметно территориально, получив громадный вес в европейской политике, не могла расстаться с «мыслью о Востоке». Собственно говоря, история показала, что в своем геополитическом развитии Российское государство имело устремленность прежде всего не на заход солнца, а на его восход. Петр I не был бы одним из величайших реформаторов, если бы отказался от мысли утвердиться на Востоке. Он виделся ему в богатой Индии, к которой следовало проложить торговые пути, и в государствах Средней Азии, которые лежали на полпути к тому же сказочному Индостану.

Молодой империи, продемонстрировавшей Европе силу своей экономики, требовались устойчивые хозяйственные связи не только на Западе, но и на Востоке. Такое было понятно: без создания и укрепления новой широкой экономической базы государство никак не могло превратиться в сильную европейскую державу, уже вставшую на мировые морские торговые пути. Лучше всего это понимал государь-самодержец Петр Алексеевич Романов. Не зря же в мировой истории он получил проименование Великого.

Академик Е.В. Тарле в своей книге «Русский флот и внешняя политика Петра I» писал о новых внешнеполитических (говоря современным языком — геополитических) устремлениях выдающегося государя после победы над Швецией в Северной войне и завоевания выхода в Балтику:

«На Западе выход в море был найден. Прямая экономическая связь с Европой была создана, и мысль Петра обращается к Востоку. Персия, обширный восточный торговый караван-сарай, прямой при этом путь к волшебным богатствам Индии, приковывает к себе прежде всего внимание царя. Об Индии он думал, составляя в свое время инструкцию Бековичу-Черкасскому, об Индии шла речь и тогда, когда Петр хотел было отправить в 1723 г. Вице-адмирала Вильстера ко. Мадагаскару. Об открытии северного пути в Индию лелеялась мечта и тогда, когда за тридцать пять дней до смерти Петр подписал повеление об отправлении капитана I ранга Витуса Беринга на край Азии.

Снаряжая в 1716 г. Разведывательную экспедицию князя Черкасского в Хиву, Петр написал на его имя указ. В указе этом мы находим любопытный пункт (7-й). относящийся к купцу ("купчине"), которого царь повелевает (не называя его и предоставляя выбор начальнику экспедиции) взятье собой. "Также просить у него (хана хивинского. — Е. Т.) судов, п на них отпустить купчину по Амударье реке в Индию, наказав, чтоб изъехал ее, пока суда могут идти, а оттоль бы ехал в Индию, примечая реки и озера и описывая водяной и сухой путь, а особливо водяной к Индии тою или другими реками, а возвратиться из Индии тем же путем, или же услышит в Индии еше лучший путь к Каспийскому морю, то оным возвратиться и описать".

Не довольствуясь этим, Петр приказал отрядить из этой же экспедиции в Индию морского офицера поручика Кожина, который под видом торгового человека ("под образом купчины") должен был "разведать о пряных зельях и других товарах" и для того "прислать ему Кожину двух человек добрых людей из купечества, и чтобы оные были не стары..."»

Следует заметить, что Индия была для Петра I заманчивой с детства, «Александрией». Это была первая светская повесть, получившая хождение на Руси, фантастическая по содержанию, рассказывающая о завоевательном походе Александра Македонского в Индию в 325—326 годах до нашей эры. Для любознательного маленького царевича «Александрию» специально проиллюстрировали.

Воцарившись со старшим братом Иваном, Петр I не забывает о сказочной Индии. В 1694 году он отправляет в эту загадочную страну купца Семена Маленького, поставив перед ним задачу собрать о ней как можно больше сведений. Купец был снабжен «из казны» товарами и деньгами. В Астрахани московскому купцу определили в товарищи посадского человека Ивана Севрина, дали ему в сопровождающие целовальника, толмача, конвой. По царскому указу астраханский воевода выдал Семену Маленькому грамоты к правителям Персии и Индии.

В ноябре 1694 года купец с караваном стругов добрался до персидских берегов. Оттуда с купеческими караванами русский торговый гость добрался до индийской земли, посетил ряд ее городов, в том числе Дели и Агру. Семен Маленький был представлен правителю из династии Великих Моголов, вручив ему свою верительную грамоту. По всей вероятности, он вел для царя путевые записки.

Распродав привезенные из Москвы товары, купец со своими товарищами отправился из Индии в обратный путь. На этот раз Семен Маленький решил добраться до Персии морем. Но в Персидском заливе их судно было ограблено морскими разбойниками с острова Бахрейн. Царский посланец умер в Шемахе; на чужой земле окончили свою жизнь и другие участники путешествия в Индию. До Астрахани добрался только Иван Севрин, который и рассказал о горестной судьбе своих товарищей...

На Восток, на берега Каспийского моря Петра I манило не только желание найти пути в сказочную Индию, открыть в нее для отечества торговый путь. Старшина одного из туркменских колен (родов) Ходжи-Нефес рассказал ему древнее предание, что прежде река Амударья впадала в Каспийское море и несла в своих водах золотоносные пески. Российское государство тогда собственной добычи золота, как и серебра, не имело. За пушнину брались в Европе монетные деньги, которые в Москве перечеканивались на рубли и копейки.

Подобный рассказ царь Петр 1 слышал и от одного армянского купца, бывшего в Москве. Он поведал молодому венценосцу о таинственной реке, которая текла в песках Средней Азии и называлась на местном наречии Золотой. Речь шла о реке Заравшан в Узбекистане, ранее впадавшей в Амударью. В ее пустынных окрестностях действительно нашли (уже в советское время) богатые месторождения золота.

Может быть, поэтому будущий всероссийский император гак загорелся найти старое русло Амударьи, выходящее к Каспию. Ему было известно, что реку отвели от моря хивинцы, которые рядом плотин перегородили Амударью и направили ее к Аральскому морю. Создавая экспедицию, получившую в истории название Хивинской, царь без колебаний назвал кандидатуру ее начальника — Александра Бековича-Черкасского.

У этого человека была удивительная судьба. Сын кабардинского князя, он был в детстве похищен из отчего дома и продан в рабство. Такое видится рядовым жизненным событием среди горцев западной части Северного Кавказа. В Москве он оказался неведомым для истории путем, попав к князю Борису Алексеевичу Голицыну через приказ Казанского двора. Бекович-Черкасский приглянулся царю Петру I и тот послал княжеского воспитанника учиться за границу морским наукам. Когда Александр получил офицерский чин, его воспитатель Голицын женил Александра на своей дочери красавице Марфе.

Известно, что Бекович-Черкасский был в числе лиц царского окружения. Государь не раз поручал ему различные поручения и был высокого мнения о способностях морского офицера. Поскольку Хивинский поход «совпадал» с задачей изучения каспийских берегов, то выбор самодержца случайным назвать нельзя.

Хивинской экспедиции Александра Бековича-Черкасского (кабардинского князя, до крещения носившего имя Девлет-Ги- рея) и Персидскому походу самого Петра I предшествовали кровавые события на Северном Кавказе, на южных границах России. К тому времени немногочисленные казацкие станицы на Тереке и за ним, на Гребнях, отстаивали свое существование постоянной упорной борьбой со своими соседями из числа «немирных» горцев. Шансов самостоятельно выстоять в таком противостоянии набиралось немного, и потому казачество променяло свою вольность на верное служение царю-батюшке под знаменами его астраханских воевод.

В 1707 году Терское казачье войско постигла большая военная беда. Страшный погром станиц устроил пришедший на Терек с Кубани Каиб-султан, большая часть конных «скопиш» которого составляли крымские подданные. Часть казачьих городков была разорена до основания, много людей убито, а еще большее число попало в плен и было продано в рабство. Однако и после такого разорения терцы удержались народном Тереке.

Через пять лет на его левобережье царским указом было переселено Гребенское казачье войско с реки Сунжи. Они отстроили на новом месте пять станиц, которые в скором времени стали многолюдными и богатыми хозяйством: Червленная, Шедринская, Новогладковская, Старогладковская и Курдюковская.

Повод для переселения на новое место гребенского казачества был веский, связанный прежде всего с зашитой государственной границы на Северном Кавказе. Во время Прутского похода царь Петр I повелел одному из своих ближайших сподвижников казанскому и астраханскому губернатору Петру Матвеевичу Апраксину нанести отвлекающий удар по Крымскому ханству, по его степным владениям на Кубани. Одновременно этот военный поход был наказанием для крымчаков, совершивших в последние годы немало разбойных нападений на русские села в Поволжье.

В августе 1711 года Апраксин, немалую часть войска которого составляла легкая калмыцкая конница, появился на Кубани. Там он разослал отряды вверх и вниз потечению реки, которые пожгли и опустошили ханские селения. Царское войско и калмыки с богатой военной добычей возвратились обратно, а Петру 1 губернатор Казани и Астрахани донес, что он в ходе похода «полонил» восточное крыло Крымского ханства.

Но это было еще не все. На обратном пути домой Апраксин получил вестьотом, что двадцать мурз крымских татар с конными отрядами, под общим командованием известного своими разбоями Чан-Араслана, идут из Саратовского и Пензенского уездов. Там крымчаки в том набеге разграбили немало русских сел и теперь с добычей и полоном возвращались назад. Апраксин отправил на перехват войска Чан-Араслана калмыцкого хана с его летучей конницей.

Калмыки напали на крымчаков, своих смертных врагов, отбили у них русский полон и добычу. Победа в степной битве была полной: из трех тысяч неприятельских всадников в живых оста- лисьтол ько один мурза и два простых воина, которым удалось уйти на Кубань. Весть о страшном побоище подняла на ноги «все Заку- банье». Новое войско крымских татар и черкесов, горя желанием отомстить калмыкам и Апраксину, кинулось в погоню. «Кубанцами» в числе семи тысяч предводительствовал Нурадин-султан.

5 сентября преследователи настигли войско казанского и астраханского губернатора на реке Чаны. В степи произошла «ужасная сеча», в которой конница крымского хана вновь оказалась наголову разбитой. Побежденных крымчаков стала до самых берегов Кубани неотступно преследовать калмыцкая конница. Калмыки возвратились в свои становища из кубанских степей с несметным богатством — захваченными стадами «до полумиллиона голов». Царь Петр I оставил им в награду за верную службу всю взятую добычу.

В том походе губернатор М.П. Апраксин познакомился с Кабардой и крепостью Терки, с состоянием дел на кавказской границе государства, то есть на Тереке, поскольку он был ответственен за нее. Особенно заинтересовала его жизнь кабардинцев и гребенских казаков, участников рейда на Кубань. Пограничная крепость по нижнему течению Терека до берега Каспия была достаточно прикрыта станицами терских казаков. Такого же прикрытия Терки со стороны Кабарды, находившейся под «высокой царской рукой», не имелось. В силу этого пограничная крепость становилась уязвимой для нападений со стороны Кубани и гор.

Тогда Апраксин и обратил внимание на гребенских казаков с их прекрасными боевыми качествами, которыми они «перекрывали» свою малолюдность в противостоянии с соседями, отстаивая «свой уединенный мыс» между Тереком и Нижней Сунжой. Надо заметить, что апраксинекое предложение переселиться на левый терский берег «противным» гребенцам не стало. Они в том же году переселились за Терек, поставив на новом месте пять своих городков. И стали в полном смысле этого слова пограничными стражниками.

Так сподвижник Петра Великого стал первым основателем Терской кордонной линии. В истории Терского казачьего войска говорится, что «развернулась потом от моря и до моря Кавказская линия, прославленная своими подвигами, проходящая сияющей полосой, как млечный небесный путь, через всю историю Кавказской войны втекушем столетии»...

Хивинская экспедиция имела целью исследование почти неизвестных берегов восточного Каспия и поиск торговых путей в Индию. Речь о каких-либо завоеваниях не шла, хотя Россия была готова взять под свой протекторат какие-то среднеазиатские земли вблизи оренбургских границ, как это было на Северном Кавказе.

Местом сбора экспедиционного отряда был назначен городок яицких казаков Гурьев близ самого устья современного Урала. Сам князь Бекович-Черкасский отплыл из Астрахани в 1714 году. Он имел указание царя обследовать восточные берега Каспия. Экспедиция со стороны смотрелась как демонстрация силы: в ее состав входило несколько бригантин и шхоут «Святой Петр». По итогам плавания была составлена карта «оным местам, где мы были». Предназначалась она для «топографического обеспечения» прежде всего морских военных сил.

Собственно говоря, это была не первая такая морская экспедиция на Каспии. Царь Петр 1 еще в 1699 году посылал небольшую эскадру для обследования западных и южных берегов Каспия. Но тогда начальник экспедиции датчанин Шельтруп попал в плен к персам и вскоре умер. Через год была отправлена другая экспедиция, о результатах плавания которой сведений не сохранилось. Но, вне всякого сомнения, задачи перед ней стояли те же, что и перед Шельтрупом.

Поход флотилии бригантин в 1714 году вдоль восточных берегов знаменовался важным событием: Бековичу-Черкасскому удалось обнаружить в Балханском заливе пересохшее устье Узбоя-Актам, которое ошибочно приняли за высохшее устье Амударьи. Проводник из местных кочевников уверял, что близ проходящей в этих местах большой караванной дороги есть плотина, которая удерживает воды реки и не дает им пути в Каспий.

Совершив успешное экспедиционное плавание, князь Александр Бекович-Черкасский в 1715 году прибыл в Москву с личным докладом государю. Он рассказал ему о всех перипетиях трудного плавания, сказав, что если заручиться поддержкой прикаспийских туркменских племен, то можно плотину прокопать. Тогда у Петра I и созрел грандиозный план повернуть Амударью по старому руслу в Каспийское море и таким образом создать единый водный путь по Волге, Каспию, Амударье в Среднюю Азию, а из нее посуше — в Индию. Сухопутная Хивинская экспедиция стала частью этого петровского плана, поражавшего своим размахом современников.

Экспедиция имеласильный воинский состав — более двух тысяч человек. С Кавказа в Хивинский поход отправлялся конный полк гребениов в пять сотен и часть терских казаков, преимущественно крещеных горцев. Отряд, который пополнили яицкие казаки и драгуны, простоял в бездействии в Гурьеве долго.

Причина была втом, что сам Бекович-Черкасский в 1716 году выбирал на восточном берегу Каспия возможные опорные пункты экспедиции и устраивал в них укрепления — Святого Петра, Александровское и Красноводское. Они были поставлены у мыса Тюп-Караган и у входа в Александровский и Балханский заливы. Это были места наиболее удобного сообщения по морю с Астраханью.

В том же году князь отправился в Гурьев морем с двумя ротами пехоты и многими мастеровыми людьми. До устья Волги — до Ракушечьей россыпи Александра Бековича-Черкасского сопровождали жена и дети. На обратном пути их барка (или лодка) попала в шторм и перевернулась. От всей его семьи в живых остался только маленький сын, которого чудом спас денщик князя Максим. Случившееся потрясло Бековича, но это не помешало ему исполнить волю государя.

Русский экспедиционный отряд выступил из Гурьев-городка только 7 июня 1717 года. Он двинулся по необъятной и неведомой сухой степи, где трава уже выгорала, по направлению к Хивинскому ханству, огражденному со всех четырех сторон от внешнего мира песками. В состав экспедиции входили 200 человек русских, армянских, бухарских и хивинских купцов. Последние воспользовались удобным случаем вернуться домой под надежной охраной царских воинских людей. Припасы и товары везли на верблюдах, телегах и арбах. Историк В.А. Погто писал об одной из задач руководителя Хивинского похода:

«По дороге, у плотин, заграждавших течение Амударъи к каспийскому бассейну, требовалось остановиться, чтобы устроить городок и произвести некоторые сооружения, долженствовавшие возвратить древнему Оксусу славное некогда течение его к морю Хвалынскому. В народе жило предание, что среднеазиатские ханы отвратили это течение, носившее великие богатства в виде золотого песка, к пустынному морю Аральскому именно для того, чтобы не дать Руси пробраться в глубину неведомого мира азиатских пустынь».

За шесть недель по безводной и голодной степи отряд Бековича-Черкасского, везя тяжести на верблюжьей «тяге», проделал путь почти в 1400 верст, претерпев «невообразимые лишения»; пало многолошадей. Проводником служил туркмен Ходжа-Нефес. По дороге отряд дважды подвергался нападениям киргизов (казахов) и туркмен, которые были отбиты на удивление легко. Наконец, экспедиция достигла озер, которые были образованы плотинами на Амударье.

Здесь русский отряд был атакован многотысячным войском хана Шир-Газы, состоявшим из конницы и ополченческой пехоты. Завязался «пищальный и лучный бой». Сражение длилось три дня. Спешившиеся казаки вели огневой бой из окопов, отражая вражеские атаки. Их потери не составили и десяти человек, когда хивинцев полегло около тысячи.

На четвертый день Шир-Гази начал переговоры, прислав в русский стан своих приближенных Кулунбея и Назара Ходжу. Хан клялся на Коране, что не сделает русским зла и больше не будет поднимать против них оружия. Офицеры под игру русских музыкантов угощались в ханском шатре. Князь Бекович-Черкасский получил приглашение посетить столицу Хивинского ханства. Поверив данной клятве, он принял предложения хана Шир-Гази посетить древний город, а для лучшего размещения и обеспечения отряда продовольствием разделить его на пять частей.

Бекович-Черкасский согласился на такое предложение прежде всего потому, что у отряда кончались припасы. Лично с собой в город ои взял большую часть офицеров и 700 человек казаков и драгун. Хану везли дорогие подарки: соболей, серебряную посуду, сукно. Прихватили даже позолоченную карету, которую «с бережением» везли из Астрахани. Она была запряжена цугом темно- серых лошадей. Хан Шир-Гази в долгу не остался: он подарил князю кровного скакуна с дорогим седлом.

Начальник экспедиции попался на «азиатскую хитрость», поверив хану, что в его столице нет места для размещения всего русского отряда. Позже участник Хивинского похода астраханский подьячий Михаил Волковой нов расскажет:

«И потому мирному состоянию, и по договорам, и по просьбе хивинского хана, и за умалением у него князя Черкасского провианта отдал имеющиеся при своей команде государственных служилых людей дня прокормления».

Когда части русского отряда втянулись в узкие улочки Хивы и пригородных селений, там их уже поджидали хитроумно устроенные засады. Нападение совершилось внезапно, и большая часть экспедиции оказалась истребленной, меньшая попала в плен и была обращена в невольников; рабство в ханстве процветало до самого вхождения его на правах вассала в состав Российской империи в конце XIX столетия.

Бековича-Черкасского и двух его сопровождавших — астраханца офицера-переводчика Михаила Заманова и Кирьяна Экономова схватили у самого ханского шатра, когда они хотели убедить Шир-Гази не творить зла. Их связали и тут же обезглавили. С убитых сняли кожу, набили сенной трухой, одели в мундиры и поставили в виде стражи у ворот дворца Шир-Гази. Голову князя Бековича хивинский хан послал в дар бухарскому эмиру. Тот отказался его принять, сказав, что послов и гостей не убивают.

Узнав о трагической гибели Хивинской экспедиции и князя Александра Бековича-Черкасского, царь Петр I приказал придворным на три дня одеться в траурные одежды.

В том же 1717 году из плена удалось бежать четырем участникам экспедиции, а спустя многие годы на родину сумели уйти еще два хивинских раба, бежавших из неволи через Персию. Один из них, гребенской казак из станицы Червленной Иван Демушкин, рассказывал о том несчастном походе:

«До Амударьи киргизы и туркмены сделали на нас два больших нападения, да и мы их оба раза как мякину по степи развеяли. Яицкие казаки даже дивовались, как мы супротив их длинных киргизских пик в шашки ходили. А мы как понажмем поганых халатников да погоним по-кабардинскому, так они и пики свои по полю разбросают; подберем мы эти шесты оберемками. да и после на дрова рубим и кашу варим...

За один переход от Хивы хан наконец замирился и просил остановить войска, а самого князя звал в гости в свой хивинский дворец. Собравшись ехать к хану, Бекович взял с собой наших гребенских казаков триста человек, у каких еще были лошади, и мы отправились, прибравшись в новые чекмени и бешметы с галуном, а коней поседпали наборной сбруей.

Хива город большой, обнесенный стеной с каланчами, да только улицы в нем очень уж тесные. У ворот нас встретили знатнейшие хивинские вельможи; они низко кланялись князю, а нам с усмешкой говорили:

Черкес-казак якши, рака будем кушай.

Уж и дали же они нам раки, изменники треклятые, трусы подлые, что умеют бить только лежачего. Справивши почетную встречу, повели они нас в город, а там у них были положены две засады за высокими глиняными заборами. Уличка, где эта ловушка была устроена и по которой мы шли, была узенькая и изгибалась, как змея, так что мы проезжали по два да и по три коня, и задним совсем не было видно передних людей за этими кривулями.

Как только миновали мы первую засаду, она поднялась и запрудила дорогу, и начали палить из пищалей. Наши остановились и не знают: вперед ли, назад ли действовать, а в это время показались новые орды с боков, и давай в нас жарить с заборов, с крыш, с деревьев и из окон домов. Вот в какую западню мы втюрились.

И не приведи Господи, какое там началось побоище: пули и камни сыпались на нас со всех сторон, и даже пиками трехсаженными донимали — вот как рыбу, что багрят зимой на Яике. Старшины и пятидесятники с самого начала крикнули:

— С коней долой, ружья в руки!

А потом все подают голос:

— В кучу, молодцы, в кучу!

А куды в кучу, коли двум-трем человекам с лошадьми и обернуться негде врастяжку, да и бились же не на живот, а на смерть, поколь ни одного человека не осталось на ногах. Раненые, и те отбивались лежачие, не желая отдаваться в полон хивинцам. Ни один человек не вышел тогда из треклятой трущобы: все там полегли, а изверги издевались даже над казацкими телами, отрезали головы и, вздевши их на длинные пики, носили по базарам.

Самого Бековича схватили раненого, поволокли во дворец и там вымучили у него приказ к отряду, чтобы расходились малыми частями по разным аулам. А когда войска разошлись таким глупым порядком, то в ту пору хивинцы одних побили, других разобрали по рукам и повернули в яссыри. С самого Бековича, после лютых мук, с живого содрали кожу, приговаривая:


— Не ходи, Девлет, в нашу землю, не отнимай у нас Амударьи-реки, не ищи золотых песков...»



Трагическая гибель князя Бековича-Черкасского и истребление русского экспедиционного отряда, которому предписывалось вежливое обращение с хивинцами: «чтоб с обывателями ласково и без тягостей обходиться» — не изменили восточных замыслов Петра I. Скорее всего наоборот. Восток становился дня него, великого государственника, притягательной силой.

Итак, Петр Великий замыслил очередной план, который поражал своей задумкой и географическим размахом — найти торговый путь на Индостанский полуостров, будь то посуше, рекам или морям Северного Ледовитого океана. Все же наиболее удобным, проще достигаемым и с достоверно известным оставался древний путь из Руси в Индию по Волге, Каспию, через Персию. Именно таким путем шли на Русскую земли восточные товары, в том числе и из Индии.

Часть этого пути была Российским государством уже обустроена. Нижний Новгород являлся крупным торговым центром. Здесь же строились мореходные суда, плававшие и по Волге. В волжском устье стояла Астраханская крепость, тоже немалый центр внешней торговли России. Русские купцы-мореходы хаживали к южным берегам Хвалынского(Каспийского) моря, к торговым городам Решт, Энзели, Баку. Но дальше — поближе к сказочной своими богатствами Индии — им пути не было. Этот участок торговой дороги персы не отдавали никому, ни арабам, ни афганцам.

Считается, что у царя Петра к 1710 году окончательно созрела мысль о военном походе по кавказскому берегу Каспия на самый юг, к берегам Персии. А.П. Волынский в своем «Оправдании о Персидском деле» писал насей счет следующее:

«...За несколько лет, прежде нежели я туда (в Персию. —А. Ш.) был послан, уже имел, конечно. Его Императорское Величество новое свое намерение... кроме меня и прежде меня довольно Его Императорское Величество о состоянии Персидского государства известен был от царя Арчила, грузинского и армянских патриархов, которые не хотели жить под игом персидским, неоднократно Его Императорское Величество, яко избавителя христианских обоих грузинского и армянского народов, просили о том из древних лет, и с тем от армянского и грузинского народов нарочных к Его Императорскому Величеству присланы тайно бывали, о чем и теперь в Коллегии Иностранной сыскать можно».

Волынский писал государю из Астрахани о том, что грузинский царь Вахтанг VI просит защитить христиан, живущих на Кавказе, и предлагает начать военные действия против шахской Персии. Губернатор докладывал в Санкт-Петербург:

«Вахтанг представляет о слабом нынешнем состоянии персидском и как персияне оружию нашему противиться не могут, ежели вы изволите против шаха в войну вступить, он, Вахтанг, может выставить на поле своих войск от 30 до 40 тысяч и обещает пройти до самой Гиспагани (Исфагана. —A.Ш.), ибо он персиян бабами называет».

Подобные сообщения приходят и из Армении. О помощи многострадальному народу просит армянский владетель Минас Вардапед. Гандзасирский катал и кос Нерсес пишет Петру I о тяжелой участи армян в странах мусульманского Востока и о том, что они ожидают помощь только от единоверной России. Среди прочего катал икос сообщает:

«...Персидские власти особенно рассвирепели, когда узнали, что на соединение с армянами прибудет принц грузинский Вахтанг с воинскими людьми».

Вся эта дипломатическая переписка с Кавказом шла через астраханского губернатора, через Посольский двор губернского центра. Сюда же стекается самая разная разведывательная информация о состоянии шахских войск, силе мятежников, выступающих против него, реальной военной помощи, которую русские войска могли получить от Грузии, армянского населения Закавказья, Кабарды, Осетии.

Благодаря стараниям астраханского губернатора А. П. Волконского, стремившегося отворить для России ворота Азии, с Персией уже был заключен выгодный для российского купечества (и для иранского тоже) договор. Его суть сводилась к следующему:

1. Русским и армянам разрешено было строить в Персии свои церкви.

2. Русские купцы получили право свободной торговли без таможенного осмотра товара.

3. Разрешено было вывозить через Россию в разные страны шелк-сырец, что позволяло сосредоточить всю торговлю шелком в руках русских купцов.

4. Разрешено построить большую пристань на западном берегу Каспийского моря.

5. В случае крушения русского корабля у персидских берегов местные власти должны были возвращать товары владельцам корабля и не брать пленных.

Петр I понимал, что «отворить» путь в Индию дальше берегов Каспия можно только вооруженной рукой. Но для этого России надо было утвердиться на кавказских и персидских берегах Каспия. И опять же только ценой значительных военных усилий, поскольку на Востоке привычная для Европы дипломатия, втом числе и тайная, особой роли не играла. Здесь все решала самая прозаическая сила.

Думается, что самодержец считал такое в своих замыслах наиболее осуществимым: надежда найти дорогу в Индийский океан через моря Се верного Ледовитого океана выглядела довольно призрачной, хотя, как тогда казалось, и вполне осуществимой. Государь бывал в Архангельске, выходил на кораблях в Белое и Карское моря, о многом был наслышан от мореходов-поморов.

Было решено учредить Персидскую (или Каспийскую) экспедицию. В отечественной истории ее чаше называют Персидским (или Каспийским) походом Петра I. Государьсам назвал базу формирования войска для овладения каспийскими берегами Кавказа и Персии — город-крепость Астрахань. Она служила тогда морским портом России на Каспийском море, здесь же базировалась пусть и немногочисленная военная флотилия. Персия же военного флота не имела.

Древнейшая часть города — Астраханский Кремль — был окружен каменной стеной высотой от 7 до 11 м, толщиной от 2,8 до 5,2 м. Крепостную стену усиливали семь башен, имевших потри, четыре и пять ярусов. Отдельные башни достигали 17-метровой высоты. Каждая башня имела бойницы для подошвенного, среднего и навесного «огненного боя». Четыре башни были глухими, а три — проезжими. Пречистенские ворота вели в так называемый Белый город, Никольские и Красные — к Волге. На ночь ворота наглухо запирались дубовым и створами, обитыми железом.

В Кремле находился Успенский собор, дом губернатора, архиерейские палаты, Троицкий монастырь с двумя церквями, приказная палата, Зелейный двор, жилые дома гарнизонных офицеров, местных дворян, посадских людей, монастырских и митрополичьих служителей. Всего в 1707 году в Астраханском Кремле насчитывалось 155 жилых дворов.

С восточной стороны к нему примыкал Белый город, превосходивший кремлевскую территорию раза в три. На стенах Белого города имелось 12 башен, семь из которых были проезжими: Гарянская, Кабацкая, Еосая, Спасская, Вознесенская, Решетчатая, Мочаговская. В этой части Астрахани находились Посольский, Житный, Табачный, Питейный и Кружечный дворы. Здесь же находился торговый центр города. Это были массивные каменные гостиные дворы. В Русском размешалось 75 купеческих лавок, в Индийском — 70. Меньшими размерами отличались Армянский и Персидский гостиные дворы. К ним примыкали торговые ряды: Большой, Рыбный, Мясной, Медовый, Калашный, Ветошный, Шапошный, Сапожный, Гарянекий.

Пригородные слободы опоясывал земляной вал с деревянной стеной с 14 башнями: 5 глухими и 9 проезжими. Среди девяти слобод имелась Пушкарская, в которой большей частью жили служилые вой некие люди.

Астрахань в начале петровского царствования стерегла государственную границу на Каспии. Недаром на городском гербе на лазоревом щите красовалась царская корона, а под ней — обнаженная белая восточная сабля с золотой рукоятью.

В состав огромной по территории Астраханской губернии входили следующие города с прилегающими землями: Астрахань, Гурьев-Яицкий, Дмитриевск, Петровск, Самара, Симбирск, Сызрань, Терки, Царицын, Красный Яр, Черный Яр и Кизляр. То есть по Волге ее границы доходили до казанских земель.

Астрахань, благодаря царю Алексею Михайловичу, считается колыбелью российского военно-морского флота, став первой стоянкой боевых парусников для морского плавания. В 1720 году в предисловии к «Морскому уставу» Петр I написал:

«Корабельное дело доселе у нас такое странное, что едва о нем слыхали. Сему доброхотному монарху (отцу Петра Великого — Алексею Михайловичу) пришло на память, воспринял он намерение делать корабли и навигацию на Каспийском море. И по неотменному желанию Его Величества вывезен был из Голландии капитан Давид Бутлер с кампанею мастеров и матросов, которые сделали корабль именем «Орел» (на 22 орудия. — А.Ш.) и яхту или галиот на Волге реке в Дединове и сплыли в Астрахань.

...И хотя намерение отеческое не получило конца своего, однако ж достойно оно есть всякого прославления понеже и довольно нам являет, какого духа был оный монарх, и от начинания того, яко от доброго семени, произошло нынешнее дело морское».

В исторических трудах часто пишут, что корабль «Орел» был сожжен разницами, когда они захватили Астрахань. В действительности же вольные люди атамана Стеньки Разина руку на парусник не подняли, и он продолжал стоять вместе с яхтой («полу-корабельем») на волжском притоке, реке Кутум, без дела и без движения.

В 1678 году было окончательно установлено, что днища и борта у судов сгнили, а палубные надстройки разрушились. Тогда астраханский воевода Матвей Тушкин «указал» разобрать «Орел» и яхту и годный лес передать на расходные нужды Делового двора. Такое «докончание» получила кораблестроительная программа царя Алексея Михайловича. Но великий сын продолжил достойное дело своего «тишайшего» отца...

Назначенный астраханским губернатором Артемий Петрович Волынский стал тем человеком, который принимал мореходные суда для Каспия, построенные на Казанской верфи. Присланный в Астрахань иноземный капитан Яков Рентальсовершил плавание с купцами на юг «отыскать удобную пристань, где б можно от всякого опасения и неудобства погоды обретаться кораблям и всяким мореходным судам».

В марте 1710 года капитан морского флота Яков Ренталь в докладной записке адмиралу Ф.М. Апраксину писал, что такое место на Каспийском море им найдено и осмотрено. Пристаньон предлагал построить в бухте города Баку, но на то требовалось разрешение Шемахинскогохана, вассала персидского шаха. С результатами длительного разведывательного плавания к юго-западным берегам Каспия был ознакомлен царь Петр 1, он остался доволен трудами капитана-иноземца на русской службе.

Губернатор Волынский имел поручение составить карту Каспийского моря. Основную работу над ней проделал поручик Федор Соймонов и капитан Яков Ренталь. Рисованная карта имела название «Картина плоская моря Каспийского от устья Волги реки протоки Ярковской до устья Куры реки по меридиану. Возвышения в градусах и минутах. Глубины в саженях и футах. Рисована в Астрахани 1719 года октября 15».

В конце 1721 года в Астрахани строится пильная ветряная мельница для распиловки брусяного леса. Это позволило в январе следующего года начать строить так называемые островные (мореходные) лодки и ластовые суда, предназначенные для перевозки грузов, в том числе и военных. Каждое такое плоскодонное судно брало на себя несколько ластов грузов; ласт по весу равнялся 120 пудам. Строили их в большой спешке в ожидании прибытия государя, в своем большинстве из сырого леса.

Вниз по Волге идут караваны речных судов с провиантом: хлебом, солониной, бочками уксуса и белого вина. Но хлеба воинским людям, собиравшимся в Астрахани, не хватает. Тогда Волынский, по приказу царя, идет на крайне непопулярную меру среди горожан. Он велит своим чиновникам составить опись провианта, имевшегося в амбарах у городских обывателей. Излишки отбирались в казну с условием возврата, когда весной по первой полной воде прибудет караван с хлебом.

Все это было заслугой губернатора А.П. Волынского, который трудился под царским оком, как говорится, не покладая рук. Одновременное делами административными, хозяйственными и посольскими ему приходилось присматривать за границей по Тереку. В ноябре 1721 года там стало неспокойно: «немирные» горцы большими силами начали совершать в целях грабежа нападения на казачьи станицы. Дело могло обернуться серьезным военным конфликтом.

В марте 1710 года капитан морского флота Яков Ренталь в докладной записке адмиралу Ф.М. Апраксину писал, что такое место на Каспийском море им найдено и осмотрено. Пристаньон предлагал построить в бухте города Баку, но на то требовалось разрешение Шемахинского хана, вассала персидского шаха. С результатами длительного разведывательного плавания к юго-западным берегам Каспия был ознакомлен царь Петр 1, он остался доволен трудами капитана-иноземца на русской службе.

Губернатор Волынский имел поручение составить карту Каспийского моря. Основную работу над ней проделал поручик Федор Соймонов и капитан Яков Ренталь. Рисованная карта имела название «Картина плоская моря Каспийского от устья Волги реки протоки Ярковской до устья Куры реки по меридиану. Возвышения в градусах и минутах. Глубины в саженях и футах. Рисована в Астрахани 1719 года октября 15».

В конце 1721 года в Астрахани строится пильная ветряная мельница для распиловки брусяного леса. Это позволило в январе следующего года начать строить так называемые островные (мореходные) лодки и ластовые суда, предназначенные для перевозки грузов, в том числе и военных. Каждое такое плоскодонное судно брало на себя несколько ластов грузов; ласт по весу равнялся 120 пудам. Строили их в большой спешке в ожидании прибытия государя, в своем большинстве из сырого леса.

Вниз по Волге идут караваны речных судов с провиантом: хлебом, солониной, бочками уксуса и белого вина. Но хлеба воинским людям, собиравшимся в Астрахани, не хватает. Тогда Волынский, по приказу царя, идет на крайне непопулярную меру среди горожан. Он велит своим чиновникам составить опись провианта, имевшегося в амбарах у городских обывателей. Излишки отбирались в казну с условием возврата, когда весной по первой полной воде прибудет караван с хлебом.

Все это было заслугой губернатора А.П. Волынского, который трудился под царским оком, как говорится, не покладая рук. Одновременное делами административными, хозяйственными и посольскими ему приходилось присматривать за границей по Тереку. В ноябре 1721 года там стало неспокойно: «немирные» горцы большими силами начали совершать в целях грабежа нападения на казачьи станицы. Дело могло обернуться серьезным военным конфликтом.

Тогда астраханский губернатор, собрав имевшиеся у него под рукой воинские силы, двинулся к Тереку и 5 декабря остановился в гребенском Щедринском городке. Отсюда и повелись военные действия против «неистовых» горцев. Волынский сообшал в Москву:

«При сем доношу, что я по окончании известных вам терских дел, с которыми довольно было труда, но слава Вышнему, что надобно было, то не упущено. Однако же порубили и в полон взяли сколько могли и бродили по болотам и степям как хотели и так счастливо сию начатую на Востоке компанию окончил, а шпаги из ножен не вынимал».

...Приготовления к походу в Персию Петр I начал через пять лет после официального завершения Северной войны, то есть в феврале 1722 года. Войскам, заранее сосредоточенным в городах Верхней Волги — в Ярославле, Угличе, Твери, Волочке, было приказано построить 200 островных лодок и 45 ластовых судов. Солдаты превратились в заправских корабелов, благо плотничать из них могли многие. К концу мая царский указ был выполнен, и новопостроенные суда собраны воедино в Нижнем Новгороде.

К этому же времени в Нижнем Новгороде сосредоточились и армейские войска, назначенные в Персидскую экспедицию. В число войск вошли два испытанных полка петровской гвардии из числа «потешных» — Преображенский и Семеновский, которым входе войны со шведами не раз приходилось на веслах и под парусами принимать участие в речных, озерных и морских плаваниях и баталиях. То есть недостатка в достаточно опытных матросах на малых парусных и гребных судах не было.

Первые суда из Нижнего Новгорода отправились вниз по Волге к Астрахани 2 июня. Каждая островная лодка брала на борт до 40 человеке их личным оружием и снаряжением. Больше месяца с волжских берегов виделась непривычная картина: на юг по реке тянулись лентами десятки судовых караванов. В назначенное место все суда и войска прибыли в первой половине июля.

Каспийская военная флотилия создавалась, как и все тогда в императорской России, с большими усилиями. Петр своей рукой летом 1722 года заложил Астраханский морской порт, куда стали собираться суда, предназначенные для Персидского похода. Официально военный порт был основан высочайшим указом от 4 ноября 1722 года. Тогда же была начата постройка большой верфи. Астраханское адмиралтейство просуществовало достаточно долго.

В те дни стороннему человеку казалось, что в Астрахани среди населения преобладают военные люди, настолько много их прибывало в город по волжскому пути. У пристани Ивановского монастыря на реке Кутум раскинулся быстро разраставшийся вширь военный лагерь из палаток и шалашей, благо тростника на речных берегах хватало всем. 2 июля государь приказал губернатору А. П. Волынскому:

«Солдат всех в лагерь назначенный поставить и велеть все островные лодки вытащить на берег и проконопатить, а прочие надлежит починить. Ластовые суда ввести в реку Кутум и нагружать припасами...»

Петр I лично осматривал суда, собираемые по его указам в состав Каспийской военной флотилии. Приказывалось на месте устранять недоделки. Так, на островных лодках было приказано доделать рулевые крюки и петли. Для хранения питьевой воды на судах во время похода изготовили тысячу бочек: бочаров собирали со всей Астрахани и ее пригородов.

Транспортные (ластовые) суда делятся на пять эскадр. Командиром первой был назначен капитан Геслер, второй — капитан Вильбоа, третьей — капитан-лейтенант князь Василий Урусов, четвертой — капитан-лейтенант Петр Пушкин и пятой — капитан-лейтенант князь Иван Урусов. Пристрастный смотр ластовым судам и их готовности к дальнему морскому походу проходил на реке Кутум.

Для устранения недоделок в самый короткий срок не хватало не только мастеровых людей, но и простых рабочих рук, особенно на тяжелых работах. Тогда государь приказал «пересмотреть» всех колодников, содержавшихся в астраханском остроге:

«Колодников, которые содержатся в смертных убийствах, оставить в остроге, а остальным составить списки и определить в адмиралтейские работы».

Русский флот Каспия по воле Петра был создан в самые короткие сроки. С Балтики прибыли морские офицеры, участники Северной войны на море. Многие из них прославили свои имена: Соймонов, братья Урусовы, Золотарев, Юшков, Лунин... В числе капитанов кораблей были опытные иноземцы на русской службе, не раз бороздившие каспийские воды, — Вильбоа и Карл фон Верден.

Корабельная армада, сосредоточенная у Астрахани, какой-то стройности в корабельной классификации не имела. Действительно, в Персидском походе приняло участие много судов самых различных типов. Один из исследователей отечественного флота петровского времени Б. Г. Островский по этому поводу писал следующее:

«Большое количество судов петровского флота не должно вводить нас в заблуждение. Суда того времени, все эти двухдонные, трехдонныс фрегаты, гекботы, шнявы, корабли бомбардирские, бригантины, галеры, яхты, галиоты, боты, флейты и т. д.. отнюдь не отличались боевыми и мореходными качествами. Они имели массу дефектов, с современной точки зрения совершенно не допустимых и приводивших подчас к немалым бедствиям во время плаваний и сражений. Суда обычно были малого водоизмещения, осадка не соответствовав расчетам, имели значительный дрейф, рангоут был слаб, множество всяких ненужных надстроек мешало управлению парусами и артиллерией...

При лавировкесуда требовали большого искусства от моряков, и потому заслужить звание опытного капитана было в то время делом нелегким».

Поражали и сами названия кораблей и транспортных судов, построенных специально для похода в Персию, о чем рассказывает «Табель о составе Каспийской флотилии в 1724 году». Так, гекботы, строившиеся в Нижнем Новгороде, носили названия городов и местностей: «Нижний Новгород», «Симбирск», «Царицын», «Зинзили», «Тму-Таракань», «Арарат»... Гекботы, построенные в Казани, имели «географическую привязку» к Персии и Кавказу: «Гилян», «Ряш», «Дагестан», эверс «Дербент». Много названий было связанос именами древнегреческих и древнеримских богов: «Марс», «Венус», «Вулкан», «Меркуриус»... Посыльные суда — почтботы именовались по своему прямому назначению: «Почтальон», «Курьер», « Штафет».« Сокол ».

Возглавить Каспийскую флотилию в ходе Персидского похода император Петр I поручил Федору Матвеевичу Апраксину (с 1717 года генерал-адмирал; во время Ништадтских переговоров получил право поднимать на флагманском корабле личный кейзер-флаг). Пожалуй, лучшей кандидатуры и быть не могло для этой цели. Учитывались боевые заслуги Апраксина в войне на море против флота Шведского королевства, его жизненный опыт, напористость и доверие самодержца.

Как потом оказалось, Каспийский поход для Апраксина оказался гораздо опаснее, чем даже рискованные боевые действия против шведов на Балтике. Генерал-адмирал чуть не погиб от коварной руки пленного лезгина, жителя селения Эндери (Андреевской деревни). Покушавшийся был отправлен в Астрахань и посажен в гак называемую «Черную палату». О дальнейшей его судьбе сведений нет.

...Перед началом похода в Персии началась настоящая междоусобная война, которая вполне «давала» право российскому монарху оказать помощь шаху, против которого на мятеж поднялось полстраны. Но с ним надо было установить контакт. Петр I для этого посылает в Шемаху офицера Степана Чеботаева с «особыми письмами и манифестами» в сопровождении 15 человек конвоя (каптенармус, капрал и 13 солдат). О результатах этой командировки ничего не известно, но, скорее всего, своей цели она не достигла.

В Грузию 2 июля из Астрахани к царю Вахтангу VI перед походом был направлен с письмами «бывшего царя Арчила Вахтанговича кравчий имеретинец князь Борис Турхистанов». Он должен был передать грузинскому царю, намеревавшемуся быть в Персидском походе союзником императора Петра I, такой наказ:

«Когда пойдет в случение к нам во владения Персидские, чтобы заказал подсмертию никакого разорения и тесноты не чинить; чтобы жили в домах и никакого страха не имели, понеже от того много зла посеется может, первое — разбегутся и нам все пусто будет, второе — что мы всех огорчим и через то все потеряем...»

Академик Е.В. Тарле в одной из своих работ так объяснял причины выступления Петра 1 в морской поход по Каспию летом 1723 года, а не позже, хотя еше не все приготовления к нему завершились:

«Большое восстание на восточных границах Персии крайне затрудняло для шаха сколько-нибудь серьезную организацию обороны. Имея сведения об этом, Петр, собственно, и решился объявить поход. Восстание давало ему разом две выгоды: во-первых, оно парализовывало часть сил шаха, а во-вторых, — облегчало царю возможность мотивировать свое предприятие желанием помочь «дружественному» тегеранскому властителю в его борьбе против мятежных подданных».

Как водится во всех войнах и военных кампаниях, они начинались не без причины на то. В городе Шемахе «персиане» учинили погром каравана русских купцов: они были ограблены и «побиты» среди беда дня, товары их расхищены. Шемахинский хан и его стражники оказались безучастными свидетелями (скорее всего — заинтересованными лицами) случившегося разбоя. Требование о возврате разграбленного местным владельцем — вассалом шаха Персии было полностью проигнорировано.

Персидский поход начался 15 июля 1723 года. В этот день суда с войсками стали один за другим выходить из Астрахани, держа курс к волжскому устью, а оттуда в открытое море и к кавказскому берегу. За устьем они сбивались в корабельные эскадры.

Вперед флотилии и сухопутных войск императором Петром I было послано царское обращение к персам и другим народам, живущим на западном берегу Каспия. Документ был составлен на персидском и татарском языках и размножен как прокламация. Российский государь возвещал, что идет во главе воинских сил помогать «нашему верному приятелю и соседу», «знатнейшему шаху персидскому» против бунтовщиков.

В этом же воззвании к населению противной стороны говорилось, что бунтовщики, обнажившие оружие против своего монарха «и наших российских людей, по силе трактатов и старому обыкновению для торгов туда приехавших, безвинно и немилосердно порубили, а их пожитки и товары на четыре миллиона рублей похитили, и таким образом противу трактатов и всеобщего покоя нашему государству вред причинили».

В своем обращении российский самодержец торжественно обещал местным жителям всяческую охрану их жизней и имущества от грабежей и насилия со стороны русских войск. Это обещание Петра I оказалось не пустым звуком и привлекло к нему личные симпатии как дагестанцев, так и персов. Дисциплинированность петровских войск на чужой территории стало одним из залогов успешности Персидского похода.

...Поход начинался одновременно и на море, и на суше. Суда флотилии несли на себе пехоту, артиллерию и экспедиционные тылы. Конница, как иррегулярная, так и регулярная драгунская, двигалась вдоль берега моря. Она вошла в земли Дагестана через Моздокскую степь.

Петр I лично предводительствовал сухопутными экспедиционными войсками и фактически командовал флотилией во время ее плавания к берегам Кавказа. Корабли флотилии во всем своем множестве зашли в Аграханский залив, подойдя к устью Терека.

Император сошел па береги осмотрел город-крепость Терки. Он остался недоволен его расположением в сырой и нездорой местности, что приводило к постоянным болезням людей и высокой смертности. Пехоте и артиллерии было приказано высаживаться («свозиться») на берег в стороны от Терок южнее, ближе к устью реки Койсу, «в песчаных буграх».

Флотилия подошла к назначенному месту высадки ранним утром 27 июля и стала на якорь. Петру I не терпелось съехать на берег, и он торопил лейтенанта Соймонова с подготовкой лодки. Шлюпка, над которой развевался императорский флаг, быстро пошла к дагестанскому берегу-. Но вблизи него начиналось мелководье, а у самой береговой кромки далеко тянулись густые заросли камыша. Тогда четыре гребца спрыгнули в воду и на доске перенесли государя на берег. Лейтенант Соймонов шел по пояс в воде и поддерживал императора рукой.

Всероссийский венценосец первым ступил на берег. С песчаных холмов открывался прекрасный вид на древнее Хвалынское море и степь, на краю которой, на юге, виднелись остроконечные горы. При входе в Аграханский залив смотрелась многочисленная русская флотилия, украшенная разноцветными флагами: «это была эмблема... будущего цветущего состояния края».

В тот день на Каспийской военной флотилии, как и на всем Российском императорском флоте, служили торжественный молебен. Это был викториальный день Гангутской победы над шведской эскадрой. Гангутом Петр Великий гордился всю жизнь, настолько значима была она для завершения Северной войны.Едва закончилось молебствие провозглашением «многолетия», как корабли окутались белыми облаками порохового дыма орудийного залпа. Пустынная местность у устья Сулака дрогнула от грохота десятков русских пушек, словно извещавших о вступлении императора России на дагестанскую землю.

В тот же день войска были свезены на берег, где начал обустраиваться походный лагерь. Петр I самолично выбрал для него место, удобное для размещения тысяч людей. Пехота и артиллерия провели на берегу Аграханского залива несколько спокойных дней в ожидании конницы, которая шла на соединение через Кумыкскую плоскость.

Экспедиционной кавалерии в начавшемся Персидском походе и пришлось выдержать первое боевое столкновение с местными горцами. Часть ее под командованием бригадира Ветеран и была послана занять Эндери (Андреевскую деревню), находившуюся недалеко от впоследствии построенной крепости Внезапной. Местный владелец решил встретить русских вооруженной рукой. Перед Эндери, в густом лесу, по которому проходила узкая и извилистая дорога, горцы устроили засаду. Бригадир Ветерани допустил грубейший просчет, не выслав вперед разведки. Поэтому передние кавалерийские эскадроны с началом огневого боя понесли от пуль чувствительные потери в людях.

После этого Ветерани допустил вторую грубейшую ошибку: вместо того, чтобы как можно скорее миновать лесное ущелье, он спешил своих драгун и повел в теснине оборонительный бой, чего делать в той ситуации никак было нельзя. Ошибку старшего начальника исправил храбрый полковник Наумов. Видя критическое положение отряда, он повел свой драгунский батальон (драгуны были тогда ездящей пехотой. —А.Ш.) вперед и, атакуя всюду неприятеля, ворвался в Эндери. Селение было взято приступом и разорено, много горцев попало в плен. Так отряду бригадира Ветерани была открыта дорога к Аграханскому заливу.

Поражение отряда Ветерани получило долгую жизнь в преданиях кумыкского народа. В них рассказывалось о том, как рейтары императора Петра Великого были сброшены с горной кручи сильным натиском чеченцев. В действительности все было совсем не так.

Когда Петру I доложили о происшествии, он решил наказать за нападение местные «горские племена». Калмыцкому хану Аюке было послано «приглашение» вторгнуться за Терек. Тот, устроив около Эндери свою ставку, начал привычно опустошать своей конницей ближнюю и дальнюю округу, построив на Мичике в Большой Чечне укрепление.

После «прохода» через Андрее векую деревню конница уже беспрепятственно соединилась с главными экспедиционными войсками. После этого государем был отдан приказ продолжить движение на юг посуше. Вдоль берега двинулась и Каспийская военная флотилия, готовая огнем корабельной артиллерии поддержать армейские части.

Когда русские войска перешли реку Сулак, стали прибывать посольства от шамхала Тарковского и других горских владельцев. Они изъявляли российскому государю свою покорность и верность. В искренность сказанного особой веры не было. В том сомневался и сам Петр I, хорошо понимавший «лукавый характер азиатцев». Не случайно он писал генерал-адмиралу Апраксину:

«Все они принимали меня с приятным лицом, но сия приятность их была такова же, как проповедь, о Христе реченная: «Что нам и Тебе Иисусе Сыне Бога живого».

Тем не менее император обнадеживал каждого из прибывавших к нему посланцев своим покровительством. Русские войска между тем продолжали свое движение вперед. В город Тарки, столицу шамхальства, они вступили 12 августа с распушенными знаменами и музыкой, под барабанный бой. Сам Петр I верхом, в парадном платье, ехал впереди гвардейских Преображенского и Семеновского полков, а за ним в карете, запряженной цугом, следовала императрица Екатерина I, которая редко покидала мужа в его походной жизни.

Тарковский шамхал Адиль-Гирей встретил императора верст за пять до города. Он приветствовал его, сойдя с коня, а потом преклонил колени перед каретой Екатерины I. Принятый в Тарках весьма радушно, Петр I прогостил у шамхала несколько дней. Хозяин преподнес высокому гостю в подарок шелковый персидский шатер и дорогого аргамака серой масти со сбруей с золотыми украшениями.

Шамхал Тарковский предлагал императору взять с собой в поход все его войско, но тот ограничился только несколькими искусными наездниками, которые могли вести разведку и быть толмачами. Взамен их он отправил к Адиль-Гирею двенадцать солдат, которые составили шамхалу почетный караул. Они оставались в Тарках до самой кончины Петра Великого.

15 августа, после обедни в походной церкви гвардейского Преображенского полка. Петр I положил несколько камней на землю, предложив сделать то же самое и всем присутствующим. Так на берегу Каспия появился высокий каменный курган. Спустя какое- то время на этом самом месте появился морской военный порт и городок, названный Петровском.

На следующий день войска вновь двинулись вперед. Теперь они двигались походным порядком с «бережением». Стало известно, что один из самых могущественных дагестанских владельцев каракайтагский уцмий Ахмет-хан собрал значительные силы и готовится преградить путь русским. Действительно, войско уцмия численностью до 16 тысяч человек попыталось под Утемишем остановить продвижение петровской экспедиции.

Произошел сильный бой, в котором действовала и артиллерия. Горцы были разбиты, селение Утемиш сожжено, а взятые пленные повешены в отмщение за убийство есаула и трех казаков по приказу уцмия Ахмет-хана. А эти люди доставили ему от императора России письмо самого миролюбивого содержания. Петр Великий совсем не собирался обнажать оружие против дагестанского правителя Каракайтага. О том утемишском бое он впоследствии рассказывал:

«Горцы... бились зело удивительно: в обществе они не держались, но персонально бились десперантно, так что, покинув ружья, резались кинжалами и саблями».

...Русские войска двинулись дальше на юг все тем же берегом Каспия, на древнюю Дербентскую крепость. 23 августа император Петр Великий совершил торжественный въезд в город-крепость: он отворил перед русскими свои ворота без боя. Местный хан, его вельможи и городское духовенство «со всем народом» встречало государя России перед воротами «с хлебом и солью». Дербентский хан в приветственной речи сказал:

«Дербент получил основание от Александра Македонского, а потому нет ничего приличнее и справедливее, как город, основанный великим монархом, передать во власть другому монарху, не менее великому».

После этой речи один из знатных дербентских беков преподнес Петру I на серебряном блюде, покрытом персидской парчой, ключи от города. Все эти вещи ныне хранятся в Санкт-Петербурге, в знаменитой Кунсткамере, устроенной основателем Российской империи при Академии наук.

У самых крепостных ворот выстроились пешие ханские воины с множеством отрядных значков. Затем было вынесено дербентское священное знамя Алия, которое оказалось «поверженным» к ногам Петра Великого. Такой церемонии древний город — «Золотые ворота Кавказа» — еще не видел в своей многовековой истории.

В тот день произошло еще одно событие. Местный летописец мирза Хедер Визеров говорит, что, когда российский государь подъехал к крепостным воротам, случилось сильное землетрясение и что Петр I, обратившись к встречавшим его, сказал:

«Сама природа делает мне торжественный прием и колеблет стены города перед моим могуществом».

...Покорение Дербентского ханства стало последним актом петровского Персидского похода. На Каспии разразился страшной силы шторм: морская стихия потопила у Дербента 12 транспортов (ластовых судов), которые доставили из Астрахани хлеб дня войск. Еще 17 судов, тоже груженных провиантом, буря уничтожила у острова Чечень. С собой же продовольствия посуше экспедиционные войска везли немного.

Перед Петром I встал вопрос: наступать ли дальше на Шемахи некое ханство и город Баку или на какое-то время прервать Персидский поход, продолжив его в гораздо более благоприятных условиях? Но виделось, что из-за отсутствия провианта войска не могли двигаться дальше на юг. Император решил возвратиться в Астрахань с большей частью экспедиционных сил.

В Дербентской крепости был оставлен достаточно сильный гарнизон. Остальные войска все тем же дагестанским берегом Каспия двинулись в обратный путь. Близ Сулака, где от него отделяется небольшая речка Аграхань, Петр 1 приказал заложить крепость Святого Креста, в которой тоже был оставлен гарнизон. На Сулаке император получил сразу несколько вестей о «возмущении» в Дагестане, начавшемся вскоре после страшного разгрома уцмия Каракайтага.

Признаки «возмущения» были замечены еще во время возвращения экспедиционных войск на Терек. Разбойные «партии немирных горцев» стали нападать на отставших солдат, грабить обозы, а под самыми Тарками был убит трубач императорского конвоя. То есть прикаспийские горы начали «дышать» войной. Войной, привычной для Северного Кавказа, имевшей название набеговой, служи вшей для горцев одним из средств существования во все времена.

В тоже самое время пришло тревожное сообщение из Дербента. Окрыленный уходом из-под крепости почти всех войск русских казикумыкский хан совершил нападение на редут, возведенный близ города на реке Дубасе. Горцы повели штурм укрепления, но его малочисленный гарнизон сражался отчаянно, выйдя из боя победителем. Нападавшие потеряли шестьсот человек, не считая раненых, и два отрядных (аульных) знамени.

Однако Петр I понимал, что начавшееся «возмущение» может охватить большую часть Дагестана, и тогда «скопища» горцев могут двинуться на русские укрепления по Тереку, на дербентский гарнизон, строящуюся крепость Святого Креста. А это могло привести к неоправданным потерям и серьезному военному конфликту. Требовалось действовать в той ситуации решительно и демонстрационно сильно.

Чтобы подавить мятежные очаги, в горы Дагестана был отправлен экспедиционный отряд под командованием атамана Краснощекова, состоявший в своем большинстве из донских казаков и калмыков. Удар наносился прежде всего по владениям каракайтагского уцмия, не смирившегося с понесенным под Утемишем порадением: «Атаман Краснощеков... истребил решительно все, что только еще оставалось там от прежнего погрома. Дагестан присмирел...»

Поход русских по суше и морю вдоль кавказского берега Каспия на юг, вне всякого сомнения, произвел должное впечатление на население подвластных шаху Персии земель. Здесь давно не видели похода такого многочисленного войска и особенно такого небывало большого числа кораблей. Это нашло свое выражение в народных преданиях. Так, сохранился следующий письменный источник, в котором говорилось следующее:

«В 1138 году Геджры, (т. е. хиджры, мусульманского летоисчисления. — Ред.) повелитель России и Казани, Петр, да упокоит Бог душу его, с победоносным войском, переправясь через Терек и Койсу, вступил во владения Дербента. Жители оного вышли навстречу сему могущественному царю с ключами города и были осчастливлены ласковым словом его.

Когда он подъезжал к Кирхклярским воротам, случилось землетрясение, природа, как заметил государь, хотя сделать ему торжественный прием, поколебав стены перед его могуществом. Во время пребывания его в Дербенте некоторые офицеры его войска принесли ему жалобу, что жители не продают им хлеба; добродушный царь, желая лично удостовериться в справедливости их жалобы, взял с собой переводчика и двух солдат и направился в первую попавшуюся улицу, Мемень Куче, вошел в один двор и застал хозяйку, раскладывающую только что испеченные чуреки.

Государь просил ее продать им 4 чурека, предлагая за них цену, которую она сама назначит, но хозяйка отвечала, что без позволения мужа она не может продать им хлеба, потому что годичный запас их оказывается недостаточным для продовольствия собственного их семейства; сказав это, она разломила один чурек на 4 части и подала по куску каждому из них, решительно отказавшись от платы, которую ей предлагали.

Император, довольный добротою этой женщины, наградил мужа ее и повелел каждому бедному семейству выдать по 2 четверти муки и по 20 аршин холста, что и было немедленно исполнено.

Развалившиеся места стены Дербента были возобновлены по его же приказанию.

Наконец, назначив правителем города Имам Кули Бека Кур- пи и оставив части своих войск в Нарыдж-Кале (Дербентской крепости.— А.Ш.), Петр I возвратился в Россию».

...В Астрахань император Петр Великий вернулся осенью 1723 года. 13 декабря он совершил торжественный въезд в первопрестольную Москву через триумфальные ворота. На них был изображен город Дербент, который венчала лаконичная надпись:

«Основан героем — покорен Великим».

Вернувшись в Россию, Петр 1 не расстался с мыслью завершения Персидского похода, так неожиданно прервавшегося, и приближения к заманчивой Индии. Командующим русскими войсками на берегах Каспия был оставлен генерал-майор Матюшкин, который получил от государя определенные инструкции.

Для упрочения российских позиций на Северном Кавказе, в приграничье Архангельской губернии, высочайшим повелением в крепость Святого Креста переселялось все Терское казачье войско. По рекам Сулаку и Аграхани водворялась тысяча семейств донских казаков. Их поселения получили название Аграханского казачьего войска.

Теперь на берегах Терека оставались одни гребенцы. Но после Хивинского похода князя Бековича-Черкасского число их заметно сократилось. На восстановление прежней численности ушло полвека. Гребенцов тоже хотели переселить на Сулак, но следствием таких слухов стали волнения среди них и желание уйти на Кубань к казакам-некрасовцам. Узнав об этом, Петр I принял разумное решение: они оставлялись на Тереке, чтобы «недремно» оберегать Терскую линию, то есть продолжать исполнять задачи пограничной стражи.

Генерал-майору Матюшкину еще в 1722 году ставилась задача организации экспедиции для занятия города-крепости Баку и устройства в Бакинской бухте базирования части Каспийской военной флотилии. Обладание Дербентом и Баку прочно обеспечивало удержание западного — кавказского побережья Каспийского моря и приближало Россию к границам собственно Персии.

Для завоевания Баку и в дальнейшем прикаспийских персидских провинций выделялся особый отряд в составе двух батальонов пехоты под командованием полковника Шипова. Когда тот запросил у императора подкрепления, то Петр I ответил ему так:

«Не дам. Стенька Разин с пятью сотнями казаков не боялся персиян, а я тебе даю два батальона регулярного войска».

В ноябре 1722 года отряд полковника Шипова на небольшой эскадре, которой командовал капитан-лейтенант Соймонов, вошел в Энзелийский залив. Высадка десанта у Пери-Базара и занятие Решта, столицы провинции Гилян, прошли беспрепятственно. Персы уступили город без боя по той причине, что они были ошеломлены появлением русского войска на своем берегу. После взятия Решта большая часть эскадры ушла к устью реки Куры: Соймонов имел приказ государя найти там место для строительства города, который должен был стать административным центром Восточного Закавказья.

Тем временем шахские власти в Гиляне пришли в себя: они стали требовать от полковника Шилова оставить Решт, угрожая в противном случае принудить его к тому силой. Пока шли такие переговоры, русские пехотинцы успели превратить каменное здание городского караван-сарая в настоящее укрепление. Одной из сильных сторон его было то, что во дворе оказался колодец. Когда Шипов ответил на требования противной стороны категорическим отказом, персы открыли боевые действия.

Шахские войска и местные ополченцы предприняли задень два штурма караван-сарая, но каждый раз русские успешно отбивались. Один из приступов шел при жестком артиллерийском обстреле караван-сарая. В ходе того боя погиб помощник Шипова храбрый капитан Рязанов, который со стены проводил рекогносцировку неприятельских сил.

Когда наступила ночь, 15-тысячное войско персов расположилось на ночлег, проявив обычную свою беспечность на войне. Шипов воспользовался этим и ночью сделал вылазку силами трех рот пехоты. Удар по неприятельскому лагерю наносился с двух сторон. Когда в ночи раздались дружные крики «ура!», разбуженных персов охватила такая паника, что в темноте они начали поражать друг друга и вскоре обратились в повальное бегство. На рассвете взору русских предстал брошенный лагерь, где лежали только одни мертвые тела, которых насчитали больше тысячи. Русским пришлось сразу же заняться захоронением их, чтобы избежать возникновения эпидемии: стояла сильная жара.

После этого ночного дела положение отряда полковника Шипова в Реште заметно упрочилось. Теперь ему на какое-то время не приходилось опасаться новых атак на город и укрепленный караван-сарай. К тому же неприятель ночных действий не проводил. За занятием Гиляна последовало овладение приморскими провинциями Мазандеранской и Астрабадской, на что больших усилий не потребовалось.

Пока на самом южном берегу Каспия проходили такие события, в Астрахани, Нижнем Новгороде и Казани были построены новые суда для Каспийской флотилии, понесшей сильный урон во время жестокого шторма у берегов Дагестана. К лету 1723 года флотилия имела в своем составе 73 судна самого различного предназначения. Конечно, они строились наскоро, с лихорадочной поспешностью, и потому не обладали хорошими мореходными качествами, но вполне годились для проведения десантных операций с учетом того, что Персия военного флота на Каспии не имела, если не считать больших лодок.

Одновременно с этой операцией генерал-майор Матюшкин приступил к покорению Бакинского ханства. 21 июля 1723 года русский десантный отряд высадился на берег около Баку и «обметался рогатками», то есть укрепил свой лагерь на берегу рогатками на случай нападения ханской конницы. Вскоре из крепости действительно последовала сильная вылазка, которую отбили без особого труда и почти без потерь.

Артиллерийским обстрелом с кораблей, которые встали в бухте на шпринг, русские пушкари быстро заставили замолчать орудия Бакинской крепости. Блокада ее длилась всего четыре дня. На пятый день осажденные выкинули белый флаг: они убоялись угрозы генерала Матюшкина поджечь город орудийным огнем, отчего «никто из жителей не спасется». 26 июня русские войска вступили в Баку, где их трофеями стали 80 разнокалиберных пушек.

Так всего за два неполных года Россия стала обладательницей всего кавказского побережья с сильными крепостями Дербент и Баку, а также трех персидских провинций. Император Петр Великий был настолько обрадован таким победным завершением Персидского похода, что произвел Матюшкина в генерал-лейтенанты. Поздравляя его с одержанными победами, самодержец писал, что более всего он доволен приобретением Баку, «понеже оная составляет всему нашему делу ключ».

Однако покорение прикаспийского Кавказа еще не означало утверждения здесь российской власти. По крайней мере, какая-то часть местного населения и феодальных правителей высказывала спокойствие «только наружное». В Сальянах произошел случай, который оставил кровавый след в истории Персидского похода. Историк В.А. Потто описывает его так:

«Вскоре после занятия Баку Матюшкин отправил в соседнюю Сальянскую область небольшой отряд из батальона драгун, под командой подполковника Зимбулатова. Сальянский наиб Гуссейн-бек встретил русские войска дружелюбно и распорядился, чтобы солдаты размешены были удобно. Все это, при свойственной русской натуре беспечности, привело к тому, что офицеры стали ездить в гости к наибу не только без прикрытия, но даже и без оружия. Однажды, когда все пировали таким образом в замке Гуссейна, толпа наемных убийц, подосланных, как говорят, его матерью, кинулась на офицеров и умертвила их самым варварским образом. Та же участь готовилась всему батальону, но драгуны, вовремя предупрежденные, сели на суда и отплыли в Бакинскую крепость».

После этого случая враждебное отношение стало замечаться во многих местах новоприобретенных Россией земель на Каспии. В Гиляне не прекращались нападения на отряд полковника Шипова. Хотя русская пехота выбила войско персов из Решта, те продолжали его блокировать с суши. Протекающий в пригородах Решта ручей Сиарутбар стал «заповедной линией» между сторонами, то есть линией фронта. Когда русские переходили Сиарутбар. то персы «спешили спасать свои животы», но на следующий же день снова возвращались на «свой» берег ручья, «ведя себя вызывающе».

Теперь экспедиционными войсками в Гилянской провинции командовал опытный воин, бригадир В.Я. Левашов, участвовавший еще в Азовском походе царя Петра I в 1696 году. Он участвовал и в делах против «закубанских» горцев и крымских татар. В его послужном списке были походы петровской армии, начиная с Нарвы и кончая Дербентом.

Назначая бригадира на смену Шипову (тот был назначен начальником русских войск в Сальянах в звании генерал-майора), Петр I не ошибся в выборе. Левашов сразу же стал действовать в Персии исключительно наступательно. Он двинул по нескольким направлениям подвижные, хотя и малочисленные колонны, желая очистить страну от враждебных сил на большом пространстве: от Решта до Мосула и от Кескера до Астары.

Русские отряды одерживали убедительные победы над персами. Под Рештом были разбиты и рассеяны «скопища», державшие в блокаде шиповский отряд. Пехота Левашова дошла до Л ошомо- дана, загнала неприятеля в Фумин, взяла штурмом хорошо укрепленный Сагман и, наконец, овладела важным Кескером, стоявшим на перекрестке оживленных дорог. Однако конечная эффективность этих побед оказалась на удивление низкой. В.А. Потто писал о них так:

«Все эти дела были громкие в военном отношении, но, к сожалению, не оставившие после себя никаких прочных следов в завоеванном крае. Разбитые водном месте, персияне свободно переходили в другое, и Левашову приходилось иногда отбиваться разом в нескольких пунктах, не имея возможности самому утвердиться ни в одном».

В последние два года жизни императора Петра Великого к нему несколько раз обращались с прошениями о помощи представители Армении. Так, в 1724 году в Санкт-Петербург пришло известное послание патриархов Исайи и Нерсеса с просьбой принять армянский народ под «высокое» покровительство России. Вот его перевод:

«В листе армянском к е. и. в. блаженной и вечнодостойной памяти от Исайя и Нерсеса, патриархов, и прочих знатнейших особ армянских из собрания армянского от 18 октября 1724 г. По переводу написано.

По Божьей милости великому самодержцу цесарю и государю Петру Алексеевичу нашему, нижеписаные последнейшие рабы страны армянской Исай и Нерсес, патриархи и прочие, которые ниже печати свои приложили, наперед сего о всех наших нуждах чрез четыре или пять писем в. в. доносили, но ни на которое резолюции не получили. И для того в такой безнадежности обретаемся, что якобы мы от в. в. (вашего величества. —  А.Ш.) в забвении оставлены, понеже чрез три или четыре уже года живем в таком распутиц, яко овцы без пастыря, и на единого токмо Бога и на в. в. полагаем надежду, а кроме в. в. ни на кого надежды не имеем.

До сего времени некоторых неприятелей мы имели со всех четырех сторон, по возможности от оных оборонялись и себя содерживали, а ныне пришло турецкого войска множество, и многие персидские города побрали, а именно: Теврис, Нагшивань, Эриван, Тифлис, Боргалюхазах, и намерены прийти в Генжу и к нам, о чем с великими слезами просим учинить нам как наискорее вспоможение хотя морем на нашу сторону. А о хлебе и прочем чтоб оные воинские люди не сумневались, мы можем приготовить хлеба тагаров (мера веса. —А.Ш.) тысяч пять или шесть, токмо б повелеть им придтить в провинции Карабахскую и Шемахинскую вскорости.

А ежели не будут, то по сущей истине турки поберут все месяца в три и христиан всех побьют и погубят, а мы иной надежды кроме в. в. не имеем. Того ради повторне просим в. в. ради Христа и Креста Господня приказать нас высвободить, в чем мы полагаемся на волю в. в.

Иван Карапет, присланный по указу в. в., хотел от нас ехать и просил у нас письма, но мы его удержали при себе, первое, для опасности его в дороге, другое, между нашими народы для лутчего оных воздержания. И что мы до сего времени над басурманами учинили, то все делали по соизволению и надеясь на милость в. и. в., и просим паки не оставить нас в своем императорского величества защищении и милости.

У того листа красная печать, в которой Исайя, патриарха, имя, да чернильных девять печатей, под которыми подписано:

Иван Карапет, Уган Юзбаши, Тархан Юзбаши, Багги Юзбаши, Аван Юзбаши, Сергей Юзбаши, Мелик Меглюк, Мелик Григоре.

Переведено в С.-Петербурге февраля в 22-й день 1725 г. С слов купеикого армянина Луки Ширванова».


10 ноября того же 1724 года от имени императора Петра I армянским патриархам Исайе и Нерсесу, юзбашам Авану и Мирзе, всему армянскому народу была послана грамота о принятии их под покровительство России. Таких грамот, скрепленных большой государственной печатью, было изготовлено две. Они были отправлены в Закавказье с двумя армянскими священниками, возвращавшимися на родину.

...Сейчас можно только гадать, как бы развивались дальнейшие события на персидском направлении и какие далеко идущие планы строил на каспийском Юге всероссийский император Петр I. Таких достоверных письменных свидетельств тому нет. Но смерть великого государя в 1725 году изменила на берегах Каспия и на Кавказе многое. Главное состояло в том, что присутствие здесь России стало быстро умаляться.

Воцарившаяся Екатерина I хотя и заявила о своем желании продолжить предначертания мужа, но она не обладала даже в малой толике его государственными достоинствами. «Птенцы гнезда Петрова» на деле оказались только хорошими исполнителями удивительной в истории воли самодержца. Никто из них, даже А.Д. Меншиков, не был похож на будущего Потемкина-Таврического. То есть в Санкт-Петербурге никто не ратовал за продолжение осуществления первоначальных зымыслов Петра Великого в отношении Кавказа, Персии и пугей в Индию. По крайней мере, не настаивали перед вдовой-государыней: при дворе плелись одна за другой интриги, и никому не оставалось дела до каких-то заморских земель южнее Астрахани.

Императрица, словно по инерции, все же несколько усилила Низовой (Персидский) корпус войсками. Но вызвано это было не столько продвижением еще дальше на юг, ближе к Индостану, сколько выявившимися несогласиями между Оттоманской Пор- той и Россией. И хотя эти две державы сообща вели войну против Персии, отношения между ними были непрочны потой причине, что в Стамбуле все чаше стали говорить о собственном желании владеть всем Закавказьем, Гиляном и немалым участком каспийского побережья.

Однако для утверждения на Каспии Турции предстояло прежде всего вытеснить русские войска из приморских провинций Персии. Положение тех в Гиляне, Мазендаране и Астрабаде становилось все опаснее. Низовой корпус удерживал за собой только отдельные пункты, повсюду действовали разбойные шайки, делая дороги небезопасными, податей в российскую казну никто не платил. Снабжение русских войск шло из Астрахани, а Каспийское море нередко штормовало и делало морской путь опасным для су- довлюбых классов и в гораздо поздние времена.

Постепенно стали сдаваться персам отдельные позиции. Были оставлены Сальяны, а их гарнизон отошел в Баку. Русские посты покинули берега Куры, отойдя тоже к крепости в Бакинской бухте. Это ободрило персов, и они «располагали идти» к этому городу, чтобы засесть у нефтяных источников и оттуда начать блокаду Баку.

Неспокойно стало в Дагестане. Дербентскому гарнизону теперь приходилось днем и ночью находиться в состоянии высокой бдительности, чтобы не быть неожиданно атакованным с гор. Шамхал Тарковский, обласканный Петром I и высказавший ему столько слов о своей преданности России, вступил в союзе казикумыкским ханом и уцмией Каракайтага. Теперь все трое только и думали о том, как бы разорить русские укрепленные поселения на реке Сулак.

Со стороны казалось, что положение русских на Сулакской линии почти безвыходное. Но наделе получилось все совсем иначе. Когда 25-тысячное войско шамхала, «столпившееся на Судаке», перешло в наступление, на пути «скопища» оказался небольшой Аграханский редут. Его защищал маленький гарнизон из 50 солдат-пехотинце в и сотни терских казаков под командованием подполковника Маслова.

Шамхал начал «тесную» осаду земляного редута. Однако его гарнизон не только отчаянно защищался, но и сумел провести дерзкую вылазку, которую венчал удар в штыки нескольких десятков масловских солдат. Вылазка так повлияла на умонастроения горцев, что они, перессорившись между собой, разошлись по аулам. Тарковский шамхал остался только со своими воинами, и ему тоже пришлось отступить от Аграханского редута в Тарки.

За эту победную страницу истории кавказских войн России все защитники редута получили награды. Для офицеров это было повышение в чине, а для нижних чинов немалые денежные награды. Унтер-офицеры получили по рублю серебром, а рядовые — по 50 копеек серебром.

Командующий русскими войсками на Кавказе генерал-лейтенант М.А. Матюшкин не думал оставлять такие вероломные действия шамхала не наказанными. Он приказал генерал-майору Кро- потову пойти военным походом в шамхальские владения и «истребить» те аулы, которые участвовали в нападении на Аграханский редут, угнать их скот.

Кропотову предписывалось «всячески трудиться, чтобы его, шамхала, добыть в свои руки». За голову изменника и клятвопреступника Матюшкин пообещал от двух до пяти тысяч рублей серебром. Две — если ему привезут мертвого шамхала, пять — если доставят живого, годного для показательного судебного разбирательства. Экспедиция в шамхальство выполнила свою задачу, но горского владельца «не добыла», поскольку тот вовремя бежал из своего стольного града, не думая его защищать.

Осенью экспедицию повторил полковник Еропкин. Его отряд дошел до столицы шамхальства: Тарки был взят, а шамхальский дворец разгромлен. Сам шамхал оказался загнанным в неприступные дагестанские горы. Военной поддержки беглец там не получил. Лишившись по сути дела всего, он одумался и весной добровольно явился в русский лагерь около Кумтер-Кале, сдавшись «с повинной головой» с откровенной надеждой на помилование и сохранение за своим родом немалых владений южнее пограничного Терека.

Командующий М.А. Матюшкин приказан арестовать шамхала как государственного преступника, ведь он присягал на верность России. Его судили и сослали в мурманскую Колу Архангельской губернии, где он и закончил свой жизненный путь. Императрица Екатерина I повелела уничтожить Тарковское шамхачьство как таковое. Матюшкин был произведен в генерал-аншефы. Позднее шахская Персия, овладев немалой частью Дагестана, восстановила шамхальство, которое стало ее вассалом.

Между тем ряды полков Низового корпуса заметно редели не от пуль и сабель персов, а от пагубного влияния на здоровье людей жаркого, влажного климата южного Прикаспия, прежде всего от малярии. Из Астрахани не успевали подвозить пополнения. Серьезно заболел испытанный в кавказских и персидских делах Матюшкин, и императрице Екатерине I пришлось удовлетворить его просьбу об отставке, отпустив с Каспия в Москву.

Замену ему в Санкт-Петербурге долго не находили, пока государыня не остановилась на кандидатуре генерал-аншефа князя Василия Владимировича Долгорукова. Это был опальный вельможа последних лет петровского правления (за участие к судьбе царевича Алексея он был лишен чинов и знаков отличия и был сослан в Казань на вечное жительство). В отечественной истории Долгоруков известен прежде всего жестоким усмирением на Дону восстания Кондратия Булавина.

Прибыв на Кавказ весной 1726 года, почти 70-летний генерал- аншеф В. В. Долгоруков свое командование начал с того, что лично познакомился с подчиненными ему войсками. Действовал он круто: по его настоянию многие военачальники и офицеры были немедленно удалены из кавказских войск, как не понимающие характера «местной войны». Уже одно это делало честь новому командующему.

Всему оставшемуся командному составу было увеличено денежное содержание, а войскам назначены «двойные рационы». Впервые кавказские казаки стали получать жалованье, которое у них после Долгорукова отобрали. Князь писал по этому поводу императрице Екатерине I:

«В русском войске есть две иностранные роты — армянская и грузинская, из которых каждая получает казенное содержание; русским казакам не дают ничего, а между тем они служат больше и неприятелю страшнее. Я определил им также денежные выдачи, ибо, по моему мнению, лучше платить своим, нежели чужим. Правда, армяне и грузины служат изрядно, однако же казаки действуют гораздо отважнее».

Новый командующий позаботился и об улучшении санитарного положения войск. Он совершил инспекционную поездку не морем, как это делалось до него, а посуше. Верхом он проехал весь путь из крепости Святого Креста до провинции Гилян через Дербент и Баку верхом «по-калмыцки», имея при себе только походные вьюки. Персам таким образом было показано в февральскую распутицу подчинение русским «и воды, и суши». Впоследствии князь В.В. Долгоруков писал:

«От роду моего не видывал, чтобы кто в мои лета начал жить калмыцким манером...»

Инспекционная поездка позволила генерал-аншефу Долгорукову уяснить картину военных действий, которые велись в зоне его ответственности. Он убедился, что успех русского оружия возможен только при ведении наступательных операций, прежде всего в горах, что вполне возможно, что уже в самом скором времени его войскам придется в Персии столкнуться с турками, «этими мнимыми приятелями». Видел он и другое: его поездка произвела сильное впечатление на местных ханов, султанов и прочих владельцев. Потому они и встречали командующего повсеместное необыкновенными почестями.

Долгоруков в самое короткое время провел ряд успешных наступательных «движений». Он без труда присоединил к России Кергеруцкую область, Асгару, Ленкорань и Кызыл-Агач. Командующий приказал поставить в них укрепления с русскими гарнизонами «во страх неприятелям, чтобы не думали о нашей слабости». Его действия, как считается, стали продолжением петровских замыслов на Персидский поход.

Князь В.Б. Долгоруков в начале следующего царствования получил производство в генерал-фельдмаршалы и оставил Кавказ. Теперь единого командования там не стало: уезжая в Санкт-Петербург, он поручил начальство над русскими войсками в персидском Прикаспии Левашову, а в Дагестане — генерал-лейтенанту Румянцеву, отцу великого екатерининского полководца П.А. Румянцева-Задунайского, героя сражений при Ларге и Кагуле.

В то время задачи русских войск на Каспийском театре военных действий резко изменились: после отъезда Долгорукова от них потребовали воздержаться от наступательных действий. Такая позиция официального Санкт-Петербурга сразу же ободрила персов. Аббас Кули-хан (будущий Налир-шах) объединился на время с самозванцем Измаилом, который выдавал себя за сына-наследника умершего шаха. Они решили напасть на русских в Реште с двух сторон, от Кескера и Лахиджана.

Генерал Левашов имел в Реште совсем мало войск. Но он блестяще вышел из вызревшей критической ситуации. Во главе небольшого отряда он выдвинулся от побережья в горы и занял позицию на пути, который связывал Кескер с Лахиджаном. Когда перед русскими появилось войско Аббас Кули-хана, то оно было стремительно атаковано, разбито и рассеянное обращено в бегство.

После победного окончания боя генерал Левашов сразу же повернул отряд против Измаила. И здесь он неожиданно столкнулся с третьей военной силой, которая тогда имелась в Персии. Это было войско шахского визиря Карчи-Баши, которое выступило в поход на самозванца Измаила. Визирь никак не ожидап встретиться с русскими, но ожесточенный бой состоялся сразу. Персы, преследуемые, бежали в Лахиджан, из которого, в свою очередь, поспешно бежал со своими отрядами Измаил. Лахиджан был присоединен к российским владениям в Персии.

Безнаказанно ушедший из Лахиджана Измаил потерпел от русских одно за другим три поражения — при Шефи, за рекой Казимой около Рутума и в Муганьской степи, уже на территории Северного Азербайджана. Вскоре против самозваного шахского сына- наследника ополчились сами персы. По свидетельству иранских историков, они заманили Измаила в ловушку, убили, а голову отправили в город Решт к русскому генералу.

Отряд Левашова только-только возвратился из похода в Решт, как появился новый противник, более грозный и опасный. Афганский военачальник Салдан-хан, распоряжавшийся в то время на большей части территории Персии, занял провинцию Мазенда- ран и прислал Левашову требование очистить Гилян и уйти в Россию. Генерал, в свою очередь, послал афганцам ответное требование в течение суток покинуть российские владения.

Чтобы подтвердить свои слова силой, Левашов составил небольшой отряд из 250 человек под командованием майора Юрлова и направил его против Салдан-хана. 20 декабря 1728 года отряд подошел к Лахиджану, где и произошло первое в истории столкновение русских с воинственными афганцами. Их насчитывалось четыре тысячи конных воинов, «закованных с головы до ног в железную броню». Афганцы по своей воинской организации совсем не походили на персидские «скопища».

Один из участников боя под Лахиджаном вспоминал: «Но мы, как древние греки, не считали врагов». 250 солдат-пехотиниев с криками «ура!» устремились в штыковую атаку, разбив противника в первой же атаке. На поле боя пало 600 афганцев. Победители взяли в качестве трофеев 450 лошадей, три знамени и сотни единиц холодного и огнестрельного оружия. Из трех ханов, командовавших афганцами, один был убит, а два других, будучи ранеными, бежали. Самого Салдан-хана с простреленной ногой телохранители сумели спасти, увезя в свою ближайшую крепость Казвин.

На какое-то время в северных областях Персидского государства установилось относительное спокойствие, хотя разбои происходили повсеместно. Однако в начале 1731 года «немирные» персы вновь стали собираться в большие партии. Это заставило Левашова в апреле 1731 года вновь создать экспедиционный отряд в 300 человек под командованием капитана Бундова. Тот получил приказ взять и уничтожить неприятельское укрепление (ретраншемент) в Фумине. Он стал пристанищем крупных «мятежных шаек». Отряд выполнил дело «молодецки»: укрепление было взято и разрушено, то есть срыто до основания руками пленных и солдат.

Разбитые в Фумине персы бежали в Кергеруцкую область и стали там усиливаться. Тогда капитан Бундов проследовал к Кергеру и там вторично разбил неприятеля, «превосходного в силах». На это разбой отличался жестокостью и кровопролитностью: русские потеряли четверть людей. Это объяснялось тем, что персы уже изучили тактику действий противника и вели столкновения «европейски более грамотно». Теперь победы русскому оружию давались гораздо более дорогой ценой.

В Дагестане у генерал-лейтенанта Румянцева тоже было неспокойно. Здесь от российского подданства отказались кюринцы и соседние с ними горские общества. Их посланцы заявили русскому командующему с вызовом следующее:

«Воровство и грабеж — наши занятия, также как ваши — соха и торговля. Грабежом жили наши отцы и деды, и если мы оставим их ремесло, как требуют русские, то будем вынуждены погибнут ь от голода».

С таким отказом от законности миропорядка, нежеланием отказаться от набегов на соседей Россия на Кавказе столкнется еще не раз. Собственно говоря, это было одной из главных причин многолетней Кавказской войны и многих мятежей в горном крае и карательных экспедиций русских войск за Терек и Кубань, в горы.

Румянцев начал наводить порядок в Дагестане вооруженной рукой после того, как «курелы», по всей видимости, жители Самурского округа, совершили большой набег на Северный Азербайджан, дойдя до берегов реки Куры. Румянцев доносил о том в Санкт-Петербург следующее:

«Курелы... предерзостно ворвались в Салья некую область, побили и пленили много русских людей, магазины с нашим провиантом сожгли без остатка, пожитки пограбили и учинили несказанные свирепства».

Несколько частных экспедиций в горы не смогли замирить «курелов». Тогда в поход пошел сам генерал-лейтенант Румянцев, который в бою около аула Магмада нанес мятежникам разгромное поражение. Их предводитель, Качай, был убит, а потери в людях оказались чувствительными. Потери русского отряда в 300 человек оказались тоже серьезными: более 70 человек было убито и ранено.

Те события дали полкам Низовского (Персидского) корпуса, воевавшего на берегах Каспия, прекрасную боевую закалку и опыт горной войны, славу первых кавказских побед. Это были следующие полки: Кабардинский, Куринский, Шнрванский, Апшеронский, Дагестанский, Тенгинский, Навагинский и Ставропольский. Боевой путь всех их был долог, и он и прекратили свое существование с ликвидацией старой Русской армии в начале 1918 года. Правда, некоторые из них возродились на короткое время в рядах белой Добровольческой армии на Юге России.

События в Дагестане после смерти Петра Великого историки считают зачатками, прообразом Кавказской войны, которая начнется с «легкой руки» царского наместника на Кавказе генерала от артиллерии А.П. Ермолова через 92 года.

Что же дали русскому воинству те первые боевые столкновения в дагестанских горах, на Кавказской пограничной линии и в Персии? Об этом хорошо сказал В.А. Потто в своей исследовательской работе под названием «Кавказская война»:

«Решимость с горстью людей бросаться на многочисленные скопища, отвага, предприимчивость, известная самостоятельность младших чинов, навык ориентироваться и применяться к условиям боя и местности, одним словом — те качества, которыми отличалось позднее большинство кавказских офицеров, очевидно, родились еще на персидской почве, а затем передовадись преемственно от одного полкового поколения к другому».

...Россия ушла из Персии после восшествия на престол императрицы Анны Иоанновны (Ивановны). Наступило время «бироновщины», одно из самых мрачных в отечественной истории. Генерал-фельдмаршал князь В.В. Долгоруков, опекавший кавказские дела в Санкт-Петербурге, сразу же попал в опалу, будучи заточен в Шлиссельбургскую крепость. Его оттуда вызволила только императрица Елизавета Петровная, вернув ему фельдмаршальский чин, награды и назначив президентом Военной коллегии.

Попал в немилость и генерал-лейтенант Румянцев, который был отозван из Дагестана. Теперь русскими войсками командовал на каспийских берегах один генерал Левашов. Императрица стала тяготиться дорогостоящей войной в Персии, которая не приносила казне никакой выгоды. Была и другая причина ухода русских войск из персидских владений. В Санкт-Петербурге опасались, что шах Надир, раз гром и в турок, может обратить свои взоры на север.

По заключенному мирному трактату Российская империя возвращала Персии ее провинции Гилян, Мазандеран и Астрабад. Генерал Левашов вывел стоявшие там полки Низового корпуса в Баку. Вскоре боевому сподвижнику Петра I Великого пришлось уступить свой пост немецкому принцу, генерал-лейтенанту на русской службе Людвигу Гессен-Гомбургскому (автору доноса на В.В.Долгорукова), ставленнику бироновщины — «немецкой партии» при российском императорском дворе.

Гессен-Гомбургский прибыл на Кавказ весной 1732 года, когда обстановка в горном крае заметно осложнилась из-за оставления русскими войсками персидского Прикаспия. Повсеместно усилились разбои, с которыми русское командование совладать оказалось не в силах. Близ стен Дербента был убит бригадир Лукей. Под Тарками попала в засаду и была истреблена воинская команда из 30 человек. В селении Эндери сошлось до десяти тысяч чеченцев, которые стали угрожать нападением на Кавказскую линию.

Немецкий принц ситуацией совершенно не владел. Прибывший с ним генерал-лейтенант граф Дуглас, командовавший войсками на реке Сулак, решил предпринять экспедицию в Чечню. Он поверил ложным слухам, что чеченцы, собравшиеся в Эндери, большей частью разошлись по своим аулам. В поход двинулись совсем небольшие силы — 500 человек пехоты и конницы под командованием полковника Коха.

Когда русский отряд вступил в дремучий предгорный лес, он был атакован горцами. Бой длился целый день, и полковнику Коху пришлось отдать приказ об отступлении. Потери русских только убитыми составили 200 человек. Потери были чувствительными, свидетельствовавшими о том, что ни граф Дуглас, ни его помощник Кох не имели понятия о характере войны в горных лесах и о том, как надо выходить в горах из боя.

У России были шансы удержать за собой приобретения Петра Великого в ходе Персидского похода на кавказском побережье Каспия. Но тут на арену вышла Оттоманская Порта, решившая нанести по персидским тылам разгромный удар конной армией Крымского ханства. Не обращая внимания на дипломатические протесты Санкт-Петербурга, турецкий султан отдал повеление хану Крыма пойти в поход на Персию кратчайшим путем, через Кубань и Дагестан, то есть пройтись по российским владениям на Кавказе.

Принцу Гессен-Гомбургскому в такой ситуации оставалось только одно: защитить государственную границу силой оружия. В июне 1733 года он, собрав войска, действительно занял выгодную позицию на берегах реки Сунжа, в районе современного города Грозного (по другим данным, у Исти-Су на Кумыкской плоскости). Войска (2500 человек) были разделены натри колонны. Первые две — генерала Еропкина и князя Волконского — перерывали дороги, ведущие от Сунжи на восток. Третьей, резервной, колонной начальствовал сам принц Людвиг Гессен-Гомбургский.

Битва состоялась 11 июля. Конница крымского хана — примерно 25 тысяч всадников повела атаку на русских со стороны аула Большой Чечен, где расположился вражеский стан. Удар пришелся на колонну князя Волконского. Тот собирался было уже отступать, как к нему подоспел с драгунами генерал Еропкин и принц с пехотой. Крымцы не дали прибывшему противнику перестроиться из походного положения в боевое и атаковали огромной конной лавой. Русский левый фланг в силу этого был опрокинут.

Еропкин (будущий рижский губернатор) оказался в гуще рукопашной свалки и получил сабельное ранение в лицо. Принц Гессен-Гомбургский спасся благодаря только резвости своего коня. Казалось, что ханское войско могло уже праздновать знатную победу. Но тут несколько пушечных залпов в неприятельское конное скопище на левом фланге резко изменило картину битвы. Ханская конница сразу пришла в страшный беспорядок. Русская пехота и кавалерия за несколько минут привели себя в порядок и отчаянными атакующими усилиями вырвали у врага победу.

Конная армия крымского хана в итоге бежала подальше, продолжая помышлять о прорыве через Дагестан в Персию: приказ турецкого султана был строг. Победителям досталось двенадцать знамен. Эти трофеи были отправлены в Санкт-Петербург, где с большим торжеством их повергли к стопам императрицы Анны Иоанновны.

Что же делал после победного сражения принц Гессен-Гомбургский? Он даже и не думал воспользоваться плодами блестящей победы, одержанной при соотношении сил один к десяти! С наступлением темноты принц приказал отступить за Сулак и без всякой на то надобности заперся в крепости Святой Крест. Крымская конница в итоге беспрепятственно вошла в Дагестан.

Это было равно поражению русских войск на Кавказе. Зиссерман, автор истории славного Кабардинского полка, писал о тех и последующих событиях на Кавказе:

«Я убежден, что ни один из предшественников немецкого принца — ни Матюшкин, ни Левашов, ни Румянцев — не заперлись бы в крепости, что было противно даже духу нашего войска. Конечно, боевые кавказские генералы не дали бы татарам опомниться и горячим преследованием заставили бы их рассеяться. Теперь вышло совершенно иначе. Пока русские сидели в крепости, разбитые татары бросились на гребенские городки, полонили сотни русских людей, взбунтовали весь южный Дагестан и даже пытались овладеть Дербентом. Три дня главные их силы бились под стенами этого города с небольшим отрядом полковника Ломана, но, будучи отражены, потянулись наконец к Шемахе, в персидские владения.

Часть их с награблен ной добычей пошла, однако же, обратно в Крым и на реке Куме, повыше урочища Мажар, столкнулись с Краснощековым, который шел на Сулак с полуторатысячной донской партией. На помощь к крымцам подоспели десять тысяч калмыков, некрасовцев и закубанских горцев. Окруженный со всех сторон, Краснощеков устроил вагенбург и засел в осаду. Бой длился двое суток, а на третьи на помощь русским подошли кабардинцы, под предводительством одного из старейших владельцев их, Бамата Кургонина, который оказался шурином калмыцкого вождя Дундука Омбы, а потому, свидившись с ним в тот же день, стал уговаривать его пропустить казаков без боя.

"Русские идут на Сулак, а не на тебя, — говорил он, — так мой совет не ввязываться в чужое дело. Если ты будешь драться заодно с татарами, то я стану за русских".

Эта угроза подействовала. К тому же Дундук давно искал случая примириться с русским правительством, и потому ночью отступил со своими калмыками к Кубани. С его уходом осада была снята, и Красношеков благополучно достиг Дагестана.

С прибытием Краснощекова принц выказал более военной решимости и приказал генералу Еропкину наказать дагестанцев за их возмущение. Еропкин двинулся прямо в Башлы, столицу, и двадцать первого октября взял ее приступом. Потеря наша при этом была громадна — в четыреста человек, но зато уничтожение аула, считавшегося в крае неприступным по своим укреплениям и местоположению, сразу восстановило авторитет русского оружия, и горы присмирели.

Нотак как ворота в Дагестан по-прежнемубыли открыты,то по следам пробившихся татар продолжали двигаться все новые и новые толпы, под личным предводительством крымского хана. Со стороны принца не было даже попытки остановить эти вторжения.

Зато чеченцы встретили хана в лесистом ушелье за Сунжей и нанесли ему такое поражение, что целый отряд крымских татар буквально был истреблен озлобленными горцами. В память этой победы чеченцы поставили в ушелье каменную башню, назвав ее Хан-Кале, то есть «Ханская крепость», отчего и самое ущелье получило впоследствии свое известное всем название Ханкальское».

...То, что почти весь Дагестан оказался занят крымскими татарами, сильно обеспокоил Санкт-Петербург. Императрица Анна Иоанновна и ее окружение теперь больше не доверяли «военному дарованию» принца Гессен-Гамбургского. В Дагестан был спешно отправлен генерал Левашов, проживавший в своей тамбовской вотчине. Но на Кавказской линии ему ничего не оставалась делать, как только удерживать местных горцев от мятежей, а русским войскам удерживаться на занимаемых позициях.

Когда в долине Самура начались «возмущения», туда был отправлен генерал Еропкин, который разорил четырнадцать селений и тем самым замирил горную область. Пока проходили эти события, завершились переговоры между Россией и шахской Персией: последней в 1735 году возвращались все города и земли, завоеванные у ней Петром I Великим.

Путь на Индостан, который так хотел заполучить великий российский реформатор-государственник, Россия не получила. Все петровские труды за десять лет после его смерти пошли прахом: линия государственной границы опять отодвинулась на Терек.

По договору с Персией уничтожалась крепость Святого Креста. Вместо нее на Тереке закладывается пограничная крепость Кизляр. Сюда с берегов Сулака переводятся еще так недавно поселенные там терцы и аграханцы. Терцы переименовывались в Кизлярское казачье войско. Аграханцы расселились тремя станицами — Коргалинекой, Дубовской и Бороздинской. Их казачье войско получило название Терско-семейного.

Через сто лет, в 1836 году, эти два войска, ввиду их малочисленности, соединили в один полк Кавказского линейного казачьего войска, получившего название Кизлярского. Когда линейцев разделят на Кубанское и Терское казачьи войска, Кизлярский полк войдет в состав последнего под названием Кизляро-Гребенского.

...Торговые пути, обладание ими до и после петровской эпохи являлись мощным катализатором экономического развития любого государства на карте мира. Поэтому в поисках путей в заманчивый своими сказочными богатствами Индостан (современные Индия, Пакистан и Бангладеш) Петр Великий большим оригиналом не был. По этому поводу хорошо высказался известный исследователь Е.В. Тарле в своей работе «Русский флот и внешняя политика Петра I»:

«Конечно, это не были лживо приписываемые впоследствии (вплоть до наших дней) Петру английскими, французскими и немецкими памфлетистами проекты «завоевания Индии». Петр хотел только, чтобы Россия поскорее наверстала упущенное, чтобы ей тоже довелось принять участие в торговле с великим Индостаном, которая уже с XVI века обогащала Португалию и Испанию, с XVII века — Португалию, Голландию и Англию, а со второй половины XVII столетия — еще и Францию. Речь шла о торговле, а не о покорении далекой колоссальной страны с ее пестрым и огромным населением.

Но что касается Персии, то речь шла отнюдь не только о посылке туда разведывательной экспедиции, которая могла бы помочь ориентироваться в дальнейших шагах к устранению прямых сношений с Индией. Персия сама по себе, а не только как возможная транзитная территория, была необычайно важна для русской торговли.

Имело значение и то обстоятельство, что Персии грозило турецкое нашествие, а допустить ее завоевание турками Петр ни в коем случае не хотел. Потому что это создало бы прямую опасность уже и для всего Астраханского края, последний же и так не был достаточно обеспечен при близком соседстве восточных кавказских племен, вассалов Персии.

Нечего удивляться, что если мечты о русской торговле заносили Петра к Чукотскому мысу и, как увидим дальше, даже на Мадагаскар (о нем почти ничего у нас тогда не знали), то гораздо более сильно овладела им в эти годы мысль о Каспийском море и о Персии. Которые сами по себе могли представлять большой экономический интерес для России и через которые гораздо короче путь до Индии, чем если идти туда морем из Петербурга.

Идея персидского похода 1722-1723 годов была с самого начала вполне ясна сотрудникам и соратникам Петра. Достигнув блестящих успехов своей цели на Балтике, Петр устремил взгляд на Каспийское море. Экономические интересы России были, безусловно, могучим стимулом и при Азовских походах, и при ведении труднейшей борьбы на побережье Балтийского моря, и при попытках попутно утвердить свое влияние в Мекленбурге. Теперь, после Ништадтского мира, царя с особенной силой охватило стремление установить и укрепить русские торговые связи даже с самыми отдаленными странами земли...»

Все это действительно было так. В Персидском походе Петра Великого видится историческое дерзание, инициатива, готовность к военному риску. Такие черты были во все времена свойственны смелым пионерам, пролагающим своими трудами новые пути. Петр I пошел в поход на Дербент и Баку, дальше на Персию в самой сложной для России дипломатической обстановке. Пройдет меньше века, и его попытку продвинуть государственную границу на персидскую территорию повторит Екатерина II, тоже Великая.

Первый всероссийский император, в отличие от императрицы Екатерины II, в своих персидских замыслах столкнулся с могущественной коалицией, враждебно смотревшую на Россию, ее военные и территориальные успехи. За спиной Оттоманской Порты зримо стояли Франция и Англия. И та же Англия посылала свой флот в Балтику для поддержки терпящей поражение Швеции. Петр Великий не мог это не знать и не видеть дипломатической изоляции.

Неудачный Прутский поход стал тому излишним подтверждением. Царской России тогда пришлось на время отказаться в пользу султанской Турции от таких земель и городов, как Грузия и Армения, Гянджа и Шемаха, Нахичевань. Но Дербент — «Золотые ворота Кавказа», портовый Баку, Ленкорань и три персидские провинции Прикаспия остались за ней. Другое дело, что племянница Петра Великого императрица Анна Иоанновна отказалась от завоеваний своего почитаемого дяди.

Отсутствие письменных и мемуарных свидетельств все же окружает цели Каспийского (или Персидского) похода Петра I большой тайной. Хотел ли он завоевать прямой торговый путь на Индостан? Или желал по суше продолжить Персидский поход до земель Индии? Об этом спорят не только отечественные историки.

Исследователи задаются и таким вопросом: как далеко дошел бы великий реформатор российского Отечества, не будь того злополучного шторма на Каспии, который оставил без провианта экспедиционные войска, стоявшие уже в Дербентской крепости?

Сегодня можно только гадать в спорах и на бумаге, не виделась ли Петру Великому с древних дербентских крепостных стен заманчивая Индия. О том государь, вне всякого сомнения, делился мыслями с ближайшими сподвижниками. Но тех дерзновенных мыслей история до нас не донесла. К сожалению, не все великие помыслы оставляют в ней подлинный, документальный след.

ГЛАВА 3

Екатерина Великая повторяет ошибку Петра Великого

Любому присоединению, завоеванию или покорению в мировой истории всегда что-то причинно предшествовало. Так было и с появлением русских войск за Большим Кавказским хребтом, первоначально в православной Грузии. С началом второй половины XVIII столетия ее положение стало отчаянным по причине намерений соседей — шахской Персии и султанской Турции, которые смотрели на христианскую соседку как на свою «законную» военную добычу. С которой именем аллаха можно было делать все, что только захочется. В истории так оно и было.

В начале 1780-х годов персидский шах Мурад стал грозить парю Картли и Кахетии Ираклию II кровавым вторжением. Что за этим могло последовать, в Тифлисе иллюзий строить не приходилось. Грузинский царь обратился за помощью туда, откуда она только и могла прийти — к России, к Екатерине II Алексеевне, императрице единоверной, северной державы. У правителя Восточной Грузии это была одна-единственная возможность обрести для своего народа не просто поддержку, а вооруженную защиту.

Картли-кахетинский царь Ираклий II Теймуразович отправил императрице Екатерине II письмо с прошением принять его царство под покровительство России. Письмо было передано через генерал-фельдмаршала князя Г.А. Потемкина. В нем говорилось:

«...Всепресветлейшая, державнейшая великая государыня императрица Екатерина Алексеевна, самодержица всероссийская, государыня всемилостивейшая.

Дождались мы сих наиблагополучных времен, в которых великая милость вашего и. в. возсияла над нами, светскими разными случаями доведенные мысли наши в уныние и изсохшия кости наши воскресли, получа мы указ вашего и. в., которой пренаполнен монаршими вашими милостями, ваше величество соизволили пожаловать орден благовернаго князя Александра Невского вашему рабу сыну моему Георгию, за что ваши мы рабы купно с фамилиею моею престолу вашего и. в. с наиглубочайшим нашим почтением осмеливаемся с земным поклоном принести всенижайшую нашу благодарность.

Притом ваше и. в. соизволили повелеть, чтоб вашему величеству представляемы были чрез его светлость генерала Потемкина дела наши и границ наших, и такое ваше всемилостивейшее повеление приняли мы с достодолжным повиновением и почитаем за неописанное счастие как для нашей фамилии, так и для наших областей.

Ваше и. в., освяшеннейшими вашими мыслями всенижайше прошу признавать рабов ваших, меня и детей моих, за таковых ваших наивернейших рабов, которыя во всякое время по все высочайшим и по всемилостивейшим вашим повелениям находятся в готовности и в покорности и желают по возможности оказывать услуги свои так усердно, как и собственную жизнь.

По повелению вашего и. в. всенижайше осмелились мы представить как прежния наши прошения, так и нынешния ко всевысочайшему двору через светлейшего князя генерала Потемкина, дабы оныя вашему и. в. чрез нево донесены были, и потому всемилостивейшая государыня всенижайше осмеливаюсь просить, если что в наших всенижайших прошениях соизволите усмотреть не по всевысочайшему вашему соизволению, то не лишать нас монарших ваших милостей, и да пребудем мы, рабы ваши, под всемилостивейшее ваше покровительство без перемены.

Вашего Величества всенижайший раб Ираклий.

Писано в Тифлисе 21-го декабря 1782 года».

Просьба Ираклия II была уважена. Великая всероссийская государыня действовала привычно решительно. Уже 5 августа 1783 года в Георгиевской крепости — городке Георгиевске (ныне на юге Ставропольского края) был подписан трактат, известный в истории как «Георгиевский». В его первом артикуле говорилось:

«Его светлость царь карталинский и кахетинский именем своим, наследников и преемников своих торжественно навсегда отрицается от всякого вассальства или под каким бы то титулом ни было, от всякой зависимости от Персии или иной державы и сим объявляет перед лицом всего света, что он не признает над собой и преемниками иного самодержавия, кроме верховной власти и покровительства е. и. в. и ее высоких наследников и преемников престола всероссийского императорского, обещая тому престолу верность и готовность пособствовать пользе государства во всяком случае, где от него то требовано будет...»

Так над Картли-Кахетинским царством, то есть Восточной Грузией. установился российский протекторат со всеми вытекающими отсюда международными последствиями.

Восточная Грузия получила защиту силой оружия. 15 ноября того же года русский экспедиционный отряд: два батальона пехоты с четырьмя полевыми орудиями вступил с музыкой в город Тифлис. Отрядом командовал племянник светлейшего князя Г.А. Потемкина-Таврического — генерал-поручик Павел Сергеевич Потемкин, будущий граф и генерал-аншеф. По пути он заложил крепость Владикавказ (ныне столица Северной Осетии), связав ее цепью полевых укреплений с городом-крепостью Моздоком на Кавказской пограничной линии.

Путь в Закавказье был труден. Потемкину-«младшему» принадлежит честь открытия этого пути через Главный Кавказский хребет. Это по его приказу русские солдаты переоборудовали древнюю караванную тропу, проходившую через воспетое поэтом Михаилом Лермонтовым Дарьяльское ущелье, «в некое подобие дороги». В дальнейшем ее расширят и благоустроят, защитят укреплениями в горах. Она и станет знаменитой Военно-Грузинской дорогой, которая на многие годы единственно соединит по суше Россию с ее закавказскими губерниями.

Шах Али-Мурад не ожидал появления русских войск в Тифлисе и отказался от мысли вновь опустошить земли Восточной Грузии. При тегеранском дворе только самые отчаянные головы готовы были вступить в войну с Россией. Царь Ираклий II решил, что внешняя опасность миновала, и в феврале следующего, 1784 года, экспедиционный отряд тем же путем возвратился на Северный Кавказ. Была оставлена и Владикавказская крепость, надобности в которой потому времени в Санкт-Петербурге не видели.

Прошло всего лишь одно десятилетие. Лакомая и практически беззащитная земля Картли-Кахетинского царства снова стала искушать персидских завоевателей, не раз оставлявших в истории Грузии печальный след совершаемыми зверствами. Шах и его ханы видели в своей соседке прежде всего легкую военную добычу, которую можно было брать раз за разом на протяжении нескольких столетий. Это была историческая участь древней Иверии.

Во главе Ирана после многолетних междоусобных войн утверждается Ага-Магомед-хан из тюркского племени Каджаров. Он стал основателем новой шахской династии, которая правила Персией до начала XX столетия, когда Каджаров сменила династия Пехлеви.

Свирепый Ага-Магомед-хан жаждал славы. Во главе огромной армии он стремительно двинулся в Закавказье, по пути присоединяя к себе войска Гянджинского, Эриванского, Нахичеванского и других мусульманских ханств. В горном Карабахе осаждается крепость Шуша.

23 мая 1795 года шахская армия неожиданно появилась перед Тифлисом. Наследующий день небольшое войско царя Ираклия II, к которому не пришел на помощь никто из других грузинских царств, было разбито перед стенами города. Из Тифлиса бежали все, кому было на чем бежать. Вождь каджаров решил преподать Грузии кровавый уроки повелел своим жаждущим добычи и пленников воинам «предаться варварской резне и грабежам».

В Санкт-Петербурге о разорении Тифлиса узнали поздно: гонцы, меняя лошадей, пробирались с риском для жизни через теснины Кавказа, затем мчались под охраной казачьих конвоев по кубанским и донским степям, неслись на почтовых тройках по российским просторам.

Екатерина II ответственные решения принимала без долгих раздумий. Российская империя была оскорблена — находившееся под ее покровительством Картли-Кахетинское царство подверглось страшному погрому. Государыня не колебалась, повелев готовить войска к походу в Персию.

Россия приняла вызов от шахской Персии. Она добросовестно выполняла свои обязательства по Георгиевскому трактату 1783 года. Одновременно удовлетворялись просьбы дагестанских правителей. Кроме того, виделась прямая опасность усиления на южных российских границах воинственного Каджара. Не получив должного отпора в Восточной Грузии, войска иранцев могли двинуться и на Северный Кавказ, и в русские пределы. О чем не раз заявляли до и после тифлисского погрома шахи Персии и подвластные им мусульманские ханы.

Формирование экспедиционного корпуса шло по высочайшему указу. Командовать им первоначально поручили будущему российскому генералиссимусу графу А. В. Суворову-Рымникскому, чье имя было широко известно не только на европейском континенте. Он представил на утверждение императрице список генералов, которых хотел бы взять в Персидский поход: Исленева, Буксгевдена, Шевича и донского казачьего атамана Исаева. Все они были проверены войнами, в которых набрались опыта вести боевые действия в самых трудных условиях.

Суворов был далек от придворной жизни, иначе бы он внес в этот список двух братьев последнего фаворита Екатерины II Платона Зубова. Потому императрица была удивлена, не увидев в представленном на ее утверждение экспедиционного генералитета графов Валериана и Николая Зубовых. Последний к тому же был женат на дочери полководца Наталии Александровне — «Суворочке».

Поскольку Персидский поход обещал немалую воинскую славу и щедрые награды, Платон Зубов умело повел придворную интригу. К дню получения им княжеского титула фаворит именовался в официальных документах так:

«Его сиятельство граф Зубов, генерал-фельдцейхмейстер, главноуправляющий инженерной частью; генерал-адъютант Ее Императорского Величества императрицы всероссийской; шеф кавалергардского корпуса, главнокомандующий легкою Екатеринославскою кавалериею и Вознесенскими казацкими войсками; генерал-губернатор Екатеринослава, Вознесенска и Тавриды; кавалер российских орденов св. Андрея, св. Александра Невского и св. Владимира большого креста первого класса; прусских: Орла Черного и Красного; польских: Белого Орла и св. Станислава и великого герцогства Гольштинского — св. Анны».

Зубовская интрига при дворе закончилась тем, что через пять недель, в феврале 1796 года, А. В. Суворов отказался от должности главнокомандующего в походе русских войск через Дагестан для покорения «немирной» Персии, границы которой начинались в южном Дагестане, с Дербентского ханства.

Теперь на это место претендовал командующий войсками Кавказской линии И.В. Гудович. Но его решили отправить с сильным 8-тысячным отрядом в Тифлис. В итоге «придворных раздумий» во главе экспедиционного корпуса оказался генерал-аншеф 24-летний Валериан Зубов, самый младший из братьев, к слову сказать, имевший от Суворова блестящую характеристику. Всего за Кавказ намечалось отправить 35-тысячное войско.

Персидский поход для императрицы Екатерины II Великой и особенно ее фаворита имел большой смысл. Есть все основания считать, что в 1796 году Персидский поход находился в тесной связи со знаменитым «Греческим проектом», обновленным в редакции графа Платона Зубова. Согласно замыслам последнего фаворита всероссийской государыни генерал Валериан Зубов, «покончив» с Персией (или завоевав ее?), должен был прорваться через сердце Оттоманской Порты — Анатолию и угрожать столице турок-османов Стамбулу-Константинополю с малоазиатских берегов.

В это же время полководцу А. В. Суворову-Рымникскому с войсками надлежало перейти через труднопроходимые Балканские горы и взять город Адрианополь. Он стоял на самых ближних подступах к столице Блистательной Порты со стороны Европы и в последних русско-турецких войнах считался ключом к Стамбулу.

Сама же императрица Екатерина II, находясь лично на Черноморском флоте адмирала Ф.Ф. Ушакова с фаворитом Платоном Зубовым, должна была осадить турецкую столицу со стороны моря. Севастопольская корабельная эскадра с началом этой операции приступала к блокаде пролива Босфор...

Валериан Зубов от корнета до полковника конногвардейца дорос всего за четыре года. В 1790 году он отпросился у «матушки- государыни» в действующую армию, на войну с турками. Та написала всесильному светлейшему князю Тавриды, чтобы он «доставил Зубову случай отличиться». Но в то время шла нешуточная борьба между Потемкиным и Платоном Зубовым за влияние на императрицу. И потому, как говорили злые языки, генерал-фельдмаршал, главнокомандующий русской армией, назначил волонтера Валериана Зубова на такую артиллерийскую батарею, что после первой же вражеской бомбардировки столичный полковник уцелел просто чудом.

Однако в первом же боевом деле Валериан Зубов продемонстрировал у всех на глазах подлинную личную храбрость. В ходе суворовского штурма Измаила, беспримерного по кровопролитию в мировой военной истории, полковник Валериан Зубов шел в первых рядах атакующих, бравших крепостную ограду у Килийских ворот. Той штурмовой колонной командовал генерал-майор М.В. Голенищев-Кутузов. За «примерность» в бою брат фаворита был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Императрица добавила к Георгиевскому кресту еще чин бригадира и чин полковника лейб-гвардии Измайловского полка, что тогда равнялось чину армейского генерал-майора.

Затем Зубов-младший участвовал в Польских кампаниях 1792 и 1794 годов. Суворов хвалил его за доблесть и бесстрашие. Он писал императрице о том, прибавляя, что было бы хорошо, если граф ко всему прочему стал еще и «послушным». Обладающий «симпатичными» душевными качествами молодой генерал скоро стал любимцем действующей армии. Нижние чины видели в нем суворовского отца-командира и были готовы идти за ним в огонь и воду.

В одном из рядовых боев, а именно при переправе через реку Западный Буг, верстах в 20 от Варшавы генерал-майор Зубов лишился ноги. Дело обстояло так. Казаки-черноморцы донесли, что поляки рушат мост через реку. Зубов поспешил туда с Софийским карабинерным полком. На речном берегу он оказался вместе с гренадерским полковником Рароком. Поляки сделали в том бою с противоположного берега последний пушечный выстрел. Ядро в полтора фунта весом метко ударило во всадников, чьи кони стояли бок о бок. Графу оторвало левую ногу, полковнику — правую ногу. Последний скончался тут же от большой потери крови.

Полковые медики в ближайшей лощине сделали Валериану Зубову удачную операцию, и он, хотя и стал инвалидом, остался жив. Екатерина II «в одночасье» осыпала его дождем монарших наград: чин генерал-поручика, ордена Святого Георгия 3-й степени и высший в Российской империи Андрея Первозванного, 300 тысяч рублей на уплату долгов, соболья шуба, роскошный дворец на Большой миллионной улице, принадлежавший некогда Густаву Бирону...

Непосредственное формирование экспедиционного корпуса было возложено на И.В. Гудовича. Валериан Зубов, после трехлетнего лечения, к тому времени был уже в строю: английские ортопеды так удачно сделали ему протез, что он мог свободно ездить на коне и сутками оставаться в седле.

Впоследствии кавказские горцы и персы назовут русского генерала-инвалида «кизил-ага», что в переводе означало «золотая нога». Его имя на Кавказе окружат легенды. Думается, что у Валериана Зубова, произведенного перед походом в генерал-аншефы, обладавшего задатками способного военного вождя, было будущее победоносного полководца.

Императрица Екатерина II утвердила новый состав генералитета экспедиционного корпуса, отправлявшегося в ханства Северного Азербайджана, подвластные Персии. Это были генералы князь Цицианов, Римский-Корсаков, поступивший на русскую военную службу ганноверец Беннигсен, старый знакомый Зубова по измаильскому штурму донской казачий атаман Платов и граф Апраксин.

«Назначенные» в поход войска стали собираться у города-крепости Моздок на исходе марта 1796 года. Из Ставрополя первыми подошли полки: Нижегородский и Астраханский драгунские, Хоперский казачий. За ними по весенним степным дорогам пылила «царица» полей инфантерия — пехота. В станицах на Тереке готовилось в дальний поход местное казачество.

Согласовывались совместные действия с Каспийской военной флотилией (Персия на Каспии военного флота не имела). Ей предстояло сопровождать вдоль берега идущие на юг войска, подвозить из Астрахани собранные там различные армейские припасы, иод- крепления в людях, высаживать на неприятельском побережье морские десантные отряды.

К выступлению состав экспедиционных сил определялся в 13 тысяч человек. На подходе было еще несколько полков. Переправа через Терек состоялась у станицы Каргалинской. 8 апреля первым реку перешел Хоперский казачий полк. На следующий день выступил авангардный отряд в составе Волгского и Донского полковника Машлыкина казачьих полков. Они двинулись вперед по дагестанскому побережью Каспия.

За авангардом двинулся передовой отряд старого генерала Савельева, прославившегося на Кавказе руководством героической обороны станицы терских казаков Наурской, осажденной большими силами горцев из Чечни.

Генерал-аншеф В.А. Зубов прибыл к войскам 12 апреля. На следующий день он подписал «Расписание» по действующему корпусу. Он, для удобства управления и боевого применения, был разделен на четыре бригады: две пехотные — генералов Булгакова и Римского-Корсакова и две кавалерийские — генералов Беннигсена и Апраксина. Вся иррегулярная кавалерия вверялась в командование донскому атаману Матвею Платову.

18 апреля началось наступательное движение на город-крепость Дербент, столицу одноименного ханства, вассала персидского шаха. Древний город с крепкой цитаделью своими мощными двойными стенами надежно запирал в удобном, самом узком месте прибрежную полоску всего в три километра шириной между Большим Кавказским хребтом и Каспием. Дербентские крепостные стены уходили аж в море.

Крепость Дербент, основанную в 438 году, на протяжении многих столетий называли Золотыми воротами Кавказа. За четырнадцать веков к его крепостным стенам то с юга, то с севера много раз подходили разноязычные войска. И далеко не всегда им открывались ворота Дербента, и не всегда им удавалось с боем врываться в эти ворота Кавказа.

Для Персии, вассалом которой являлся дербентский Ших-Али-хан, Золотые ворота Кавказа значили многое. Особенно после того, как Петр I Великий совершил свой Каспийский поход — тогда к России отошли прикаспийские иранские провинции. Неслучайно Дербент в переводе с иранского означает такие понятия, как «узкий проход», «ущелье», «дверной засов».

Первым вошел во владения дербентского хана передовой отряд генерал-майора Савельева. 18-летнему Ших-Али-хану в специальном послании было предложено заключить с русскими оборонительный и наступательный союз против Персии. При этом хану обещалось высокое покровительство Российской империи. Но воинственно настроенный вассал шаха оставил письмо без ответа, а появившиеся перед стенами крепости казачьи разъезды приказал встретить пушечными выстрелами.

Поскольку авангарду экспедиционного корпуса штурм Дербента с хода был не по силам, Валериан Зубов приказал Савельеву отойти от крепости на «крепкую позицию» и там дожидаться подхода главных сил, которые двигались в одной походной колонне. При этом предписывалось стеречься внезапного нападения ханского войска. Стать лагерем надлежало вне видимости с крепостных стен. В противном случае бездействие русского отряда могло только поднять боевой дух ханских воинов.

Тем временем корпусные войска форсировали реку Сулак, проделав задень переход в 40 верст. Через Сулак была устроена паромная переправа. По пути следования с дагестанцами складывались самые добрые отношения. Русских приветливо встретили жители города Тарки. Местные жители-кумыки привозили на стоянки для ночлега много свежей рыбы и продавали ее дешево. Валериан Зубов приказал разбивать походные лагеря вне горских аулов, чтобы не стеснять их жителей обилием людей и лошадей. Горские торговцы стали постоянными гостями на местах стоянок.

Владетель южных земель Дагестана — шамхал прислал навстречу генерал-аншефу Зубову для приветствия своего сына. Жители гор и особенно каспийского побережья всерьез опасались вторжения персидских конных полчищ на Терек. Угрозы шаха Каджаров пустыми словами на Кавказе не назывались. Поэтому дагестанцы видели в русских войсках ту силу, которая в случае нашествия персов могла прийти им на помощь.

Чтобы не позволить дербентскому хану получить помощь от шаха, было решено охватить крепость с двух сторон — с севера и юга. Обходной маневр через горы осуществлял отряд генерал-майора Булгакова. В его состав вошли два драгунских полка — Астраханский и Таганрогский, два казачьих — хоперцы и терское Семейное войско, батальон и еще четыре роты гренадер и два батальона егерей при шести полевых орудиях.

Булгаковский отряд вошел в Кавказские горы 29 апреля у аула Хаматеткали. В табасаранских владениях русских встречал сам Кади-хан. По пути следования отряда старейшины аулов говорили о своей преданности России. За хорошую плату серебряной монетой закупалась часть провианта, поскольку большого обоза с собой в горы отряд взять не мог.

С первого дня трудная дорога в горах с частыми подъемами и спусками заставляла воинов обходного отряда напрягать все силы, чтобы вовремя выходить в места назначенных лагерных стоянок. Ночевать приходилось под открытым небом, часто — под дождем. Обозные телеги, орудия, зарядные ящики приходилось тащить в ущельях на руках. Поэтому командир отряда закрепил все походные тяжести за полками и ротами.

Из-за прошедших ливней горные речушки вышли из берегов и однажды ночью затопили походный лагерь булгаковских войск. Высоко в горах стояла прохладная погода, особенно по ночам. В довершение ко всем бедам в обходном отряде стали падать кони, испробовавшие в пути какой-то ядовитой травы.

Операция по окружению Дербентской крепости завершилась успешно: Зубов с севера и Булгаков с юга вышли к ней почти одновременно. Высланные вперед казачьи сотни и разъезды надежно перекрыли все дороги и тропы, ведущие к Золотым воротам Кавказа.

Осада Дербента началась 2 мая. В этот день главные силы экспедиционного корпуса подошли к крепости на дальность видимости. Казачьи разъезды были встречены ханской конницей в четырех верстах от города, за стены которого вышли и пешие воины Ших-Али-хана. Перестрелка продолжалась около трех часов. С подходом на поддержку казаков драгунской кавалерии дербент- цы поспешили укрыться в крепости, завалив ее ворота камнями и бревнами.

За ночь Валериан Зубов разместил войска в осадном лагере, который обустроили в четырех верстах от города на равнине. Драгуны заняли позиции в пригородных садах, разбросанных под отвесными скалами. Проведенная рекогносцировка показала, что действовать здесь успешно можно было только пехоте. Поэтому части драгун и казаков было приказано спешиться.

Особенностью Дербентской крепости являлось то, что перед ее стенами находилось несколько мощных, хорошо защищенных башен, доступ в которые был возможен только с помощью приставных лестниц. В каждой из них мог в безопасности отсиживаться большой отряд стрелков из ружей, которые вели огонь через многочисленные узкие бойницы. Такие гарнизоны вынесенных вперед крепостной ограды башен получали поддержку ружейными залпами и пушечной пальбой с близких городских стен.

Генерал-аншеф Валериан Зубов решил начать осаду со штурма одной из таких башен. На ночной штурм отряжался батальон Воронежского пехотного полка, подкрепленный двумя ротами гренадер. Приступ, которым командовал полковник Кривцов, решили проводить без привычной в таких случаях артиллерийской поддержки.

К намеченной для захвата передовой башни воронежцы и гренадеры подошли скрытно, тихо приставив к ней штурмовые лестницы. Сигнал тревоги среди защитников башни прозвучал только тогда, когда солдаты дружно полезли наверх. Из бойниц стали стрелять почти в упор, на головы штурмующих полетели камни. Полковник Кривцов, получивший три ранения в голову, не смог дальше командовать приступом. Сменившему его майору Веревкину прострелили обе ноги. Уже в самом начале боя были ранены все офицеры атакующих. Убитых же солдат оказалось всего шесть человек. Видя такое дело, руководивший ночным приступом генерал-майор Римский-Корсаков, чтобы не терять зря людей, приказал отступить от башни.

На следующий день Зубов приказал начать закладку осадных батарей, которые по принятому в русской армии правилу возводили только по ночам. В таком случае на рассвете неприятель мог совершенно неожиданно для себя увидеть направленные на него орудия осадных батарей и на восходе солнца почувствовать всю силу и меткость артиллерийского огня.

Позиции осадных батарей возводились как можно ближе к крепости. Ночь не позволила дербентцам помешать таким осадным работам. Одновременно копались осадные траншеи, которые вскоре оказались всего в 400 саженях от крепости. Со стен все время велся частый ружейный огонь, который не помешал работе землекопов.

Несколько дней русская артиллерия залповым огнем бомбардировала крепость. Даже невооруженным глазом было видно, какое замешательство начиналось на стенах среди ханских воинов после каждого орудийного залпа в их сторону.

В те дни к генералу Булгакову явились посланцы армянских селений с берегов реки Самур. Они просили принять их в российское подданство. В этих селах были пойманы посланцы Ших-Али-хана, которые выбрались из осажденного города на лодках и морем добрались до устья Самура. У них оказались письма к Хамутай-хану Казикумыкскому и воинственным лезгинам. Владелец Дербента обязывался расплатиться за помощь невольниками из числа русских пленных и «похвальными грамотами» от шаха Персии.

8 мая в десять часов утра начался новый штурм башни, которым на сей раз руководил генерал Булгаков. В приказе главнокомандующего экспедиционным корпусом говорилось:

«Башню надо взять непременно, штурм произойдет на глазах всего Дербента, и неудача может повлечь за собой торжество персиян, которые издревле привыкли трепетать перед русским именем».

Штурмовая колонна состояла из двух гренадерских рот Воронежского полка и батальона Кавказского егерского корпуса. Воронежцы, не отвечая на ружейный огонь из башни, подошли к ней и приставили штурмовые лестницы. Гарнизон башни со стен крепости частым огнем не позволили атакующим взойти наверх. Тогда русская артиллерия дала несколько выстрелов по верху башни ядрами, основательно повредив ее верхний ярус. Оборонявшиеся там ханские воины, спасаясь, стали выпрыгивать из бойниц и бежать к близкой крепостной стене. Там им спускали веревки и поднимали беглецов наверх.

Ружейная пальба с верха башни прекратилась. Когда первые штурмующие во главе с поручиком Чекрышевым взобрались наверх, там уже не было ни одной живой души. Засевших же в нижних ярусах защитников башни перебили в рукопашной схватке. Для этого воронежские гренадеры разобрали доски и балки и вместе с ними обрушились на врага вниз.

Пока шел штурм башни, егерский батальон, рассыпавшись в цепь, вел жаркую перестрелку с дербентцами, находившимися на крепостной стене. Егеря сорвали их попытку совершить вылазку из крепостных ворот с тем, чтобы ближней ружейной пальбой отбить русских от башни. В захваченном передовом крепостном укреплении оставили караул, который стал прицельно обстреливать верх стены.

За ночь с северной стороны Дербента заложили еще две осадные батареи. Последовавшая затем двухдневная бомбардировка крепости из полевых пушек (орудий крупного калибра русские не имели) вконец сломила упорство дербентского гарнизона, насчитывавшего несколько тысяч воинов. Большинство из них входило в состав городского ополчения.

Одно из посланий Ших-Али-хана все же дошло до Хамутай-хана. Крупный отряд его конников верстах в десяти от осадного лагеря напал на обоз Кавказского гренадерского полка, который порожняком пошел встречать транспорт с провиантом, шедший с Терека. Нападавшие не успели разбить обоз: они разграбили четыре повозки, убили двух солдат и увели с собой в город десять обозников с лошадьми.

Оказавшийся невдалеке казачий пикет поднял тревогу. Вдогонку за ханским отрядом пошел Хоперский казачий полк, по пути к которому присоединились две сотни горцев, которых привел брат дружественно настроенного к России Кази-хана — Мурза-бек. Однако в горах догнать налетчиков и отбить попавших в плен обозных солдат не удалось.

Генеральный штурм Дербентской крепости был назначен на 10 мая. Перед этим артиллерийским огнем была разрушена угловая башня с южной стороны. Древним же стенам, чья монолитная кладка держалась уже свыше тысячи лет, полевые орудия причинить вреда просто не могли. Моральный же урон пушечные залпы наносили ханскому гарнизону несравненно более заметный.

Но штурм не состоялся. Утром 10 мая на стене вывесили огромный белый флаг. Огонь осадных батарей сразу же прекратился. Затем растворились крепостные ворота, и в окружении многочисленной свиты из города вышел Ших-Али-хан с повешенной на шее в знак покорности драгоценной саблей. Вместе с ним находилась его родная сестра княжна Беке, которая была единственным человеком, которого юный хан мог послушаться. Воины гарнизона длинной вереницей выходили навстречу русским войскам и складывали в установленном месте свое личное оружие.

Седой 120-летний старец приветствовал победителя в лице генерал-аншефа Валериана Зубова короткой речью. А затем поднес ему на блюде серебряные ключи от города. Это был тот самый старейшина, который 74 годами ранее поднес те же ключи от Дербента, на том же самом месте первому всероссийскому императору-полководцу Петру I Великому.

Овладение Золотыми воротами Кавказа стоило победителям 11 офицеров и 107 нижних чинов, по разным причинам выбывших из строя. Потери ханского войска при защите Дербентской крепости неизвестны.

В крепости были взяты следующие трофеи: 28 орудий, 5 знамен и 11 тысяч единиц различного огнестрельного и холодного оружия. Много оружия горожане и ханские воины, естественно, припрятали по домам. В сдавшуюся крепость под полковую музыку и барабанный бой был введен русский гарнизон из четырех пехотных батальонов. Комендантом Дербента был назначен генерал-майор Савельев. При этом враждебных действий со стороны горожан не наблюдалось.

По меркам Кавказа Дербент был довольно большим и значительным городом. В нем проживало около 10 тысяч человек, из которых 3 тысячи были армяне. В городе имелось более 2 тысяч жилых домов, 450 купеческих лавок, 6 караван-сараев (восточных гостиниц), 15 мечетей, 30 шелковых фабрик и 113 бумажных. Разумеется мелких, кустарного производства.

Во время праздничной церемонии, 13 мая, состоялось приведение в российское подданство жителей столицы Дербентского ханства. Оно проходило с участием полковых и армянских священников и местных мулл.

Ших-Али-хан, лишенный наследственного владения, оказался почетным пленником в русском лагере, пользовавшимся большой свободой. Вскоре, во время джигитовки на собственном иноходце, он бежал в горы. Побегу сперва не придали большого значения. Но вскоре Ших-Али-хан объявился в Горном Дагестане, где стал поднимать горцев на войну с русскими, впоследствии причинив им немало хлопот.

Генерал-аншеф Валериан Зубов за взятие Дербентской крепости удостоился полководческой награды — ордена Святого Георгия высшей. 1-й степени. В высочайшей наградной грамоте говорилось:

«Во уважении за усердную службу и мужественныя подвиги, оказанныя им в предводительстве войск, вступивших в Персию, где он, достигнув города Дербента, благоразумными и искусными распоряжениями своими принудил оной к сдаче».

За крепость Дербент участники Персидской экспедиции получили немало наград. Все генералы удостоились Анненских лент. А храбрый гренадерский поручик Чекрышев стал кавалером ордена святого Георгия 4-й степени. Для младших — обер-офицеров русской армии это была редкая боевая награда.

Весть о столь быстром падении неприступного, как считалось на Кавказе, особенное виду, города-крепости Дербента быстро распространилась по Дагестану и Северному Азербайджану. Горские владетельные князья и старейшины, до того опасавшиеся прихода армии безжалостных персов, стали прибывать в город, чтобы изъявить царскому главнокомандующему дружественные чувства к России...

Войска экспедиционного корпуса получили под Дербентом две недели на отдых. Ожидалось прибытие свежих сил с Кавказской укрепленной линии, а из Астрахани — судов с боеприпасами и провиантом. Из Астрахани к Дербенту вышла Каспийская военная флотилия, которая задержалась там из-за штормовой погоды.

Валериан Зубов отправил в Северный Азербайджан (Южный, собственно персидские владения, находился за рекой Араке) несколько сильных отрядов. Им ставилась задача мирным путем, а в случае отказа — военной силой, добиться от правителей небольших мусульманских ханств признания над ними протектората России. При отказе, разумеется, от вассального подчинения Тегерана.

В Дербенте окончательно установилась мирная жизнь. Поскольку Ших-Али-хан сбежал. Валериан Зубов назначил местным правителем родного дядю беглеца — Кассим-хана. В эти дни к русскому главнокомандующему прибыли посланцы Хамутай-хана. Он извинялся за нападение своих людей на обоз и возвращал захваченных в полон обозных солдат.

Командиры высланных вперед отрядов действовали успешно. Генерал-майор Рахманов без сопротивления занял город-крепость Баку, расположенный в просторной и очень удобной для стоянки судов бухте. Отряд генерала Булгакова занял Кубинское ханство. Впереди этих армейских войск шел со своими казаками атаман Матвей Платов, нацеливавшийся на Муганьскую степь и берега реки Куры.

Еще до начала развертывания экспедиционных сил в Северном Азербайджане к кавказским берегам подошла Каспийская военная флотилия. Она бросила якорь у Низабатской пристани, доставив туда из Астрахани запас провианта. Зубов направил туда Хоперский казачий полк. Ему предстояло принять и препроводить в главную квартиру привезенные морем припасы. Их погрузили на огромный караван, состоявший из 250 обозных фур и сотни верблюдов.

Русские войска, переправившись через реку Самур, продолжили продвижение на юг. 11 июля авангардный казачий отряд Платова уже стоял на берегах реки Ата-чай, а главные корпусные силы — на реке Гелгели. Персидский поход продолжал складываться вполне удачно. Лазутчики доносили, что шахская армия Араке пока не переходила.

С Кавказских гор пришла весть, что беглый Ших-Али-хан вербует в свое войско горцев, намереваясь действовать в тылу у русских на их коммуникациях. Тогда генерал-майор Булгаков получил предписание «стать на квартиры» в Кубинском ханстве и оттуда «наблюдать» за действиями дербентского беглеца и его союзника — хана Казикумыкского.

15 июня Каспийская военная флотилия под флагом адмирала Федорова стала спускаться вдоль кавказского побережья на юг, к городу Баку. Флотилия состояла из фрегата с сильной артиллерией и три военные шхуны. На борту находился десантный отряд из 700 бывших запорожцев, ставших казаками-черноморцами под командованием полковника Головатого. В состав десантных сил входили также две роты Кабардинского пехотного полка.

16 июня вставку главнокомандующего прибыл Бакинский хан, который просил принять его под «высокое» покровительство Российской империи. Он отказывался от персидского подданства. Были уважены и подобные просьбы владельцев Шемахинского и Ширванского ханств. У последнего персы разграбили и разрушили столичный город. Мустафа-хан Ширванский считался едва ли не самым влиятельным мусульманским правителем в Северном Азербайджане.

Хан Шемахи при этом сделал поистине широкий дружественный жест. Он выдал каждому платовскому казаку по рублю денег серебром, а их усталых лошадей заменил на своих, свежих. На Востоке подобное означало очень многое.

Степь к тому времени стала выгорать, и лошадям, обозным верблюдам стало все труднее находить корм. Поэтому главные корпусные силы перешли в лесное урочище Курт-Булак, в 30 верстах от Шемахи с множеством родников, с чистейшей питьевой водой и отменным подножным кормом для коней. Урочище находилось на пересечении нескольких дорог...

Довольно скоро Валериану Зубову пришлось испытать на себе вероломство восточных владык за свою доверчивость. Причем измена свила гнездо в самом русском походном лагере, и брат фаворита едва не поплатился за дела своей собственной жизнью.

К нему из Санкт-Петербурга прибыл брат персидского шаха Нури-Али-хан, правитель одной из прикаспийских провинций. За год до начала Персидского похода он бежал в Россию, опасаясь мести грозного Али-Магомеда. Причина была для Востока веская: хан не захотел уступить брату-шаху редкой красоты жеребца, купленного им за четыре тысячи золотых монет. Правитель Тегерана в подобных случаях отказа своим желаниям был скор на расправу. Родственные связи при этом во внимание никак не принимались.

Нури-Али-хан совершил, спасая свою жизнь, тайный побег. В Санкт-Петербурге он просил заступничества у императрицы Екатерины II. Когда Валериан Зубов отправился в поход, с ним отбыл из столицы и беглец. Он вместе со свитой почти в сотню иранцев содержался за счет российской казны.

Шахский брат считался претендентом на персидский престол. Так, по указанию императрицы, к нему относился и Валериан Зубов. Но тот оказался способен на самую низкую измену. В это время шекинский и карабагский ханы, не желая «разделять участь» владельцев Баку, Кубы и Шемахи, вступили между собой в тайный сговор о противодействии русским. На открытое вооруженное сопротивление они могли решиться, разумеется, только в случае вступления шахской армии в Северный Азербайджан.

Как то ни странно, но к ханам-заговорщикам присоединился и дербентский Кассим-хан. В заговор был вовлечен и брат персидского владыки. Ему поставили следующее условие: за организацию нападения на лагерь экспедиционного корпуса и убийства русского полководца он получал в жены красавицу дочь карабагского владетеля.

Только случай помешал осуществить этот злой замысел. Брат шаха любил заниматься джигитовкой на любимом скакуне. Но однажды его конь споткнулся, всадник в седле удержался, уронив, однако, на землю папаху. Подбежавший казак поднял ее и вернул владельцу. Но поскольку он оказался человеком бывалым и на войне бдительным, то сумел незаметно припрятать выпавшую из папахи записку.

Она была передана через казачьего сотника Зубову и прочитана с помощью надежного толмача. Ее автором оказался один из ханов-заговорщиков, правда, из-за осторожности не подписавшийся. Вероломный и неблагодарный Нури-Али-хан был взят под стражу и отправлен в Астрахань под строгий надзор местного губернатора.

Хотя проведенное следствие не дало прямых улик против владельцев Шеки, Карабага и Дербента, генерал-аншеф Валериан Зубов приказал занять войсками Шекинское и Карабагское ханства. За ханами сохранили их власть, но заставили, по восточному обычаю, выдать аманатов — заложников из сыновей самых знатных вельмож. Комендантом Баку назначается генерал Цицианов (грузинский князь Цинишвили).

20 июня во главе большого конного отряда с гор спустился Ших-Али-хан. Он совершил нападение на азербайджанский город Кубу, столицу одноименного ханства, добровольно принявшего подданство России. Зубов поставил в Кубе русский гарнизон, а подвижной провиантский магазин корпуса прикрыл кавалерийской бригадой генерала Беннигсена.

...Не встречая вооруженного противодействия, русские войска взяли под контроль всю обширную территорию к югу от реки Куры до реки Араке, то есть овладели почти всем Северным Азербайджаном. Шахские войска из-за Аракса все не показывались.

Предназначенные для Персидского похода войска продолжали подтягиваться к главным силам Валериана Зубова. Из России пришли Углицкий пехотный и Острогожский легкоконный полки. Прибыла часть гарнизона Дербента (две роты Казанского пехотного полка). Началась подготовка к переносу военных действий за Араке, на территорию Южного Азербайджана.

Ших-Али-хан вновь спустился с гор и опять напал на город Кубу, прошелся по тылам русских войск, угнал 90 пар волов, часть с обозными фурами. Хан вместе с союзниками-казикумыкцами занял селение Алпаны в одноименном ущелье. Там под знаменами Ших-Али-хана скопилось, по завышенным сведениям местных жителей, до 15 тысяч воинов-горцев. Такой дезинформацией, по всей видимости, решили запугать русский гарнизон, стоявший в Кубе.

Генерал-майор Булгаков выслал в Алпанское ушелье на разведку роту егерей под командованием капитана Семенова. После обнаружения неприятеля к нему на поддержку прибыл отряд подполковника Бакунина: три роты егерей, сотня казаков с двумя полевыми орудиями. Бакунин решил, не дожидаясь подхода основных сил кубинского отряда, идти вперед и атаковать неприятельский лагерь, который находился в селении Алпаны. Офицеры, собранные на военный совет, единодушно одобрили такое решение.

Егерский батальон с сотней казаков втемную, непроглядную ночь втянулся в узкое лесное дефиле. Дорога, которая извивалась по Алпанскому ущелью, больше напоминала избитую ямами и рытвинами тропу. Почти всю дорогу две полевые пушки с зарядными ящиками пришлось нести на руках. Егеря, меняясь взводами, помогали артиллеристам подниматься вверх. К рассвету, когда вдали показалось селение Алпаны, люди выбились из сил.

Алпаны находилось на покатости горы, имея перед собой глубокий лесистый овраг. Дорога близ него стала лучше. Здесь Ших-Али-хан и устроил засаду, будучи заблаговременно предупрежден своими дозорами о приближении русских. Когда их колонна стала выходить из дремучего леса, ханское войско с яростными криками ринулось в атаку из близкого оврага. Основной удар пришелся на ту часть колонны, где находились орудийные расчеты. Пушки, не сделав ни одного выстрела, сразу стали вражескими трофеями.

Из-за внезапности нападения егерский батальон, не успевший развернуться для боя, понес большие потери. Всего в Алпанском ушелье погибло около 250 человек. В рукопашных схватках погибли почти все офицеры, в том числе подполковник Бакунин и капитан Семенов.

Уцелевшие во время внезапной атаки егеря и казаки отступили от оврага клееной опушке, где находились сложенные в штабеля бревна. Укрывшись там, они стали отбиваться от наседавших горцев до тех пор, пока на помощь не подоспел Углицкий пехотный полк под командованием полковника Стоянова с несколькими орудиями.

Горцы, увлеченные азартом, казалось бы, победного для них боя, заметили подход нового русского отряда только тогда, когда в их ряды ударил первый картечный залп. Ших-Али-хан, командовавший боем в Алпанском ущелье, тоже оказался застигнутым врасплох. Вскоре его войско оказалось окруженным с трех сторон. Не прошло и часа, как «превосходное» в силах ханское войско оказалось совершенно разбитым.

Противник, конный и пеший, в полном беспорядке бежал в горы, стремясь укрыться в лесах от преследовавших их пехотинцев-угличан. В бегстве горцы бросали своих раненых и вещи, которые были сняты с убитых солдат и офицеров. По свидетельству пленных и местных жителей, ханское войско в тот день только убитыми потеряло до двух тысяч человек. Причиной таких больших потерь стали картечные залпы в упор и штыковые удары рот Углицкого пехотного полка.

Прибывший в Алпаны генерал-майор Булгаков не стал довольствоваться одержанной полной победой над Ших-Али-ханом. Он решил в наказание казикумыкцев опустошить их селения. Войска, имея надежных проводников, двинулись к горным аулам. Тогда сам Хамутай-хан явился с повинной в русский лагерь. Чтобы отклонить угрозу собственного разорения, он заявил о безусловном выполнении им всех требований противной стороны.

Булгаков такие требования высказал. Хамутай-хан вооруженной рукой изгнал из своих владений отряд Ших-Али-хана, дал аманатов. Были возвращены угнанные из-под Кубы обозные волы. И со всем «своим народом», который представляли ханские приближенные, горский правитель присягнул на подданство всероссийской государыне.

Истребление части отряда подполковника Бакунина в Персии объявили крупной победой над «неверными». По указанию шаха Али-Магомед-хана в Тегеране дело в Алпанском ушелье отпраздновали торжественно, с иллюминацией. Дербентский вассал, лишенный русскими отцовского престола, получил большое доверие иранского самодержца.

Действия Ших-Али-хана задержали главные силы экспедиционного корпуса в Шемахе более чем на месяц. Тем временем с Каваказской укрепленной линии пригнали для ремонта кавалерии 500 коней — то есть для замены выбывших из строя по разным причинам. В корпусной лагерь под надежной охраной прибыли последние обозы, доставившие грузы с Каспийской военной флотилии.

Чтобы «замирить» Кубинское ханство, Валериан Зубове помощью сестры Ших-Али-хана — княжны Беке вызвал к себе ее младшего брата Гассан-бека, скрывавшегося у дагестанцев. Ему гарантировалась личная безопасность. После беседы с ним русский главнокомандующий передал ему в управление Кубинское ханство.

Затем генерал-аншеф Зубов направил свои действия в сторону Грузии. Там, на пути к Тифлису, лежали владения гянджинского хана Джавата. Здесь ожидалось встретить серьезное вооруженное сопротивление. Дело было в том, что во время последнего нашествия персов на грузинскую столицу правитель Гянджи со своим и воинами участвовал в кровавом погроме города Тифлиса и его окрестностей.

На столицу ханства Гянджу двинулся 3-тысячный отряд генерал-майора Римского-Корсакова. 13 декабря 1796 года он подошел к крепости, известной своей мощью и высокими двойными стенами. Однако штурмовать ее не пришлось. Хан Джават предусмотрительно выехал навстречу русским и сразу же заявил о своем добровольном переходе под «высокое» покровительство России.

Он был типичным восточным правителем. Спустя всего несколько лет, когда огромная конная персидская армия подойдет к реке Араке, Джават-хан изменит данной присяге. Князю Цицианову, царскому наместнику и главнокомандующему на Кавказе, придется штурмовать Гянджинскую крепость и овладевать ханской столицей с боем.

Одновременное движением отряда генерала Римского-Корсакова экспедиционный корпус пошел на юг и разбил походный лагерь на водоразделе Северного и Южного Азербайджана. Знамена полков русской армии поднялись у слияния рек Куры и Аракса. Для участников Персидского похода это было знаменательным событием.

Шахская армия все не давала о себе знать, хотя на противоположном берегу Аракса начинались собственно персидские владения. В том, что вокруг русского стана рыскали вражеские лазутчики, сомневаться не приходилось. Валериан Зубов понимал, что неприятель в числе нескольких десятков конных воинов мог появиться достаточно внезапно. Поэтому усиливается сторожевая и дозорная службы, ведется дальняя конная разведка, через штабных толмачей опрашивается едва ли не каждый путник, следующий по своим делам из Персии.

Фаворит императрицы задумал заложить на месте слияния двух больших рек укрепленный город и даже придумал ему название — Екатериносерд. Теперь корпусной походный лагерь расположился на обширной равнине, примыкавшей клевому берегу реки Куры. За ней начиналась Муганьская степь, где проживали кочевые азербайджанцы.

Казачья конница атамана Матвея Платова переправилась на персидский берег Аракса. Усиленные казачьи разъезды прошлись по всей территории Южного Азербайджана и дошли до прикаспийского города Гиляна. Шахской армии нигде не было видно. Гарнизоны персидских городов при появлении русских закрывали перед ними крепостные ворота.

Шах Каджаров упорно избегал вооруженного столкновения с русскими войсками. Мудрый восточный правитель, он был. конечно. не прочь прославить себя новыми военными победами и повторить опустошительный набег на Картли-Кахетинское царство. Но он знал, сколь быстро русские покорили ханства Северного Азербайджана, его вассалов, овладели Золотыми воротами Кавказа и пришли на помощь царю Ираклию II. С серьезным противником шутить не приходилось.

Однако такая осторожность Али-Магомеда-хана крылась и в другом. В это время он во главе своей армии усмирял мятежные окраины государства Каджаров, всерьез опасаясь за собственный трон и столичный Тегеран. Среда персидской знати постоянно таила в себе угрозу придворного заговора. Отношения с соседями — турками-османами и особенно афганцами оставляли желать много лучшего.

Шаха тревожило и то, что воды Каспия, к которому на юге примыкали самые процветающие персидские провинции, оказались полностью в руках русских. Их Каспийская военная флотилия курсировала вдоль побережья, высаживая десанты черноморских казаков. Те на своих мореходных лодках смело вступали в морские бои с лодками-киржимами с неприятельскими солдатами и всегда брали над ними верх.

...Персидский поход войск России под командованием генерал-аншефа Валериана Зубова, начавшийся со взятия крепости Дербент, обещал быть удачным. В считанные месяцы в российское подданство перешли Дербентское, Бакинское, Кубинское, Карабагское, Шемахинское и Гянджи не кое ханства. Весь западный — кавказский берег Каспия был занят русскими войсками, равно как и Мугань. С местным населением складывались добрые, доверительные отношения. Восточная Грузия теперь была прикрыта со стороны Персии.

Путь в Южный Азербайджан был открыт и разведан партиями платовских казаков. Экспедиционный корпус должен был с началом 1697 года вновь прийти в наступательное движение. Современники считали Персидский поход во многом выигранным: «персиане» сдавали, по сути дела, без боя одну территорию своих закавказских владений задругой.

Внешнеполитическая ситуация складывалась для официального Санкт-Петербурга удачно. Ему оставалось только воспользоваться результатами похода зубовских войск. То есть утвердить за Российской империей мусульманские ханства Северного Азербайджана. Тем более что их правители и население присягнули на верность России и ее государыне почти без пролития крови.

Императрица Екатерина II, вне всякого сомнения, предвидела такой ход исторических событий. Только этим можно объяснить то, что она своим высочайшим указом назначила графа и Георгиевского кавалера Валериана Зубова наместником Кавказского края вместо генерала Гудовича.

Такое решение стало своеобразной наградой для предводителя Персидского похода. Отзывы современников в адрес его участников были самые лестные. Так, один из них отмечал, что в 1796 году «прославилось могущество, дисциплина, храбрость и терпение русских воинов».

Можно только предполагать, как бы в дальнейшем развивались события за Кавказом и дальнейший ход Персидской экспедиции. Известно, что генерал-аншеф В.А. Зубов намеревался пройти со своим действующим корпусом по территории собственно Персии, сразиться в генеральном сражении с армией шаха Ага- Магомеда и сурово наказать его за оскорбление Российской империи, нанесенное ей кровавым погромом в Тифлисе.

Но... Неожиданная смерть императрицы Екатерины II, последовавшая 6 ноября 1796 года, сразу все переменила в кавказской политике России. Разом обрушились все планы Персидского похода и все планы на будущее самого графа Валериана Зубова.

Известие о том, что Екатерина Великая ушла из жизни, а новым всероссийским императором стал ее сын Павел 1, пришло в Закавказье только в середине декабря. В корпусную штаб-квартиру павловский указ привез специальный курьер подполковник граф П.Х. Витгенштейн, будущий генерал-фельдмаршал. С получением этих известий все военные действия войск экспедиционного корпуса прекращались до получения новых высочайших указаний.

Без особых промедлений генерал-аншеф Валериан Зубов 16 декабря привел к присяге новому государю России вверенные ему войска. Задержка с присягой была чревата опасностью. Ее принятие проводилось в русской армии по давно установившейся традиции.

В парадный строй становились полки и батальоны, эскадроны и казачьи сотни, батареи и корабельные экипажи. Барабанщики пробивали «генерал-марш». Потом составлялся общий круг или каре строем внутрь. Зачитывался царский манифест и текст присяги на верность новому самодержцу, служился торжественный молебен. Затем войска снова образовывали линейный строй, гремело многократное «ура». Церемония приведения войск к присяге заканчивалась 101 выстрелом из пушек. В торжественной церемонии участвовали и местные феодальные владельцы со своими наследниками, приближенными и чиновниками.

Валериан Зубов в те дни, по всей видимости, понял, что на екатерининском «Греческом проекте», модернизированном его старшим братом, уже князем Платоном, надо поставить крест. И дело было даже не в том, что воцарившегося императора Павла I Петровича не устраивал план нанесения удара по Стамбулу-Константинополю через кавказские владения Персии. Новый государь, как стало известно с самого первого дня его правления, не разделял внешнеполитических видов своей великой матери и тем более ее фаворитов. Братья Зубовы у него никаких симпатий не вызывали.

Павел 1 начал круто и неоправданно резко менять внешнеполитический курс России. Такое положение дел довольно скоро привело к дворцовому перевороту. Бывшие екатерининские вельможи составят заговор, и император будет убит ими. В России воцарится его сын Александр I, который поведет Российскую империю своим путем, изменив отношение и к Кавказу.

Русские войска, стоявшие на берегах Аракса и готовые наступать дальше, еще не успели «остыть», как в Санкт-Петербурге на самом высочайшем уровне признали блистательные результаты Персидского похода... ничтожными. Из императорского окружения был удален еще вчера всесильный фаворит князь Платон Зубов. Опала пала и на его младшего брата генерал-аншефа Валериана Зубова.

В том же декабре 1796 года стало известно, что война с шахской Персией, уже по сути дела начавшаяся, прекращается в одностороннем порядке, без каких-либо переговоров участвовавших в ней сторон. Такая война на Кавказе не входила во внешнеполитические планы нового самодержца России.

В середине того же декабря все полковые командиры экспедиционного корпуса внезапно получили именные высочайшие указы о немедленном возвращении вверенных им полков в российские пределы. Подобных примеров русская армия в своей истории еще не знала.

Со стороны казалось, что такого рода игнорирование свыше главнокомандующего с его правами и обязанностями, официально даже еще не отрешенного от своего поста, могло внести серьезную дезорганизацию в войска экспедиционного корпуса. А на войне такое всегда было чревато известными последствиями. Однако этого не произошло, как видится, во многом благодаря личным качествам Валериана Зубова.

Современники отмечают, что, чувствуя личную ответственность за судьбы вверенных ему императрицей Екатериной 11 солдат, казаков и офицеров, он внешне с достоинством перенес нанесенную ему новым монархом личную обиду. Забыв об уязвленном самолюбии, фактически отстраненный от занимаемой должности, Зубов занялся организацией отвода войск назад, в Россию, через ханства Северного Азербайджана и дагестанское побережье Каспийского моря.

На военный совет в корпусную штаб-квартиру приглашаются все полковые командиры. На нем генерал-аншеф предложил свой план обратного отхода на Терек. Генералы и полковники полностью согласились с предложениями опального полководца. Все согласились и с тем, что угроза столкновения с конной армией персидского шаха не исключена. Тот мог бы вознамериться «победно изгнать» русских из своих вассальных владений к северу от реки Араке.

После военного совета отдается приказ войскам стянуться в походные лагеря. Из Персии возвращаются платовские казачьи партии. Первым получило приказ отправиться на Терек Семейное казачье войско (полк) для «поправления лошадей». Пехотным полкам и батальонам предписывается идти в Баку, где в море стояла Каспийская военная флотилия с транспортными судами. Казачья конница и регулярная кавалерия собирались воедино на берегах Куры, в Муганьской степи.

Война на Кавказе официально никаким высочайшим документом из Санкт-Петербурга не прекращалась. Император Павел I словно «не видел» шаха Каджаров, на которого его венценосная мать «обнажила меч» за кровавый Тифлисский погром, что на глазах всей Европы уязвило честь и достоинство Российской империи. Опальный полководец Валериан Зубов в своих действиях старался полностью избежать разрозненного отвода корпусных сил из Северного Азербайджана.

На сборы войск ушло немногим более месяца. В первой половине февраля 1697 года генерал-аншеф В.А. Зубов отправил в северную столицу донесение о начале отвода экспедиционного корпуса за Терек, в российские пределы. А сам начал заниматься вопросами обеспечения войск провиантом и фуражом. Делал это он уже по собственной инициативе: на последнем военном совете генерал-аншеф официально объявил собравшимся высочайшую волю и сложение с себя полномочий главнокомандующего. Но их сложение не означало отказ от этих обязанностей.

Высочайшим рескриптом Павла I бывший главнокомандующий Персидской экспедицией русских войск увольнялся в отставку с оставлением в прежнем воинском звании. На эту должность никто не назначался.

Войска, которые до похода стояли на Кавказской укрепленной линии, возвращались к местам прежней дислокации. Там их должен был лично принимать «пылавший гневом» генерал Гудович. Возвращение в Россию было безрадостным, с прежними дорожными тяготами и без каких-либо военных стычек по долгому пути.

Один из участников Персидского похода командир артиллерийской батареи А.П. Ермолов, будущий герой Отечественной войны 1812 года и зачинатель Кавказской войны, в своих воспоминаниях рисовал безрадостную картину возвращения войск в Россию. Полки, по его словам, выходили за Терек все-таки поодиночке, каждый сам по себе. Ермоловская батарея «пробралась» степью прямо на Астрахань. И таких случаев набираюсь немало.

С русскими войсками ушло довольно много армян: 375 семейств, 2500 душ. В своем большинстве они поселились в городе Кизляре, водной из крепостей Кавказской линии. В пути их обеспечивали казенным провиантом, помогали переправлять имущество через реки.

Для защиты Картли-Кахетинского царства в Закавказье остался только небольшой воинский отряд генерала-майора А. М. Римского-Корсакова. Он зазимовал в Гянджинской крепости, «наблюдая» местное ханство. Но и он в течение 1797 года возвратился на Кавказскую линию, пройдя туда окольным путем через Дарьяльское ущелье.

Так по воле императора Павла I внешне бесславно завершился Персидский поход русских войск 1796 года. Начавшийся с серьезного успеха — взятия сильной крепости Дербент и приведения под «высокую руку» России большей части мусульманских ханств Северного Азербайджана. И закончившийся фактическим возвращением персидскому шаху всех этих присоединенных к Российской империи земель.

То есть случилось нечто необычное для войн прошлого и настоящего. По крайней мере, аналогов подобному найти в мировой военной летописи довольно сложно.

В истории древнего Иранского государства год 1796-й записан поистине красной, победной строкой. Придворный шахский истори к так описал это неожиданное и потому радостное для персов событие:

«Монархиня, — говорит он, — назначила главнокомандующим посылаемого ею войска военачальника, у которого одна нога была оторвана ядром, а вместо нее сделана золотая, почему его и прозвали кизыл-аяг, то есть золотоногий. Ему поручено было в командование 40 000 пехоты и 20 000 конницы, с несметною артиллериею. (Историк шаха Ага-Магомеда во много раз приумножил численность русского экспедиционного корпуса. —А.Ш.)

По прибытии к Дербенту он хотел овладеть им, разгромив ядрами его стены. Но так как стены были прочнее, шире и толще скалы, то ядра не произвели в них ни малейшего вреда. При этом Ших-Али-хан Дербентский множество людей покрыл кровью (то есть убил.— А.Ш.), но ему изменил некто Хазар-бек, и русские взяли город.

Кизыл-аяг явился в Муганьскон степи. Шах, узнав об этом, поспешил к Ардебилю с бесчисленною армиею, покрывшею все горы и долины, и с таким торжеством выступил против врага, что кизыл-аяг потерял всякую надежду к спасению. А потому, видя себя, подобно воробью в когтях ястреба или ягненку в объятиях волка, он совершенно потерялся, не зная, что предпринять.

Вдруг пришло известие, что солнце шапочная (хуршид-кулаг) монархиня скончалась. Пользуясь этим случаем, кизыл-аяг поспешил в Россию, бросив на произвол судьбы весь обоз, который сделался добычей шахских войск — милость великого и всемогущего Аллаха!»

Так шахский летописец в своем историческом писании рассказал о попытке России раздвинуть свои государственные пределы за Большой Кавказский хребет, и одновременно обезопасить православную христианскую Грузию от дальнейшего разорения мусульманской Персией. Можно утверждать, что эта попытка в царствование Екатерины II для россиян имела глубокие нравственные корни.

Все же придворного историка шаха Али-Магомеда следует поправить. Особенно в выступлении персидской армии против экспедиционного корпуса генерал-аншефа Валериана Зубова. Русская сторона узнала о новом вторжении огромной конной армии персов из письма дагестанского владельца шамхала Тарковского. Оно попало в руки генерал-майора Булгакова тогда, когда тот с корпусным авангардом находился в нескольких переходах от Терека, а остальные войска еще только покидали места своей постоянной дислокации.

Где же находился шах Ага-Магомед-хан Каджар тогда, когда, собственно говоря, начался Персидский поход? Была ли его конная армия, потрясавшая воображение жителей Кавказа, числом в несколько десятков тысяч всадников? Почему русский экспедиционный корпус так и не вошел в боевое соприкосновение с войсками персов? Что же было на самом деле?

Шахская армия ушла из Северного Азербайджана, на этот раз даже не приближаясь к границе Картли-Кахетинского царства, так же стремительно, как и ринулась через реку Араке из Персии на север. Причина крылась не в том, что русские войска собирались перешагнуть через Терек, о чем в Тегеране от лазутчиков узнали достаточно своевременно. Причиной, очень веской, стало то, что власть новой династии — Каджаров в Персидской державе признали далеко не все, особенно кочевые и полукочевые племена (не персы) на ее окраинах.

Когда генерал-аншеф Валериан Зубов начал осаду Дербентской крепости, шах Ага-Магомед находился со своей армией в Хорасане, в городе Мешхеде — южнее современной Туркмении. Хорасанцы, отличавшиеся сепаратизмом и в более поздние времена, тогда взялись за оружие, подняв мятеж против нового правителя. Огромная провинция не желала признавать над собой власть Тегерана.

Узнав о том, что Золотые ворота Кавказа вот-вот падут, шах поспешил, загоняя коней, в свою столицу. Но почти всю армию ему пришлось оставить в Хорасане под командованием одного из каджарских ханов. Он торопился организовать оборону Тегерана и начать сбор новой армии, поскольку судьба Персии и основанной им царствующей династии в 1796 году была поставлена на карту.

Дальнейшие кавказские события показали, что Ага-Магомед-хан спешил из Хорасана в Тегеран действительно зря. Хотя время года было позднее (трава в степях уже выгорала) и потому не располагало по восточным меркам к большим военным мероприятиям, владыка Персии от войны с Россией и не думал отказываться. Он приказал всем военачальникам -- губернаторам, вождям племени начальникам крепостных гарнизонов состоять в готовности к большому походу опять на север, за Араке. Такой поход для персов был желателен, поскольку из двух последних и недавних они вернулись домой с богатой добычей.

Однако выступить «вот-вот» шах не мог по известным причинам. Поэтому он из столицы громогласно объявил, что свое появление в Закавказье он наметил на весну будущего — 1797 — года. Весной степи покроются сочной зеленой травой, и тогда персидской коннице не будет угрожать бескормица и падеж лошадей. Ага-Магомед-хан Каджар объявил в своих указах и о цели карательного похода под Кавказские горы:

«Я накажу неверных, дерзнувших выйти из Европы в персидские владения... и вознамерившихся похищать земли у правоверных».

Современники сходятся на том, что родоначальник династии Каджаров был умным человеком, достаточно предусмотрительным и осторожным. Он прекрасно понимал, как и его будущие преемники и наследники на тегеранском престоле, что Персия находится в серьезной опасности. Узел противоречий с ее северным соседом крылся в Кавказе. Россия, которая перед этим не раз громила на поле брани и на море могучего западного иранского соседа — Оттоманскую Порту, вполне могла разгромить и не маленькую по территории Персию.

Надо отдать должное шаху Ага-Магомеду. В такой действительно непростой для себя ситуации он избрал правильную стратегию выжидания. Персидский владыка не бросился сломя голову биться с русскими за мусульманские ханства Северного Азербайджана, а даже оттянул от реки Араке все имевшиеся там у него войска, кроме крепостных гарнизонов. В таком положении оказалась почти вся северная Персия.

Стратегические расчеты шаха оказались верными, без «просчетов». Действительно, со смертью императрицы Екатерины II политическая ситуация на Кавказе резко изменилась в самую благоприятную для Персии сторону. Врядли в Тегеране могли предположить такое: русские войска сами стали уходить из Закавказья. И более того, Россия не делала даже намека на свое желание оставить за собой покоренные то силой, то уговором азербайджанские ханства. О таком исходе начавшейся войны персы могли только мечтать. Особенно после того, как казачьи партии «прочесали» в поисках шахских войск несколько северных провинций собственно Ирана.

Однако шах Каджар не был бы им, если бы вдруг отказался от своей врожденной воинственности. Узнав об уходе русских войск и их маршрутах детально. Ага-Магомед стад действовать с присущей ему энергией. Тем более что мятеж в Хорасане был уже подавлен вооруженной рукой. То есть он вновь занес над закавказскими землями (и вполне реально — над дагестанскими землями) свой безжалостный меч.

Персидский властитель смело двинулся в Закавказье, как и было им объявлено, весной 1797 года. Он выступил в поход во главе 60-тысячной конной армии. Перейдя реку Араке, шах для начала обрушился на Нагорный Карабах, сумев в этот раз взять крепость Шушу, хотя ее защитники держались мужественно. После этого персидская конница вошла в Ширванское ханство, которое «отдалось под покровительство российской государыни».

Можно теперь только гадать, куда бы из Ширвана двинулась персидская армия — на Тифлис или Баку, на Дербент или дальше к Тереку. Во всяком случае, несчастная христианская Грузия вновь оказалась под ударом мусульманских войск.

Ход дальнейших военных событий пресек случай. На четвертый день пребывания в Шуше Ага-Магомед-хан был разбужен ночью шумом ссоры между двумя своими рабами — грузином по имени Садук и таким же невольником Кодадагом. Разгневанный шах приказал их умертвить. Но так как дело было ночью и в пятницу, посвященную по мусульманским канонам молитвам, то исполнение смертного приговора отложили до утра следующего дня.

Приказав «взять жизнь» у двух своих рабов, шах Каджар подписал сам себе смертный приговор. Отчаяние придало силы приговоренных к мучительной казни. Когда шах уснул, Садук и Кададаг прокрались в его шатер и ударом кинжала убили своего хозяина. Так погиб персидский шах Ага-Магомед-хан, бывший евнух, на 63-м году от рождения. Это был безжалостный восточный правитель-тиран, обагривший свои руки кровью многих десятков тысяч людей.

После этого убийства угроза Грузии сразу отпала: персидская армия сразу возвратилась на родину. После гибели Ага-Магомед- хана в Персии началась междоусобная борьба за освободившийся шахский престол: бескровной она не стала.

В той борьбе победили Каджары, удержавшие за собой верховную власть. На престол вступил племянник убитого шаха — Фегх-Али, при котором Персия и Россия потом будут выяснять отношения в течение почти тридцати лет.

Уход за Терек русских войск повлек за собой смену власти в Дербентском ханстве. Когда 20 мая 1797 года генерал Савельев вывел из крепости гарнизон, город почти сразу же занял Ших-Али-хан, пришедший с небольшим воинским отрядом. Он выгнал из Дербента брата Гассан-бека и первого городского бека (управителя) Хадыря. Первому из них он намеревался выколоть глаза, но младшего брата хана спасло заступничество сестры Беке и матери. Дербентскому владельцу им пришлось уступить.

Все же скитание по горам Дагестана многому научило беглого шахского вассала. Когда он узнал о смерти императрицы Екатерины II и воцарении ее сына Павла I, он увидел в этом известии «птицу удачу» для себя. Он послал несколько писем стоявшему против него с гарнизонным отрядом генералу Булгакову. В посланиях он говорил о желании наладить дружественные отношения с Россией. В обмен, разумеется, на признание за ним прав дербентского владельца...

Персидский поход 1796 года в российской истории, в истории кавказских войн оставил больше вопросов, чем ясности. Тайной так и осталось его продолжение. До сих пор исследователи высказывают различные гипотезы относительно возможных вариантов развития событий в Закавказье.

Нет ответа на то, хотела ли великая воительница Екатерина II завоевать Персидскую державу. Или она, защищая оскорбленное кровавым тифлисским погромом население, хотела покарать за совершенное злодейство шаха Каджаров, отучить его посягать на кавказские земли, добровольно вставшие под «высокую руку» Российской империи.

Есть гипотеза о том, что Персидский поход должен был стать частью имперской программы по присоединению к России Кавказа, как Северного, так и Закавказья. В пользу этой гипотезы говорит многое. Достаточно привести примеры тому, как самые различные кавказские народы искали защиты у России и добровольно желали вступить в ее подданство. Всего лишь несколько из многих примеров.

1638 год. В Москву приходит грамота царя Мингрелии Леона к царю Михаилу Федоровичу, основателю династии Романовых, о желании грузинского народа перейти в подданство России.

1641 год, мая 31. Жалованная грамота царя Михаила Федоровича кахетинскому царю Теймуразу I о принятии Иверской земли под российское покровительство.

1657 год, январь. Письмо представителей тушин, хевсуров и пшавов царю Алексею Михайловичу о переходе их в русское подданство.

1711 год, марта 4. Грамота царя Петра I Алексеевича владетельным князьям Кабарды и всему кабардинскому народу о согласии принять кабардинский народ в подданство России и защитить их от внешних врагов.

1724. Послание армянских патриархов Исайи и Нерсеса императору Петру I Великому с просьбой принять армянский народ под покровительство России.

1786, октября 14. Письмо князя Г.А. Потемкина шамхалу Тарковскому Бамату с извещением о принятии его в подданство России...

И, наконец, гипотеза о том, чтобы Персия, прежде всего ее азербайджанские провинции, должны были стать в ожидавшейся войне с Блестящей Портой исходным плацдармом для прорыва русских войск через Турецкую Армению и Анатолию к столичному Стамбулу, который в ту эпоху европейцы, и особенно в России, называли только как Константинополь.

Какая из этих версий является наиболее реалистической, неизвестно. Все они покрыты завесой исторических тайн. Можно достоверно констатировать только следующее: у великой по размаху внешнеполитических деяний Екатерины II были действительно великие замыслы по расширению пределов Российской державы.

Как же сложилась судьба несостоявшегося во всем блеске полководца Валериана Зубова после 1696 года? При императоре Павле I все братья Зубовы попали в опалу. Виновник персидских побед граф Валериан Александрович поселился в своих немалых имениях в Курляндии, оказавшись под присмотром местной полиции. Его старшего брата светлейшего князя Платона Зубова самодержец лишил почти всего: положения, влияния и большей части огромных имений, на которые государством был наложен секвестр. От придворной службы был отставлен и самый старший из Зубовых — граф Николай Александрович, генерал-поручик и шталмейстер двора.


Неуравновешенный по характеру и поступкам Павел I однажды на свою голову смягчился и вернул братьев Зубовых в столицу. Прошение в 1800 году коснулось и Валериана Зубова: он был вызван из Курляндии в Санкт-Петербург. Там его снова приняли на военную службу с чином генерала от инфантерии. Императорским указом он назначается директором столичного 2-го Кадетского корпуса.

Зубов-младший в этой должности проявил себя способным администратором, заботившимся о воспитанниках, улучшении их образования и содержания. При нем была закончена постройка новых капитальных зданий этого военно-учебного заведения.

На педагогическом поприще и раскрылись, как свидетельствовали современники, самые замечательные человеческие черты графа В.А. Зубова. Он по-отечески заботился о кадетах, родители которых не имели «приличного» состояния — то есть не имели средств на то, чтобы дать своим сыновьям хорошее дворянское образование. Новый директор стал широко практиковать прием в кадеты сверх штата. При этом родители юных дворян вносили только посильную денежную сумму, а прочее относилось решением Валериана Зубова на хозяйственные расходы кадетского корпуса. Если порой у родителей вообще не оказывалось денег, то в таком случае генерал от инфантерии платил в казну из собственных средств.

Примечателен такой факт. Когда директор 2-го Кадетского корпуса ушел из жизни, то сразу выяснилось, что таких «негласных» воспитанников, содержащихся в основном за счет личных средств графа Зубова-младшего, в корпусе оказалось 212 человек (!).

В разбирательстве такого необычного дела принял участие сам император Александр I Павлович. Он повелел отпустить на их содержание из государственных средств особую сумму. Тем самым государь дат возможность зубовским «подопечным» завершить образование и «выйти» в офицеры.

Военные заслуги Валериана Зубова все же не остались при императоре Павле I незамеченными. Он выказал за то ему высочайшую милость, назначив членом Государственного совета. Хотя граф имел на самодержца много личных обид, в том числе и за «необласканные» в 1797 году войска экспедиционного корпуса, он не принял сколько-нибудь заметного участия в заговоре против сына Екатерины II.

Старшие же Зубовы — Платон и Николаи без всяких колебаний вступили в ряды заговорщиков и самым активным образом участвовали в событиях в ночь на 12 марта 1801 года. Суворовский зять граф Николай Александрович, как известно, оказался одним из главных виновников трагической кончины императора Павла I. За такой придворный «подвиг» он не поднялся выше должности шефа Сумского гусарского полка.

Воцарившийся Александр I не оставил без «внимания» и другого участника убийства своего отца — князя Платона Зубова, бывшего последнего фаворита любимой бабушки. Тот вскоре оказался совсем не удел и посвятил остаток своей жизни увеличению собственных капиталов. Платон Зубов развил в себе к старости скряжничество до немыслимых размеров, поражавшее столичное общество.

Генерал от инфантерии и Георгиевский кавалер граф В.А. Зубов ушел из жизни 21 июня 1804 года. Жизнь главнокомандующего русскими войсками в Персидском походе оборвала «водяная болезнь», или « водянка», на 34 году. Его судьба состояла из резкого взлета и столь же резкого падения. В обоих случаях он был во многом «обязан» тому старшему брату Платону. Ни тот, ни другой потомства после себя не оставили.

Екатерининский кавказский полководец был похоронен в Сергиевской пустыни, расположенной под Санкт-Петербургом. Впоследствии над его могилой воздвигли каменную церковь во имя христианского святого мученика Валериана.

Старшие братья — Николай, Дмитрий и Платон, надо отдать им в том должное, чтили память своего младшего брата. В скором времени они за свои деньги устроили при церкви святого Валериана богадельню. Так в старой России назывались приюты для солдат-инвалидов, изувеченных в войнах. Тридцать человек таких увечных воинов многие годы находили здесь покои, кров и пропитание.

ГЛАВА 4

Царская Грузия и ханства Кавказа под сенью империи

Одной из самых противоречивых и спорных фигур в осуществлении Россией кавказской политики на рубеже двух веков — XVIII и XIX — стал генерал от инфантерии Павел Дмитриевич Цицианов. Именно ему Российская империя была во многом обязана присоединением большей части современной Грузии и «повторного» подчинения ряда мусульманских ханств Северного Азербайджана. Причем известно, что во многих случаях Цицианов действовал на свой страх и риск, далеко не всегда имея на совершенные им деяния соответствующие полномочия, словно под диктовку требований военного времени.

Грузинский князь, он же главнокомандующий и царский наместник, выполнял по обе стороны Большого Кавказского хребта, прежде всего в Грузии, в Закавказье, важную для Российской империи миссию. Можно, забегая вперед, утверждать, что он выполнял ее с поразительным размахом, понимая ее державную значимость. Цицианова в истории старой России можно даже назвать одним из эталонов исполнения монаршей воли.

Оглядываясь в далекое и совсем не далекое прошлое, можно утверждать, что этот персонаж на российской исторической сцене малоизвестен или вовсе неизвестен для любителей старины. А между тем великий русский поэт А.С. Пушкин посвятил ему такие, несущие в себе огромный заряд исторической правды, поэтические строки:


И воспою тот славный час.

Когда, кочуя бой кровавый.

На негодующий Кавказ

Поднялся наш орел двуглавый.

Когда на Тереке седом

Впервые грянул битвы гром

И грохот русских барабанов,

И в сече, с дерзостным селом

Явился пылкий Цицианов...


...Происходил он из древнего рода грузинских князей Цицишвили, переселившихся в Россию в 1725 году, сразу после смерти Петра Великого. Многие грузинские семьи, вынужденные бежать из родных мест, где свирепствовали то турки, то персы, нашли себе пристанище на русской земле, ставшей для них вторым Отечеством.

Цицианов мог гордиться древностью своего рода, происходившего из картлинских и кахетинских князей, находившихся в родстве по женской линии с грузинскими царями. Первоначально его предки носили фамилию Панаскетели, потом Цици-Швили, а уже будучи в российском подданстве получили название Цициановы. История княжеского рода в наиболее известных лицах такова.

Первым обладателем княжеского титула в роду стал Захарий Панаскетели. Он был возведен в княжеское достоинство грузинской царицей Тамарой Великой (1165-1213 гг.) за свои заслуги перед Грузией и ее царствующей династией.

Потомок его Така Панаскетели, пристав (губернатор) таоский, в ранге царского командующего, в 1302 году разбил 60-тысячное турецкое войско, напавшее на грузинские земли. Вскоре княжеский род породнился с царствующей фамилией: княжна Сити-Ха- тун Панаскетели стала супругой царя Вахтанга IV.

Ее племянник Цици Панаскетели был главнокомандующим войсками Грузии в последних годах XV столетия. И по его имени потомки стали называться Цици-Швили (то есть в переводе с грузинского — сыновья Цици). Многие представители княжескою рода занимали в Грузии важные государственные должности и отличались в битвах против турок, персов, горцев и внутренних междоусобицах. Дочь Нодара Цици-Швили была замужем за имеретинским царем Арчилом.

Родился будущий царский наместник на Кавказе 8 сентября 1754 года в Москве. К тому времени фамилия Цицишвили для удобства произношения и написания на русский лад была переделана на Ципианова. Прадед его — Паата Цниишвнли (Павел Захарьевич Цицианов) нашел убежише в России вместе с царем Картли Вахтангом VI, состоя в его свите. Князь получил поместье и служил в звании капитана в Грузинском гусарском полку.

Отец, Дмитрий Павлович, стал придворным и служил по гражданской части. Мать был а урожденной княжной Давидовой Елизаветой Михайловной. Двоюродная сестра будущего кавказского наместника — Мария Георгиевна, стала последней грузинской царицей (в исторической литературе она почему-то обычно именуется теткой П.Д. Цицианова).

Род князей Цициановых был записан в V части родословных книг Тифлисской и Московской губерний Российской империи. Герб князей Цициановых внесен в Участь российского «Гербовника».

Воспитание в небогатой семье княжич получил для своего времени хорошее: знал грамоту и счет, закон Божий... Судьба готовила ему военную профессию, как и для почти всей мужской половины российского дворянства, достигшей юношеского возраста. Не случайно наиглавнейшим предметом воспитания в семьях дворян на несколько веков оставалась военная история, ратная родословная дворянских и аристократических фамилий, благо гордиться им было чем.

В детском возрасте записанный в пол к (по установившейся традиции), князь Павел Цицианов начал армейскую службу со всеми ее неизбежными тяготами рано. По служебной лестнице шел хорошо, начиная с прапорщика лейб-гвардии Преображенского полка. Да и было от чего — в жизни ему приходилось надеяться только на себя, к числу состоятельных семейств он не принадлежал. Старался, себя не жалея. Отличался напористостью, исполнительностью и требовательностью. Последняя черта разовьется в нем до жестокости. Зачастую вынужденной для событий на Кавказе.

То, что Цицианов стал в тридцать с небольшим лет командиром Санкт-Петербургского гренадерского полка, говорит о многом. Прежде всего о том, что службу царский офицер правил примерно. А тут и война «подвернулась» — Русско-турецкая 1787-1791 годов. Ему на ней откровенно повезло — воевать довелось под знаменами восходящего в зенит полководческой славы А. В. Суворова, познавая победы под Фокшанами и на реке Рымник, под Измаилом и Мачиным. А перед этими славными делами русского оружия ему довелось отличиться под крепостью Хотин, при отражении сильной вражеской вылазки.

То есть послужной список молодого грузинского князя из рода Цицишвили можно было считать безупречным, как говорится, «дай бог каждому» армейскому офицеру. Впрочем, чем-то особенным для русской армии эпохи войн Екатерины I) Великой он не смотрится: с такими, весомыми на будущее послужными списками полковых командиров с огромным боевым опытом тогда было предостаточно.

Не случайно в суворовской переписке фамилия Цицианова встречается неоднократно. И всегда как командира деятельного, умеющего начальствовать над воинским отрядом, отличаться в делах против турок-османов. Лестная характеристика Суворова-Рымникского среди людей военных той поры «золотого екатерининского века» значила многое.

Еще раз повоевать под суворовским командованием П.Д. Цицианову, теперь уже генерал-майору, довелось в Польше, в 1794 году. Царство Польское, входившее на таких правах в состав Российской империи, имело собственную русскую армию. И поэтому при подавлении вспыхнувшего там восстания под руководством Тадеуша Костюшко русским войскам пришлось вести настоящую войну.

Сводный отряд князя Цицианова прикрывал от повстанцев Белоруссию. В самом начале «возмущения» он умело удержал за собой важный в военном отношении город Гродно. Дело в том, что варшавское правительство, посылая на восток многочисленные отряды, стремилось вынести боевые действия с польской территории в Литву, Белоруссию, Подолию. Там всегда находилась поддержка со стороны националистически настроенной польской шляхты.

Первый самостоятельный бой генерал-майор Цицианов провел 24 августа 1794 года под Любанью. Тогда он, имея гораздо меньшие силы, наголову разбил 5-тысячный отряд варшавского генерала Стефана Грабовского, сумевшего переправиться через реку Западный Буг и пытавшегося прорваться в направлении на город Минск.

Русский отряд, действовавший по тревоге, настиг противника, устремившегося было к переправе через реку Птичь. И не давая ему счастливо выйти из-под удара, навязал боевое столкновение.

В ходе жаркого боя поляки, понеся большие потери, рассеялись по окрестным лесам, оставив победителям всю артиллерию и обоз. Виктория гродненского отряда получилась громкой.

Суворов в письме генерал-майору И.И. Моркову, командиру «летучего» корпуса, выделенного генерал-фельдмаршалом П.А. Румянцевым-Задунайским для усиления суворовских войск, собственноручно дописал следующее:

«Во взаимность тех уведомлений, что Ваше Превосходительство мне сообщили, я вам сообщаю приятную новость, что вся та куча мятежников, что чрез внезапное нападение в Минскую губернию нас всех там встревожила, 26-го сего августа под Любанью Генерал-Майором Цициановым в плен взята».

Убедительная победа под селением Любань впервые показала истинные способности военачальника. Не случайно А. В. Суворов водном из всегда лаконичных приказов по войскам писал:

«...Сражаться решительно, как князь Цицианов».

Генерал-майору в Польскую кампанию довелось крупно отличиться еще раз. И опять против генерала Грабовского, только теперь Павла. Русские отряды находились в постоянном движении, подвергая разгрому неприятельские. Польские повстанцы вели маневренную войну, стараясь уйти от прямых столкновений, поскольку почти всегда в них они, даже при численном превосходстве, терпели тяжкие поражения. Но разбитые или рассеянные, они вновь собирались с силами, создавая опять опасность дня российской администрации.

Цицианов настиг войско «генерал-майора литовских войск» Павла Грабовского в приграничье Царства Польского. И в скоротечном бою разгромил его, поведя затем неотступное преследование. Остатки мятежных поляков, избежавших пленения, рассеялись по лесам. Граф Александр Суворов-Рымникский в письме от 2 октября командиру корпусу генерал-поручику барону И.Е. Ферзену (впоследствии графу и генералу от инфантерии) сообщал с похвалой:

«...Так сокрушен Грабовский от князя Цицианова».

Тот 1794 год грузинский князь провел на самом «горячем» месте — в местности, где сходились территории Польши, Белоруссии и Литвы. К городу Гродно не раз подступали «мятежнические» войска, но им приходилось отступать прочь совершенно разбитыми и деморализованными очередной неудачей.

Военные действия в приграничье Царства Польского закончились для варшавской армии полным поражением. Суворов рапортом об окончательном успехе дела докладывал командующему русской действующей армии генерал-фельдмаршалу П.А. Румянцеву-Задунайскому:

«...В тот же день (6-го ноября) явились ко мне генералы Мокрановский, Велегурский, Павел Грабовский и Хлевинский с покорностию. Первым двум даны паспорты в Галипию, третьему в дом отца, а последнему в Литву (також прежде сутками князь Юзеф Понятовский, благомыслящий нам)».

Успешное командование Цициановым крупным воинским отрядом в Царстве Польском отметили в Санкт-Петербурге. И достаточно высоко. Императрица Екатерина II награждает князя, генерал-майора российской службы Военным орденом Святого Георгия III степени. Помимо того он получает в собственность крупное поместье в Минской губернии с 1500 душами крепостных крестьян, что делало его крупным помещиком.

Польские заслуги и предопределили дальнейшую судьбу генерала П.Д. Цицианова. Уже в скором времени он получает большую перспективу в служебной карьере. Только теперь на Кавказе, куда он так стремился..

С давних пор христианские народы Грузии и Армении имели тяготение к православной России. Закавказье, исторически раздробленное на мелкие царства и ханства, постоянно враждовавшие между собой, просто не могли противостоять восточным завоевателям в лице султанской Турции и шахской Персии. Вопрос вообще стоял о самом существовании грузинского и армянского народов.

Кровожадные (иначе их и не назовешь за злодеяния) завоеватели «...разиня рты свои, как змеи окружают нас, — писал графу Панину еще при императрице Екатерине II в 1774 году грузинский царь Ираклий II, — персияне, как львы, смотрят на нас, а лезгины острят зубы свои против нас, как голодные волки».

Перед Грузией исторически вставала дилемма — или быть порабощенной до конца тираниями Востока, или перейти под державную власть доброжелательной России. Народы Закавказья сами обращали к ней свои взоры и просьбы о помощи. Да и Российское государство само стремилось к присоединению земель Кавказа, как опорного стратегического плацдарма с побережьями сразу двух морей. Тем более что одна за другой шли ожесточенные войны с могущественной Оттоманской империей.

Все эти причины привели к заключению в 1783 году в северокавказском городе Георгиевске трактата между всероссийской императрицей Екатериной II и царем Восточной Грузии (Картли и Кахетии) Ираклием II. По Георгиевскому договору в Грузию вводились русские войска для вооруженной защиты ее от воинственных соседей. То есть Картли-Кахетинское царство переходило под протекторат России.

Однако вскоре тяжелые войны в 1784— 1791 годах сразу на два фронта — против Оттоманской Порты и королевства Швеции — отвлекли внимание России от кавказских дел. Положение Грузии опять ухудшилось. Над ней продолжала нависать внешняя опасность, готовая в любой год разразиться новым опустошительным нашествием или турок, или персов. Со стороны гор Дагестана и ханств Северного Азербайджана совершались частые разбойные набеги, тысячи людей уводились в полон.

В последнее десятилетие XVIII века над православными грузинским и армянским народами в который уже раз стали сгущаться тучи военной беды. В соседней Персии в междоусобной борьбе побеждает бывший евнух Ага-Магомед-хан, положивший начало новой шахской династии Каджаров. Он жаждал завоеваний со славой и богатой добычи прежде всего на закавказских землях.

Огромная иранская армия (около 60 тысяч конников) в 1795 году переходит реку Араке, которая разделяет Азербайджан на Северный и Южный. Персы начинают опустошать долины и горные ущелья Закавказья. Страшному разграблению подверглись Карабахское, Шекинское и другие ханства. Шах Ага-Магомед посылает к картли-кахетинскому царю Ираклию II гонца с надменным требованием разорвать союз с Россией и подчиниться Персии.

Такое требование воинственный шах Каджаров подкреплял грозными словами. Он угрожал, что сделает «...из крови российских и грузинских народов реку текущую».

Царь Ираклий II, надеясь на скорую помощь, ответил дипломатическим отказом. Что, собственно говоря, и требовалось новоиспеченному шаху, поскольку для любого вражеского вторжения требовался хоть какой-то предлог. Персидская конница со стороны Гянджи врывается в Восточную Грузию. Помощь же военной силой могла подоспеть только лишь в ноябре месяце.

Для защиты столицы Картли-Кахетинского царства — города Тифлиса Ираклий II смог собрать войско численностью около 2500 человек. Из Западной Грузии ему в поддержку пришел только небольшой отряд добровольцев. Ага-Магомед-хан появился перед Тифлисом с девятью тысячами всадников. Грузины сражались героически, но битву под стенами города проиграли.

Персы взяли древнюю столицу Грузии. За девять дней своего пребывания в ней шахские воины полностью разграбили и почти полностью разрушили Тифлис, уведя всех оставшихся в живых жителей в плен. Исторические записи свидетельствуют:

«...С каждым рассветом дня толпы персидских войск вместе со своим повелителем устремлялись в столицу Грузии. Там персияне предавались полному неистовству. Они отнимали у матерей грудных детей, хватали их за ноги и разрубали пополам, уводили жен- шин в свой лагерь, бросая детей на дороге. Река Кура была запружена трупами».

Таким же образом персы в том походе властвовали и издевались над жителями ханств Северного Азербайджана. В 1794 году по велению шаха ослеплены 20 тысяч местных жителей, и в доказательство исполнения приказа Ага-Магомед-хану доставили «двадцать тысяч пар вынутых глаз».

Получив известие о тифлисской трагедии, императрица Екатерина II отдает распоряжение, подлежащее немедленному исполнению:

«...Подкрепить царя Ираклия, яко вассала российского против неприязненных на него покушений».

Такое волеизъявление главы Российского государства, чьи границы проходили по кавказской территории, получили широкую огласку. Шах Каджаров грозил злой судьбой не только Восточной Грузии. Опасаясь вторжения персов, к императрице Екатерине II обратились за защитой и дагестанские владельцы.

Шел 1795 год. В ответ на вторжение шахской армии в Картли-Кахетинское царство и кровавое тифлисское злодеяние, Россия объявила Персии войну.

По повелению из Санкт-Петербурга в Восточную Грузию и Дагестан направляются первые воинские части: около трех батальонов пехоты (почти три тысячи штыков) при шести полевых орудиях, один кавалерийский эскадрон, казачьи команды (около 400 казаков) и 500 сабель калмыцкой конницы.

В следующем, 1796 году, формируется Кавказская армия из трех корпусов: Главного. Кавказского и корпуса генерал-поручика Булгакова. Всего численность армии составляла 21 тысячу человек, в том числе 9 тысяч конницы. Основную массу ее составляли казаки — терские, донские, черноморские, волжские.

Для действий непосредственно против Персии из этих сил создается особый экспедиционный корпус численностью почти в 13 тысяч человек. В его состав вошла Каспийская военная флотилия, дагестанский отряд генерала М.Г. Савельева и русские гарнизоны в Восточной Грузии, которыми командовал полковник Сарыхнев.

Во главе экспедиционного корпуса встал генерал-аншеф Валериан Зубов, младший брат последнего екатерининского фаворита Платона Зубова. Его ближайшим помощником, вернее — сподвижником стал грузинский князь генерал-майор П.Д. Цицианов. Их роднили не только кавказские заботы, но и то, что они прошли суворовскую «науку побеждать».

Так началась война с Иранской державой, которая вошла в отечественную историю и историю Кавказа как второй Персидский поход 1796 года. Первый совершил, и весьма успешно, в 1722-1723 годах первый всероссийский император Петр 1 Великий.

Действия русских экспедиционных войск в прикаспийском Дагестане и Северном Азербайджане — отдельная тема для исторических дискуссий. Павел Цицианов в том походе отвечал за «экспедиционную политику». Он был тем человеком, который убедил бакинского Гусейн-Кули-хана присягнуть на верность России, ее императрице.

Смерть Екатерины Великой перечеркнула все планы Персидского похода. В декабре 1796 года воцарившийся император Павел 1 отозвал русские войска из Закавказья...

Генерал-майор Цицианов, исполнявший в 1796 — начале 1797 годов должность коменданта Бакинской крепости, временно оказался не удел. Он ушел в отставку, не теряя, однако, прямого интереса к кавказским делам. Павел Дмитриевич словно чувствовал, что в них его судьба...

В начале 1798 года скончался престарелый картли-кахетинский царь Ираклий II. С выводом русских войск из Восточной Грузии там снова стала складываться обстановка прежних лет. Тем более что перед этим Ага-Магомед-хан вторгся в Карабах и взял крепость Шушу, привычно учинив в этой области кровавый погром. Но дальше его 60-тысячная конная армия никуда не двинулась: в июне 1797 года спящий шах был убит своими рабами, которых он приговорил к смертной казни.

Тогда персидская армия ушла из Карабаха домой. Но такой исход вражеского вторжения мог оказаться просто временной задержкой нового погрома закавказских земель. Понимая это, наследник Ираклия II обращается к России, к императору Павлу I с просьбой о военной помощи. Что, между прочим, предусматривалось Георгиевским трактатом.

Картли-кахетинский царь ради спасения не только Восточной, но и всей Грузии, ее многострадального христианского народа жертвовал всем, что было в его силах. Он даже управлять обязывался «...по тем законам, кои из высочайшего двора даны быть имеют». От себя же Ираклий III обязывался без особого на то повеления российского государя никаких узаконений не вводить.

Накануне наступления XIX века русские войска под командованием генерала Лазарева, перейдя Большой Кавказский хребет, вновь вступают на грузинскую землю. Вместе с войсками в Тифлис прибыл полномочный министр Грузии при ее царе действительный статский советник П.И. Коваленский. Он сразу же сосредоточил в своих руках управление Картли-Кахетинским царством. Или как писал один из современников:

«Коваленский... полностью овладел царем... Картли и Кахетии».

Глава российской администрации в Восточной Грузии действовал по прямому указанию императора Павла 1. Тот открыто заявил о своей позиции в кавказских делах:

«Я хочу, чтобы Грузия была губернией...»

Так оно в скором времени и случилось во многом благодаря грузинскому князю в эполетах генерала русской армии, Павлу Цицианову.

В силу объективно сложившихся исторических обстоятельств древняя Иверия переходила в российское подданство. В противном случае стоял вопрос о истреблении или полном порабощении ее христианского народа мусульманскими соседями, находившимися тогда в зените своего военного могущества.

Высочайшие манифесты о присоединении Грузии к России новый император Александр I Павлович обнародовал 12 сентября 1801 года. В первом говорилось об учреждении управления Грузией и о назначении П.И. Коваленского ее правителем. Вторым манифестом было обращение всероссийского монарха к грузинскому народу об учреждении внутреннего управления Грузии. В нем говорилось:

«Божиею милостию мы, Александр Первый, император и самодержец Всероссийский, и прочая, и прочая, и прочая. Объявляем всем обитателям царства Грузинского, кому о том ведать надлежит.

Покровительство и верховная власть Российской империи над царством Грузинским всегда налагали на монархов Российских и долг защиты. В 1796 г., после сильного впадения к вам Аги-Магомед-хана, в Бозе почившая великая государыня императрица Екатерина Алексеевна послала часть войск своих. Стольуспешное тогда не токмо спасение царства Грузинского, но и счастливое покорение всех областей и народов от берегов Каспийского моря до рек Куры и Аракса Ограждали вас от всяких опасностей; оставалось только внутренним благоучреждением благоденствие ваше утвердить навеки.

Но внезапное и скоропостижное отступление войск российских из Персии, Армении и из пределов ваших испровергли справедливое ожидание ваше. Все потом претерпленные вами бедствия — нашествие неверных и иноплеменных народов, разорение городов и селений, порабощение и увлечение в плен отцов, матерей, жен и детей ваших, наконец, раздор царской фамилии и разделение народа между разными искателями царского достоинства — влекли вас в междоусобные брани. Окружающие вас хищные народы готовы были напасть на царство ваше и ненаказанно растерзать его остатки. Соединением всех сил зол не токмо народ, но даже и имя народа грузинского, храбростью прежде столь славного во всей Азии, потребовалось бы от лица земли.

Стоя в бездне сей, неоднократно призывали вы покровительство российское. Вступление войск наших и поражение Омар-хана Аварского приостановили гибель вашу, устрашив всех хищников, наполняющих горы кавказские, и тех, кои раздирают область Персии и Великой Армении: затихли крамолы посреди вас, и все мы единодушно и торжественно воззвали власть российскую управлять вами непосредственно.

Мы, вступя на Всероссийский престол, обрели царство Грузинское, присоединенное к России, о чем и манифест в 18-й день января 1801 г. издан уже был во всенародное известие.

Вникая в положение ваше и видя, что посредство и присутствие войск российских в Грузии и доныне одно удерживает пролитие крови нам единоверных и конечную гибель, уготованную вам от хищных и неверных сопредельных вам народов, желали мы испытать еще, нет ли возможности восстановить первое правление под покровительством нашим и сохранить вас в спокойствии и безопасности.

Но ближайшие по сему исследования наконец убедили нас. что разные части народа грузинского, равно драгоценные нам по человечеству, праведно страшатся гонения и мести того, кто из искателей достоинства царского мог бы достигнуть его власти, поелику против всех их большая часть в народе столь явно себя обнаружила. Одно сомнение и страх сих последствий, возродив беспокойства. неминуемо были бы источником междоусобий и кровопролития.

Сверх того, бывшее правление даже и в царство царя Ираклия, который духом и достоинством своим соединил все под власть свою, не могло утвердить ни внешней, ни внутренней безопасности; напротив столькратно вовлекло вас в бездну зол, на краю коей и ныне вы стоите и в которую по всем соображениям должны вы будите низвергнуться, если мощная рука справедливой власти от падения сего вас не удержит».

Далее во втором высочайшем манифесте Александра I указывалось о лишении прав всех царствовавших ранее династий на грузинский престол. В манифесте эта мысль была высказана так:

«...Сила обстоятельств сих, общее по сему чувство наше и глас грузинского народа преклонили нас не оставить и не предать на жертву бедствия язык единоверный, вручивший жребий свой великодушной защите России. Возбужденная надежда ваша сей раз обманута не будет. Не для приращения сил, не для корысти, не для разпространения пределов и гак уже обширнейшей в свете империи приемлем мы на себя бремя управления царства Грузинскаго.

Единое достоинство, единая честь и человечество налагают на нас священный долг, вняв молению страждущих, в отвращение их скорбей учредить в Грузии правление, которое могло бы утвердить правосудие, личную и имущественную безопасность и дать каждому защиту закона...

Наконец, да познаете и вы цену доброго правления, да водворится между вами мир, правосудие, уверенность как личная, так имущественная, да пресекутся самоуправство и лютые истязания, да обратится каждый к лучшим пользам своим и общественным, свободно и невозбранно упражняясь в земледелии, промыслах, торговле, рукоделиях под сенью законов, всех равно покровительствующих. Избытки и благоденствие ваше будет приятнейшею и единою для нас наградою.

Дан в престольном граде Москве, сентября 12-го дня 1801 г.

Александр».

Император Александр I Павлович, только недавно принявший на себя бразды правления Российской державой, был обеспокоен положением на южных границах и особенно угрозе Грузии со стороны шахской Персии. Тогда он и вспомнил о князе Цицианове. На Кавказе требовался государственный муж решительный, знающий тот край, умеющий заставлять подчиняться местных феодальных владельцев.

На выборе императором такого человека сказалась и позиция генерала Цицианова в восточных делах, которую он не раз высказывал, будучи при дворе. Он открыто говорил:

— В Азии все убеждения и переговоры суть ничто, а сила — все. Такой силой на Кавказе должна стать только Россия...

У грузинского князя была своя позиция в отношении восточных деспотий. Неважно, каких — то ли это был шах Персидской державы, то ли владелец «родового» ущелья в горах с десятком аулов. Цицианов, получивший европейское воспитание, видел в этих правителях людей, осуществлявших свое господство в соответствии с варварскими традициями. Значит, и бороться с ними, приводить их в российское подданство можно было и варварскими методами. Как это делал, к примеру, «железный хромец» Тимур (или Тамерлан).

То есть Цицианов был из когорты тех, кто считал (разумеется, ошибочно), что цивилизацию на Востоке и других «окраинах» европейского континента надо вколачивать железным кулаком. А такое, как известно, почти всегда было чревато военной конфликтностью.

Однако только-только воцарившийся император Александр 1 Павлович самостоятельного решения по грузинскому вопросу, как и по назначению князя Цицианова в Тифлис, не принимал. У него было два совещательных органа — Государственный совет и так называемые «молодые друзья» государя. Это были Строганов, Кочубей, Новосильцев и Чарторийский. В споре этих двух органов при государе и решалась судьба и Грузии, и присутствия России на Кавказе.

Государственный совет состоял из «екатерининских орлов», которыми тогда верховодил (но ненадолго) князь Платон Зубов. Он и вышел победителем в столкновении с «молодыми друзьями» в лице Кочубея. Те считали, что надо заботиться о внутренних реформах, а не о внешней экспансии и расширении территорий. Государственный совет рекомендовал Александру 1 принять Картли-Кахетинское царство в состав Российской империи последующим трем причинам:

Во-первых, обнаружившиеся после смерти царя Георгия Ираклиевича конфликты внутри царской фамилии грозят слабой православной христианской стране, находящейся во враждебном окружении, пагубным междоусобием.

Во-вторых, открытое покровительство, которое с давнего времени Россия дарует грузинской земле, требует, чтобы для собственного достоинства империи Картли-Кахетинское царство сохранено было в целости.

И, наконец, в-третьих, спокойствие южных российских границ может обеспечиваться только «по вящей удобности обуздать своевольство горских народов».

...Князь П.Д. Цицианов (чин генерала от инфантерии — то есть полного генерала он получит за взятие крепости Гянджа) 11 сентября 1802 года назначается главнокомандующим русскими войсками на Кавказе, как в Закавказье, так и на Северном Кавказе. Кроме того, он получает должности инспектора Кавказской пограничной укрепленной линии, астраханского губернатора и главноуправляющего Грузии. Официальный же титул царского наместника значился так: «Инспектор Кавказской линии и главнокомандующий на Кавказе».

Исследователи разных времен считают, что наместника для Кавказа лучше император Александр I назначить не мог. Как писал С. Эсадзе, Цицианов «пользовался заслуженной славой отважного командира и выдающегося администратора, а сверх всего он был грузин по происхождению». К этим его качествам и «кипучей энергии» добавлялся «резкий и повелительный дух» и «острый ум, свободно язвивший всякого, кто вызывал у него гнев или презрение». Действия царского наместника отличались «присущей ему решительностью и твердостью».

Государь поставил перед ним достаточно четкие задачи: «Знакомя его с планом графа Зубова... император повелел внести ясность и порядок в запутанные дела края, стараться быть чутким, справедливым и твердым, добиваться доверия к (российскому) правительству не только в самой Грузии, но и в разных соседних областях...»

Император Александр 1 Павлович в своем высочайшем рескрипте на имя князя П.Д. Цицианова говорил:

«Не расширение власти моей и не приумножение собственных польз России я в сем искал, но единственно желал успокоить народ, мятежами внутренними и внешними обуреваемый, издавна России преданный и древнею своей приверженностью особенное ее участие заслуживающий...»

Грузинский князь из рода Цицишвили становится лицом, лично ответственным перед государем за огромный южный край. Александр 1 ставит перед ним задачу расширения влияния России на Кавказе, обеспечения здесь безопасности государственной границы.

Еще до своего приезда в Тифлис с Кавказской пограничной укрепленной линии царский наместник проделал огромную дипломатическую работу. Зимой 1802—1803 годов он заключил отдельные дружеские союзы со многими горскими правителями — шамхалом Тарковским, ханами Аварским и Талышинским, владельцами Табасаранским и Каракайтагским.

Цицианов сразу позаботился о том, чтобы обезопасить земли Картли и прежде всего Кахетии, да и самого Тифлиса от разбойных набегов с гор джаро-белоканских лезгин. Они были «старинными врагами грузин», ведя против них прибыльную набеговую войну. Именно на это было направлено возведение первых трех укреплений русских войск в Восточной Грузии, прикрывших собой прежде всего ее столицу.

Такими фортификационными сооружениями незамедлительно стали: первое у брода Урдо. второе — в местности, названной Царскими Колодцами (для контроля над Алазанской долиной), и третье — вблизи тех же Царских Колодцев, в Карагаче. Но эти укрепления служили не только преградой для вторжений воинственных гориев-лезгин. Они позволяли «держать приобретенный край в повиновении».

К слову сказать, с легкой руки князя Цицианова Царские Колодцы и в начале XX века продолжал и оставаться местом в Кавказском военном округе, в котором располагался один из самых больших гарнизонов Российской Императорской армии, которая почти всегда называлась как Русская армия.

О том, что за короткий отрезок времени — по февраль 1806 года успел сделать царский наместник в горном краю, с уважением писал генерал А.П. Ермолов, прозванный еще при жизни «проконсулом Кавказа»:

«За Кавказом, в командование Князя Цицианова, покорены Елесуйские владения, Джарская область, Шурагель, Ханства: Гянджинское, Нуха, Карабаг, Ширван, Дербент, Куба и Тадыш, Княжества: Мингрелия, Имеретия, Гурия и Абхазия».

Каждое такое территориальное приращение к Российской империи получало высокую оценку в столичном Санкт-Петербурге, при дворе. Так. после присоединения к России Мингрельского княжества кавказский наместник был награжден орденом Святого Александра Невского.

Но это далеко не все из «территориальных» деяний царского наместника на Кавказе Павла Дмитриевича Цицианова. Главноуправляющий Грузией начал с того, что превратил ее восточную часть (Каргли и Кахетию) в российскую губернию, упразднив здесь монархию. Смена власти закончилась делортацией царской семьи в город Воронеж. Туда выслал и вдовствующую царицу Марию Георгиевну и ее детей. А она была двоюродной сестрой (теткой) князя Цицианова.

Смена власти — вряд ли в Санкт-Петербурге и в Грузии могли такое предвидеть — произошла очень резко. Царевич Александр Ираклиевич тоже претендовал на отцовский престол, и старший брат Георгий XII приказал взять его под стражу. Семейные отношения в вопросах престоловладения на Кавказе никогда не отличались теплыми родственными узами, и потому Александра ожидала вероятнее всего явная казнь или тайная смерть.

Царевич со своими единомышленниками (а такие у него уже были) бежал сперва в Кавказские горы, к лезгинам. После этого он стал «союзником» персов. Во что такой союз с шахом вылился для фузинской земли и Российской империи? А в то, что царевич Александр три десятилетия «наводил» на родину ее стародавних врагов — Персию и ориентированных на нее горцев. Одновременно титулованный беглец поддерживал «из-за бугра» разного рода недовольных в Грузии существующим положением вещей, то есть российской властью.

О личности царевича Александра можно сказать только одно: он не разбирался в средствах для достижения поставленной цели. Родной Грузии он наделал за свою жизнь очень много зла.

Когда князь Цицианов прибыл в Тифлис, то у него сразу нашелся прекрасный помощник — генерал Иван Петрович Лазарев, который отлично разбирался в политической и военной ситуации, сложившейся в Восточной Грузии и на ее границах. Он писал в Санкт-Петербург, что Тифлис стал центром всех интриг, направленных против России, что царская фамилия «есть первая пружина всем волнениям».

В Тифлисе ширились слухи о приготовлении царевичей (в первую очередь называли Александра) к походу вместе с лезгинами на город. При таких обстоятельствах князь Цицианов, получивший сведения, что царица Мария, вдова Георгия XII, собирается бежать из Тифлиса, пришел к заключению о назревшей необходимости арестовать ее и отправить вместе с детьми в Россию. И это несмотря на то, что она приходилась ему двоюродной сестрой.

Высылке вдовствующей царицы Марии Георгиевны и членов царской семьи в Россию, разумеется — на самых почетных условиях, предшествовали кровавые дворцовые события. Рассказать о них, думается, лучше свидетельством очевидца генерал-майора Сергея Тучкова, служившего в Грузии, который оставил после себя «Записки». В них он описывает следующее:

«Сия особа, вторая супруга царя Георгия XII, имея с небольшим тридцать лет от роду, была весьма чувствительна и притом слабого здоровья. За несколько времени перед сим происшествием кн. Цицианов посылал неоднократно ген. Лазарева, чтобы уговорить ее ехать в Россию. Она никак на то не соглашалась, отговариваясь слабостью здоровья, тем более, что приходится ехать верхом до самой границы, что почти необходимо.

Ген. Лазарев показал ей один раз небольшие русские дрожки, на которых можно было проехать по сей дороге. Но она отвечала, что никогда не ездила на таком экипаже и что никогда не согласится сесть на оный. Тогда велел он сделать довольно спокойные и хорошо убранные носилки, или портшез, по-грузински трахтереван называемые, — экипаж, употребляемый в Грузии пожилыми женщинами.

Лазарев сам встал в оные и велел себя носить мимо ее окон, останавливаясь перед оными и хваля перед ней спокойность сего экипажа. Все предложения ген. Лазарева делаемы были царице с некоторого рода насмешкой и недовольным уважением. Она жаловалась на то кн. Цицианову и не получала никакого удовлетворения; отговорка же ее ехать заставила их принудить ее к тому силою.

И так ген. Лазарев, окружив ночью дом ее батальоном егерей, сказал ей, что до рассвета должна она будет непременно выехать, что он объявляет ей сие именем кн. Цицианова, действующего по повелению императора Александра. На сие отвечала она ему:


Князь Цицианов был некогда мой подданный; а император российский не знаю, какое имеет право со мною так поступать: я не пленница и не преступница, притом слабость здоровья моего, как вы сами видите, не позволяет мне предпринять столь далекий путь.


Ген. Лазарев говорил ей много против того; но она сказала ему:


Дайте мне отдохнуть, завтра увидим, что должно будет делать.


С сими словами вышел он от нее.

С рассветом вместе со многими офицерами вошел он в ее комнату и нашел ее сидящею на прешироком диване или софе, каковые употребительны в Азии. С ней сидела старшая ее дочь и еще две женщины, и все накрыты были большим одеялом. Ген. Лазарев стал принуждать ее к отъезду, а она представляла ему прежние отговорки.

Тогда ген. Лазарев, выйдя на галерею, окружающую дом, сказал своим офицерам:

Берите ее и с тюфяками, на котором она сидит.

Едва они коснулись дивана, как у царицы, ее дочери и у всех бывших тут женщин появились в руках кинжалы. Офицеры отступили, а двое из них выбежали на галерею; один кричал ген. Лазареву:

Дерутся кинжалами.

А другой солдатам:

— Егеря, сюда!

Генерал, услышав сие, сказал последнему:

— На что егерей?..

С этим словом вошел он в комнату, в которой по причине раннего утра не довольно было еще светло, да и занавеси у окна были опущены. Однако же увидел он царицу, стоявшую на полу подле дивана; а дочь ее, девица довольно высокого росту, стояла позади ее на диване, возвышенном от пола меньше фута. Царица, увидев ген. Лазарева, сказала:


Как вы немилосердно со мной поступаете! Посмотрите, как я больна. Какой у меня жар!


И при этом она подала ему левую свою руку. Но лишь только взял он ее за руку, как правой ударила она его в бок кинжалом, повернула кинжал и в то же мгновение выдернула из тела. Говорят, якобы она за несколько дней пред тем брала уроки у одного известного лезгинского разбойника, оставившего свой промысел, как действовать сим оружием.

Она пробила его насквозь, а дочь (царевна Тамара. --A.Ш.) хотела дать ему еще удар по голове большим грузинским кинжалом. Но так как он от великой боли согнулся, то она промахнулась, и удар сей пал матери ее по руке несколько пониже плеча. И она рассекла ей руку до самой кости. Генерал-майор Лазарев едва мог дойти до дверей, упал и кончил жизнь.

При сем смятении тотчас дали знать кн. Цицианову, ген. кн. Орбелианову, коменданту и полицмейстеру. Все, кроме кн. Цицианова. поспешили прибыть и нашли царицу и прочих стоящими на прежних местах с кинжалами в руках. Кн. Орбелианов начал говорить царице, чтоб бросила кинжал, но она ничего ему не отвечала и ничего не делала.

Тогда полицмейстер армянин (Сургунов. — А.Ш.), бывший еще при последнем царе всей должности, носивший грузинское платье, взял в руки теплую свою шапку, ухватил ею кинжал царицы и, выдернув из руки, причинил ей тем еще несколько ран на ладони. После этого она упала без чувств; а вступившие егеря обезоружили прочих женщин, с осторожностью оборотив ружья прикладами и прижимая их оными к стенам покоя. Тот же час начали их отправлять в путь, причем приказали осмотреть, не имеют ли они спрятанного под одеждою оружия.

Молодая царевна, сидя уже на дрожках и увидя сие, вынула из кармана маленький перочинный ножичек, бросила егерям и сказала с усмешкой:

— Возьмите, может быть, и это для вас опасно...»

Генерал-майор СЛ. Тучков, судя по описанию событий в дворцовых покоях вдовствующей царицы Марии, был невольным участником «ликвидации» картли-кахетинской династии, то есть лишения ее трона и отправки царской семьи на новое местожительство по ту сторону Большого Кавказского хребта, в Воронеж. «Операция», вне всякого сомнения, проходила по замыслу князя Цицианова, который поручил ее исполнение своему помощнику Лазареву, который и поплатился за «имперские интересы» своей жизнью. Правда, смерть у этого действительно боевого генерала оказалась на удивление бесславной.

После высылки из Грузии царица-вдова Мария была водворена в воронежский Белогорский монастырь, затем была отпущена на жительство в Москву. Она умерла там в 1850 году на 81-м году жизни. Прах ее был перевезен в Грузию и предан земле в Мцхетском соборе.

Генерал И.П. Лазарев был погребен в тифлисском Сионском соборе. «Грузины ожидали репрессий вроде истребления города и казни жителей, но князь Цицианов их успокоил, и они толпами собрались на похороны Лазарева, который пользовался расположением и любовью народа».

Оправданием царскому наместнику Цицианову в тех событиях было одно: у Грузии в ее исторической перспективе, можно об этом даже не спорить, не было иного выхода, как войти под протекторат Российской империи. В противном случае ее ждала более чем печальная судьба, окажись она в «кровожадных» руках персов или турок.

Не без интереса следует заметить, что российские историки как-то стороной обходили депортацию семьи последнего картли-кахетинского монарха в Россию и события, связанные с ней. Вероятнее всего, щадилось самолюбие династии Романовых и прежде всего императора Александра 1, одного из самых светлых имен в императорском созвездии России...

Цицианов показал себя большим дипломатом, по восточному тонким, далеко не всегда прибегавшим к силе оружия, присоединяя к России новые территории. Главноуправляющий Грузией и фактический представитель государя к югу от Астрахани не только силой привлекал на службу Александру I горских правителей и азербайджанских ханов, местную знать. Бекам, ханам и князьям присваивались офицерские и порой даже генеральские звания, выплачивалось постоянное жалованье из государственной казны, вручались орденские и другие награды, именные подарки. Простой же народ мечтал больше всего о мирной жизни.

Князь Цицианов в числе первых своих правительственных мер уничтожил теперь уже в бывшем Картли-Кахетинском царстве прежние полицейские власти в селах, а именно моуравов (наместников). Он называл их «народными пиявками». Но при этом главноуправляющий Грузией не счел ни полезным, ни даже возможным коснуться прав агаларов (господ) в сельской местности.

Однако русскому главнокомандующему на Кавказе очень трудно было управляться с местными владетелями, которые противились любой законности, ограничивающей их власть над подданными. Здесь порой не помогала ни дипломатия, ни применение военной силы. Хотя генерал от инфантерии Цицианов в силу своего характера не «скупился» в своей наместнической деятельности ни на то, ни на другое.

Надо сказать, что «самостийные» горские феодалы самым жестоким образом властвовали над простым людом. Шамхал Тарковский бросал неугодных ему горцев-крестьян в темную сырую яму, забивал палками, выкалывал глаза. Аслан-хан Кюринский отбирал у подвластных ему горцев дочерей и выменивал на них лошадей у соседей- чеченцев. Агалар-хан Казикумыкский применял к провинившимся подданным пытки каленым железом, отрезал им уши, лил на бритые головы кипящее масло. И подобных примеров известно много.

Совсем не случайно царский наместник А.П. Ермолов, видя в таком поведении кавказских феодалов одну из причин возмущений горцев из числа простых людей, писал в 1817 году, в первый год официального «открытия» Кавказской войны:

«Терзают меня ханства, стыдящие нас своим бытием. Управление ханами есть изображение первоначального образования общества. Вот образец нелепого, злодейского самовластия и всех распутств, уничтожающих человечество...»

Такое время требовало и соответствующих управителей над ханами. Князь Цицианов прекрасно знал многих местных владельцев еще по Каспийскому походу генерал-аншефа Валериана Зубова. Зная их нравы и нормы поведения в среде местной знати, сам обращался с ними грубо и высокомерно. Вел он себя так на Кавказе в полном соответствии с законами тех лет и той действительности. Так Цицианов писал султану Элисуйскому:

«У тебя собачья душа и ослиный ум... Доколе ты не будешь верным данником великого моего государя императора, дотоле буду желать кровью твоею мои сапоги вымыть...»

Элисуйский султан был из числа недовольных, еще совсем недавно самовластных феодалов. Русская администрация и законы России лишали их таких постоянных источников личного обогащения, как грабительские набеги на соседей и торговля людьми.

Генерал от инфантерии Цицианов, имея под рукой сравнительно небольшие силы регулярной армии, постоянно опирался на воинские отряды местных князей и ханов. Зачастую во время проведения очередных экспедиций он просто набирал добровольцев. Такая тактика поведения царского наместника давала только положительные результаты в деле расширения российского влияния на Кавказе.

Ведение переговоров всегда предшествовало военным походом князя-наместника. Так, когда встал вопрос о присоединении Джаро-Белоканских джамаатов (вольных обществ), где проживали лезгины и азербайджанцы, Цицианов обратился к ним с воззванием. В нем он собственноручно написал и такие слова:

«Кто силу в руках имеет, тот с слабым не торгуется, а повелевает им».

Цицианов без особых усилий добивается присоединения к России Мингрелии, владетельный князь которой Георгий Дадиани в 1803 году подписал «просительные пункты». В апреле 1804 года эти пункты подписали также царь Имеретии Соломон II и владетель Гурии князь Вахтанг Гуриели. Одновременно шло присоединение к России мелких ханств и султанатов Северного Азербайджана. Часть из них, находившаяся в вассальной зависимости от Персии, шла под покровительство Российского государства добровольно.

Здесь, в восточном Закавказье, князь Цицианов столкнулся сначала с глухим, а затем уже с открытым противоборством Персии. Та, как и на время притихшая после последней проигранной войны Оттоманская Порта, не хотела признавать включение грузинских, армянских, азербайджанских, горских и прочих кавказских земель в состав Российской империи.

Причина того была проста. Ведь и для османского султана, и для иранского шаха Кавказ веками оставался желанным местом совершения грабительских походов, дававших богатую добычу. Только десятки тысяч уводимых навсегда в неволю людей давали огромные военные барыши. Да и кроме того, нашествия мусульманского воинства совершались на «неверные» народы, исповедовавшие православное христианство.

Ни Стамбул, ни Тегеран не желали признавать акты присоединения кавказских народов и областей к России, настойчиво требуя отвода русских войск аж за Терек. В таких требованиях они находили поддержку Британии и Франции. Париж и особенно Лондон имели в Малой Азии немалые собственные интересы.

Англия к тому же весьма рьяно оберегала самую большую жемчужину в своей королевской короне — близкую от Кавказа Индию. Поэтому каждый шаг России в южном направлении вызывал беспокойство в туманном Альбионе. Уже не говоря о Персидских походах Петра Великого и екатерининского полководца Валериана Зубова.

Главноуправляющий Грузией настойчиво, шаг за шагом уводил из-под персидского влияния закавказские земли, прежде всего в Северном Азербайджане. Причем делал он это последовательно, направляя свои «территориальные» деяния от тифлисской штаб-квартиры по направлению к Каспию и реке Араке. За ней начинались уже собственно персидские владения, Южный Азербайджан.

С начала 1803 года русские войска при поддержке местных добровольческих формирований — кавказской милиции стали подчинять России ханства, расположенные севернее реки Араке. Тем самым подрывалось персидское могущество в Закавказье, обеспечиваюсь безопасность границ Грузии, еще совсем недавно страдавшей от постоянных набегов мусульманских соседей.

Серьезное сопротивление «цициановскому натиску» оказало только Гянджинское ханство, одно из феодальных владений, принадлежавших когда-то грузинским царям. Оно выгодно располагаюсь на правом берегу реки Куры до устья реки Алазани. На востоке и юго-востоке граничило с ханством Карабагским (или Шушинским), а на юге — с Эриванским. На западе река Дзегам отделяла владения Гянджи от земель шамшадильцев, а на севере река Кура — от Кахетии.

Такое стратегически выгодное расположение делало ханство ключом в борьбе России с Персией за Северный Азербайджан. Цицианов прекрасно понимал ситуацию вокруг Гянджи и потому старался разрешить вопрос о присоединении Гянджинского ханства прежде всего мирным путем.

Еще в 1796 году, во время Каспийского похода генерал-аншефа Валериана Зубова, гянджинский Джавад-хан добровольно сдал русским собственную резиденцию, и также добровольно присягнул на подданство России, ее императрице Екатерине П. Хан не зря считался большим хитрецом и коварным политиком среди своих соседей, которые, собственно говоря, от него тоже далеко не ушли. Когда экспедиционные войска «белого царя» ушли из Закавказья, владыка Гянджи сразу же отказался от недавно данной торжественной клятвы.

Но такое было бы еще полбеды. Джавад-хан стал всячески содействовать персидским вторжениям в грузинские земли, не «забывая» и о военной добыче сам. И более того — поддерживать там любые антирусские интриги местных князей, власть которых царский наместник сильно урезал, ставя их административную деятельность в рамки законности.

Князь Цицианов, как главнокомандующий на Кавказе, не стал, разумеется, долго терпеть такое поведение коварного соседа Картли и Кахетии. Он потребовал прекратить интриги, на что ответа не получил. Правитель Гянджи, зная малочисленность русских войск в Грузии, проявил излишнюю самоуверенность, стоившую ему жизни, а ханскому семейству — потомственных владений.

Главноуправляющий Грузии решил покорить Гянджинское ханство силой оружия, лично возглавив военную экспедицию. Для этой цели создается сильный отряд: 17-й егерский полк, батальон кавказских гренадер, два — севастопольцев, три эскадрона Нарвского драгунского полка при 11 полевых орудиях. К 20 ноября 1803 года армейский отряд сосредотачивается в пятнадцати километрах от Тифлиса у деревни Саганчуле.

Через два дня экспедиционные войска выступили в поход, пополняясь в пути добровольцами — кавказской милицией, преимущественно азербайджанской, конной. Прибыв 28-го числа в Шамхор, генерал Цицианов направил Джавад-хану довольно уважительное послание, напомнив правителю Гянджи о принятии им шесть лет тому назад российского подданства и данном клятвенном обещании. После этих строк письмо дальше носило уже почти ультимативное содержание:

«Вступив во владение Гянджинское, — писал князь Цицианов, прекрасно зная Джавад-хана лично, — объявляю вам о причинах прихода сюда:

Первое и главное; что Гянджа с ея округом во время царицы Тамары принадлежала Грузии и слабостью царей грузи неких была отторгнута от оной. Всероссийская Империя, приняв Грузию в свое высокомощное покровительство и подданство не может... оставить Гянджу яко достояние и честь Грузии в руках чужих...

Третье: Купцы тифлисские, ограбленные вашими людьми, не получили удовлетворения...

А по сим трем причинам я сам с войском пришел брать город, по обычаю европейскому и по вере «мной исповедуемой» должен не приступая к пролитию человеческой крови, предложить Вам о сдаче города и требовать от Вас ответ двух слов по вашему выбору «да» или «нет», т.е. сдадите или не сдадите.

Буде же не желаете, то ждите несчастного жребия, коему подпали некогда Измаил, Очаков, Варшава и многие другие города. Буде завтра в полдень не получу ответа, то брань возгорится, понесу под Гянджу огонь и меч, чему Вы будите свидетель и узнаете, умею лия держать слово».

Хитроумный Джавад-хан прямо не отказался сдавать крепость. В своем ответе царскому наместнику он тянул время, отписав уклончиво, неопределенно и пространно. Ответ его Цицианову был составлен в лучших традициях «цветастой» восточной дипломатии.

Теперь главнокомандующему русскими войсками на Кавказе выбирать не приходилось: хан сам указал ему путь дальнейших действий. Он отдал приказ выступать на крепость Гянджу и в пути начать подготовку к ее штурму. От Шамхора войска пошли прямо на столицу враждебного России ханства, соучастника похода персидского шаха на Тифлис.

Сам князь во главе авангарда ушел несколько вперед главных сил отряда. Вместе со своим ближайшим помощником генерал- майором С.М. Портнягиным он вел за собой малые силы: один эскадрон нарвеких драгун полка полковника П.М. Карягина (Корякина), начинавшего армейскую службу рядовым пехотным солдатом под знаменами Румянцева-Задунайского, два батальона егерей полка Ф.Ф. Симоновича, батальон кавказских гренадер с семью пушками. Авангард быстро выдвинулся в окрестности Гянджи. Цицианов решил такими силами провести рекогносцировку крепости.

Ханское войско изготовилось для боя с русскими. В садах, окружавших Гянджинскую крепость, среди каменных и глинобитных оград, представлявших собой подобие полевых укреплений, воины Джавад-хана попытались оказать стойкое сопротивление. Нападать на русских они начали из хитроумно устроенных засад. Завязался жаркий бой, ружейная пальба все время переходила в рукопашные схватки. Столкновения в садах продолжались около двух часов.

Наконец, сопротивление ханских воинов повсюду было сломлено: они отступили из садов за крепостные стены, затворив за собой ворота. Противник потерял в том бою только убитыми 250 человек. На сторону победителей перешли в качестве военнопленных двести шамшадильцев и триста армян. Они не хотели сражаться за подвластного «персиянам» правителя.

Авангард князя Цицианова тоже понес в схватке за городские сады немалые потери. После боя в трех пехотных батальонах и драгунском эскадроне насчитали 70 человек погибшими и около тридцати ранеными. По всей видимости, счет легкораненым не велся и потому в цициановскую реляцию о победном столкновении с ханским войском они не попали.

Овладев предместьями города-крепости, кавказский наместник обложил Гянджу и стал вести осаду. Начались привычные в таком случае земляные работы: устраивались траншеи, создавались засадные «места» на случай вражеских вылазок, устанавливались на батарейных позициях полевые орудия. Все осадные работы «устремлялись» только к одной цели — овладению ханской столицей, правителю которой — Джавад-хану в те дни отказали в доверии подданные.

Гянджа действительно занимала исключительно выгодное положение в самом центре земель Закавказья. В этом князь Цицианов и его преемники на посту царского наместника убедятся еще не раз. Ко всему прочему она являлась ключом к Северной Армении (Эриванскому ханству) со стороны Большого Кавказа.

Крепость, расположенная на левом берегу реки Гянджи (правом притоке Куры), и мела форму шестиугольника до трех с половиной версты в периметре и считалась одной из сильнейших в Закавказье. Она была обнесена старинными двойными стенами, высотой в 6-8 саженей и до 4 — толщиной. Снаружи располагалась глинобитная стена, внутри — каменная. Стены имели большое число бойниц для стрелков. Крепостную ограду усиливали шесть фланкирующих башен. И над всеми этими укреплениями, внутри крепости, возвышалась грозная, с виду неприступная цитадель.

Проведя рекогносцировку, Цицианов видел всю мощь последнего убежища Джавад-хана, но понимал, что отступать от Гянджи ему не приходится. Все же он еще надеялся покорить ханство миром. Штурм крепости откладывался до последней крайности. Царский наместник пять раз возобновлял предложения о добровольной сдаче Гянджи, но каждый раз безуспешно.

К тому времени о неприятеле были собраны достаточные сведения. Среди них была и такая информация: отличавшийся жестокостью и истинным коварством хан перед самым приходом русских приказал силой согнать за крепостные стены во множестве гянджинских женщин и детей. Тем самым они приносили свои жизни в залог мужской верности тех, кто встал на защиту крепостных стен.

Гянджинскому владельцу в ходе переговоров прямо указывалось на такой, далеко не европейский, способ принуждения воинов к стойкости и мужеству. Ведь женщины и дети могли безвинно пострадать и при бомбардировке крепости, и при ее штурме. Однако Джавад-хан категорически отказался выпустить за крепостные стены семьи своих воинов и слуг.

Минул старый, 1803 год. 2 января на военном совете принимается решение о генеральном штурме в ближайшую ночь. На приступ предстояло пойти под самое утро, когда притупляется бдительность ночной стражи на стенах, а осажденный гарнизон спит крепким, хотя и тревожным на войне сном.

По диспозиции главнокомандующего на Кавказе войска делятся на две штурмовые колонны. В их состав, кроме русских воинских людей, входило около 700 человек азербайджанского ополчения и добровольцев из соседних с Гянджой ханств. То есть желающих отомстить Джавад-хану за прошлые злодеяния в соседних с его владениями землях оказалось предостаточно.

Легкой азербайджанской конной милиции, как «...недостойной по верности своей...» (князь Цицианов не доверял местным мусульманским правителям, многократно изъявлявшим верность России, а потом отказывавшимся отданных клятв), было приказано оцепить крепость со всех сторон. Задача конников состояла в том, чтобы воспрепятствовать бегству из крепости, за которую шел бой. Цепь всадников стала вокруг садов и городских предместий.

Для подстраховки конной милиции дополнительно выставлялись пикеты из казахских, шамшадильских, бергаминских, демугасальских ополченцев. Такие меры предосторожности лишними не виделись: в случае бегства Джавад-хан мог грозить российским владениям из близкой Персии. А противником он являлся искусным, коварным и... влиятельным.

Всем штурмующим и находящимся в оцеплении строго-настрого приказывалось не трогать женщин и детей, не совершать грабежей ни местных жителей, ни возможных беглецов.

3 января 1804 года, ровно в 5 часов 30 минут начался знаменитый в истории кавказских войн штурм Гянджинской крепости.

Первая штурмовая колонна под личным командованием генерал-майора Портнягина в количестве 857 человек шла на приступ со стороны Карабахских ворот. В ее состав вошли двести спешенных драгун и по батальону севастопольских и кавказских гренадер.

Второй штурмовой колонной командовал полковник Карягин. Он вел в бой два батальона егерей, прекрасных стрелков в количестве 585 человек. По диспозиции приступа этой колонне предстояло провести ложную, отвлекающую атаку со стороны Тифлисских ворот. То есть сделать, как тогда говорили, «фальшивую» атаку.

Резерв каждой штурмовой колонны состоял из одного батальона пехоты. Сам генерал П.Д. Цицианов имел под рукой главный резерв: стрелковый батальон майора Белавина. всю отрядную артиллерию (11 пушек) и две сотни казаков. Общий резерв штурмующих войск мог быть введен в дело только в случае крайней надобности.

В темную, морозную ночь войска, держа в строю порядок, вышли из осадного лагеря. Штурмующим удалось в предрассветной мгле тихо подойти совсем близко к крепости, прежде чем их заметили со стен. В крепости сразу же началась тревога. По идущим на приступ ударили почти в упор пушки, стоявшие заряженными, обрушился град камней, началась ружейная пальба, засвистели стрелы (было и такое оружие у ханских воинов).

Бойцы полковника Карягина в самом начале приступа удачно миновали первую — глинобитную стену по приставным лестницам. Но в узком коридоре между двумя стенами им стало в буквальном смысле этого слова «жарко». В него оборонявшие бросали с высоты каменной стены в большом числе пропитанные в нефти зажженные бурки, шкуры, разное тряпье. Однако это не устрашило карягинских егерей: они стали, приставив лестницы, брать и вторую стену крепостной ограды.

Первым взошел на каменную стену майор Лисаневич, известный в кавказских войнах своей бесстрашностью и удачными действиями. Он вел за собой на приступ егерский батальон. Солдаты, оказавшись на стене, повели штыковой бой вдоль ее и скоро овладели крайними башнями.

В одной из них — Хаджи-Кале — егеря наткнулись на самого Джавад-хана, который руководил из башни отражением штурма. Гянджинский хан, оседлав большую пушку, как коня, отбивался саблей от наседавших на него и телохранителей русских пехотинцев, которые ворвались в башню со стороны стены. Здесь клятвоотступник и нашел свою смерть.

С другой стороны крепостной ограды колонне генерал-майора Портнягина удалось пробить в глинобитной стене кирками и ломами немалую брешь. Однако ворваться с ходу в коридор между двумя стенами атакующим сразу не удалось. Им пришлось штурмовать верх стен с помощью приставных лестниц под неистовый барабанный бой. Две такие попытки оказались неудачными.

И только с третьего раза колонна гренадер и спешенных драгун, ведомая генерал-майором Портнягиным, взошла на каменную стену. Третий раз отразить атаку русских ханским воинам у Карабахских ворот не удалось. После этого начались схватки за крепостные башни.

Тем временем егеря полковника Карягина, ложная атака которых оказалась такой удачной, спустились со стен внутрь крепости и открыли Тифлисские ворота, расчистив их от завала. Ужас охватил обороняющихся, увидевших, как сотни русских стрелков, поблескивая ружейными штыками, спускаются с криками по лестницам с крепостной стены и открывают ворота тем, кто находился с внешней стороны стены.

Шел кровопролитный бой. В этот час на центральной площади крепости метались в страхе и молились около девяти тысяч ни в чем не повинных женщин и детей. Начальники штурмовых колонн приказали солдатам отводить их в уже захваченные башни, подальше от выстрелов и резни.

Ожесточенного сопротивления, как на каменной стене, внутри гянджинской крепости не получилось. Лишь у ханской мечети произошел действительно ожесточенный рукопашный бой, закончившийся гибелью последних пяти сотен воинов Джавад-хана. Остальные повсюду сдавались в плен. Делали они это отчасти и от того, что стали свидетелями гуманного отношения русских к своим семьям.

При штурме погиб средний сын хана — Гусейн-Кули-ага. Два других — старший и младший — сумели на веревках спуститься со стен и улизнуть. Вероятнее всего, их, опознав, пропустили через конные пикеты.

Гянджинская крепость пала под натиском атакующих кавказских войск к полудню. Над ее цитаделью взвился российский стяг. Теперь для победителей открывалась прямая дорога на берега Аракса, за которым находились провинции Южного Азербайджана.

В сражении за город-крепость Гянджу ханское войско потеряло 1750 человек только убитыми. 18 тысяч воинов Джавад-хана, сложив оружие, сдались в плен. Трофеями победителей стали 12 орудий и девять знамен, личное оружие поверженного гарнизона, хранившиеся в крепости большие запасы боевых зарядов и продовольствия. Потери атакующей стороны составили 17 офицеров и 227 нижних чинов убитыми и ранеными.

Падение считавшейся сильной крепостью Гянджи произвело на правителей Персии должное впечатление. Но в Тегеране даже и не помышляли о разрешении территориальных споров с Россией мирным, переговорным путем. При шахском дворе только и было разговоров о новом опустошительном набеге в земли Закавказья.

Желая убедить противников Российской империи в том, что ее войска уже никогда не оставят завоеванного ханства, князь Цицианов приказал провести наследующий же день торжественное богослужение в стенах крепости. Для этой цели приспособили главную мечеть, в которой разместили утварь походной полковой церкви. Священники отпели погибших.

Царский наместник и главнокомандующий на Кавказе своим приказом переименовал город Гянджу в честь императрицы Елизаветы Алексеевны — в Елизаветполь. Само ханство ликвидировалось и под названием Елизаветпольского округа присоединялось к России. Такой шаг князя Цицианова не встретил ни сопротивления, ни ропота среди местных жителей, которые, как виделось, нисколько не сожалели о том, что лишились своего жестокого и немилосердного правителя.

В Санкт-Петербурге высоко оценили одержанную на Кавказе победу. Царский наместник стал полным генералом — то есть генералом от инфантерии (пехоты). Высочайший указотом был подписан 4 февраля 1804 года, то есть спустя ровно месяц после взятия Гянджинской крепости.

Генерал-майор Портнягин удостоился Военного императорского ордена Святого великомученика и победоносца Георгия 3-й степени. Майор Лисаневич, полковник Карягин и подполковник Симанович были награждены орденами Святого Георгия 4-й степени. Теперь во всех официальных документах они именовались Георгиевскими кавалерами.

Павла Михайловича Карягина, чья штурмовая колонна первой ворвалась в Гянджинскую крепость, ждала еще одна высокая императорская награда. Он был назначен шефом 17-го егерского полка, особо отличившегося в ходе приступа.

Для низших чинов, участников победного штурма, вскоре будет отчеканена специальная серебряная медаль необычного размера, диаметром в 33 миллиметра. На ее лицевой стороне, во все поле медали, был изображен вензель императора Александра I, увенчанный императорской короной. На оборотной стороне шла прямая семистрочная надпись: «За — труды — и храбрость — при взятии — Ганжи — генворя 3. — 1804 г.». Медаль носилась на ленте ордена Святого Александра Невского.

Гянджинская медаль имела интересную судьбу. Боевую награду учредили 16 июля 1804 года императорским повелением, объявленным министру финансов действительному статскому советнику А.И. Васильеву. В апреле 1805 года на Санкт-Петербургском монетном дворе отчеканили 3700 серебряных медалей и выслали их в Тифлис главнокомандующему генералу от инфантерии П.Д. Цицианову. Тот, подтверждая в июне получение медалей, сообщил в столицу, что выдачу их откладывает.

В сентябре того же года царский наместник обратился к Александру 1 с прошением изменить надпись на реверсе медали — сделать ее следующей: «За — храбрость — при взятии — Ганжи — штурмом — генваря 3. — 1804 г.». И раздать заслуженные боевые награды только 1560 солдатам и унтер-офицерам, действительно участвовавшим в победном и кровопролитном приступе. Остальные 2140 штук предлагалось переплавить в слиток серебра, продать его и полученные деньги израсходовать на строительство колокольни в столице кавказского наместничества городе Тифлисе.

Разрешение на то императора Александра 1 было дано в январе 1806 года. Однако гянджинская медаль с такой надписью в истории неизвестна. По-видимому, проект осуществлен не был, так как в феврале того же года князь Цицианов был предательски убит...

Не столь удачен оказался поход генерал-майора B.C. Гулякова в Джаро-Белоканскую область против хана Сурхая Казикумыкского, состоявшийся почти одновременно с Гянджинским: Тот собрал шесть тысяч лезгин, перешел с ними на правый берег реки Алазани и готовился совершить «привычный» разбойный набег на грузинские земли. Рядовым его по количеству горцев, пожелавших принять участие в набеге, назвать было нельзя. Только Сурхай-хан оказался в своих помыслах человеком недалеким, словно забывшим, что теперь грузинские земли стал и частью российских владений.

Гуляков с небольшим отрядом быстро перешел Алазань, разбил неприятеля и, преследуя его, имел неосторожность втянуться в тесное Закатальское ущелье. Там 15 января экспедиция попала в засаду, где в самом начале ожесточенного боя пуля сразила генерала. Отряду пришлось отступить из ущелья и отойти на Алазань, заняв там позицию на случай повторного набега лезгин на Кахетию.

При получении такого прискорбного известия князь Цицианов отправил противной стороне столь грозное послание, что уже в первых числах апреля в Тифлис съехались депутаты от вольных обществ джаро-белоканских лезгин. Прибыли и их горские союзники: елисуйский султан «с персидскою, по словам Цицианова, душой» и самухский владелец Шерим-бекс сыновьями гянджинского хана, бежавшими во время штурма Гянджинской крепости и скрывавшимися у него.

Кавказский наместник обложил горских владельцев и лезгинские вольные общества данью. Они присягнули на вечную покорность российским государям. Один из ближайших сподвижников Цицианова — полковник П.М. Карягин сказал по этому поводу:

«Наш князь, сделав музыку из ядер и пуль, всякого хана по своей дудке плясать заставит...»

Вскоре после взятия Гянджи началась затяжная первая Русско-иранская война, длившаяся с 1804 по 1813 год.

Непосредственной причиной войны стали события в Восточной Армении. Эриванский хан Махмуд обратился к персидскому владыке Баба-хану, получившему после восшествия на престол имя Фетх-Али-шаха, с просьбой вассала поддержать его в притязаниях на единоличное господство в армянских землях. Такое согласие Тегеран ему дал, надеясь таким шагом упрочить свои позиции в Закавказье.

Кавказский наместник, к которому в Тифлис стекалась вся разведывательная и иная информация, понимал, что ему скоро придется столкнуться с Персией. В апреле 1804 года Мирза-Шефи, шахский министр, известил всех соседних владельцев, прежде всего вассалов своего правителя:

«...Повелитель мой, подобный Искандеру (Александру Македонскому. — А.Ш.), с войсками, волнующимися как море, двинулся из столицы своей в Бам, которому по случаю такой чести стал завидовать небесный рай».

О масштабах территориальных притязаний Фет-Али-шаха на Кавказе рассказывались просто небылицы. Его «державство» персидский владыка всерьез собирался победно пройти с огнем и мечом до Кизляра и Моздока, то есть до Кавказской линии и еще дальше. Шахские приспешники писали, к примеру, в Грузию следующее:

«Не слыхано и невиданно такого колеблющего землю войска: ...всю грузи некую землю они (персы) взроют на десять вершков...»

В Тегеране произошли события, которые говорили прямо, что Русско-иранская война уже не за горами: шах торжественно «пожаловал Грузию», как свою вотчину, беглому царевичу Александру. Он самолично опоясал его драгоценным мечом и велел сделать ему «перстень царский». Такое событие в персидской столице имело на Кавказе «сильное звучание».

Наследный принц Аббас-Мирза и эриванский хан Махмуд прислали князю Цицианову письма, по содержанию схожие друг с другом как две капли воды. Суть их сводилась к тому, что русским для спасения собственных жизней следовало как можно быстрее оставить Кавказ, иначе шах мог «прогневаться» на них и покарать неверных. Эриванскому хану кавказский главнокомандующий ответил так:

«На глупые и дерзкие письма, каково было ханское, с прописанием к нему еще повелений, словами льва, а делами теленка. Баба-хана, русские привыкли отвечать штыками...»

События разворачивались следующим образом. После смерти в 1799 году армянского патриарха Россия поддержала кандидатуру Даниила, получившего на выборах убедительное большинство голосов. Хан Махмуд, считавший себя всесильным человеком, приказал взять под стражу новоизбранного патриарха, а на его место поставил «своего» человека — Давида. Он преклонялся перед персами и ни в чем не перечил эриванскому хану.

Такое событие, бившее по достоинству России, главноуправляющий в Грузии оставить без внимания просто не мог. Он самым решительным образом потребовал восстановить Даниила в прежнем сане. В ответ самоуверенный правитель Эриванского ханства стал готовиться к войне, а так как имел всего семь тысяч воинов, то запросил военной помощи у Баба-хана, еще не коронованного как персидский шах, своего покровителя.

Тот словно ждал такого повода для похода в Закавказье. Он быстро собрал в столице Южного Азербайджана — городе Тавризе 40-тысячную армию. Прибывший в Тифлис иранский посол Якуб-бек вручил генералу от инфантерии Цицианову надменное требование вывести русские войска со всей территории Закавказья. Или, говоря иначе, сильная в то время Персия потребовала от России убраться вон за Большой Кавказский хребет. В случае отказа глава династии Каджаров грозился сделать требуемое им вооруженной рукой.

Такое наглое требование со стороны Баба-хана исходило от знания соотношения воинских сил. До 1803 года в Грузии находилось всего 7 тысяч русских войск, а именно: Тифлисский, Кабардинский, Саратовский и Севастопольский мушкетерские. Нижегородский и Нарвский драгунские полки. С 1803 года, по мере расширения российского влияния в Закавказье, стала увеличиваться и численность регулярных армейских частей. Но ввиду осложнения отношений России с наполеоновской Францией прибытия больших сил на Кавказ не ожидалось. Царскому наместнику о том было дано знать, и он мог рассчитывать только, как говорится, на собственные силы.

В Тегеране знали и то, что внешнеполитическая ситуация в Европе вокруг Российской империи оставляет желать лучшего. Баба-хан доподлинно знал, что у его северного соседа вот-вот должны начаться большие войны с наполеоновской Францией, Швецией и султанской Турцией. И они действительно вспыхнули, тол ь- ко чуть позже...

Цицианов, хорошо усвоивший суворовскую «науку побеждать», не стал дожидаться вражеского вторжения в Грузию, а решил открыть военные действия сам. Полководец задумал сразу же взять инициативу в начавшейся войне в собственные руки. Он свято верил в высокие ратные достоинства русского солдата: его боевую выучку, мужество и бесстрашие, неприхотливость к походным тяготам.

К городу-крепости Эривани направляется отряд русских войск в количестве 4295 человек при 20 полевых орудиях. В его состав вошли: два батальона Саратовского мушкетерского полка, три — Кавказского гренадерского полка, полтора батальона егерей, два батальона тифлисских мушкетер, четыре эскадрона нарвскихдра- гун, три сотни кавказских линейных казаков и три сотни конной грузинской милиции (князья и дворяне). Ожидалась немалая помощь со стороны армянских добровольцев.

Силы отправлялись в Эривань небольшие (по восточным меркам), но по своей профессиональной готовности превосходили любого противника в Закавказье. Генерал от инфантерии о том прекрасно знал и потому действовал в своих расчетах наверняка.

Авангард сформированного под Тифлисом отряда выступил в направлении ханской крепости Гумры под командованием генерал-майора Тучкова 2-го, будущего героя Отечественной войны 1812 года. Цицианов с главными силами вышел вслед через два дня, 10 июля.

У урочища Гумры русский передовой отряд встретился с превосходящим по силам отрядом конных персов. Среди них находился грузинский царевич Александр со своим братом Теймуразом, мечтавший с помощью шахской армии вернуть себе грузинский престол. Тучков решительно ударил по врагу первым и после непродолжительного боя обратил его в бегство. Вскоре к урочищу подоспел с войсками главнокомандующий.

У крепости же Гумры русским пришлось задержаться. Из Эривани к Цицианову прибыли посланцы Махмуд-хана для ведения переговоров. Тот объявлял царскому наместнику о готовности присягнуть на верность российскому императору. При этом взамен требовалось только одно — отвод назад, в Грузию, воинского отряда. Эриванский владелец хитрил в открытую: отТавриза к нему на помощь спешила во всем своем множестве шахская армия.

Время играло только на Махмуд-хана. Но Цицианов вовремя получил от добровольных разведчиков-армян сведения о том, что огромная персидская армия выдвигается на Эривань. Самым достоверным стало сообщение бежавшего из стана персов пленного грузина, воспользовавшегося случаем вернуться в отечество: он исполнял при сардаре (командующем) чиновничью должность кафеджи.

Генерал от инфантерии Цицианов не стал медлить с принятием решения, не откладывая планы относительно самой Эривани на будущее. Русский отряд ускоренным маршем двинулся вперед по труднопроходимым горным дорогам. Но все же первым подойти к городу-крепости он не успел: неприятельская конница опередила его.

Выйдя к 20 июня 1804 года к Эчмиадзинскому монастырю, расположенному близ Эривани, русские обнаружили перед собой 20-тысячную шахскую армию под командованием наследного принца Аббас-Мирзы: он подошел к крепости раньше. С ним в последующем полководцам России придется скрещивать оружие не раз.

У Эчмиадзина, в котором находился главный монастырь армянской церкви, авангард генерал-майора Портнягина провел бой с неприятелем. Русский отряд, состоявший из казаков и конных грузинских добровольцев, был встречен из монастырских садов сильным перекрестным огнем из ружей и фальконетов. Линейные казаки спешились и выбили в рукопашной схватке персов из садов.

Однако взять сам Эчмиадзинский монастырь, хорошо укрепленный, авангарду было не под силу: главные силы находились еще только на подходе. Пехота прошла при жаре и безводье 44 версты. Из батальонов на назначенное для походного лагеря место сразу пришло при знаменах человек по 60. Остальные люди тянулись по дороге и собрались все вместе только к полуночи.

Утром 20 июня завязался бой, в котором приняла участие почти вся конница Аббас-Мирзы. Русские, построившись в каре, взаимно фланкирующие друг друга, отбивали бешеные наскоки персов, исходивших в крике, картечным огнем. До рукопашных схваток дело не доходило. Тогда сын шаха приказал обскакать с флангов позицию пехоты противника и взять его обозы: вагенбург имел слабое прикрытие.

Замети в опасность, генерал-майор Тучков поспешил занять водяные мельницы, находившиеся справа. В них засел унтер-офицер Вернер с 40 кавказскими гренадерами. Персидская лава, озадаченная внезапным ружейным залпом, приостановилась. Тут по ней и ударили со всей решительностью два эскадрона нарвских драгун, посланные князем Цициановым из главного каре: их успех был полный.

Под вечер вражеская конница тысячными толпами стала выходить из зоны артиллерийского обстрела. Напрасно прискакавший на поле битвы Аббас-Мирза в гневе старался навести среди своих всадников хотя бы видимость порядка. В том бою единственным успехом шахской армии стал захват двух отставших обозных телег, которые тут же были разграблены. Одна была солдатской артели, другая с палаточным ящиком. И еще — шахские сарбазы отрубили голову павшему солдату из Саратовского полка и с гордостью унесли ее с собой.

Три дня персы держались от русских на дальность пушечного выстрела. Цицианов двинулся к селению Канакиры, где имелась единственная переправа через быструю реку Зангу. В селении укрылись обозы. К Эчмиадзинскому монастырю были отправлены две пехотные роты: персы, заметив их приближение, сами бежали из стен монастыря.

30 июня русские войска переправились через Зангу, в боевых порядках миновали Эриванскую крепость и двинулись на неприятельский лагерь, который находился в 8 верстах от города. Видя это. наследный принц Аббас-Мирза решил дать противнику настоящее полевое сражение, введя в бой все свои наличные силы, то есть 20 тысяч воинов.

Второй сын Фетх-Али-шаха Каджара (Баба-хана) был уже назначен отцом виалагдом (наследником престола) помимо старшего брата Магомеда-Али, рожденного от грузинки. Аббас-Мирза многие годы старался стать военным реформатором. Будучи с детства наместником (беглер-бегом) Азербайджана (Южного), он старался реорганизовать вверенные ему войска по европейскому образцу. В этом ему помогали английские и французские инструктора, особенно чиновники посольства наполеоновской Франции. Но все подобные попытки усовершенствовать персидскую армию заметного успеха не имели.

Аббас-Мирза командовал в Русско-персидских войнах 1804-1813 и 1826-1828 годов северной группировкой шахской армии, вернее — ее главными силами. С 1827 года отец доверил наследнику всю свою армию. Однако во всех главных сражениях с русскими виалагд терпел только сокрушительные поражения.

Европейцы видели в наследном принце человека для Востока весьма интеллигентного и практичного, хотя и со слабым характером. Он не имел той силы воли, которой обладал Баба-хан. Аббас-Мирза оставил после себя 24 сыновей и 26 дочерей. Старший его сын, Мохаммед-Мирза, в 1834 году займет шахский престол Персии.

...Подступивший к Эривани наследный принц имел под своими знаменами 12 тысяч пехоты и 8 — конницы. Полководцем он был уже зрелым и опытным, подкрепленный к тому же ближайшими военачальниками отца, не раз ходившими в походы на земли Закавказья. Аббас-Мирза принял верное в той ситуации решение: разгромить противника еше на марше.

Но его войска запоздали с исполнением задуманного. Цицианов уже имел достаточно полное представление о неприятельской армии, занимавшей выгодные от природы позиции у реки Арпа-Чай. Многочисленность персидского воинства его не смущала. Князь решил продолжить наступательное движение всем отрядом. Однако теперь русским пришлось перестроиться из походного порядка в боевой. Больше нигде не задерживаясь, они двинулись прямо на арпачайскую позицию.

Шахская конница, вдвое превосходившая весь русский отряд, попыталась атакой конной лавы опрокинуть его. Однако кавалерийские наскоки кавказцам удалось отбить прежде всего артиллерийским огнем. Два десятка полевых орудий, поставленных в первую линию, вели залповый огонь. В итоге шахская конница, совершенно расстроенная, поспешно бежала с поля боя в походный лагерь Аббас-Мирзы. Наследный принц с трудом привел ее в прежний порядок.

Виалагд больше не решился испытывать судьбу на берегах Арпа-Чая. К 25 июня он отвел свою армию на новую позицию у селения Камарлу. Это позволило противнику выйти к Эривани. Но перед этими двумя событиями стороны имели несколько жарких столкновений, в которых персы окончательного успеха не имели.

Кавказский главнокомандующий, не имея сил для охвата и последующего разгрома неприятельской армии, в пять раз превосходившей его отряд (не считая Эриванского гарнизона), составил следующий план на военную кампанию 1804 года. Он решил в постоянных, больших и малых боевых столкновениях вытеснить войска наследного принца Аббас-Мирзы с территории Восточной Армении и заставить ее уйти обратно за реку Араке. И только после этого заняться осадой Эриванской крепостью, которая к числу слабых не относилась.

Такие бои шли чередой с 20 по 30 июня. Шахские войска последовательно сбивались то с одной, то с другой позиции, откатываясь каждый раз все дальше и дальше от Эривани. «Зачинщик» первой Русско-иранской войны благоразумно занял выжидательную позицию, чтобы в любом исходе противостояния постараться остаться «на плаву». То есть сохранить за собой ханский престол.

Особенно яростный бой произошел на берегу реки Занги, где персы возвели полевые укрепления, намереваясь в них укрепиться и отсидеться. Цицианов послал на их штурм батальон 19-го егерского полка, покрывшего себя славой в войнах на Кавказе. Стрелки ударили в штыки и «вымели» батальоны шахской пехоты из укреплений прочь.

Удачными оказались и действия батальона Кавказского гренадерского полка, которым командовал подполковник Козловский, «жадный к славе и оказанию храбрости». Гренадеры, сменившие уставших егерей, атаковали горный гребень и сбросили оттуда неприятельскую пехоту.

Среди отличившихся в том бою оказался поручик граф М.С. Воронцов, будущий генерал-фельдмаршал и наместник Кавказа. Во время рукопашной схватки на берегу Занги он проявил «примерное волонтерство», то есть добровольно примкнул к идушим в штыковую атаку егерям. Он участвовал в отбитии двух неприятельских пушек.

После боя генерал от инфантерии П.Д. Цицианов составил на имя государя наградную реляцию на наиболее отличившихся в том бою командиров. В наградной список попал и гвардейский поручик Воронцов. О нем царский наместник отозвался так:

«Не могу не рекомендовать особенно находящегося при мне за бригад-майора, не сменяющегося, лейб-гвардии Преображенского полка поручика графа Воронцова, который деятельностью и попечительностью своей заменил мою дряхлость, большою мне служит помощью и достоин быть сравнен с его сверстниками. О сем дерзаю всеподданнейше представить, зная священные правила справедливости Вашего Императорского Величества, по строгости коих, служба его молодого офицера, обещающего много для пользы службы, заслуживает всеконечно всемилостивейшего Вашего Императорского Величества внимания к ободрению его».

Поданному цициановскому представлению будущий генераа- фельдмаршал и кавказский наместник граф М.С. Воронцов удостоился ордена Святого Георгия 4-й степени. Одновременно с Георгиевской наградой он получил чин капитана.

Десятидневные боевые столкновения привели к желаемому результату: Аббас-Мирза в конце концов спешно ушел за Араке. Персы бросили при этом в своем походном лагере много армейских тяжестей. Преследовать отступавших было просто некому: у Цицианова под рукой оказалось всего 30 казаков терского Семейного и Гребенского полков. Эта горстка храбрецов бросилась преследовать (!) вражеские толпы, устремившиеся к переправе через реку Араке, и отбила четыре знамени и четыре фальконета.

В жарком сражении 30 июня генерал-суворовец Цицианов полностью переиграл наследного принца, получив, таким образом, возможность заняться Эриванской крепостью. К тому дню численность шахской армии с учетом подоспевших подкреплений уже достигла 27 тысячи человек, более чем на две трети состоя из легкой конницы.

К тому времени русский отряд заметно пополнился армянскими добровольцами. Следует отметить, что на полях битв с персами отличились проявленной доблестью отряды священников Г. Манучаряна и Н. Аштаракеии. Такое было понятно: Россия во все времена несла армянскому народу только избавление от векового рабства, худшей доли.

Кавказский главнокомандующий, выставив по Араксу цепь сторожевых постов, приступил к осаде крепости Эривань, став готовить штурм этой древней твердыни. Она имела двойную стену с 17 башнями. Правда, артиллерия оказалась слабой — всего 22 разнокалиберных орудия. Хан имел за стенами 7 тысяч воинов, и к тому же вооружил 6 тысяч местных жителей-мусульман. Овладение Эриванью вырисовывалось задачей не из легких. Ведь предстояло брать штурмом крепость, гарнизон которой в три раза превосходил числом осаждавших!

Хитрый Махмуд-хан вновь заявил о готовности стать вассалом императора России, верно служить ей, восстановить на патриаршем престоле Даниила, платить ежегодную дань в 80 тысяч рублей. Но крепостные ворота открывать русским он не собирался. В такой ситуации тем приходилось уповать только на решительный приступ. Цицианов прекрасно понимал, что стоит за клятвенными заверениями правителя Эриванского ханства.

Неповиновение Махмуд-хана, считавшегося клятвенным вассалом России, грозило поколебать то значение, которое русская власть приобрела за Кавказом после гянджи некого штурма, и поставить в затруднительное положение царского наместника, «сильного не численностью войск, а славою их непобедимости».

Тегеран начал в Закавказье против России то, что сегодня называется «идеологической или информационной войной». Шахские послания — фирманы к князьям стали расходиться по всей Грузии. В одном из них, адресованном «к старшинам и всему населению Кахетии», говорилось:

«Известно, что Грузия составляет часть иранских владений. По оплошности грузинских царей, заблужденные русские уже начали помышлять утвердиться в этой стране. Александр-мирза и Теймураз-мирза прибыли к нашему двору. Наша высочайшая воля состоялась для оказания покровительства этим царевичам и отторжения Грузии от проклятых русских. А потому ныне, удостоя их высочеств монаршими милостями, командировали мы их к наследнику нашему Аббас-мирзе, которого отрядили в Грузию с 50 ООО армией. Царевичи будут находиться при нем и служить в его отряде. Мы же сами снимемся из столицы и направимся в Грузию, а оттуда в Кизляр. По милости божией, те страны будут очищены от гяуров, русские истреблены мечами победоносных воинов, и царевичи будут утверждены в Грузии. А потому вы должны собрать свои ополчения и быть в готовности, чтобы, по прибытии нашей армии в те страны содействовать ей в истреблении русских».

Когда необходимые приготовления к штурму уже завершались, пришло тревожное сообщение от сторожевых пикетов на Араксе. Персидская армия под водительством все того же Аббас-Мирзы подходила к реке. Только теперь ее численность была не 20 тысяч человек, а все 40. И теперь ее главнокомандующим был сам Фетх-Али-шах, лично прибывший на войну. Такие сведения «выложили» захваченные вражеские лазутчики. Наследный принц опять спешил на помощь эриванскому хану, слезно просившему «подсобить» ему в войне против неверных.

Умудренный жизненным опытом Махмуд-хан предпочитал гибкость в политике. Однако в данном случае он просто забыл, что самое опасное место, когда двое раскачиваются на одной доске, это ее середина. Владетель Восточной Армении решил сделать ставку на собственную роль третьей силы, чтобы попасть в милость любому победителю. Или Персии, или России.

Узнав о новом приближении шахской армии, хан на сей раз отважился на вылазку за крепостные стены. Вероятнее всего, этого потребовал от него Аббас-Мирза. Одновременные атака персидских войск и вылазка осажденного гарнизона назначались в ночь на 15 июля. Однако попытка сдвоенного удара не увенчалась ожидаемым успехом. Наоборот — персы потерпели в ту ночь полный разгром.

Цицианов получил достоверные сведения о готовящемся ударе. В ту ночь русский отряд не стал ожидать на занимаемой позиции подхода атакующего с двух неприятеля. По приказу царского наместника три тысячи пехотинцев, перейдя реку Зангу вброд, одним ударом отбросили назад вышедшее из крепости ханское войско, которому досталось немало картечных выстрелов в упор. Персы, гонимые штыками кавказских гренадер, едва успели затворить за собой городские ворота.

Затем гренадеры, егеря и мушкетеры, построившись в несколько немногочисленных каре, смело атаковали главные неприятельские силы, которые к началу ночного боя успели расположиться на господствующих высотах. Не отвечая на беспорядочную стрельбу, пехотинцы под мерный барабанный бой, наступая быстрым шагом, скоро оказались в мертвом пространстве для вражеских стрелков. За несколько десятков метров до персидской позиции барабанный гул сменился частой дробью. Русские стрелки бросились на приступ. В завязавшейся на высотах рукопашной схватке шахским солдатам не помогло даже очевидное численное превосходство.

Подлинный героизм в ту ночь показал гарнизон небольшого земляного редута на берегу реки Занги, который обороняло 56 офицеров и нижних чинов Саратовского мушкетерского полка, которыми командовал штабс-капитан Цыренов. Они не только отбили все атаки шахских сарбазов численностью до 3 тысяч человек, но и сами трижды поднимались в штыковые контратаки.

Князь Цицианов потом писал, что стойкость горстки мушкетер-саратовцев «превосходила всякое воображение». Впоследствии историки назовут подвиг русских воинов в битве у реки Гарни-Чай «баснословным».

К слову сказать, в ту ночь большая часть циииановского отряда в деле участия не принимала. Персы в своем наступательном порыве так и не сумели дойти до походного лагеря противника, до штаб-квартиры кавказского главнокомандующего, хотя достоверно знали его местонахождение.

Ожесточенного и продолжительного сражения, как ожидалось, в ту ночь и утро не получилось. Потеряв полторы тысячи человек (среди которых оказалось три хана), 7 пушек и 4 знамени, наследный принц Аббас-Мирза счел за благо отступить за реку Гарни-Чай. Потери кавказских войск в тех атаках составил и всего 69 человек убитыми и 117 — ранеными.

То поражение персидской армии обычно приписывают доблести кавказских войск и «дурным» распоряжениям шаха и его сына- наследника. Фетх-Али-шах после битвы приказал повесить лазутчика, который донес ему о недостатке снарядов и пороха у «гяуров». Показания лазутчика между тем были совершенно верны. Если бы персы начали атаку противника всего сутками раньше, то действительно поставили бы его в критическое положение: транспорт с боевыми припасами прибыл в осадный лагерь лишь за несколько часов до начала ночного сражения.

Блокада Эриванской крепости продолжалась до конца августа 1804 года. Осадная артиллерия отсутствовала, и потому о сколько-нибудь серьезных бомбардировках вражеского стана речь не шла. Хан Махмуд, зная об этом, упорствовал в сдаче. Царский наместник входе переговоров довольствовался только одними угрозами, поскольку не имел ни одного орудия крупного калибра.

Очень скоро шшиановский отряд стал испытывать острую нужду в продовольствии и боеприпасах. Получить же то и другое на месте возможности не виделось. Персы выжгли на корню все посевы зерновых в ближайших окрестностях Эривани и конными отрядами перерезали коммуникации русских. Персы небольшими конными партиями нападали на фуражиров, отдельные обозные повозки и просто одиночных людей. Противодействовать таким вражеским действиям Цицианов не мог: кавалерии у него почти не оставалось, так как большую часть драгунских лошадей пришлось употребить под вьюки для перевозки в осадный лагерь провианта из Эчмиадзинского монастыря, где хранились его запасы.

Угроза голода стала неотвратимой. Продовольствие уже выдавалось на человека в половинном количестве, изредка добавляя к нему фунт конского мяса. Перспектив к улучшению суточной порции, как наместник ни ломал голову, не виделось.

Наступала осень. В войсках из-за болезней «обнаружилась» значительная смертность. Одной из многих жертв желтой горячки стал шеф 9-го егерского полка Цехановский, что сильно огорчило князя Цицианова. Благодаря стараниям этого офицера полк был «доведен до высочайшей степени храбрости и исправности».

Ханский гарнизон таких тягостей пока не испытывал. Моральный дух его был высок — еще бы. при таком численном превосходстве и крепости двойных древних стен. К тому же малочисленность противника не позволяла тому осуществлять надежную блокаду всех городских ворот.

Чтобы уменьшить расход продовольствия, Цицианов отправил в Тифлис всю грузинскую дружину, которая тяготилась трудностями осадной жизни. Пройдя 30 верст, князья и дворяне со своими слугами самым беспечным образом расположились на ночлег. Здесь на них и напал с персами царевич Александр. 150 человек оказалось в плену вместе с генерал-майором князем Иваном Орбелиани. Их всех отвезли в Тавриз и заключили в тюрьмы, забив в кандалы и надев на шеи тяжелые колодки.

Царевич Александр, ободренный успехом, во главе 6 тысяч конников появился в Памбакской провинции на путях сообщения Цицианова с Грузией. Персы занялись грабежами армянских селений. совсем забыв о войне. В Тифлисе началась такая тревога, что из дома наместника стали вывозить в городскую цитадель документы, казну и ценные веши. Неспокойно стало и на Военно-Грузинской дороге: из-за нападений «немирных» горцев связь с Кавказской укрепленной линией прервалась.

Когда обо всех этих событиях стало известно в Санкт-Петербурге, то там посчитали, что отряд Цицианова обречен на неизбежную гибель, настолько неравными виделись силы воюющих сторон. Однако тот с завидным упорством продолжал стоять под стенами Эриванской крепости, уповая только на чудо.

Цицианов попытался наладить доставку провианта в осадный лагерь. Чтобы получить снабжение, князь послал на разведку команду в 109 человек при одной пушке во главе с майором Монтрезором. Отряд пробился через вражеское кольцо в горы, но там, измученный зноем и жаждой, был окружен силами грузинского царевича Александра в 6 тысяч персов, на воцарение которого в Тифлисе шах строил далеко идущие планы.

Отряд майора Монтрезора в неравном геройском бою под Караклисом был почти весь истреблен: дав последний залп, русские пошли в штыки. Спастись удалось одному лишь солдату, в плен попало 15 израненных людей. О той схватке в горах донские казаки из станицы Раздорной сложили песню «Князь Цицианов под Эриванью»:


Ой в восемьсот толичка было

Да было сорок втором, сорок во втором, во втором году.

Как под славным было, под славным городом было

Под Рива... да под Риванью.

Ой там стоял да стоял, стоял-то там Синция...

Синциянов-князь.

Ой не один он там стоял,

Да стоял со своим отря... со своим отрядом.

Ой недостало там в него да во князя Синциянова

Солдатам да провья... ой да провьянту.

Майора Ризо... да Ризорова:

«Поезжай же ты, поезжай, да майор же ты Ризоров,

За провья... за провьянтом.

Ай ну возьми же с собой, ой да ты.

Ризоров, возьми Солдат тре... солдат трезвых».

«Да не надо же мне вот мне, князь Синциянов,

Солдат тре... солдат трезвых!

Вы дозвольте мне узять солдат горьких пья... горьких пьянщиков.

Я со пьяницами, Синциянов-князь, со пьяницами

Дело еде... дело сделаю».


В такой ситуации царский наместник собрал 31 августа военный совет. Собравшиеся отрядные командиры, среди которых находились и предводители национальных формирований (так, Джафар-Кули-хан Хойский участвовал в осаде с отрядом конницы почти в 700 сабель), большинством голосов решили снять осаду. До лучших, естественно, времен. На военном совете сам Цицианов высказался за штурм крепости.

Падение столицы Эриванского ханства и присоединение Восточной Армении к России было отсрочено на целых 23 года.

4 сентября русский отряд снял блокаду с Эриванской крепости и, слабо преследуемый персидской конницей, стал отходить в российские пределы, в Восточную Грузию.

Во время дневки у Эчмиадзинекого монастыря князь Цицианов приказал архиепископу Иоаннесу собрать все драгоценности первопрестольного монастыря и на 11 вьюках отправить их в Тифлис, дав в охрану груза тифлисских гренадер. Архиеписком Иоаннес вывел на жительство в Грузию одиннадцать тысяч армянских семей. Царский наместник лично назначал им места для поселения.

14 сентября цициановский отряд вступил на грузинскую землю с большими потерями. За десять дней пути заболело 450 человек, из которых треть умерла.

Цицианов глубоко переживал Эриванскую неудачу. Главноуправляющий Грузии писал в донесении императору Александру I:

«Не могу без стеснений сердца видеть себя в течение тридцатилетней моей службы вторым только в российской армии генералом, принужденным снять из-под города блокаду, не взявши его».

Под «первым генералом» он разумел князя Голицына, который потерпел обидную неудачу при осаде в 1769 году турецкой крепости Хотин в верхнем течении реки Днестр. Император постарался утешить удрученного неудачей главнокомандующего на Кавказе. Он отвечал ему:

«Одно неудовольствие, какое я имею, есть то огорчение, в котором вы находитесь. Никто, конечно, кроме вас, не станет сравнивать происшествий под Хотином с настоящим случаем, но многие отдадут справедливость как предприимчивости духа вашего, так и тому, что вы столь малыми силами так много сделали в одну кампанию».

Государь был прав: первая кампания Русско-иранской войны не стала упреком для русских кавказских войск. Поэтому за нее генерал от инфантерии П.Д. Цицианов удостоился очень высокой орденской награды — Святого Владимира 1-го класса...

Энергичный царский наместник решил той же зимой повторить Эриванский поход. Но в полках, стоявших в Грузии, оказался недокомплект в пять тысяч человек. Так что идти в большой поход было не с кем.

Тогда князь Цицианов поставил новые боевые задачи Каспийской флотилии. Ей предстояло взятием города-крепости Баку и «угрозой Зензели и Ряшу» (иранские города Энзели и Решт на южном берегу Каспия. — A.Ш.) отвлечь внимание главных сил шахской армии.

Все же в самом начале следующего, 1805 года, князь Цицианов, воспользовавшись «смутами» в Эриванском ханстве, двинул в Шурагельскую область отряд генерал-майора Несветаева и объявил ее окончательно присоединенной к России. Появившееся у границ Шурагели 3-тысячное войско Махмуд-хана было разбито. Оно бежало в Эривань, преследуемое по пятам одним-единственным русским пехотным батальоном в 400 штыков, который даже занял Эчмиадзинский монастырь и прошелся строем под стенами Эриванской крепости, вызвав в ханском стане страшную панику.

Шурагель была важна для стратега Цицианова. Она прикрывала Грузию не только со стороны Эриванского ханства, но и со стороны турецких крепостей Каре и Ардаган.

Сразу после возвращения из Эриванского похода царский наместник начал переговоры с Ибрагим-ханом Карабагским, склоняя его к принятию российского подданства. Как только слух о том дошел до Тегерана, шах, опасаясь потери в Закавказье еще одного вассального ханства, с давних пор находившегося в зависимости от Персии, послал в Карабаг значительное войско. И в то же время шах старался щедрыми обещаниями привлечь на свою сторону Ибрагим-хана.

Но 80-летний карабагский владелец знал по собственному опыту коварство шахского двора и имел перед глазами живой пример в правителе Шигазском. Тот, поверив торжественной клятве шаха, прибыл в Тегеран, где был изменнически убит. Поэтому Ибрагим-хан не поддался обещаниям. Более того, он мужественно вышел со своим войском на битву с персами и наголову разбил их при Дизане.

Поздравляя карабагского хана с большой победой, генерал от инфантерии Цицианов между прочим писал ему следующее:

«Жаль, что самого (главнокомандующего) не изловили, ибо, не истребив и не вырвав корня, дерево всегда вырастает, да и оскорбление, нанесенное Баба-хану разбитием его сардаря, так велико, что к весне надлежит ожидать от него еще большего числа войск».

Сильная и довольно обширная крепость Шуша, столица Карабагского ханства, лежала всего в 80 верстах от персидской границы по реке Араке. Поэтому сосредоточение в Шуше значительных русских сил позволяло начать военные действия против Персии с одной из самых слабых ее сторон: крепость имела стратегическое для Закавказья значение.

Цицианов поспешил с окончанием переговоров, пригласив карабагского владельца в Елизаветполь для подписания трактата. Ибрагим-хан прибыл туда, и 6 февраля 1805 года царский наместник лично принял у него присягу на верность государю России. Хан обязался платить подать в 8 тысяч червонцев ежегодно. Ему же дарована была драгоценная сабля, знамя с российским гербом и обещаны неприкосновенность прав и сохранение его владений. Внуку его, взятому в аманаты с постоянным проживанием в Тифлисе, определили от правительства ежегодное содержание в 10 тысяч рублей. Помимо этого, хан обязывался за свой счет содержать один батальон русских войск, расположенный в крепости Шуша.

Вслед за Ибрагим-ханом, 20 мая того же 1805 года, принял подданство России Селим-хан Шекинский, женатый на дочери карабагского владельца. Мать Селима была грузинка, и через нее он состоял в родственных связях с княжескими фамилиями Грузии. Прославленный герой Бородина генерал от инфантерии П.И. Багратион приходился ему родным дядей.

Царский наместник помог Селим-хану вновь занять престол в городе Нухе: тот изгнал своего обидчика брата Мамед-Гасана, который в борьбе за власть ослепил другого своего брата Фег-Али-бека. Неслучайно Цицианов в письме государю о «перестановках» в Шекинском ханстве приложил особую записку о подробностях семейного дела, чтобы дать понятие «об адской хитрости и вероломстве» правителей, среди которых ему приходится действовать во имя России.

Впрочем, следует сказать правду. Селима вынудила принять российское подданство исключительно вражда с соседом ханом Ширванским, войско которого уже приближалось к границам Ше- кинского ханства. То есть могла вспыхнуть маленькая феодальная война, одна из бессчетных в истории Кавказа.

В междоусобицу вмешался Цицианов: для зашиты Нухи он отправил русский воинский отряд и в то же время известил владельца Ширвана, что так как владения Селима вошли в состав Российской империи, то всякое покушение против них будет жестоко наказано русским оружием.

С занятием Шекинского ханства джаро-белаканские лезгины оказались между двумя русскими отрядами, один из которых стоял на реке Алазани, другой — в Нухе. И тогда случилось то, чего так желали жители Восточной Грузии — вековечные набеги разбойных партий, доходивших порой до стен Тифлиса, стали почти невозможными.

Русские войска вводятся и в Карабаг. В крепости Шуше гарнизоном встал отряд из 6 рот 17-го егерского полка с 3 орудиями под командованием майора Лисаневича. Выбор Цицианова пал на него потому, что «сей отличной храбрости офицер» пользовался полным доверием местных жителей. За два года изучив азербайджанский язык, он приобрел на местного хана такое влияние, что тот по его убеждению три раза отсылал обратно шахских послов, не слушая ни угроз, ни шедрых их обещаний.

Прибытие в Шушу русских войск оказалось как нельзя кстати. На границах Карабага, то есть России, начинала сосредотачиваться большая персидская армия. Сам Баба-хан оставался в городе Султании. Наследный принц Аббас-Мирза, занимавший Тавриз значительными силами, выдвинул на север два сильных авангарда: один со стороны Эривани, другой — к Худоперинскому мосту на Араксе.

Положение кавказского главнокомандующего Цицианова виделось крайне затруднительным. Он не знал, на каком из этих двух направлений неприятель нанесет главный удар. 50-тысячная персидская армия могла легко подавить своей численностью и здесь, и там те незначительные силы, которыми располагал царский наместник. У него во всем Закавказье имелось не более 7 тысяч штыков. Если бы эти силы (или большую их часть) удалось сосредоточить в одном месте, то при испытанной доблести русских войск разгром персов виделся бы несомненным.

Однако об этом не приходилось даже и мечтать. Перед полководцем Ци циановым стояла многотрудная задача так расположить заслоны на возможных путях движения вражеских войск, чтобы можно было поддерживать внутреннее спокойствие в огромном крае, вошедшем в состав Российской империи. Чтобы одним видом русских воинских отрядов «нейтрализовать» действия прошахских сил. Чтобы надежно прикрыть линию государственной границы в Закавказье.

Поэтому суворовец генерал от инфантерии П.Д. Цицианов предписывал майору Лисаневичу действовать в Карабаге наступательно и «разбить персиян». И вообще вести нападения на врага таким образом, чтобы всячески препятствовать персам приближаться к Араксу. Главнокомандующий писал шушинскому коменданту:

«В подобном случае ничто не действует так, как сюрпризы, например, посадить пехоту на лошадей карабагской конницы, ночью сделать большой переход, спешиться и действовать егерями...»

Кавказ второй год «жил» Русско-иранской войной. Царский наместник писал в Санкт-Петербург:

«Остановить войну, раз она началась уже в минувшем году из- за того, чтобы не допустить вторжения в Грузию, теперь уже не в моей власти. Для прекращения ее есть только два способа: заключить мир или же довести неприятеля до невозможности продолжать оную (то есть войну)...»

Однако миром на российско-персидской границе в Закавказье даже и не «пахло». О мире воинственный Фетх-Али-шах Каджар даже не помышлял: он видел себя в войне с Россией только победителем...

Между тем положение на границе стало проясняться, когда персидская армия двинулась к границам Карабага. Со стороны же Эривани действия ее ограничились только тем, что Мехти-хан Кад- жарский 13 июня ввел в крепость 3-тысячный персидский гарнизон и арестовал старого правителя Мамеда, сам приняв титул Эриванского хана.

Двумя днями раньше передовой отряд шахского войска численностью до 10 тысяч человек перешел реку Араке сразу в нескольких местах и подтянулся к джебраильским садам. Отрядом конницы начальствовал Пир-Кули-хан.

В этом случае персы удачно обошли Худоперинский мост, где стоял заградительный отряд майора Лисаневича. Тот сделал быстрый марш-бросок и своим пехотным батальоном разбил неприятеля в упорнейшем бою. Часть авангарда вражеской армии оказалась прогнанной за Араке. Но русским после победы пришлось поспешно возвратиться в Шушу: местный хан призвал их для укрощения «бунта», возникшего в городе, конечно же не безучастия персидских лазутчиков.

Кавказский главнокомандующий очень надеялся на то, что в ходе нового вторжения противной стороны в Закавказье его армянское население, особенно в Карабаге, окажет русским войскам серьезную помощь. Князь Цицианов обратился со специальным воззванием к карабагским армянам, в котором говорилось:

«...Воспримите прежнюю свою храбрость, будьте готовы к победам и покажите, что вы и теперь те же храбрые карабагские армяне, как были прежде страхом для персидской конницы...»

Но край был за последние годы разорен до предела шахским воинством и самим Ибрагим-ханом. Большинство карабагских армян покинуло родину. Повсюду, где еще недавно были цветущие земли, теперь виднелись только развалины сел, остатки обширных шелководческих садов, да запушенные и заброшенные поля. В горном крае не нашлось более отважных военачальников — Медиков, способных создать добровольческие воинские отряды на случай войны.

У Цицианова не было особых надежд и на карабагского Ибрагим-хана, обещавшего ему в случае войны с Персией выставить конное ополчение. На стойкость ханских воинов положиться было никак нельзя.

Бороться с летучими отрядами вражеской конницы было трудно за неимением достаточных воинских сил. Рассеявшись по краю, персы стали истреблять посевы и предавать селения грабежу. Передовые неприятельские отряды вошли в Аскаран и уже готовились ворваться в Елизаветпольский округ, в бывшее Гянджинское ханство.

Обо всем этом Лисаневич докладывал в Тифлис, в штаб-квартиру наместничества, или в Елизаветполь, где в это время обычно пребывал главнокомандующий. Князь Цицианов решил подкрепить его отряд на случай возможных действий неприятеля против Шушинской крепости. Но сколько-нибудь больших воинских сил в Карабаг он, естественно, отправить не мог, поскольку их он не имел.

Из Елизаветполя была незамедлительно отправлена поддержка: один батальон 17-го егерского полка с майором Котляревским, рота Тифлисского полка и два полевых орудия. Всего 493 бойца. Общее начальство над русскими войсками в Карабагском ханстве поручалось шефу 17-го егерского полка полковнику Карягину. Генерал от инфантерии в этого человека верил как ни в кого другого: его подвиги в начавшуюся эпоху кавказских войн носили поистине легендарный характер.

...Войско подличным предводительством Аббас-Мирзы снова перешло реку Араке и вошло на карабагские земли. Однако решительностью действий наследный принц, откровенно говоря, не отличался. Это показали его действия против немногочисленного отряда прославленного ветерана кавказских войн, полковника Павла Михайловича Карягина, который выбил персов из замка Шах-Булах. Узнав об этом, Аббас-Мирза привел к замку шахскую армию и повел с Карягиным переговоры о сдаче горной крепости.

Крепкие и высокие стены Шах-Булаха позволяли русским егерям считать себя в безопасности от вражеской конницы. Но им грозил скорый голод, поскольку запасы провианта быстро таяли. С помощью командира местных добровольцев мелика Аванеса удалось по ночам добывать немного продовольствия в окрестных армянских селах, но это не спасало положения. Скоро осажденные стали питаться только травой и лошадиным мясом.

Полковнику Карягину удалось переслать в цициановскую штаб-квартиру донесение, в котором говорилось буквально следующее: «Если ваше сиятельство не поспешите на помощь, то отряд погибнет не от сдачи, к которой не приступлю, но от голода».

Но главнокомандующий русскими войсками на Кавказе, находясь в Елизаветполе, в те дни почти не имел сил, с которыми бы мог сразу после получения письма выступить против шахской армии. Войска шли из Тифлиса ускоренным маршем. Кавказский наместник мог ответить Карягину только так:

«В отчаянии неслыханном прошу вас подкрепить духом солдат, а Бога прошу подкрепить вас лично. Если чудесами божьими вы получите облегчение как-нибудь от участи вашей, для меня страшной, то постарайся меня успокоить дня того, что мое прискорбие превышает всякое воображение...»

Карягинекие егеря все же смогли добыть немного провианта. Выйдя ночью из замка, они смогли из засады без единого выстрела переколоть вражеский разъезд и увести к себе всех лошадей. Наконец, Аббас-Мирза потерял терпение в ходе переговоров с русским полковником. Он предложил ему за переход на службу в шахскую армию и сдачу Шах-Булаха большую награду и почести от отца. Русским же солдатам обещалось, что им не будет сделано ни малейшей обиды.

Карягин решил воспользоваться таким случаем, попросив на размышления четыре дня. Аббас-Мирза даже согласился пропустить его вестника в Елизаветполь с письмом к князю Цицианову и дал ему возможность собрать провиант в горных армянских селениях, зачастую недоступных для «хищников-персов».

Русским все же пришлось оставить Шах-Булах и отступить, следуя вдоль подошвы гор, к Мухрану. Причиной ухода Карягина из замка стало то, что ожидался приезд к персидской армии самого Фетх-Али-шаха. Тогда о продолжении переговоров не могло быть и речи. Вражеское конное войско и так на много дней задержалось полстенами небольшой горной крепости, вместо того чтобы идти к Елизаветполю и далее на Тифлис.

Русские, взяв обе пушки, вышли из замка с наступлением ночной темноты, оставив на стенах часовых, которые всю ночь громкой перекличкой вводили в заблуждение сторожевые дозоры персов. Под утро мелик Аванес увел горной тропой из Шах-Булаха часовых.

Неприятель обнаружил, что замок пуст, только под утро. Наследный принц послал в преследование конницу Пир-Кули-хана, но тот пошел вдогон подругой дороге. Когда персы все же обнаружили карягинский отряд, тот остановился на отдых в садах, верстах в пяти от Мухрана, занятого отрядом П.С. Котляревского. Русские пробились в крепость, но только после жаркого боя, когда два их орудия несколько раз переходили из рук в руки.

Полковник Карягин отправил из Мухрана два письма: донесение главнокомандующему о своем новом местоположении и ответ Аббасу-Мирзе на его предложение. В последнем им писалось:

«...В письме своем изволите говорить, что родитель ваш имеет ко мне милость, а я вас имею честь уведомить, что, воюя с неприятелем, милости не ищут, кроме изменников; а я, поседевший под ружьем, за счастье сочту пролить мою кровь на службе Его Императорского Величества».

Действия отряда полковника Карягина в Карабаге заметно задержали шахскую армию. Но персы, заняв Аскаранский замок, отрезали Шушинский гарнизон егерей майора Лисаневича от главных сил русских. Тогда Цицианов отправил отряд Карягина на усиление Шуши.

У входа в Аскаранское ущелье на него вышел с главными силами своей армии Аббас-Мирза. Русским егерям пришлось занять оборону на берегу реки Аскарани, на высоком холме, где находилось обширное мусульманское кладбище с многочисленными надгробными камнями и гумбетами — малыми мечетями с минаретами.

Персы, численностью от 15 до 25 тысяч конницы, ободренные ничтожным количеством русских, атаковали холм до полного наступления ночи. Карягин удержал за собой кладбище, но этот успех стоил ему почти половины отряда — 197 человек убитыми и ранеными. Неприятель на следующий день уже бросал в конные атаки тысячи всадников: русские были блокированы, а их позиция весь день обстреливалась из орудий. На третий день персы «отняли» у русских воду, поставив на берегу четыре батареи Фальконетов — малокалиберных длинноствольных пушек, возимых на верблюдах.

Положение русского отряда стало критическим. В нем оставалось не более 150 человек, годных к бою. Но карягинцы продолжали воевать, делая вылазки из своего лагеря. В одной из них команда поручика Ладинского в штыковом ударе дошла едва ли не до самого вражеского лагеря, добыла воду и принесла с собой 15 Фальконетов. Сам Ладинский впоследствии рассказывал:

«Я не могу без душевного умиления вспомнить, что за чудесные русские молодцы были солдаты в нашем отряде. Поощрять и возбуждать их храбрость не было мне нужды. Вся моя речь к ним состояла из нескольких слов:

— Пойдем, ребята, с Богом. Вспомним русскую пословицу, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, — а умереть же, сами знаете, лучше в бою, чем в госпитале.

Все сняли шапки и перекрестились. Ночь была темная. Мы с быстротою молнии перебежали расстояние, отделявшее нас от реки, и, как львы, бросились на первую батарею. В одну минуту она была в наших руках. На второй персияне защищались с большим упорством, но были переколоты штыками, а с третьей и четвертой все кинулись бежать в паническом страхе. Таким образом, менее чем в полчаса мы кончили бой, не потеряв со своей стороны ни одного человека. Я разорил батареи, набрал воды и, захватив 15 фальконетов, присоединился к отряду».

Войско Аббас-Мирзы продолжало держать в осаде крепость Шушу и отряд полковника Карягина. Когда у осажденных на берегу Аскарани кончились последние сухари, они двинулись на Шах-Булахский замок, чтобы или его взять штурмом и укрепиться в нем, или умереть под его стенами. Однако погибать героям первой Русско-иранской войны в ближайшие дни не довелось: к Елизаветполю подоспели войска из Тифлиса, и генерал-майор Цицианов 11 июля двинулся в Карабаг, где «паслась» шахская армия.

15 июля он с авангардом из 4 батальонов переправился через реку Тертер (Тер-Тер). Здесь неприятельская конница попыталась помешать переходу русским на противоположный речной берег, но те перекрылись заслоном из сборной сотни донских и линейных казаков под командованием гребенского есаула Фролова 2-го. Сотня выдержала удар вражеской конницы в две тысячи сабель и отразила его.

Персидская армия поспешила уклониться от наступающего противника, не ввязываясь в полевое сражение. Сам Фетх-Али-шах с 40-тысячной армией поспешил уйти обратно за Араке, оставив в Северном Азербайджане только войско наследного принца Аббас-Мирзы

Крепость Шуша и отряд полковника Карягина был и деблокированы. Героев осадных дел ждали заслуженные награды. Поручик Ладинский, будущий командир Эриванского карабинерного полка (бывшего 17-го егерского), удостоился ордена Святого Георгия 4-й степени, редкой награды для младших офицеров.

Узнав, что Цицианов ушел из Елизаветполя, Аббас-Мирза со своей конницей обходным движением двинулся к столице бывшего Гянджинского ханства, надеясь на содействие части местных жителей. Персы осадили Елизаветполь, два дня бомбардируя его из фальконетов. Небольшой гарнизон, засевший в старинной крепости, совершил удачную вылазку силами 200 пехотинцев, 50 казаков и 300 армян-добровольцев. Персов выбили из городского предместья, но схватка в садах завершилась неудачей.

В это время к Елизаветполю приближался отряд полковника Карягина, который отводился на заслуженный отдых. Аббас-Мирза отступил к Шамхору и, возбудив мятеж» среди шамшадильцев, вознамерился идти на Тифлис, который остался почти без прикрытия. Опасность городу грозила большая. Полковник Карягин, больной, еще не оправившийся от нескольких ранений, вышел из Елизаветполя 25 июля с отрядом, не превышавшим 600 штыков.

К счастью, случайное обстоятельство задержало Аббас-Мирзу на месте и дало возможность Карягину, до подхода главных сил. нанести наследному принцу поражение. Шедший из Тифлиса к Елизаветполю небольшой транспорт наткнулся на дзегамской равнине близ Шамхора на персов и был атакован конницей Пир-Кули- хана. Прикрытие транспорта, состоявшее из 300 солдат, устроив из груженных арб полевое укрепление, при помоши грузинских погонщиков защищалось отчаянно. Погиб командир транспорта драгунский поручик Донцов, второй офицер — прапорщик Плат- ковский через свою запальчивость попал в плен; отбить его не успели. Оставшиеся без командиров солдаты стойко отбивались еще четыре дня.

Вечером 27 июля показался карягинский батальон в 600 штыков. Русские с ходу атаковали походный лагерь Аббас-Мирзы, ворвались в его окопы и овладели вражеской батареей. Не давая неприятелю опомниться, атакующие развернули пушки и повели огонь по вражеской коннице. Персы обратились в «полное» бегство. Трофеями победителей стали походный лагерь и обоз войска наследного принца, несколько орудий, знамена, много пленных, среди которых оказался раненый грузинский царевич Теймураз Ираклиевич, младший брат шахского ставленника Александра.

Аббас-Мирза бежал за реку Араке, потерпев еще одно поражение в Дилижанском ущелье от жителей Казаха. Так закончилась военная кампания 1805 года. Граф Растопчин писал кавказскому наместнику:

«У вас совершаются дела баснословные, слыша о них, дивишься им и радуешься, что имя русских и Цицианова гремит в странах отдаленных...»

Устремления князя Цицианова шли дальше обеспечения безопасности российских владений со стороны Персии и Блистательной Порты. Он понимал, что не имея ни одного порта ни на Каспийском, ни на Черном морях, удержаться в Закавказье было сложно. Единственным сообщением с Россией по-прежнему оставалась Военно-Грузинская дорога, обустроенная руками русских солдат. Но путь через высокогорье был доступен не во всякое время года.

Между тем переговоры со Стамбулом об уступке портового Поти не приведи ни к каким результатам. Тогда, чтобы как-то помочь делу, Цицианов заложил в Мингрелии, в устье реки Хопи, небольшое укрепление Редут-Кале. И в то же время, пользуясь войной с Персией, царский наместник решил занять Баку и утвердиться в южной части Каспийского моря.

Но для того, чтобы обеспечить безопасность пути из Тифлиса к берегу Каспия, требовалось привести в российское подданство Ширванское ханство. Начались переговоры с его владельцем Мустафой-ханом. Тот и не отказывался принять подданство России, но и не спешил выполнять требования Цицианова, уклоняясь под разными предлогами от прямого ответа.

Условия, предложенные хану Ширвана, включали в себя те же пункты, которые подписывали владетели Шеки и Карабага. Но Мустафа-хан считал себя знатнее своих соседей. Он требовал при - знания власти его почти над всем восточным Закавказьем, которым некогда правили его предки с титулом Ширван-ханов. Будучи известен своей скупостью, он не только отказывался платить ежегодную дань, но и требовал назначения себе высокого постоя иного жалованья.

Все же за лето переговоры с Мустафой-ханом продвинулись. Он принял все условия царского наместника, но отказывался встретиться с ним, продолжая отсиживаться в своем горном убежище на Фит-аге. Главноуправляющий Грузии ни в чем не желал уступать хану Ширванскому, который должен был дать присягу на верность России в его присутствии. Как говорил Павел Дмитриевич, «сие необходимо для почести и достоинства Российской империи».

Цицианов упрекал хана в том, что получая от шаха подарки и заключая трактат с Россией, тот хочет по-персидски служить сразу двум господам — России зимой, а «зайцу Баба-хану летом». Однако и такие упреки не действовали на владельца Ширвана.

Желая «заставить Мустафу-хана думать и поступать так, как он, Цицианов, хочет, кавказский главнокомандующий призвал продвинуться с несколькими батальонами к границам Ширвана под предлогом осмотра Арешской крепости. По трактату с Селим-ханом в ней предполагалось поставить русский гарнизон.

Демонстрация военной силы на Мустафу-хана не подействовала. Тогда настойчивый генерал от инфантерии с полномочиями наместника императора Александра I на Кавказе решил с войсками вступить на территорию Ширванского ханства. Его владелец получил о том официальное уведомление из Тифлиса.

В последний день ноября 1805 года главноуправляющий Грузией со всем отрядом переправился при Мингечауре через Куру и в семь переходов дошел 11 декабря до водопроводной канавы Бурум-арх, в пяти верстах от Новой Шемахи. Посланное отсюда Мустафе-хану приглашение прибыть в русский военный лагерь для подписания трактата успеха не имело, как и прежде. Хан упорно отказывался покидать свое горное крепостное убежище, хотя Цицианов гарантировал ему такую же полную безопасность, «какую хан имеет в своем гареме».

Подозревая, что Мустафа-хан умышленнотянет переговоры — Русско-иранская война все продолжалась, князь Цицианов написал ему 15 декабря следующее:

«Против воли объявляю вам войну и иду встретить вас в самом Фит-даге, когда вы непреклонны к миру и не даете мне удовлетворительного ответа; вы же защищайтесь и побеждайте меня, — в том воля ваша».

После такого вызова на войну последовала новая демонстрация военной силы. Русский отряд покидает походный лагерь и занимает гору Чартму, которая находилась всего в 15 верстах от Фит-дага. Такая довольно решительная мера наконец-то подействовала на ширванского феодального правителя.

Мустафа-хан заколебался: его коннице с русской пехотой тягаться в бою не приходилось: перед глазами стояли одни поражения персидской конницы Аббас-Мирзы. Он позволил посланному к нему майору Тарасову убедить себя отправиться на свидание с царским наместником. На первый раз, по желанию осторожного хана, встреча состоялась в отдалении от русского лагеря, в открытом поле, без палатки и беседы в ней с толмачами, с назначенным числом конвоя с каждой стороны.

Владетель Ширвана вступил в подданство Российской империи. Правда, в трактате не обговаривался ввод русского гарнизона, но обуславливалась возможность возведения двух полевых укреплений в устье реки Куры и в Джевате. Но Мустафа-хан обязывался отвечать за безопасность караванов, следующих через Ширван в Грузию, давая для их сопровождения верных чиновников и конвой. Размер дани определялся в 8000 червонцев.

Таким образом, благодаря редкой энергии, настойчивости и искусству восточной дипломатии Цицианов подчинил своей воле и России гордого потомка гордых Ширван-шахов. Такое известие вызвало в Тегеране откровенное уныние и еше большее озлобление на «неверных». Теперь путь из Грузии к Каспию преграждало только единственное ханство — Бакинское, уже присягавшее на верность России.

Еше перед открытием кампании 1805 года, желая помешать наступательным устремлениям шаха и отвлечь часть его сил с главного театра военных действий, Цицианов приказал Каспийской флотилии из Астрахани двинуться на юг вдоль берегов Кавказа. Морякам ставилась прежде всего задача захвата богатой иранской провинции — Гиляна, изгнание враждебных России сил с западного морского побережья и, конечно же, обеспечение безопасности развивающейся на Каспии российской торговли.

На князя П.Л. Цицианова, как главнокомандующего, при назначении на должность возложили обязанности начальника над Каспийской военной флотилией. И вместе с этим организацию военно-морской экспедиции на юг Каспия, которая получила название Гилянской. Провинция Гилян, завоеванная Петром Великим, уже принадлежала России с 1723 по 1732 год. Морской поход имел целью занятие городов Решт и Баку. Причем взять последний военным морякам предписывалось на обратном пути.

Еще в 1803 году был определен штат Каспийской военной флотилии: 2-4 корвета, 2-4 брига, 2-4 люгера, 2 бомбардирских судна и 6-10 транспортов. Но к началу Русско-иранской войны в составе флотилии имелись один фрегат, одна яхта и пять галиотов. Для решения поставленных задач силы набирались, можно сказать, небольшие.

Командование Гилянской экспедиции князь Цицианов возложил на генерал-майора Иринарха Ивановича Завалишина, воевавшего под знаменами Суворова и посвятившего ему поэму «Сувороида». За отрицательное отношение к войне, объявленной Павлом I Англии, император «исключил из службы» боевого генерала. Он был уволен со службы одним указом с князем Цициановым, Ермоловым. Чичаговым и Платовым.

Воцарившийся на отцовском престоле Александр I вернул в 1804 году Завалишина на службу, назначив его шефом Астраханского гарнизонного полка и инспектором всех гарнизонных войск на Кавказе. Ему же поручался надзор за Астраханским казачьим войском и Каспийской военной флотилией.

Цицианов до этого уже предлагал Завал и шину занять пост гражданского управителя Грузии, чин тайного советника, Анненскую ленту и большое денежное содержание. Однако страстный почитатель суворовского гения, в 14 лет ставший подпоручиком прославленного в войнах Фанагорийского полка, не пожелал расстаться с военным мундиром. И он отказался от довольно лестного предложения.

Командовавший Каспийской флотилией капитан-лейтенант Веселаго получил приказ Цицианова взять в устье Волги на борт кораблей сухопутный десант. Это были шесть рот Казанского пехотного и две роты 16-го егерского полков, прошедших боевую закалку на Кавказской пограничной укрепленной линии. Всего 1300 человек (боевой состав — 1155 штыков) при четырех полевых орудиях. Непосредственно десантниками командовал «опытный в боевом ремесле» егерский подполковник Асеев.

Одновременно от моряков-«охотников» требовалось сформировать десантные отряды из состава корабельных экипажей, что и было исполнено. Астраханский комендант помог изыскать недостающее оружие для каспийцев.

Беспрепятственно пройдя вдоль кавказских берегов, флотилия 23 июня подошла к Энзели, главному иранскому порту на Каспии. Появление русских кораблей стало полной неожиданностью для шахских властей. Поэтому сопротивление экспедиции было оказано самое слабое, хотя узкий пролив, ведущий с моря к городу, был защищен укреплениями, у которых стояли беспорядочные толпы вооруженного народа.

Генерал-майор Завалишин и капитан-лейтенант Веселаго. устроив военный совет, решили без промедлений прорываться к городу. В пролив вошло три галиота — небольших 2-мачтовых судна прибрежного плавания. Они имели на борту сильный десант.

Один из галиотов, поддержанный пушечным огнем с других кораблей, прорвался-таки к Энзели под яростным обстрелом с берега. Персы, защищавшие прибрежные укрепления, разбежались. В проливе трофеями русских стали три неприятельских судна и восемь фальконетов с запасом свинцовых ядер. Другой артиллерии энзелийский гарнизон не имел. Персы сдали портовый город противнику, по сути дела, без боя.

С флотилии в Энзели был высажен десант под командованием самого Завалишина. В помощь пехотным ротам с кораблей сошло на берег 450 вооруженных моряков. Оставив часть сил для обороны Энзели, начальник экспедиции повел на Решт небольшой отряд в 800 человек при трех орудиях. Часть людей вверх по реке двигалась на шлюпках. По пути десантники захватили город Пери-Базар.

Дальше продвинуться к Решту удалось только на семь верст из 14. Трудно проходимую узкую дорогу перегородил отряд персидских войск числом примерно в семь тысяч человек. Завалишин энергично атаковал неприятеля, стоявшего на высотах в «превосходных силах». Однако взять сам город Решт не удалось. Когда десантники дошли до широкого оросительного канала, то оказалось, что каменный мост через него был разломан. Здесь русские оказались под перекрестным огнем.

На решение Завалишина отступить к Энзели повлияло то, что его ближайший помощник егерский подполковник Асеев получил тяжелое ранение, хотя покинуть строй отказался наотрез. Неприятель преследовал отходивших десантников большими силами с такой горячностью, что пехоте не один раз приходилось штыками «вырывать» свои орудия из рук ликовавших было персов.

Завалишин, не взяв Решта, не смог выполнить один из приказов царского наместника. Он должен был отправить из захваченного города письмо Цицианова шаху Фетх-Али с «вежливым» требованием оплатить издержки Эриванского похода русских войск и возвратить 12 орудий, которые были захвачены еще Ага-Магомед-ханом при кровавом разорении им Тифлиса. В письме, среди прочего, князь писал правителю Персии:

«Войска моего Государя, как буйный вихрь, выворачивающий столетние дубы, не хотящие преклониться перед ним, оставляют безвредно камыш, нагибающийся до лица земли при его проходе. Таков мой Государь Император, таковы и войска его, с коими, не останавливаясь, пройду и в Индию, буде единое слово изрещи изволить».

...Почти месяц находилась экспедиция на гилянском берегу. Постоянно шли бои. Тем временем невыносимая жара и большая влажность сделали свое дело — в десантном отряде появились сотни больных. Вскоре от пленных были получены данные о том, что шах отправил на помощь губернатору Гиляна шесть тысяч солдат с артиллерией.

Это известие заставило генерал-майора Завалишина идти к Энзели, где в случае большого дела можно было опереться на огонь корабельной артиллерии. Вскоре флотилия потеряла одно судно: во время шторма один галиот выбросило на береговые камни и разбило. 20 июля начальник экспедиции приказал десантникам вернуться на корабли. Флотилия беспрепятственно вышла в море и взяла курс на Баку. Начальник экспедиции решил исполнить, по крайней мере, вторую часть поставленной ему кавказским наместником задачи.

12 августа Каспийская флотилия бросила якорь в Бакинской бухте. От имени главнокомандующего на Кавказе князя Цицианова начальник Гилянской экспедиции начал переговоры с Гуссейн-Кули-ханом о сдаче города. Успеха они не имели. Бакинцы вместо ответа отправили свое имущество в горы и приготовились к отчаянной защите города.

Тогда с кораблей флотилии началась бомбардировка столицы ханства, которая продолжалась одиннадцать дней с восьмидневным промежутком. Выход из строя двух мортир (их разорвало во время выстрела) из имеемых четырех и быстрое израсходование всех зарядов к единственному единорогу сделало бомбардировку крепости мало действенной. Огонь из орудий меньшего калибра не мог разрушить трехаршинные крепостные стены. К тому же морская качка сильно мешала точности прицеливания.

К концу августа высаженный на берег десант овладел передовыми укреплениями Баку и высотами, господствовавшими над городом. Ханский гарнизон, вышедший из крепости, был разбит подполковником Асеевым. Однако бои и особенно повальные болезни сильно уменьшили численность экспедиционного отряда: в строю оставалось всего 700 человек. Кончались боеприпасы, начались перебои с продовольствием.

Сомнительность успешного завершения Гилянской экспедиции заставила генерал-майора Завалишина 3 сентября снять осаду с Бакинской крепости и 9-го числа уйти в море. На такое решение повлияло известие о том, что дербентский хан Шейх-Али и Сурхай-хан Казикумыкский со своими войсками спешат на помощь бакинскому хану. Они действительно прибыли к Баку, заметно пополнив ряды его гарнизона. Цицианов был очень огорчен таким поступком Завалишина. Он писал ему:

«Скажу вашему превосходительству, что если бы я не ходил по горнице на костылях от изнурившей меня болезни, то я бы полетел сам на выручку славы русской и скорее лег бы под стенами Баку, нежели дал бы кичиться Гуссейн-Кули-хану тем, что он ослабил русские войска и что они ничего ему не сделали...

Должен заметить и то, что лучше бы вам было совсем не свозить десант, тогда бы хан счел, что вы приезжали его пострашать, а войска назначены были против Решта; сие заключение было бы для нас гораздо полезнее, чем взятие двух пушек и трех знамен храбрейшим из храбрейших Асеевым...»

По поводу взятыху войска бакинского хана трех отрядных знамен Цицианов не без иронии писал следующее:

«С получением знамен, взятых вами у бакинского хана, я устыдился, и еше сто крат стыднее бы мне было отправить их к высочайшему двору, ибо одно из них сделано из бахчи (платок, в которые товары завертывают), другое из онучи, которой персияне обертывают ноги вместо чулка, а третье — холстинное, лезгинского покроя, но самого низкого. Знамена я здесь брал, но ни одного такого не видел...»

Далеко от Баку Каспийская флотилия не ушла. Она прибыла к острову Сара, близ Ленкорани, перекрывая там морские пути в севера на юг, в Персию. С Цициановым была установлена связь: он приказал экспедиции вернуться к Баку и попытаться еще раз овладеть городом-крепостью. Однако новая попытка овладеть Баку с его многочисленным гарнизоном успеха не имела.

Тогда Завалишин обратился за помощью к царскому наместнику. Цицианов понимал, что обескровленному болезнями Полянскому экспедиционному отряду, не имевшему сильной артиллерии, не взять сильной крепости. Князь собрал отряд численностью менее двух тысяч человек и с присущей ему решительностью двинулся через Ширванское ханство на Баку. Кавказский наместник, в силу сложившихся обстоятельств, начал военную экспедицию, которая стада для него роковой.

Цицианов, стараясь загладить «дурное впечатление», созданное в Закавказском крае нерешительными действиями Завалишина и Каспийской флотилии, предписал ему снова идти к Баку. Намечалось еще раз предложить местному хану условия принятия российского подданства.

Проект трактата отличался от других только тем, что все доходы ханства предполагалось обратить в казну империи, а хану назначить большое годовое содержание в 10 тысяч рублей. Внутреннее управление в городе Баку должно было подчиняться особым правилам, так как он относился к числу портовых, а Россия всегда покровительствовала торговле. В Бакинскую крепость вводился гарнизон численностью в 800—1000 человеке пушками.

Тем временем с флотилии на Апшеронский полуостров высадился десантный отряд, подкрепленный «охотниками» из корабельных экипажей. Флотилия стала на якорную стоянку, а генерал-майор Завалишин повел десантников к Баку на соединение с подходившим к городу цициановским отрядом. Бакинский Гуссейн-Кули-хан, предвидя грозные события, заперся в крепости. Для обороны ее войска имелось вполне достаточно.

Оставить Завалишина стоять под стенами Баку до наступления весны, разумеется, было нельзя по многим причинам, начиная с нехватки провианта и кончая «унижением» достоинства Российской империи. Потому генерал от инфантерии Цицианов, по его выражению, решил идти «на выручку русской славы». К слову, эта мысль последнее время сильно тревожила князя. Экспедиция начиналась, несмотря на зимнее время, холод в горах и ненастную погоду.

Впрочем, то, что царский наместник начинал Бакинскую экспедицию именно зимой, имело свое оправдание. Было известно, что большие снега, выпавшие с началом зимы в горном крае от иранского Тавриза до Карабага, отнимали у персов всякую возможность оказать помощь шахскому вассалу — бакинскому хану.

С другой стороны, главноуправляющий Грузией писал в Санкт- Петербург, в рапорте от 27 ноября 1857 года, что если ему удастся взять Баку, присоединить Ширванское ханство, а затем закончить зимнюю кампанию покорением Эривани, то тогда можно будет объявить шаху, что Россия «дает ему мир». То есть ставит свою государственную границу по рекам Куре и Араксу.

Как всегда деятельный и энергичный, но на этот раз полный мрачных предчувствий, Цицианов занимался приготовлениями к походу. На всем, что касалось его лично, лежала «печать его тяжелого расположения духа». Очевидцы потом скажут, что князь «точно предвидел свою кончину». Незадолго перед этим он писал своему другу В.Н. Зиновьеву:

«Государь ко мне милостив и обещает отсель взять меня к себе... Помолись, чтобы я выехал цел или жив. Я выведу тебе славную лошадь, под именем Заид-хан, росту большого, езды прекрасной, и тебе она по завещанию назначена, хотя бы я здесь умер или убит был. Я считаю тебя ездоком и охотником, а она моя любимая лошадь, всегда на ней бывал в сражениях...»

Впоследствии генерал Ладинский рассказывал о таком странном случае, которому был свидетель. Когда Цицианов собирался в поход на Баку, живя в Елизаветполе, на крыше его дома каждую ночь появлялась собака и страшно выла. Ее убили, но на ее месте стала появляться другая, и зловещие завывания по ночам не прекращались, тревожа и не давая покоя больному князю. Загадочный факт вызвал у всех суеверные ощущения. И ожидания эти, к сожалению, исполнились.

Войска, назначенные в экспедицию, выступили из Елизавет- поля 23 ноября 1805 года. В отряде насчитывалось 1600 человек и 10 полевых орудий. Пехоты набралось 1050 штыков: два батальона Севастопольского полка, 6 рот стрелков 9-го егерского полка и 128 человек из Тифлисского полка. Отрядную кавалерию составляли 332 донских и линейных казаков, местных азербайджанских добровольцев.

Пароксизмы (припадки) изнуряющей лихорадки, повторявшиеся по несколько раз вдень, окончательно подрывали здоровье наместника во время похода. Его нередко снимали с лошади и клали на землю. Лежа на бурке под мокрым снегом и дождем, он выдерживал сильнейшие припадки. А потом догонял ушедший вперед отряд на привалах.

Экспедиционный отряд прошел Ширванское ханство «мимоходом». Князь Цицианов традиционной церемонией принесения ханом и его приближенными клятвы верности присоединил Ширван к России.

Когда земли Ширвана были пройдены, кавказский наместник известил Гуссейн-Кули-хана, что идет на него с твердым намерением взять город Баку или умереть под его стенами. Бакинский владелец на письмо не ответил, но, по всей видимости, известил о его содержании Тегеран.

После трудного перехода через Шемаханские горы русский отряд вступил в пределы Бакинского ханства. 30 января 1806 года войска остановились походным лагерем близ урочища Нахар-булах. Сюда же прибыли десантники генерал-майора Завалишина. Соединившись, два отряда представляли из себя серьезную военную силу, учитывая еше и наличие Каспийской флотилии, стоявшей у берегов Апшерона.

Из походного лагеря князь Цицианов и потребовал от Гуссейн-Кули-хана безусловной сдачи города. Тот, после недолгих переговоров, ответил, что отдается милосердию российского государя. Но, как показали последующие события, бакинский хан замышлял втайне гнусное и черное дело. Думается, что главноуправляющий Грузией притупил присущую ему бдительность в отношении так хорошо знакомых ему азиатских владетельных феодалов.

Наступил день, назначенный для сдачи Баку. Утром 8 февраля главнокомандующий вышел к собравшимся начальным людям в полной парадной форме. Он объяснил, что ему следует быть так одетым, ибо он от лица государя императора Александра I принимает город и ключи от него. По тогдашнему обычаю подан был завтрак, пили водку, и князь, против обыкновения, налил себе бол ьшую рюмку.

Затем все поехали в пустой форштадт, оставленный ханскими воинами, предварительно занятый небольшим отрядом пехоты, которому после официальной церемонии предстояло занять крепость. Князь Цицианов был в то утро бодр и спокоен.

Из форштадта он ровно в 9 часов отправился на встречу с Гуссейн-Кули-ханом. Кавказского наместника сопровождали только два человека — подполковник князь Елизабар Эристов, исполнявший роль толмача, и пеший гребенской казак, который должен был принять от них лошадей. Назначенным местом встречи был колодец, отстоявший от крепостной стены не более чем на сотню саженей.

Ворота города были закрыты, а крепостная стена была густо усыпана ханскими воинами. Время шло, а Гуссейн-Кули-хан все не показывался. Тогда наместник приказал подполковнику князю Эристову съездить к крепостным воротам и напомнить бакинскому владельцу, что ему, как представителю императора, неприлично ожидать далее.

В эти минуты открылись крепостные ворота и из города выехали почетные беки (бакинские старшины) и коменданте символическими ключами от города. Беки преподнесли хлеб-соль и сказали, что их владыка опасается русских войск и потому сам быть на церемонии не может. Делегаты просили Цицианова лично успокоить правителя насчет его дальнейшей участи.

Кавказский главнокомандующий отвечал им, что если хан сомневается в его намерениях, то пусть выезжает с тысячным конвоем, а он будет один с князем Эристовым. Цицианов кроме того заметил, что в случае прекращения переговоров он вернется к хану не иначе, как с штурмовыми лестницами. И что он рад видеть в лице Гуссейн-Кули-хана своего старого знакомого еще по Персидской экспедиции 1796 года. После этих слов он возвратил городским старшинам хлеб-соль, прибавив, что примет их только из рук самого правителя.

В это время отворилась в стене калитка, и бакинский владелец, заинтересованно наблюдавший за всем, что происходило у близкого колодца, выехал из крепости. Его сопровождали два вооруженных нукера. Он подал Цицианову ключи от Баку и дружески облобызался с князем.

Дальнейшие события, связанные с предательским убийством генерала от инфантерии П.Д. Цицианова, изложены втрех версиях, в достоверности которых сомневаться не приходится.

Версия первая.

Едва Цицианов освободился из объятий хана, как два всадника, подъехавшие в это время из крепости, разом выстрелили в русского генерала из пистолетов и, соскочив с коней, обезглавили его кинжалом. В туже минуту ворота Баку распахнулись и из них вылетел большой отряд конницы. Всадники окружили Гуссейн-Кули-хана и убитого кавказского наместника, взяли их и поскакали обратно в крепость.

Князь Эристов какое-то время бежал за ханом, «осыпая его укоризнами». но тот приказал одному из своих телохранителей пристрелить офицера. Одновременно с крепостной стены началась частая стрельба из пушек и ружей по форштадту, в котором находился русский пехотный отряд. Под ядрами и пулями тому пришлось отступить в походный лагерь.

В основе другой версии убийства лежит официальное донесение генерал-майора Завалишина в Санкт-Петербург.

В донесении говорится, что убийство произошло тогда, когда князь сидел на войлоке, дружески беседуя с Гуссейн-Кули-ханом. Перед ними стояли два перса, а позади их Ибрагим-бек, ханский приближенный. Когда по азиатскому обычаю Гуссейн передал Цицианову кальян, то по условию, оговоренному заранее, бек пистолетным выстрелом почти в упор убил его. Другая пистолетная пуля насмерть поразила и подполковника Эристова.

Ханские воины, густо занимавшие ближайший участок крепостной стены, радостными криками приветствовали совершенное у них на глазах предательское убийство. Со стены раздался пушечный залп по русскому пехотному отряду, стоявшему недалеко от колодца, у которого проходили переговоры. Между тем убийцы подхватили тела убитых и «умчали их с собой» в крепость.

Голову кавказского наместника князя Цицианова Ибрагим-бек отвез в Тавриз к наследному принцу Аббас-Мирзе. Тот пожаловал убийце за совершенное дело титул хана и дал ему в управление смежные с Талышским ханством земли.

Такое «примечательное» событие, случившееся под стенами Бакинской крепости, не осталось без внимания придворных шахских летописцев. Персидский историк писал:

«Голова князя Цицианова, полная отваги и предприимчивости, и руки его, крепкие мышцами, распространявшие власть, были отсечены от трупа и отправлены в Ардебиль (ставку Аббас-Мирзы. — А. Ш.). А оттуда с большим торжеством препровождены в столицу, в Тегеран, к персидскому шаху».

Есть еше и третья версия той трагедии, может быть самая достоверная. Это рассказ старого бакинца по имени Хадж-Урбан, бывшего в ханской свите во время совершения убийства:

«Вдень, назначенный для свидания с князем Цициановым, Гуссейн-Кули-хан вышел за городские ворота пешком; ключи от крепости не выносили, а шли только для переговоров; ключи же были отданы уже после того через год генералу Булгакову. С одной стороны от хана шел Казем-бек, друг и сподвижник его, с другой — Керим-бек. Все трое имели с собой вооруженных нукеров. Я был тогда нукером у Казем-бека и сопровождал его на это свидание.

На том месте, где дороги расходятся, разостланы были бурки. Все трое сели на них и стали ожидать прибытия князя Цицианова. Князь ехал верхом в сопровождении конвоя, который остановился на дороге, а князь отделился от него со своим адъютантом и двумя казаками. Подъезжая к хану, он и князь Эристов сошли с лошадей, а казаки приняли их и отвели к конвою.

В это время жили у нас в Баку два персидских хана; они присланы были шахом как будто бы провести воду из моря в крепостной ров, а на самом деле, чтобы наблюдать за Гуссейн-ханом и не допускать его сближения с русскими. У Гуссейна был двоюродный брат, Ибрагим-бек, который с малолетства его ненавидел, старался ему вредить и сам домогался власти. Он-то и вошел в тайные переговоры с персами и взялся убить Цицианова, чтобы раз, навсегда поссорить бакинцев с русскими. Гуссейн-хан ничего об этом не знал.

Увидя с крепостной стены, что Цицианов сел на разостланную бурку, Ибрагим вышел из крепости с двумя своими нукерами. Одного звали Амир-Аиза, другого Сеид. Делая вид, что идут без цели, они держал ись влево от дороги и вдруг быстро повернули в ту сторону, где сидел Цицианов. Хан сам был поражен их внезапным появлением и делал головою знаки, чтобы они удалились. Но Ибрагим и его нукеры в один момент выхватили ружья, выстрелили разом, — и Цицианов упал убитым. Убит и находившийся с ним офицер-переводчик.

Конечно, не знавший об этом намерении, хан был потрясен убийством. «Дай бог, чтобы дом твой провалился!» — крикнул он Ибрагиму; но ибрагимовские нукеры, не обращая внимания на брань и угрозы хана, бросились на труп убитого, отрезали ему голову, а самое тело унесли в Баку.

В ту же ночь Ибрагим, вместе с Сеидом, бежал в Тавриз, где и представил голову наследному принцу. Ибрагим-бек был принят за это в персидскую службу и сделан начальником отряда.

На том месте, где русские поставили теперь памятник, тогда у нас был глубокий овраг, в который свозили нечистоты. В этот грязный овраг жители бросили труп Цицианова и зарыли его в землю.

Когда пораженный всем случившимся Гуссейн-хан вернулся домой, оба персидских хана явились к нему с поздравлениями. «Дай бог, чтобы лицо Ибрагима сделалось черным, — отвечал им хан, — он поссорил меня навек с русскими, и я удивляюсь, с чем вы меня поздравляете...»

Таков записанный рассказ очевидца. Вполне возможно, что этот человек пытался оправдать своего хана, будучи телохранителем одного из его приближенных. Все может быть...

Предательское убийство царского наместника входе переговоров с бакинским ханом стало теми минутами, когда решался вопрос о достоинстве, чести и славе имени России в глазах ханского войска, горожан и... близлежащей Персии. К сожалению, оставшийся старшим  в экспедиционном отряде генерал-майор Завалишин оказался ниже своего положения и проявил в той конфликтной ситуации откровенное малодушие. Под предлогом действительного недостатка провианта и большого числа больных (как будто этого обстоятельства не случалось прежде), он приказал поспешно отступить от крепости. Он сделал это вопреки требованиям офицеров отряда немедленным и грозным штурмом отомстить за подлое убийство главнокомандующего. На этом особенно настаивал егерский подполковник Асеев.

Гибель Цицианова, видимо, крайне удручающе подействовала на Завалишина. Он приказал обоим отрядам — елизаветпольскому и десантному погрузиться на корабли флотилии и отплыл в море, сначала на обжитый остров Сары. Оттуда, через месяц, Каспийская флотилия ушла к берегам Северного Дагестана. Сухопутный отряд, высадившийся на берег, берегом Терека ушел в Кизлярскую крепость, где он был оставлен на Кавказской пограничной линии.

Уход Каспийской военной флотилии и экспедиционного русского отряда от стен «вызвал к Завалишину общее нерасположение». Собственно говоря, для той ситуации оправданий ему не находилось.

В донесении на имя императора Александра I начальник Гилянской экспедиции генерал-майор Завалишин с горечью писал: «...Мы заведены в такую западню, из которой разве единая только десница Божия вывести нас может».

В лице князя П.Д. Цицианова Россия понесла невосполнимую утрату. Он находился в Закавказье всего три года, но за это короткое время совершенно изменил политическую карту горного края. Приняв в свое управление маленькое Картли-Кахетинское царство — Восточную Грузию, он раздвинул кавказские границы Российской империи от Черного моря до Каспийского.

Цицианов оставил после себя России Закавказье почти в границах начала XX века.

И все эти деяния были совершены в то трудное для России время, когда держава занималась приготовлениями к великим войнам против наполеоновской Франции. В той исторической ситуации кавказское наместничество не могло рассчитывать на серьезные воинские подкрепления: прибытие на Кавказ одного-единственного полка пехоты считалось уже громадным подкреплением.

Генерал от инфантерии Цицианов мог быть по праву назван одним из первых полководцев кавказских войн. Успешное начало с поразительно малыми силами первой Русско-иранской войны, штурм Гянджинской крепости и другие боевые действия лучшее тому подтверждение. Не случайно Ермолов так высоко пенил его заслуги в «силовом» утверждении России на Кавказе, в защите новых южных государственных границ.

Показал себя Цицианов и как умелый администратор. При нем приступили к разработке дороги с Кавказской линии в Грузию, «возобновлен» город-крепость Владикавказ и учреждено «правильное» почтовое сообщение по военно-грузинскому тракту. Среди беспрерывных военных усилий по расширению закавказских пределов империи, главноуправляющий Грузией хлопотал об учреждении в Тифлисе гимназий, о присылке учителей русского языка, о доставке книг и многом другом. Не говоря уже о введении законности в действиях местной администрации, резкого ограничения самоуправства ханов и князей.

Впоследствии, когда Баку будет взят генералом Булгаковым, прах знаменитого кавказского героя будет предан погребению в городской армянской церкви при огромном стечении местных жителей. Спустя шесть лет новый главнокомандующий на Кавказе маркиз Ф.О. Паулуччи прикажет перенести прах своего предшественника в столицу Грузии, в тифлисский Сионский собор.

Перенесение праха совершалось с печальной торжественностью 27 ноября 1811 года. Гроб был поднят и вынесен на руках офицерами Бакинского гарнизона. Присланные сюда главнокомандующим его помощники — князья Чавчавадзе и Эристов, Туманов, сопровождали траурную процессию до самого Тифлиса. Повсюду войска выходили ей навстречу, чтобы отдать воинские почести славному кавказскому вождю, когда-то предательски обезглавленному и зарытому:


...Без почестей бранных

Врагами в сыпучий песок...

Весь Тифлис вышел навстречу процессии и в безмолвии сопровождал прах доблестного полководца и князя, чей род нисходил к династии последних картли-кахетинских царей, ставшего полномочным представителем Российской империи на Кавказе. Траурная процессия завершила свой ход у древнейшего православного храма Иверийской земли, где уже была вырыта могила.

По приказанию маркиза Паулуччи над могилой был поставлен памятнике красноречивой надписью, рассказывающей историю страшной гибели Цицианова, «которого враги, быв слабы победить силою, умертвили изменнически». В эпитафии говорилось:

«Под сим монументом сокрыты тленные останки Цицианова, коего слава переживет прах его».

...Гибель генерала от инфантерии П.Д. Цицианова, русского главнокомандующего на Кавказе, памятно отразилась в песнях, которые пели солдаты и казаки. В одной из них, времен русско- иранских войн, — «Гудович и персидский шах», пелось:


На зоре то было все на зорюшке,

На белой заре на утренней.

На закате было солнца красного.

Проявились у нас вести новые.

Вести новые, грузинские.

Растворялись горы крутые.

Круты горы Кавказские,

Засверкали пики вострые.

Пики вострые казацкие.

Как пошли войска российские

На того шаха персидского.

Напереди идет Гудович-граф,

Он грозит шаху персидскому:

« Ты (...), ты персидский шах!

Ты почто отрезал голову

Славному князю Цицианов)'?

На кого ты, (...), понадеялся?»

«Я понадеялся на Грузию, на грузинских князей.

Больше всего на Александрушку на царевича».


Цицианова помнили на Кавказе на всем протяжении XIX столетия. В представлении кавказского наместника генерал-адъютанта князя М.С. Воронцова императору Николаю I от 8 марта 1846 года по делам Северного Азербайджана говорилось:

«...Имя (Цицианова. — A.Ш.), дела и намерения всеми считаются здесь священными...»

Хорошо помнили на Кавказе о бесстрашном главнокомандующем еще в начале XX века. Популярнейший тогда журнал «Вестовой», издававшийся Военным министерством, в номере 170 за 1911 год писал:

«Военные подвиги генерала П.Д. Цицианова составляют много блестящих страниц в летописи кавказской войны. Благодаря его выдающейся деятельности, была успокоена Грузия, усмирены лезгины, присоединены к России Имеретинское царство и Мингрельское княжество и несколько ханств; под его же руководством прошел боевую школу целый ряд военачальников, составивших себе на Кавказе громкое имя. Для увековечивания памяти выдающегося полководца, в 1891 г. последовало высочайшее повеление о назначении кн. Цицианова шефом 156-го пех. Елисаветпольского полка».

Полк, получивший почетное наименование, был сформирован 6 ноября 1863 года в станице Курджинской Кубанской области и принимал участие в завершении Кавказской войны. Затем он отличился в Русско-турецкой войне 1877-1878 годов на Кавказе. В той войне за освобождение православной Болгарии пехотинцы-елисаветпольцы потеряли погибшими и ранеными свыше восемьсот бойцов.

За боевые отличия в сражениях против турецкой армии Елисаветпольский пехотный полк «коллективно» награждался дважды. Сперва почетнейшим Георгиевским знаменем с надписью «За взятие кр. Ардагана 4 и 5 мая и сражения на Аладжинских высотах 3 октября 1877 года». Второй боевой наградой елисаветпольцев стала «полковая музыка», марш — «поход за военное отличие», данный за проявленное геройство в сражении на Девебойнских высотах 23 октября 1877 года.

В Первой мировой войне 156-й пехотный Елисаветпольский полк сражался в рядах Отдельной Кавказской армии генерала от инфантерии Н.Н. Юденича, преобразованной в 1917 году в Кавказский фронт. В боевую жизнь елисаветпольцы вошли в числе первых: их полк был расквартирован наконечной приграничной железнодорожной станции Сарыкамыш...

Грузинский «грозный» князь, он же полководец русской армии на Кавказе Павел Дмитриевич Цицианов, за какие-то четыре неполных года своего наместничества сделал для России великое дело. Именно он заложил принципиальные основы военной и административной политики Российского государства в горном крае.

Исследователи дают его деятельности, как кавказского наместника, высокую оценку. Белоэмигрант Г.Ф. Танутров, не известный современным любителям отечественной истории, так отозвался о результатах присоединения Грузии к России для ее народа:

«...Грузия освободилась от постоянного гнета со стороны персов и турок. Перестали платить дань лезгинам. Начали отходить в область преданий набеги, разрушения сел и городов, увод пленных. Перестали выкалывать глаза лицам, провинившимся против шахов. Перестала Грузия посылать дань не только деньгам и, но и молодыми девушками и юношами для гаремов (Имеретия, например, должна была ежегодно доставлять туркам 80 пар девушек и юношей).

Разрозненным и зачастую враждующим между собой грузинским государствам грозило полное порабощение соседями. В XVII и XVIII веках персы так поработили Восточную Грузию, что трудно было отличить ее от остальных провинций шаха. Тегеран сделался местом жительства грузинской аристократии. Персия требовала, чтобы грузинские цари и князья принимали магометанство. Целый народ в области Лазика перешел в мусульманство. В одно грузинское тело отдельные грузинские царства и княжества (Кахетия, Карталиния, Имеретия, Мингрелия, Гурия, Абхазия, Сванетия) объединились только под русской властью, чего не было со времени царствования Тамары (в XII веке). После 1801 года Тифлис стад как бы столицей Кавказа».

При Цицианове современная Грузия объединена в единое целое еще не была, только большая ее часть встала под российские знамена. А другая, меньшая, получила перспективу воссоединиться с большей частью грузинской земли. Процесс этот смотрится в истории противоречивым, сложным, порой сопряженным с внешними и внутренними военными конфликтами. В них русская армия — ее кавказские войска — почти всегда становилась одним из главных действующих лиц. Как тут было не вспомнить образ первого кавказского наместника генерала от инфантерии П.Д. Цицианова, его мысли и поступки, задуманные планы, реализованные им далеко не полностью.

Семен Эсадзе, один из исследователей истории вхождения Кавказа в состав Российской истории, писал: «Затри с половиной года своего правления Цицианов раздвинул границы российских владений от Черного моря до Каспийского». Что же дало это России — о том историки спорят и по нынешний день.

Такая проблема вызывает нескончаемый интерес не только у отечественных исследователей. Многие зарубежные авторы считают, что столь стремительное продвижение и «захватническая» политика России на Кавказе была чревата опасными для нее последствиями. Так, англичанин Джон Бадли в своей книге «Завоевание Россией Кавказа», опубликованной в Лондоне в 1908 году, писал на сей счет следующее:

«...Две великие магометанские державы, а также Великобританию и Францию, не могли не встревожить быстрое продвижение России. Более того, Ганджа и другие ханства все еще считались вассалами персидского шаха, и сколь бы шатким ни было господство Персии, она на Востоке, как и Турция на Западе, скоро поняли. что войны с Россией не избежать».

По поводу этих мыслей Джона Бадли следует заметить, что не со времени кавказского наместничества князя П.Д. Цицианова в Стамбуле и Тегеране поняли, что им придется воевать с Россией. Эти войны шли уже не одно столетие. Персия рвалась через Дагестан на берега Терека и еще дальше. Османская империя воевала с Россией сперва силами Крымского ханства, а потом уже султанские войска шли походами на днепровскую крепость Чигирин и на Астрахань через причерноморские и донские степи....

Человек, поводе императора Александра I взявший в свои умелые руки всю военную и административную власть на кавказском Юге России, не был и не мог быть авантюристом, как порой он рисуется сегодня. В той ситуации человек подобного склада ума и реализации жизненной позиции мог быть только великим государственником.

Авантюристом князь Цицианов не был, хотя его руками была осуществлена смена власти в Восточной Грузии. А вот конкистадором Кавказа его можно назвать. Ведь не как главноуправляющий Грузии, а как кавказский главнокомандующий он присоединил к Российской империи почти все Закавказье. Конкистадор князь Цицианов при заключении соответствующих договоров силой оружия или угрозой ее применения расширил пределы державы, сумел защитить ее границы в начале первой Русско-персидской войны.

Неправедная гибель остановила его победную поступь в горном крае. Другие царские наместники доведут до логического завершения его ближайшие планы: сокрушат в двух войнах шахскую Персию, присоединят к России Эриванское ханство — Восточную Армению, другие закавказские и северокавказские земли. И все это будет совершаться с «отсылкой» на первого здесь царского наместника.

Хотел ли еще дальше шагнуть на Юг российский конкистадор князь Цицианов? Письменных свидетельств, по крайней мере достоверных, тому нет. Но скорее всего на такой вопрос можно ответить утвердительно.

ГЛАВА 5

Кавказская укрепленная линия — граница державной России

Кавказская война 1817-1864 годов, самая длительная война, которую когда-либо вела Россия, имела свою предысторию, полную загадок, тайн, домыслов и версий. Любая ее версия в современном Российском государстве неизменно может вызвать самые жаркие споры, которые далеко не всегда «покоятся» на достоверных исторических фактах. Либо такие факты подаются со всей очевидностью тенденциозно. Можно сказать, что сегодня «кавказская история» стала делом для исследователей в известной степени «опасным». Иначе говоря, она сейчас весьма спорна, чего в недалеком прошлом не было.

Одной из таких исторических тайн Кавказской войны стали события, связанные с перенесением боевых действий с пограничной укрепленной линии на правобережье Кубани, созданной во многом благодаря трудам А.В. Суворова, в Черкесию. То есть то, каким образом война пришла на земли «закубанских народов» еше до официального начала собственно Кавказской войны.

Эти события связаны были в первую очередь с именами двух больших полководцев и государственных деятелей екатерининской эпохи — генерал-фельдмаршалов Г.А. Потемкина-Таврического и И. В. Гудовича. Перешагнуть же Кубанскую линию их заставили обстоятельства большой государственной важности, а именно Русско-турецкая война 1787-1791 годов. То есть причины были более чем веские...

Самый величественный для российской истории фаворит императрицы Екатерины II генерал-фельдмаршал светлейший князь Г.А. Потемкин-Таврический был человеком самого высокого государственного ума. Свидетельство тому — его деяния на юге России. Потемкин оказался в екатерининскую эпоху, прозванную еще и «золотым веком русского оружия», самым главным пограничником империи.

Две «Екатерининские турецкие войны» заметно изменили политическую карту Северного Причерноморья. То есть Российская держава твердо встала на берегах Черного моря, в далекой древности носившего название Русского моря. Потемкин, как главнокомандующий российскими войсками, то и дело занимался укреплением государственных границ, приблизившихся к Дунаю и вставших на берегах реки Кубань.

В последнем случае это стало результатом вхождения в состав России Крымского ханства — «крымской занозы». За несколько веков своего существования этот осколок Золотой Орды, на престоле которого сидели Гиреи — прямые потомки Чингисхана, принес своим соседям бесчисленные беды, страшные людские потери. Через крымские невольнические рынки прошли сотни тысяч полоняников, продаваемых в турецкое рабство.

Озаботился «светлейший князьТавриды» и кавказскими делами, за которые он был ответственен перед матушкой-государыней. К 1790 году неразрывной пограничной линии на Северном Кавказе еще не существовало. Требовался деятельный большой военачальник, который был бы способен ее обустроить и защитить от посягательств турок, с которыми вторая война 1787-1791 годов еще не закончилась.

Выбор Потемкина пал на генерал-аншефа Ивана Васильевича Гудовича, отличившегося в войне против Оттоманской Порты. Он и был послан на Северный Кавказ на должность командующего бывшей Кубанской армии. Существовала она самое короткое время и своей численностью на армию «совсем не тянула», будучи в лучшем случае небольшим по составу отдельным корпусом.

Императрица Екатерина II одобрила выбор Г.А. Потемкина, которого она боготворила. Генерал-аншеф И.В. Гудович получает высочайший рескрипт о своем новом назначении. В нем говорилось, что он направляется к «командованию войск у Кавказа и Кубани, где настоящие обстоятельства требуют начальника отличных достоинств».

...На Северный Кавказ Гудович отправился из потемкинской штаб-квартиры в последних числах декабря 1790 года. Главнокомандующий русской армией на юге России поставил перед ним непростую задачу укрепить пограничную Кавказскую линию. Задача виделась входе войны с Оттоманской Портой весьма серьезной: неприятель имел на восточных берегах Черного моря ряд крепостей. Из них самой сильной являлась Анапа, расположенная вблизи Керченского пролива и как бы запиравшая собой со стороны Кубани Азовское море.

Турция во всех войнах против России делала большие ставки на мусульманские народы Северного Кавказа. Османы всячески старались восстановить против своего врага «закубанские народы», которые еще совсем в недавнем времени участвовали в набегах ханской крымской конницы на южнорусские земли. Земли донского казачества, как приграничные, постоянно подвергались таким ударам из степи.

Главной добычей крымцев и их союзников были люди — полон, который захватывался для последующей продажи в турецких городах и портах Крыма. Работорговля процветала по всему кавказскому Причерноморью.

Султанская держава открыто считала Закавказье и Северный Кавказ своими исконными владениями, или, как ныне модно говорить, «сферой своих жизненных интересов». Турки в силу этого оставили в памяти народов, населявших этот горный край, самый печальный след. Особенно для христиан — грузин и армян.

Как известно, исторически Грузия, Армения, Кабарда, Осетия, другие кавказские земли тянулись к России. Российская империя, продвигая свои государственные границы на Юг, со всей неизбежностью столкнулась здесь с интересами империи турок-османов. Это привело более чем к десятку русско-турецких войн, если считать войны Восточную (или Крымскую) и Первую мировую.

Кавказская пограничная укрепленная линия служила передовым рубежом России на ее юге. Тем рубежом, который почти три столетия находился в огне больших и малых войн, нападений и прорывов. Южная граница с времен возникновения Древней Руси была местом массы хлопот и тревог, источником огромных людских и материальных потерь.

Присоединение к Русскому царству в 1557 году Астраханского ханства, что было сделано по воле царя Ивана IV Васильевича Грозного, привело к возникновению Кавказской пограничной линии.

В тот год прекратил свое существование еще один осколок Золотой Орды, который граничил с дагестанскими землями.

Именно тогда Московское государство вошло в непосредственное соприкосновение с горскими народами западного побережья Каспийского моря. Причем отношения начали складываться мирно, во взаимном уважении друг друга. Торговля же на берегах Каспия виделась для всех живущих здесь перспективной и многообещающей.

Здесь проходил древний торговый путь. Русским, персидским, бухарским, арабским и другим восточным купцам были хорошо известны морские и сухопутные прибрежные пути-дороги по Каспию, который на Руси назывался Хвалынским морем, по Волге и ее притокам. Забота об упрочении торговых связей, их сохранения и обеспечения безопасности всегда присутствовала в деятельности великих князей Владимирских и Московских, русских царей.

Такая забота виделась во все исторические эпохи. Но постоянно тревожное состояние государственной границы на Юге ушло в прошлое только после присоединения к России Крымского ханства и Кавказа. До этого она постоянно «полыхала» огнем военных бед.

Со времени царя Ивана Грозного и началось продвижение русских границ к предгорьям Кавказа. Вступление в 1561 году монарха в брак с дочерью старшего князя всей Кабарды Темрюка Айдаровича — Кучиней, принявшей при крещении русское имя Мария, стало толчком для закрепления России на Северном Кавказе.

Династический брак имел далеко идущие цели. Князь Темрюк пытался соединить усилия кабардинских князей в противостоянии Крымскому ханству, от которого на земли горцев постоянно истекала военная угроза. За Крымом зримо стояла держава турок-османов, зарившихся на кавказские земли. Русское подданство князья Кабарды во главе с Темрюком Айдаровичем приняли еще в 1557 году.

Воинственные соседи «теснили» тестя царя Ивана Грозного. По его просьбе около устья Терека появились русские ратные люди, которые возвели там небольшую крепость, получившую название Терского городка. Степная крепостица встала на месте гак называемого Тюменьского городиша. Теперь недалекая Кабарда в случае сильного набега крымских татар могла опереться на помощь русского гарнизона. Его основу составляли стрельцы, вооруженные «огненным боем» — пищалями-ручницами.

В Москве о Терском городке не забывали. В 1594 году сын Грозного царь Федор Иванович (за которого фактически правил ближний боярин Борис Годунов, брат его жены) сделал попытку расширить на Юге государственную границу. На берега Терека посылается небольшое числом войско под начальством воеводы князя Хворостинина. Военная экспедиция имела только частный успех. В летописи говорилось:

«В Тарки... пришли многие Шавкальские и Кумыцкиелюди и Черкассы и Государевых людей побили».

Воцарившийся «на Москве» Борис Годунов, правитель умный и дальновидный, предпринял новую попытку закрепиться на Тереке. Туда отправляется волжским путем воинский отряд под командованием воевод Бутурлина и Плещеева. Начало похода обнадеживало: шамхал Тарковский бежал изТарок в горы. Взяв его столицу, русские начали укреплять городок и заложили еще одну крепостицу на реке Тузлук. Но в 1605 году шамхал получил помощь от турок и разбил царских воевод.

Можно сказать, что все первые попытки перенести государственную границу Московского царства в предгорья Кавказа оказались неудачными. К слову сказать, каждый раз это делалось очень небольшими воинскими силами.

В последующее столетие и даже больше южным рубежом Русского государства оставались степи вблизи Астрахани. Никаких географических начертаний тогда государственная граница не имела, да и не могла иметь.

Однако во время правления Петра I Великого ситуация в кавказском Прикаспии в корне изменилась. Первый всероссийский император в 1722 году провел Персидский (или Каспийский) поход. К тому времени на Тереке^оке закрепились первые общины русских терских казаков. Астрахань с ее судостроительными верфями «открыла» еще больше морские ворота России на Каспии.

Петровский Каспийский поход для России завершился новыми территориальными приращениями. По миру 1724 года с шахской Персией империя получила новые земли на южном берегу моря до города Астрабада. Теперь российская граница переместилась далеко на Юг и проходила совсем близко от иранской столицы.

Петр I упраздняет пограничную крепость Тарки и закладывает новую — Святой Крест. Она располагалась на более выгодном рубеже — на берегу реки Сулак и позволяла контролировать большее пространство каспийского побережья.

Частью собственно иранской территории Россия владела чуть больше десяти лет. В 1735 году императрица Анна Иоанновна добровольно вернула Персии отцовские завоевания. Взамен Россия получила значительные экономические выгоды от торговли на Каспийском море. Одновременно были расформированы полки гак называемого Низовского корпуса, которые стояли гарнизонами в южных прикаспийских провинциях. Это заметно «облегчило» казенные расходы.

После такого щедрого «подарка» персидскому шаху государственная граница России вновь возвратилась на берега Терека. Основанием для Кавказской пограничной линии стали город-крепость Моздок и укрепленные казачьи станицы.

О пограничных стражниках — терских казаках следует сказать особо. Их отдаленными предками были городовые казаки и крестьяне Рязанского княжества, бежавшие в конце XV века на Северный Кавказ. Они поселились в верховьях Терека, у гребня Кавказских гор. Отсюда и пошло их название — гребенские казаки. Поселения возникли у впадения Аргуни в Сунжу. В следующем столетии сюда переселились донские казаки с реки Калитвы.

Датой образования Терского казачьего войска стал 1577 год. Тогда терские казаки успешно держали оборону в Терском городке от ханского войска крымских татар, в устье реки Сунжи.

В Москве поняли, что восточные границы враждебного Руси Крымского ханства, вассала турецкого султана, надо «держать» крепкой вооруженной рукой. Через пять лет после героической зашиты Терского городка с Дона прибыла еще одна партия казаков-переселенцев, которые осели на реке Акташ.

Так исстари вольные казаки становились надежным заслоном на путях набегов крымских и ногайских татар. Русское правительство снабжало степных порубежных стражников оружием, воинскими припасами, продовольствием и награждало за «государеву» службу «денежной казной». Казачья служба на Юге больше всего напоминала каждодневное «состояние войны» со своими соседями.

К 1665 году воинственно настроенные горцы вытеснили казаков с гор в предгорья. А в 1707 году большинство казачьих городков было уничтожено войском «кубанского султана» Каиба. В 1712 голу остатки казаков-гребенцов переселились вниз по Тереку.

Петр I во время Персидского похода лично ознакомился с состоянием части российской границы на Юге. Он понял, что ее надо укреплять прежде всего силами казачества. В 1722 году на берега рек Аграхань и Сулак поселяются донские казаки с семьями. Новое казачье войско получило название Аграханского, позднее — Семейного.

В 1735 году по указу из Санкт-Петербурга это войско переселили на Терек. После этого на кавказской границе России образовалось три войска терских казаков — Гребенское, собственно Терское и Кизлярское. Последнее получило название от основанной в том же году пограничной крепости Кизляр. Каждое войско по численности бойцов равнялось конному полку.

Жизнь требовала постоянно укреплять Кавказскую пограничную линию. В конце царствования императрицы Елизаветы Петровны на левом берегу Терека, в 200 верстах от Кизляра, образовывается селение — осетинский аул Моздок. Его население составили осетины и кашинцы, принявшие православие.

Моздок первоначально защищали земляные укрепления и засека. Но в ходе «Первой екатерининской турецкой войны», в 1769 году, крепостная ограда усиливается и в Моздоке ставится армейский гарнизон: один батальон пехоты и 40 артиллерийских орудий. В те годы турецкий султан и его военачальники-паши грозились победно дойти до берегов Волги.

Во время царствования Екатерины II Кавказская пограничная линия приобретает грозный вид. Для связи крепостей Кизляр и Моздок возникают пять укрепленных казачьих станиц — Калиновская, Мекенская, Наурская, Ишерская и Голюнчаевская. Их заселяют 517 семьями Волжского казачьего войска. Из этих станиц составляется Моздокский казачий полк. Промежутки между ними усиливаются двумя полевыми редутами.

Прародительницей Кавказской укрепленной пограничной линии принято считать Азовско-Моздокскую пограничную линию. Она была создана на российском юге в 60—70-х годах XVIII столетия. Защищалась она местными казаками и армейскими войсками.

Завоевание русскими войсками в 1771 году Крыма привело к ликвидации восточного «крыла» ханства — Ногайской орды. По приказу Г.А. Потемкина занимается полуостров Тамань и часть Кубанской степи, прилегающей к Азовскому морю. Но при этом река Кубань продолжала оставаться «зоной повышенной опасности»: через нее из Черкесии «закубанские народы» постоянно совершали разбойные набеги. Поэтому принимается решение возводить прибрежные полевые укрепления. Первоначально их было ровно десять, с гарнизонами от двух полков с артиллерией до одной пехотной роты без пушек.

После окончания «Первой екатерининской турецкой войны», в 1774 году, русские войска оставили укрепления на правобережье реки Кубань. Южная граница России оказалась разорванной.

Светлейший князь Г.А. Потемкин, «государственный муж» в самом лучшем понимании этих двух слов, вскоре вышел с докладом государыне. В нем указывалось, что линия от Моздокадо Азова оказалась неприкрытой и что в случае новой войны с султаном (она действительно не заставила себя долго ждать) этим могут воспользоваться турецкие войска, стоявшие гарнизонами в крепостях черноморского побережья Кавказа. Речь в первую очередь шла о крепости Анапа.

К потемкинскому докладу в Санкт-Петербурге отнеслись с должным пониманием. В казне находятся деньги, и высочайшим решением на юге страны началось строительство новой пограничной укрепленной линии. Она должна была пройти от Моздокской крепости на северо-запад. Ее протяженность определялась в 250 верст. Географически она шла параллельно границам обширной тогда Астраханской губернии и земель Донского казачьего войска.

На новой укрепленной линии расположили десять пограничных крепостей — Екатерининскую (впоследствии город Екатеринодар), Павловскую, Мариинскую, Георгиевскую. Андреевскую, Александровскую, Северную, Ставропольскую, Московскую и Донскую. Линия получила название Степной Кубанской.

Она продолжалась и далее на север, доходя до земель донского казачества. Здесь в степи устраивалась линия форпостов. Они занимались небольшими отрядами донских казаков и военнообязанных калмыков.

С началом укрепления южной границы там потребовался деятельный военачальник, способный довести задуманное дело до конца, оградить кубанское приграничье от набегов горцев Черкесии. На Кубань в 1778 году отправляется генерал-аншеф А. В. Суворов-Рымникский. Он на месте решает возобновить ранее возведенные укрепления от устья реки Кубань до степной крепости Ставрополь.

Всего за шесть недель намечается возвести 8 земляных укреплений и 19 фельдшанцев. На проведение этих фортификационных работ назначается три тысячи человек. Такие пограничные укрепления состояли из глубоких рвов, брустверов, укрепленных гурами и мешками с песком, имели перекидные мосты через ров, которые в случае тревоги и на ночь поднимались. Благодаря таким мерам набеги «закубанских народов» на какое-то время прекратились.

Кавказская пограничная линия начинала принимать свой конечный образ. В 1783 году по официальным документам она делилась на две части: на Моздокскую и Кубанскую. Первая проходила по левому берегу Терека (три крепости и девять казачьих станиц) и Кубанской степи (девять полевых крепостей). Вторая шла по правому берегу реки Кубань и состояла из «суворовских» 8 крепостей и 19 фельдшанцев.

Поскольку предвоенная ситуация торопила, генерал-аншеф А.В. Суворов-Рымникский строил свои укрепления скоро и без необходимого инженерного обеспечения их долговечности. Устроенные его трудами земляные укрепления со временем под действием ветров и дождей стали разрушаться. Такое, впрочем, было вполне естественно и неизбежно.

Главнокомандующий русской армии на юге России Г.А. Потемкин, носивший еще эполеты генерал-поручика, получает от императрицы задание построить новую линию пограничных укреплений. Она должна была проходить от станицы Екатеринодарской по реке Малке до реки Лабы, впадающей восточнее в Кубань.

Речь шла о закреплении позиций России на Северном Кавказе. На реке Малке, против Большой Кабарды, строятся три казачьих станицы и два форпоста, а между Малкой и Кубанью, против Малой Абадзы, Константиногорская крепость, четыре форпоста и один штерншанец. По правому берегу Кубани — три небольшие крепостицы: Прочный Окоп, Григориполисская и Кавказская (позднее на этих местах возникнут казачьи станицы), девять редутов и одна казачья станица. Постройка всех этих укреплений по времени уложилась в 1783-1791 годы.

Принимается и другое важное решение. Одновременно со строительством на южной границе новой укрепленной линии, в 1784 году, закладывается Военно-Грузинская дорога. В последующем она сыграла большую роль в закреплении Российской империи на Кавказе...

Появление на Кавказской пограничной линии нового командующего — генерал-аншефа И.В. Гудовича открыло новую страницу в ее летописи. Один из самых прославленных полководцев екатерининской эпохи начал укрепление позиций России на Северном Кавказе с того, что победно провел в 1791 году Анапский поход и ликвидировал на время сильную турецкую крепость на черноморском побережье.

Пока турки не восстановили укрепления Анапы, «подпитка» антироссийских настроений горцев западной части Северного Кавказа из Стамбула заметно снизилась, но не прекратилась. В биографии Гудовича штурм Анапской крепости стал георгиевским триумфом, настолько высоко был оценен императрицей Екатериной II Великой его полководческий подвиг. Но финальный аккорд Русско-турецкой войны 1787-1791 годов на Кавказе не решил главных проблем на юге державы.

Вскоре после возвращения из Анапского похода, уже после подписания мира в Яссах, который подвел итоги очередной войны между Россией и Оттоманской Портой, Гудович получил новое высочайшее повеление. Государыня потребовала от него укрепить Кавказскую линию, то есть южную границу империи. К тому времени ее командующий уже достаточно обстоятельно и лично ознакомился с пограничными крепостями и казачьими станицами. Для этой цели было совершено несколько инспекционных поездок из Георгиевска до Тамани и берегов Каспия.

Свои соображения по переустройству пограничной укрепленной линии генерал-аншеф представил в Санкт-Петербург в декабре 1792 года. Деятельный Гудович указал, что многие полевые укрепления, редуты и даже крепости находились, по его авторитетному мнению, не на «должном месте». Показательно, что все выносимые на суд государыни предложения обосновывались соответствующими расчетами «на местности» и в финансовом отношении.

Что предлагалось для более надежного прикрытия государственной границы на Северном Кавказе? Для начала это было устройство 12 новых станиц Волгского и Хоперского поселенных казачьих полков. Их предлагалось расположить от реки Малки до полевого укрепления Прочный Окоп включительно. Но это было еще не все в казачьем освоении южного приграничья.

Далее от Прочного Окопа, по правобережью Кубани до устья реки Лабы предлагалось поселить по императорскому указу донских казаков. К тому времени область Войска Донского уже теряла свое многовековое значение пограничного края. Поэтому обращение к донскому казачеству с его богатыми боевыми традициями со стороны командующего Кавказской пограничной линии случайным совсем не было.

На рассмотрение императрицы был представлен действительно интересный документ государственного мужа. Гудович, известный хозяйственник, обращал внимание на весь Прикубанский край, стоивший государству значительных материальных трат и не приносивший пока экономических выгод. Он предлагал заселить обширные безлюдные пространства черноземной степи пока 10 тысячами малоземельных государственных крестьян. Генерал- аншеф писал в представлении:

«...Дабы сей край приготовлялся впредь к пользе государственной и к поданию доходов, а стража границ около оного не оберегала бы пустых земель и лесов».

Главный пограничник Юга словно видел далеко вперед будущее кубанских земель в границах Российского государства как богатейшей житницы с многонаселенными селами и процветающими городами. И что немаловажно для державы — с новым сильным казачьим войском в предгорьях Кавказа, на Кубани и Тереке.

В столичном Санкт-Петербурге утвердили обстоятельный план генерал-аншефа и георгиевского кавалера И.В. Гудовича по усовершенствованию Кавказской пограничной укрепленной линии. Речь шла о ее большей части: от устья Терека и до Екатеринодара. В Правительствующем Сенате плану дали самую высокую оценку, указав на государственный подход к проблеме его автора.

Все же в «предположения» Гудовича в столице внесли ряд изменений и дополнений. Вместо Волгского и Хоперского казачьих полков приказано было поселить в новострояшихся станицах донских казаков. Для этого высочайшим указом назначалось шесть Донских казачьих полков. Они уже находились в то время в Прикубанье, неся службу по охране государственной границы.

Гудович обустраивал Кавказскую линию с присущей ему энергией. К 1794 году она приняла совершенно иной вид. На участке от устья Терека до реки Малки, помимо ранее су шествовавших крепостей (Кизляра, Наура, Моздока и Екатериноградской близ впадения реки Сунжи в Терек), появляется еще одна пограничная крепость— Шел коза воде кая. Расширяется Константиногорск близ горы Бештау, в пяти верстах от современного города Пятигорска. По правому берегу Кубани воздвигаются новые укрепления — казачьи станицы Усть-Лабинская, Кавказская...

На Северном Кавказе шел процесс налаживания дружественных отношений с горскими народами. Под убеждением генерал-аншефа Гудовича в российское подданство вступают дагестанский владетель шамхал Тарковский и хан Дербентский. В Кабарде. чтобы покончить с самоуправством местных князей, учреждаются родовые суды. В крае заметно оживляется торговля...

Однако не все было просто. Казаки шести Донских полков, назначенных на переселение, решительно отказались исполнить указ: они не хотели покидать родные, хорошо обжитые места. Во всех шести полках по получению высочайшего указа императрицы Екатерины II началось брожение, готовое вылиться в открытое неповиновение многих соген вооруженных людей.

Шесть казачьих полков, так отличившихся в недавней русско- турецкой войне, взбунтовались в мае 1792 года. Они оставили на линии своих старшин и, захватив полковые знамена, ушли к себе на тихий Дон. Там вернувшиеся казаки подняли настоящее восстание против матушки государыни, которое пришлось подавлять силой. Правда, дело до больших вооруженных столкновений не дошло.

Только в августе 1794 года с Дона на Кубань прибыла наконец тысяча казачьих семейств со своим скарбом, скотом, запасами семян. Они основали в кубанских степях, так мало похожих на донские шесть новых укрепленных станиц. Все они получили названия от прежних пограничных укреплений: Кавказская. Темижбековская, Григориполисская, Прочноокопская, Воровсколесская и Темнолесская. Станицы были сведены в новый Кубанский казачий полк. Или, иначе говоря, в полк пограничной казачьей конной стражи.

Следует заметить, что донцы на удивление быстро обжились на новом месте. Людьми они в обыденной жизни были неприхотливыми, трудолюбивыми. Гудович оказывал переселенцам всю возможную помощь. Он предвидел, что именно казачеству суждено обжить для России этот богатый и пустынный тогда Кубанский край, из которого были изгнаны кочевавшие здесь ранее орды крымских татар. В набеги на южнорусские области они ходили не только из Перекопа.

Помимо устройства новых казачьих станиц и пограничных крепостей, проект И.В. Гудовича предусматривал возведение пяти редутов — Ладогского, Тифлисского, Казанского, при урочище Сухой Дуб в Воровском лесе и одного штерншанца при урочище Песчаный Брод. Их возвели только к 1801 году.

Редуты строились как полевые фортификационные сооружения, рассчитанные на небольшой армейский гарнизон в 90 человек. Казачьи станицы защищались земляным валом с неглубоким рвом или деревянным палисадом. Как показали события Кавказской войны, этого оказалось вполне достаточно, чтобы отражать нападения «немирных» горцев — воинов имамов.

С именем Гудовича связано переселение на Кубань бывшего славного Запорожского войска, сошедшего с исторической сцены в 1775 году по воле императрицы Екатерины И. Главнокомандующий русской армии на юге России Г.А. Потемкин в свое время создал из бывших запорожцев Бугское казачье войско, названное «кошем верных казаков». Название отличало их от тех запорожцев, которые ушли «до турка» за Дунай, образовав там новую Сечь, став подданными султана-иноверца. Бугские казаки некоторое время несли пограничную стражу на новой российско-турецкой границе в Северном Причерноморье.

В русско-турецкой войне 1787-1791 годов новое казачье войско, предводимое в боях атаманами Сидором Белым, Харько Чепегой и Антоном Головатым, «выказало» примерную доблесть. Из бугских казаков составили прибрежную гребную флотилию, которая содействовала наступательным армейским операциям. «Верные казаки» истребили вражеский галерный флот в Днепровском лимане, участвовали во взятии Очаковской, Березаньской и Измаильской крепостей. При штурме последней бугские казаки по диспозиции А.В. Суворова действовали в составе речного десанта. Переправившись с острова Чатал во внутрь неприятельской крепости, они завязали там тяжелый для себя бой.

Из «коша верных казаков» возникло новое казачье войско, получившее название Черноморского. Оно устроилось на новых местах, образовав по берегам Днестра и Южного Буга 25 куреней — селений с главной резиденцией войсковых властей в Спободзее. Однако больших задач по прикрытию границы они не имели.

Едва черноморское казачество успело обжиться на новом месте, как оно получило высочайшее повеление всероссийской императрицы Екатерины II готовиться к переселению на берега нижнего течения реки Кубань. Такой указ вышел с «легкой руки» генерал-аншефа И.В. Гудовича и «светлейшего князя Тавриды» Г.А. Потемкина. Теперь бывшим запорожцам предписывалось «держать» крайний западный участок Кавказской пограничной линии.

В Санкт-Петербург отправилась делегация Черноморского казачьего войска во главе с войсковым судьей полковником Антоном Головатым. Его хлопоты в столицы увенчались успехом. Государыня Екатерина Алексеевна пожаловала черноморскому казачеству в июне 1792 года остров Фанагорию со всей правобережной кубанской землею от устья реки до Усть-Лабинской крепости и на север до Ейского укрепления на берегу Азовского моря.

Черноморское казачье войско с семьями и домашним скарбом выступили в путь на Кубань после получения из столицы высочайшей грамоты на владение подаренной землей, большого Белого знамени, серебряных труб и войсковой печати. Или как тогда называлось — войсковых клейнодов. Императрица подарила черноморским казакам от себя на новоселье хлеб-соль на блюде из чистого золота с такой же солонкой.

Первой отправилась на Кубань гребная казачья флотилия, которая 25 августа заняла Тамань. Оттуда черноморцы разослали сторожевые отряды по войсковой земле и приступили к несению дозорной службы на пограничной линии. Довольно скоро им пришлось иметь дело с «закубанскими народами», с отрядами абреков.

За лодочной флотилией на восток двинулось и все остальное войско (его служивая часть) во главе с кошевым атаманом Харько Чепегой. Войсковой судья полковник Головатый с небольшим числом казаков остался в Слободзее, чтобы по весне переправить на Кубань казацкие семьи. Само же Черноморское казачье войско зимовало у Ейского городка в землянках и только в следующем году заняло отведенные для поселения земли по Кавказской пограничной черте. Командующий линией генерал-аншеф Гудович постарался своей властью облегчить обустройство новых пограничных стражников на Кубани.

В 1794 году казаки-черноморцы основали на самом речном берегу, в Карасунском Куте, войсковую столицу. Город был назван в честь императрицы Екатерины II Великой. Екатеринодар, которому было суждено стать столицей Кубанского края, возник на том самом месте, где некогда стоял заложенный великим полководцем России А.В. Суворовым-Рымникским Архангельский редут.

Обустройство пограничной линии черноморскими казаками можно было по тому времени считать образцовым. По извилистому берегу полноводной Кубани они поставили 60 постов и батарей и более сотни сторожевых пикетов. С берегов Днепра на кавказскую границу была перенесена своеобразная линейная фортификация запорожского казачества, надежно помогавшая ему в вековой борьбе с Крымским ханством и панской Речью Посполитой.

Пограничные посты представляли из себя небольшие четырехугольные редуты с земляным бруствером и неглубоким рвом, которые огораживались кругом колючим терновником. Внутри устраивались помещения для людей и лошадей. В таком виде казачьи сторожевые посты, часто вооруженные в малом числе разнокалиберной артиллерией, назывались кордонами. Внешне они походили на малые полевые крепостицы.

Численность гарнизона такого кордона зависела от его местонахождения и грозящих опасностей. В нем могло нести службу от 50 до 200 казаков. Жизнь показала, что таких сил хватало не только для того, чтобы отбить нападение отряда «немирных» горцев, но и подать скорую помощь соседней порубежной заставе, если она подверглась нападению из-за Кубани.

Сторожевые пикеты представляли собой небольшие, плетенные из гибкой и прочной ивы шалаши с двойными станами. Промежутки между ними наполовину заполнялись землей. Такое оборонительное и одновременно жилое помещение окапывалось небольшим рвом. На пикете при холоде и в непогоду сторожевые казаки разводили огонь прямо посредине шалаша.

Пикет являлся временным пристанищем для пограничной стражи. Его, как правило, устраивали на живую нитку, и он не предназначался для постоянного проживания в нем дозорных. Размещалось в пикете от трех до десяти казаков вместе с конями.

Наконец, казачья батарея представляла собой нечто среднее между кордоном и пикетом, имела команду от 8 до 25 Черноморекнх казаков и вооружалась, за редким исключением, малокалиберными пушками.

Обязательным сооружением на кордоне, батарее и пикете являлась «каланча» — сторожевая вышка и «фигура» - сигнальная веха, обмотанная сеном или соломой. Это был и надежные вестники линейной тревоги — своеобразный степной телеграф. Или, как его обыкновенно называли казаки, маяки. В общем-то такая система охраны границы была известна славянским племенам с далекой древности, поскольку им приходилось на протяжении многих столетий вести напряженную борьбу с кочевыми степными народами Дикого поля — печенегами, половцами и другими...

Такой устроенной и обустроенной Кавказская пограничная укрепленная линия стала при ее командующем генерал-аншефе И.В. Гудовиче, покинувшим Георгиевск в 1796 году. То есть Россия твердо встала на новых землях в предгорьях Кавказа — на правобережье Кубани и левобережье Терека. На тех степных землях, которые были пастбищами для последнего осколка Золотой Орды — Крымского ханства. Теперь в северокавказские степи за казаками — пограничными стражниками шли землепашцы из самых разных российских губерний.

Создание Кавказской пограничной линии, в которую столько сил, энергии и задумок вложили Г.А. Потемкин-Таврический, А.В. Суворов-Задунайский, И. В. Гудович  да и сама самодержавная государыня Екатерина II Великая, стало для России жизненной необходимостью. Создание этой линии было продиктовано требованиями военного времени и защиты собственных государственных границ на Юге. Го есть это явилось велением исторического развития Российской державы, ее геополитической устремленности.

Пограничное закрепление Российской империи на Северном Кавказе, а в скором времени и в Закавказье, не является для истории чем-то новым, «диковинным», или, как порой звучит в дискуссиях с полярными точками зрения, «агрессивным» по отношению к Кавказу. Раздвижение российских пределов, в том числе и на Юг, было исторической закономерностью. А государственные границы, как известно, требуется охранять надежно.

ГЛАВА 6

Война в Черкесии. Турецкая Анапа — кавказский Измаил

России в екатерининскую эпоху чрезвычайно везло на великих государственных мужей. Пальма первенства в этой когорте, вне всякого сомнения, принадлежит Григорию Александровичу Потемкину-Таврическому. Он, среди прочего, прекрасно понимал все значение для империи укрепления южной границы, в том числе и на Северном Кавказе. Он словно бы предугадывал значение хлебородных южных степей, бывших обширных владений Крымского ханства для будущего процветания России.

Главноуправляющий юга России, теперь уже в звании генерал- фельдмаршала, входит к императрице Екатерине II с одним предложением за другим. Среди прочего, он написал в столицу, что Кавказской пограничной укрепленной линии требуется единый начальник. И обязательно в лице боевого генерала.

Такое пожелание объяснялось просто. Турецкая крепость Анапа — «кавказский Измаил» — находилась, как говорится, под боком. Южнее ее шла вереница других вражеских причерноморских крепостей. К тому же «закубанские народы» то замирялись на какое-то непродолжительное время, то вновь открывал и набеговую войну через реку Кубань. Мира на ее берегах не предвиделось на многие лета. В этом был кровно заинтересован прежде всего Стамбул.

Выбор Потемкина пал на генерал-аншефа Ивана Васильевича Гудовича. Ему и вверили в подчинение Кубанскую армию, теперь уже бывшую. Организационно она состояла из двух немногочисленных корпусов: Кавказского, стоявшего на самой пограничной линии, и Кубанского, расположенного в... Воронежской губернии. В русские кавказские войска еще входили два донских и один уральский казачьи полки, полевая артиллерия в малом числе и небольшая военная флотилия на Каспийском море, которая базировалась в Астрахани.

Гудович в ранге командующего Кавказской пограничной укрепленной линии прибыл на Кубань в последних числах января 1791 года. «Вторая екатерининская турецкая война» уже близилась к победному завершению, а на Кавказе больших дел все не было.

Штаб-квартира командующего располагалась в небольшом степном крепостном городке Георгиевске — как раз посредине пограничной линии. Гудович на местах провел инспектирование вверенных ему войск, ознакомился с системой укреплений. Он сразу понял, что главная опасность сейчас исходит не от разбойных отрядов горцев-абреков, а от османской крепости Анапы. Она держала контроль над Керченским проливом, была сильна в фортификационном отношении, имела крепкий гарнизон и могла в любое время получить всю необходимую помощь из Турции.

Анапская крепость к тому же служила в идущей Русско-турецкой войне своеобразным генератором враждебных действий черкесских племен против южной границы России. Поэтому генерал- аншеф И.В. Гудович решил «выкорчевать».эту главную турецкую занозу на черноморском побережье Кавказа...

Анапа в далекой древности была известна как Синдонская гавань, затем как Горгиппия. В руках турок-османов оказалась в 1479 году. И все это время она продолжала оставаться одним из притягательных центров торгового судоходства на Черном море.

Следует отметить, что портовая Анапа доставляла радость далеко не всем жителям Черкесии. Она стала крупным центром торговли невольниками на берегах Черноморья. Турция, в которой торговля рабами много веков считалась прибыльной отраслью хозяйственной деятельности, не только открыто провоцировала междоусобные конфликты, сопровождавшиеся захватом «живого товара». Стамбул сквозь пальцы смотрел на подобную деятельность своих союзников и вассалов. Это касалось и Кавказа.

Многие исследователи отмечают, что торговля «живым товаром» на османских рынках «была важнейшей экономической нитью, связывавшей адыгских феодалов с Турецкой империей и во многом способствовавшей их политической ориентации на Турцию в первой половине XIX века». И, разумеется, в конце предыдущего столетия.

В противостоянии двух империй — Российской и Оттоманской — официальный Стамбул трезво смотрел на веши. Стратегическое значение Анапы виделось предельно ясно. Поэтому султан Абдул-Гамид не пожалел огромных денег на модернизацию крепости с помошью французских фортификаторов. Они работали два года на берегах удобной для больших и малых парусников бухте, много столетий назад обжитой мореходами самых разных народов Черноморья и Средиземноморья.

Крепость Анапа в последней Русско-турецкой войне в царствование Екатерины II оказалась «твердым орешком». До Гудовича русские войска уже дважды подступали к ней, чтобы овладеть ею. Однако по разным причинам эти операции успеха не имели: то просто не хватало войск, то сказывалась острая нехватка провианта и фуража, то мешали повальные болезни, выводившие из строя людей лучше, чем пушечные залпы с крепостных стен.

Так, в сентябре 1787 года не удалось военное предприятие под начальством генерал-аншефа Тикелли. В марте 1790 года неудача постигла экспедицию генерал-поручика Бибикова. Это привело к тому, что в Стамбуле после двух серьезных неудач русских поверили в неприступность своей кавказской крепости. Из Анапы турки продолжали грозить и Кавказской пограничной линии, и Крыму, оказавшемуся в руках «неверных».

Подготовку к походу на Анапу генерал-аншеф Гудович начал с первых дней своего появления на Кубани. Задачу взять ее во что бы то ни стало поставил перед ним сам Потемкин. «Светлейший князь Таврический» прозорливо смотрел на будущее всего Кавказа в пределах Российской империи. Поэтому он и обрисовал И.В. Гудовичу поле его новой деятельности не в общих чертах, а с определением конкретных целей.

Подготовка к новому походу на «кавказский Измаил» заняла более двух месяцев. Из разных русских крепостей, как с миру по нитке, собиралась полевая артиллерия. Составлялись вьючные транспорт, закупались арбы для подвижного войскового магазина и поднятия понтонов. В назначенное место свозились различные армейские припасы.

Для экспедиционных войск назначается два сборных места. Полки Кавказского корпуса сходились к пограничному посту Темижбек на берегу Кубани. С севера от города Воронежа шел Кубанский корпус, которым командовал генерал-майор Загряжский. Его путь лежал к Ейскому укреплению на берегу Азовского моря. На порубежной линии оставлялось достаточно воинских сил, чтобы пресечь возможные вылазки «немирных» горцев.

Приказ о сборе войск за подписью генерал-аншефа Гудовича был строг. 4 мая у Темижбека стояло под ружьем 11 батальонов пехоты, 24 эскадрона кавалерии при 24 орудиях полевой артиллерии. Войска имели при себе двойной комплект патронов и снарядов.

Экспедиционная инфантерия состояла из Владимирского, Воронежского, Казанского и Тифлисского пехотных полков. Они имели большой недокомплект в людях и насчитывали по тысяче человек в каждом. Фактически каждый из полков имел двухбатальонный состав. Из Кавказского егерского корпуса бралось в поход три батальона отличных стрелков, испытанных бойцов войны в горах, по 500 человек в каждом.

Кавалерия состояла из Астраханского и Таганрогского драгунских полков по восьми эскадронов в каждом. Эти силы дополнялись четырьмя эскадронами Ростовского, тремя — Нарвского и одним эскадроном Каргопольского карабинерских полков. Все кавалерийские полки, уходившие под Анапу, имели большой недокомплект нижних чинов и офицеров. Карабинерские и драгунские эскадроны насчитывали всего по сотне всадников.

Казачьей конницы набиралось немного: полки — Хоперский, Волгский, донские Кошкина и Луковкина (по именам полковых командиров). Эти силы легкой иррегулярной конницы дополняли две сотни гребенских и полторы сотни терских семейных казаков. Все они хорошо знали условия ведения войны в горах и лесах Кавказа.

Кубанский корпус собрался в полном составе только к 10 мая. В Ейское укрепление пришли Нижегородский и Ладожские мушкетерские, Владимирский и Нижегородский драгунские, два Донских казачьих полки. Корпус имел всего 16 полевых орудий.

Приказом Гудовича для прикрытия Кавказской пограничной линии оставлялось 9 пехотных батальонов, 17 кавалерийских эскадронов, 3 казачьих полка и всего 10 пушек. Начальство над оставшимися на линии войсками поручалось опытному генерал-майору Савельеву...

Шла большая война, и все участники Анапской экспедиции горели желанием прославить русское оружие не только на берегах Дуная. Взятие неприступного Измаила и гром суворовских побед был у всех на слуху. Поэтому в экспедиционных войсках царил высокий боевой дух, на который не повлияли две предыдущие неудачи.

Командующий мог быть уверен в своих бойцах, отдавая приказ о начале похода на Анапу. Русские войска выступили от поста Темижбек, двигаясь на запал по правому берегу Кубани. Впереди двигалась бдительная сторожевая застава из казаков. Дневки делались через два перехода. 22 мая войска подошли к Талызинской переправе. Через два дня сюда подошли с Приазовья полки генерал- майора Загряжского. Теперь экспедиционный корпус оказался в полном сборе.

У Талызинской переправы сразу же началось наведение понтонного моста через реку Кубань. На случай неприятельского нападения одновременно стали возводить полевое предмостное укрепление.

В начавшейся экспедиции генерал-аншеф Гудович постарался соблюсти все меры предосторожности. На пути к месту форсирования водной преграды устраивались укрепленные посты и редуты, в которых оставлялись небольшие гарнизоны. Они обеспечивали тылы и коммуникационную линию войск, уходивших в поход.

Переход через реку Кубань экспедиционные войска совершили беспрепятственно. Умело построенный понтонный мост надежно связал два речных берега. Движение по нему шло днем и ночью.

Но не все было так просто. «Немирные» черкесы попытались разрушить наведенный мост, спуская в кубанские воды, выше наведенной переправы, стволы больших деревьев и направляя их по речному течению вниз. Но такая «диверсия» успеха не имела.

Главнокомандующий русской армией генерал-фельдмаршал Г.А. Потемкин-Таврический позаботился об усилении экспедиционных сил. В одном переходе от Анапы к главным силам Гудовича подошло подкрепление из Крыма. Через Тамань из состава Таврического корпуса на Кубань прибыл воинский отряд под командованием генерал-майора Шииа. Прибывшие войска доставили с собой 90 штурмовых лестниц, без которых в предстоящем деле было просто не обойтись.

Перейдя через пограничную реку Кубань, русские войска оказались на территории Черкесии. Генерал-аншеф Гудович понимал, что успех экспедиции во многом зависел оттого, как поведут себя местные «закубанские народы» — племена черкесов, населявших западную часть Северного Кавказа. Поэтому он, как человек предусмотрительный и большой дипломат от природы, дал знать горским владетелям-князьям и узденям (дворянам), жившим вблизи Анапы, что идет по их земле только с целью бить турок, с которыми Россия состояла в войне.

Для налаживания дружественных отношений с горцами Закубанья делалось многое. Русский командующий приказал отпустить на волю плененных черкесов, нападавших с оружием в руках на фуражиров. Походным колоннам строго приказывалось не травить и не топтать посевы местных жителей, не делать им никаких обид. За этим Гудович следил лично, не останавливаясь перед суровым наказанием виновных.

Все было как на большой войне. С началом Анапского похода конные разведки сторон бдительно стерегли друг друга. Все же думается, что османы не очень-то верили в то, что русские после двух полнейших неудач попытаются в скором времени вновь подступить к Анапе. Однако появление на Кавказской линии известного военачальника в лице генерал-аншефа Гудовича не могло не насторожить анапского коменданта-пашу.

Как бы то ни было, но на всем пути неприятель не тревожил русские войска. Только перед самой крепостью турецкая и черкесская конницы в несколько тысяч всадников попытались преградить путь авангарду экспедиции. Неприятель заблаговременно занял господствующие над дорогой высоты на берегах реки Нарпсухо у места, удобного для переправы через нее.

Бригадир Поликарпов, командовавший авангардным отрядом, приказал с ходу форсировать Нарпсухо и решительно атаковал врага. Гудович отправил в поддержку несколько драгунских эскадронов. Но большою боя не получилось: турки и их союзники быстро оставили удобные позиции за рекой и обратились в бегство.

В тот же день русские войска расположились походным лагерем всего в четырех верстах от крепостной ограды Анапы. Началась ее осада с суши и подготовка к генеральному штурму.

Рекогносцировку османской крепости Гудович провел лично. В сопровождающие он взял тех офицеров, которые уже повоевали под ее стенами. Рекогносцировка показала следующее. Со времени последней неудачной экспедиции генерал-поручика Бибикова турки заметно подновили и усилили анапские укрепления. Причем сделали это умело, исходя из профессиональных инженерных расчетов на местности.

Султанские фортификаторы особое внимание уделили усилению верков крепости. Заметно углубили и подновили рвы с каменными эскарпами и контрэскарпами. Мощный крепостной вал протяженностью около 700 саженей, упиравшийся концами в море, усилили, по образцу Измаила, крепким палисадом. В целом Анапская крепость имела внушительный вид и для своих, и для чужих. Сильнее ее на черноморском побережье Кавказа не виделось.

Случайно взятые в плен анапские турки дали ценные сведения о вооружении крепости. Ее гарнизон имел 83 орудия и 12 мортир, большей частью крупного калибра. Гарнизон состоял из 10 тысяч турецкой пехоты и примерно 15 тысяч крымских татар и горцев. На рейде стояло несколько крупных судов, имевших на борту пушки. Нужды в продовольствии и боеприпасах осажденные не испытывали: русские, еще не имевшие сильного и многочисленного корабельного флота, не могли в войне контролировать Черное море.

Комендантом Анапской крепости был опытный трехбунчужный Мустафа-паша, а его ближайшим помощником — сын известного султанского полководца Батал-паши, пытавшегося в свое время возмутить против России горские народы и прорвать Кавказскую пограничную линию в самом ее центре. Однако его войско было наголову разбито, а на месте боя заложена казачья станица Баталпашинская.

Анапский гарнизон был силен еще и другим. В крепости нашел свое последнее прибежите самозваный «пророк» шейх Мансур. Он долгое время возбуждал горцев в ряде областей Северного Кавказа против «неверной» России. Собранное шейхом войско оказалось разгромленным, а самому Мансуру с небольшим числом своих приверженцев пришлось искать спасения у турок. «Пророк» оказался предвестником появления на Северном Кавказе, прежде всего в его восточной части, движения мюридизма и имамов.

Историки так оценивают роль шейха Мансура в последующих кавказских событиях. По их мнению, он начат «первым проведовать и вести... священную войну против неверных русских на Кавказе», и, хотя потерпел неудачу в попытке объединить... дикие племена гор и лесов, он был первым, кто внушил им, что без реформированного исламского вероучения (то есть принятия идей мюридизма. — А.III.) им «не видать свободы и независимости, которыми они так дорожат».

Генерал-аншеф И.В. Гудович, зная все это, не мог рассчитывать на легкий успех возглавляемой им военной экспедиции. Да и скорее всего, ознакомившись с походными материалами Тикелли и Бибикова, он не мог рассчитывать на бескровное овладение Анапой. Дело предстояло трудное, связанное с большими людскими потерями, а в случае успеха — славное.

На следующий день после прихода на место командующий расположил войска на левом берегу реки Бугур. Левый фланг походного стана протянулся по дороге, которая вела к другой турецкой крепости — Суджук-Кале. Она находилась на морском побережье южнее (ныне там раскинулся город-порт Новороссийск). Отряд Таврического корпуса генерал-майора Шица стал лагерем на правом берегу Бугура.

Хорошо продуманным расположением осадного лагеря турецкая крепость отрезалась от окрестных гор, густо поросших вековым лесом. С них местные союзники османов несколько раз пытались подать помощь анапскому гарнизону, но каждый раз безуспешно.

Первую осадную батарею силой в 10 орудий русские заложили в ночь на 13 июня. Турки узнали о ее появлении только с восходом солнца, и потому грозный вид близких русских пушек произвел на них нужное впечатление. По батарее началась артиллерийская пальба. Затем Мустафа-паша отправил на вылазку до полутора тысяч пехоты и конницы. Гудович предвидел такой поворот событий: он поставил на прикрытие осадной батареи две сотни стрелков-егерей, поручив командование предстоящим боем генерал- майору Загряжскому. Ему и выпала честь отбить первый выход неприятеля за крепостную ограду.

Егеря подпустили огромную толпу конных и пеших османов на дальность прямого ружейного выстрела. Только тогда от батарейной позиции прогремел стройный залп. После этого егеря ударили в штыки. Нападавшие в рукопашном бою были опрокинуты и преследуемы почти до самых городских ворот. С вала по егерям ударили почти в упор с десяток пушек, и только тогда они повернули назад, подобрав убитых и раненых товарищей.

Первый боевой успех ободрил участников экспедиции. Возводятся еще две осадные батареи — на 10 и 12 орудий. Свои орудия поставили на батарейные позиции и в отряде Таврического корпуса. Каждая осадная батарея получила определенный сектор обстрела неприятельской крепости.

Бомбардировка Анапы началась с рассветом 18 июня. Османы отвечали на первых порах энергично, имея заметное преимущество в количестве орудийных стволов, к тому же больших калибров, и демонстрируя наличие изрядного боезапаса. От исхода контрбатарейной борьбы зависело многое: и число потерь при готовящемся штурме, и моральное состояние противных сторон, и в конечном счете сама судьба «кавказского Измаила». Или, говоря иначе, итоги Русско-турецкой войны на кавказских берегах Черного моря.

Все же русским пушкарям удалось достаточно быстро продемонстрировать меткость своей стрельбы. Где-то днем ответный огонь турок стал ослабевать, и заметно.

Ночью окрестности Анапы осветились громадным заревом сильного пожара внутри крепости. Как потом выяснилось, русские бомбы и брандскугели подожгли приметный издалека дом анапского коменданта, гарнизонный провиантский магазин и ряд других зданий в городе. Осажденные безуспешно боролись с пожарами, хотя море было рядом.

Вражеские батареи почти весь следующий день молчали, подавленные метким огнем противника. Многотысячный анапский гарнизон больше не отваживался на вылазки ни днем, ни ночью. Это было большой тактической ошибкой Мустафы-паши, который мог бы так держать русские войска в большом напряжении, а у османов поднялся бы боевой дух.

Генерал-аншеф Гудович по прошлым делам хорошо знал султанское воинство. Поэтому поведение османского гарнизона подсказало ему, что защитники Анапы и горожане после двух дней артиллерийских бомбардировок «достаточно» упали духом. Паше с парламентером и трубачом было отправлено письмо, в котором предлагалось сдать крепость на почетных условиях. В таком случае туркам гарантировалась личная безопасность, сохранность их «носимого» имущества и право свободного ухода из Анапы.

Мустафа-паша согласился было на такие почетные условия и сдачу вверенной ему султаном крепости. Но этому воспротивился «пророк» шейх Мансур. В возникшей конфликтной ситуации он вышел победителем, и коменданту гарнизона пришлось ему уступить.

Между тем положение экспедиционных войск становилось все более затруднительным. Гудович имел всего 12 тысяч человек, и с такими силами было трудно с известной степенью надежности блокировать вражескую крепость с «открытым морем». К тому же она относилась к числу сильных в фортификационном отношении. Русским противостоял 25-тысячный гарнизон, не терявший надежду на прибытие морем сильных подкреплений.

Согласно показаниям пленных в окрестных горных лесах скопилось до восьми тысяч турок, среди которых оказалось много черкесов. Они постоянно беспокоили русских: нападали на фуражиров и вели перестрелки. Лошадей теперь приходилось пасти под надежной охраной уже на расстоянии пяти верст от осадного лагеря. Ближе трава была вытоптана и съедена.

Вести «правильную» осаду крепости было невозможно: отсутствовала крупнокалиберная артиллерия и квалифицированные военные инженеры. В довершение всего из Крыма прибыл курьер с письмом от генерал-аншефа Каховского. Он сообщал, что огромный по количеству вымпелов султанский флот показался у устья Днестра. Вне всякого сомнения, эта корабельная армада должна была пройти мимо крымских берегов и показаться перед Анапой. Тогда Мустафа-паша получал усиление гарнизона и мощную поддержку многих сотен крупнокалиберных корабельных орудий.

Командующий Анапской экспедицией собрал военный совет. На нем единодушно принимается решение, «призвав Бога в помощь», без промедления штурмовать крепость. Другого выхода в складывающейся ситуации не виделось. Было ясно, что генеральный приступ должен был обязательно вылиться в кровопролитный бой на крепостных укреплениях и в самом городе...

Русско-турецкая война 1787-1791 годов под конец ознаменовалась штурмами двух сильных султанских крепостей — сперва Измаила на Дунае, а затем Анапы на Кавказе. Та и другая победа русского оружия в военной истории стали блестящими полководческими деяниями. Общим в судьбе этих двух твердынь было то, что они стерегли две крайние северные точки обширных владений Оттоманской Порты.

Рекогносцировки показали, что наиболее слабым местом крепостной ограды виделась ее юго-восточная часть. Здесь вал и ров имели меньший профиль и внешне смотрелись менее внушительно. На этом направлении к Анапе вели удобные подходы. Ближе крепость «рассмотреть» не удалось, поскольку турки открывали с вала пушечный огонь по группам русских всадников, среди которых «скрывался» под драгунским плащом генерал-аншеф.

Генеральный штурм был назначен на 21 июня 1791 года. Диспозицией командующего «к проведению атаки на крепость Анапу» экспедиционные войска делились на четыре штурмовые колонны силой по 800 штыков каждая, с двумя частными резервами по 600 человек и одного общего резерва в две тысячи штыков и сабель. При обшем резерве находилось 16 полевых орудий.

Первой (левофланговой) штурмовой колонной командовал полковник Чемоданов. Ей предписывалось собраться для построения у самой крайней осадной батареи капитана Нелюбова. По диспозиции колонне предстояло атаковать крепостную батарею на «кургане» — приметной возвышенности у самого берега моря в черте города.

Колонне полковника Самарина, четвертой по счету и состоявшей преимущественно из мушкетеров Нижегородского полка, ставилась задача атаки средних крепостных ворот и овладения подъемным мостом. В случае успеха русские резервные войска по опушенному мосту могли беспрепятственно ворваться в Анапу.

Двум другим штурмовым колоннам — второй полковника Муханова и третьей полковника Келлера — не указываюсь ясно определенной точки направления приступа. В диспозиции говорилось, «что вторая колонна держится от первой в полтораста шагов, третья от первой в двухстах».

В диспозиции от штурмовых колонн требовалось, что «когда они взойдут на крепостной вал, строиться на валу, стараясь овладеть батареями». То же самое требовал в своей измаильской диспозиции от «чудо-богатырей» генерал-аншеф А.В. Суворов-Рымникский. Общее командование первыми двумя колоннами осуществлял генерал-майор Булгаков, двумя другими — генерал-майор Депрерадович. Каждый из них имел в своем распоряжении частный резерв. Схожее распределение ролей было и в суворовской экспозиции на штурм Измаила.

Войска Таврического корпуса составили пятую штурмовую колонну в 1300 человек (вместе с частным резервом). Командовал ею полковник Апраксин. По диспозиции этой колонне предписывалось следовать правым берегом реки Бугур и овладеть ближайшими городскими воротами со вторым подъемным мостом. Считалось, что штурмовая колонна Апраксина в ходе приступа наносит отвлекающий, или, как тогда говорили, «фальшивый», удар.

Двумя частными резервами командовали подполковник Лебедев и премьер-майор Веревкин. Им указывалось в диспозиции идти вслед штурмующим. Частные резервы сразу вводились вдело в двух случаях: при неудаче первого приступа и для развития атакующих усилий уже по ту сторону крепостной ограды.

Гудович приказывал большому, то есть общему, резерву, «при котором остались все знамена ведущих штурм», построиться впереди осадного лагеря, «противу среднего каре», и ожидать приказаний командующего. Командовал общим резервом бригадир Поликарпов, столь решительно действовавший в бою на реке Нарпсухо.

В диспозиции не забывалось и о том, что в тылу осадного лагеря, в горном лесу таился многочисленный неприятель. Удар с тыла мог внести расстройство в ряды штурмующих. Поэтому Гудович сформировал специальный отряд для отражения ожидавшегося вражеского удара с близлежащих гор. Численность его определялась в 4144 человека. Защищать тыл поручалось генерал-майору Загряжскому.

Для охраны походного вагенбурга оставлялось 326 стрелков с семью пушками. Но они могли вступить вдело только в том случае, когда неприятельская атака с гор могла развиваться успешно.

В итоге из 12 170 человек, составлявших боевую силу экспедиционных войск, на приступ Анапской крепости отряжалось только 6400 штыков и сабель, то есть немногим больше половины. Выделить большее количество бойцов генерал-аншеф Гудович не мог: не позволяла обстановка. Под Анапой русские оказались как бы между двух огней — со стороны крепости и со стороны гор, благо еще то, что не подошел султанский флот.

Войска начали выстраиваться впереди походного лагеря тогда, когда вечерняя заря уже догорала. Солдаты, казаки и офицеры за день проверили личное оружие. В палатках и шалашах оставлялось все лишнее, что могло помешать в бою. С наступлением полной темноты штурмовые колонны и частные резервы двинулись на сборные пункты, соблюдая полную тишину и должный порядок. От скрытности хотя бы начальных передвижений зависело многое в предстоящем приступе. В первую голову —- внезапность нападения на вражескую крепость.

Колоннатавричан полковника Апраксина шла вперед вдоль морского берега и сумела скрытно подойти совсем близко к крепости. Ее частный резерв пока оставался в строю перед осадным лагерем.

Ровно в полночь по приказу командующего осадные батареи открыли интенсивный огонь, метая в крепость бомбы. Под грохот артиллерийской канонады штурмовые колонны придвинулись к Анапе еще ближе. Орудийная пальба стихла также по команде. Через час-другой османы успокоились и снова стали устраиваться спать. Но Мустафа-паша повелел оставить на валу густую цепь часовых, а на батареях — бодрствующие орудийные расчеты.

За полчаса до рассвета со всех осадных батарей снова открыли беглый огонь. Огневой налет на фоне восходящего за Кавказскими горами солнца стал сигналом к общей атаке. Штурмовые колонны в полном молчании устремились на приступ.

В анапском гарнизоне в ту ночь, по всей видимости, не ожидали генерального штурма. Вне крепости даже небыли выставлены сторожевые пикеты. Однако Мустафа-паша, умудренный опытом, все же решил поостеречься. По его приказу с наступлением темноты впереди главных городских ворот укрылись в засаде человек 200 пехотинцев.

Вражеская засада на войне вела себя на редкость беспечно, поскольку подобравшиеся к ней в ночной темени русские егеря в одну минуту перекололи турок штыками без единого (!) выстрела с их стороны. Османы, сидевшие в засаде, в прямом смысле проспали и нападение противника, и собственные жизни.

Колоннам атакующих удалось беспрепятственно и скрытно подойти к крепостному рву. Условным сигналом для начала штурма стал мушкетный выстрел. Только тогда осажденные узрели перед собой смертельную опасность. Часовые на валу подняли тревогу, которая перекинулась в город. Гарнизон во всем своем множестве поспешил на крепостной вал.

По штурмующим с вала осажденные повели все усиливающийся ружейный огонь, который, впрочем, из-за темноты особой меткостью не блистал. Тем более что стрельба велась в большой спешке. Скоро ударили крепостные батареи, и над головами атакующих засвистели ядра и картечь.

Яростная пальба с вала и бастионов не помешала штурмовым колоннам спуститься в крепостной ров там, где это было возможно, без лестниц, которые требовались для восхождения на вал. Его внешний обвод отличался большой крутизной и взойти на него можно было только по приставным лестницам.

Левофланговая колонна полковника Чемоданова раньше других подошла к крепости и спустилась в ров. Впереди шли егеря, ведомые в бой капитаном Добросклонским. Однако колонне с первых минут схватки за вал пришлось туго: с батарей и кавальеров повелся жестокий огонь в упор. Все же подчиненные с большими потерями взошли на вал, в штыковых схватках захватив вражеские батареи, заставив их замолчать.

В числе первых взошли на вал капитан Воронежского полка Митякин и капитан Владимирского полка Чичагов. С крепостной стены было сброшено турецкое знамя. Командир штурмовой колонны бесстрашный полковник Чемоданов в самом начале боя получил три ранения и был вынужден передать командование колонной подполковнику Лебедеву, подоспевшему в трудную минуту с частью резерва.

Еще более сильное сопротивление встретила вторая колонна полковника Муханова, составленная из спешенных драгунских эскадронов. Все же драгуны ворвались на вал и захватили несколько стрелявших орудий. Подоспевший на помощь частный резерв из Нижегородского драгунского полка (едва ли не самого прославленного в российской армии входе кавказских войн) дружным ударом захватил соседнюю батарею, орудийные расчеты которой бежали в город.

Когда стаю светать, спешенные драгуны уже очистили от османов свой участок крепостной ограды и, спустившись с вала вниз, завязали бой в самой Анапе. Вторая штурмовая колонна взошла на вал. пожалуй, раньше других колонн.

Третья штурмовая колонна полковника Келлера атаковала самое сильное анапское укрепление — бастион левее средних крепостных ворот. Атакующие понесли здесь самые большие потери и под огнем были вынуждены задержаться во рву. Полковник Келлер получил тяжелое ранение и выбыл из строя. Руководство приступом взял на себя премьер-майор Веревкин, который вовремя подоспел с частным резервом. Штурм бастиона продолжился: под ружейным огнем солдаты по лестницам все лезли и лезли вверх.

Когда они взошли на вал, бастион уже находился в руках атакующих из колонны полковника Самарина, подоспевших на помощь. Начало приступа отметилось большим числом убитых и тяжелых ранений среди офицеров, которые по традиции русской армии еще с петровских времен шли в бой впереди своих подчиненных.

Менее удачными оказались действия колонны тавричан. Полсотни егерей, посланных для «диверсии» на лодках, рано открыли стрельбу и переполошили турок, ночевавших на берегу моря еще до того, как колонна приблизилась к крепостному рву. Поэтому штурмующих в первую же минуту с крепостных верков встретил дружный и сильный огонь. Когда началась пушечная стрельба, тавричане отступили.

Пока генерал-майор Шиц и полковник Апраксин наводили прежний порядок в колонне, от командующего прискакал посыльный. Гудович, наблюдавший за ходом приступа, изменил таври- чанам направление атаки. Их егеря тем временем вели с лодок ружейную перестрелку.

Когда из всех четырех штурмовых колонн пришли донесения об овладении валом и батареями на нем, генерал-аншеф усилил атакующих. Из главного резерва в бой под начальством бригадира Поликарпова пошли шесть сотен пехотинцев и три драгунских эскадрона.

Пока опускался подъемный мост у средних городских ворот, драгуны, подскакавшие к ним, спешились. Плотной колонной кавалеристы, ощетинившись штыками, ворвались по мосту в крепость. Их натиск оказался настолько неудержимым, что османы оказались потесненными до самого центра города.

Мустафа-паша старался не терять нити управления битвой за Анапу. Он бросил всех имевшихся у него под рукой людей против русских драгун, которые прорвались дальше всех штурмующих. В центре города завязался нешуточный рукопашный бой, в котором драгуны дрались почти в окружении. Всюду шла частая ружейная пальба, люди дрались штыками и прикладами, шашками и ятаганами, кинжалами.

Бригадир Поликарпов сумел дать знать командующему о непредвиденной задержке продвижения вперед из центральных городских кварталов. Гудович направил в крепость всю остававшуюся в главном резерве кавалерию. Это было рискованное решение, но в противном случае османы могли истребить драгун. Тем более что вражеские орудия с правой части вала еще вели огонь.

Истомившиеся в ожидании приказа владимирцы, нижегородцы и астраханцы по опущенному мосту влетели в крепость. Часть их сразу же спешилась, а другие продолжили атаку в конном строю. Драгунский эскадрон владимирцев капитана Васильева надетом взял еще стрелявшую неприятельскую батарею. Поручик Доможиров быстро развернул захваченные пушки и стал осыпать толпы неистовавших султанских воинов картечью. Благо зарядов на батарее оказалось много и беречь их не приходилось.

Эскадрон Владимирцев капитана Гладкого и эскадрон Астраханцев офицера Пишчевича пронеслись по улицам города до самого берега моря. Драгуны клинками поражали всех, кто пытался встать у них на пути. С этой минуты то там, то здесь осажденные стали, бросая оружие, сдаваться в плен. И в это же время в крепость ворвалась через открытые ворота пятая штурмовая колонна, состоявшая из мушкетеров Брянского полка и спешенных казаков. Тавричане частью сил и довершили очищение вала от неприятеля.

Теперь натиск штурмуюших в сторону морского берега стал общим. Как говорилось в победной реляции, враг «бежал и топился в море». Анапский гарнизон мог отступать только к береговой черте. Когда уже рассвело — около пяти часов утра, генерал-аншеф отправил в бой свой последний резерв — четыре сотни егерей с несколькими орудийными расчетами и кавалерийский эскадрон, который он взял из отряда генерал-майора Загряжского.

Свежие егерские роты и стали той последней каплей в сражении за Анапу в победной чаше русских. Новым атакующим ударом враг «был совершенно побит, начал бросать ружья, сдаваться в плен и кричать "Аман"». Героизм и жертвы русских войск не привели бы, быть может, к такой блестящей победе, если бы не одно обстоятельство. Генерал-аншеф Гудович не случайно распорядился оставить в тылу у штурмующих колонн более трети штыков и сабель. С гор спустились черкесы и турки, вознамерившиеся нанести удар в спину атакующим.

Еще в самом начале битвы за Анапу горцы, видимо надеявшиеся на легкую добычу, напади на вагенбургс целью разграбления обозных повозок. Но ночное нападение стрелки отбили. Отряд же генерал-майора Загряжского неприятель не беспокоил до самого рассвета, находясь, очевидно, в полном неведении о том, как идет штурм крепости.

Когда совсем рассвело, с гор невооруженным глазом можно было увидеть, что жаркий бой идет уже в самом городе. Тогда союзники Мустафы-паши, численностью до восьми тысяч человек, устремились к Анапе. Но на их пути встал заслон из гребенских и терских семейных казаков. Они, не теряя присутствия духа, спешились и приняли бой на шашках. Терцы устояли, хотя и потеряли в схватке пятую часть казаков убитыми и ранеными.

Видя вероятность прорыва многотысячного отряда горцев в тыл штурмующим, бригадир князь Щербатов начал выдвигать им навстречу беглым шагом пехоту. Та изготовилась для штыкового удара. Одновременно на помощь терцам поспешили три эскадрона Таганрогского драгунского полка. Драгуны подполковника Львова в плотном строю опрокинули пешего неприятеля и заставили его искать укрытия в горном лесу.

Однако горцы и турки снова пошли в атаку из леса, прикрывшись огнем нескольких легких пушек. Только теперь они атаковали в другом месте. Уловив начало такого маневра, генерал-майор Загряжский отправил в штыковую контратаку пехотинцев подполковника Спешнева. После непродолжительного рукопашного боя нападавшие вновь отступили в горный лес. После этого они выходили из него еще не раз: горцы храбро рвались в бой с шашками и кинжалами, но после удара русской пехоты в штыки отступали.

Пока на лесной опушке проходили большие и малые рукопашные схватки, сама турецкая крепость сдалась. Сражение за Анапу завершилось тем, что остатки ее гарнизона русская конница загнала в море. Стоя по горло в воде, даже самые воинственные фанатики кричали теперь только одно-единственное слово:

— Аман! Аман! Аман!..

Так пала самая крупная крепость Оттоманской Порты на черноморском побережье Кавказа. Победителям достались богатые военные трофеи: 83 пушки, 12 мортир, 3 богато украшенных драгоценными камнями булавы — знаки генеральской власти в султанской армии и более 130 различных знамен и отрядных значков. Большинство из них оказались разорванными знаменосцами. Из целых отобрали 43 наиболее ценных и отправили в потемкинскую штаб-квартиру.

Трофеями стало и личное оружие 25 тысяч гарнизонных турок и их союзников из ближних мест Черкесии. По всему городу в огромные кучи складывались тысячи ружей и пистолетов, сабель и шашек, ятаганов, пик, кинжалов, пороховниц и прочей воинской амуниции. На многочисленных крепостных складах нашлись изрядные запасы провианта. Уцелели и гарнизонный пороховой погреб, и склад артиллерийского боезапаса. Выставленным около них караулам довелось пресечь не одну попытку поджечь и взорвать их.

Наличие больших запасов в Анапской крепости свидетельствовало о том, что ее многочисленный гарнизон с сильной артиллерией мог держаться долго и без помощи со стороны моря.

Османы потеряли при штурме только убитыми до восьми тысяч человек. Почти столько же утонуло в море, пытаясь добраться до стоявших на рейде турецких судов. Спастись же таким способом удалось только одной-двум сотням людей. Причиной было то, что корабельные экипажи в страхе поднимали якоря и ставили паруса, стремясь как можно скорее уйти в открытое море. Турки боялись, что победители начнут палить из трофейных пушек. Днем на виду Анапы уже не виделось ни одного паруса.

Из войска Мустафы-паши в плен сдалось 13 532 человека. Победителей числом было гораздо меньше. Пленных отправили через Тамань в Тавриду. Среди пленных оказалось все командование анапского гарнизона.

Среди пленников оказался и шейх Мансур, прозванный «лжепророком». Это был человек, который организовал несколько нападений на Кавказскую пограничную линию и учинял расправы над теми, горцами, кто желал жить в мире с Россией. Под знаменами шейха Мансура был совершен налет на крепость Кизляр.

Мансура отправили в Санкт-Петербург. Там он предстал перед императрицей Екатериной II. Предводителя «немирных» горцев отправили в ссылку в Беломорье, в Соловецкий монастырь. Там он спокойно и умер от старости. К слову сказать, шейха взяли в плен не без труда. Он засел с 16 своими приверженцами в большой землянке и стал отстреливаться. Узнав об этом, Гудович приказал взять «лжепророка» живым и невредимым, что и было исполнено.

Анапская победа русскому оружию досталась ценой немалых потерь. В ходе штурма погибли 18 офицеров и 912 нижних чинов, а ранены, соответственно — 61 и 1924. Такие цифры приводились в победной реляции. Ведомость боевых потерь в отряде тавричан генерал-майора Шица не сохранилась.

Описывая впоследствии битву за турецкую крепость Анапа, И.В. Гудович, ставший уже генерал-фельдмаршалом, указал следующие потери среди своих кавказских войск. Как командующий, он свидетельствовал, что из 7200 участников победного штурма погибло в тот день 1240 человек, а еще 2415 получили ранения. Такую разницу можно объяснить следующим: много тяжелораненых (как это было под Измаилом) скончалось в последующие дни, а какая-то часть легкораненых в тот день не явилась в полковые лазареты на перевязку.

На следующий день после взятия Анапы генерал-аншеф отправил сильный отряд пехоты и кавалерии для овладения другой неприятельской крепостью — Суджук-Кале, стоявшей на берегу моря южнее. Но русский отряд нашел ее пустой и полуразрушенной. Турецкий гарнизон на судах бежал так поспешно, что «забыл» на крепостных валах три десятка орудий.

Гудович не видел никаких возможностей удержать Суджук-Кале в своих руках: она имела удобную бухту для стоянки больших кораблей и потому тогда в систему Кавказской пограничной линии «не вписывалась». Было приказано взорвать вражеским же порохом крепостные валы, а пушки заклепать и утопить в море. Отряд для их перевозки лошадей не имел.

...Султанский флот, имевший более тысячи артиллерийских орудий, опоздал к Анапе, подойдя к ней на третий день после падения крепости. Армада в несколько десятков вымпелов с десантом на борту встала на якорь на внешнем рейде. Османский флотоводец — капудан-паша еще не знал об участи «кавказского Измаила». К берегу пошло только три кирлангача — парусные суда для перевозки грузов и десантников, вооруженных малокалиберными пушками. С моря русский осадный лагерь не просматривался, да и Гудович приказал соблюдать возможную в таком случае маскировку.

Русские, не показываясь на берегу и не стреляя, терпеливо поджидали, когда суда подойдут на дальность верного картечного выстрела. К вечеру один кирлангач вошел в Анапскую бухту. С берега прокричали по-турецки приглашение от Мустафы-паши сойти на берег капитану. С кирлангача спустили шлюпку, которая пошла к берегу. Когда она оказалась на мелководье, из-за ближайших домов в воду бросились высокорослые гренадеры и взяли всех прибывших в плен. Сдался под наведенными орудийными стволами и экипаж кирлангача.

На султанском флоте все оставалось спокойным: на кирлангаче не нашлось человека, который бы выстрелом из пушки поднял тревогу. Утром на турецких кораблях увидели жуткую картину. К бортам волнами прибило сотни трупов утонувших в ходе штурма османов и тех погибших воинов Мустафы-паши, которых Гудович приказал бросить в море. Причиной такого приказа стало то, что победители оказались не в состоянии в ближайшие дни захоронить такое огромное количество павших врагов. Погода стояла жаркая, и потому возникла реальная опасность возникновения эпидемических заболеваний.

Экипажи турецких кораблей сразу же взбунтовались и потребовали немедленного ухода прочь от Анапы. Капудан-паше пришлось подчиниться, поскольку всеми доступными мерами он не смог восстановить порядок на флоте. Поэтому речи о высадке десанта и артиллерийской бомбардировке крепости, захваченной русскими, уже не шло. Султанский адмирал приказал поставить паруса и взять курс на Босфор. Больше к берегам Черкесии он не возвращался.

Анапскую же крепость в той Русско-турецкой войне постигла участь Измаила. Она тоже перестала существовать как таковая. Сделано это было по приказу командующего генерал-аншефа И.В. Гудовича.

Пленные и солдаты срыли крепостную ограду до основания, «вернув» землю вала обратно в ров. Сам город предали огню. Из крепости вывезли орудия и сколько могли пороха и снарядов. Все это погрузили на суда, которые прислал из Тамани генерал-аншеф Каховский. Оставшиеся боеприпасы побросали в бухту и городские колодцы. Крепкие крепостные палисады обложили связками сухого тростника и подожгли. Подорвали батарейные позиции и гарнизонный каменный пороховой погреб.

Взятием Анапы — «кавказского Измаила» — и завершилась на Кавказе «Вторая екатерининская турецкая война». 29 декабря 1791 года был подписан Ясский мир, по которому река Кубань оставалась государственной границей России.

По мирному договору закубанские племена черкесов признавались независимыми от Оттоманской Порты. Разрушенные до основания крепости Анапа и Суджук-Кале (как и дунайский Измаил) отходили обратно к Турции, но та принимала на себя ответственность (формальную) за дальнейшие вооруженные набеги горцев Черкесии на Кавказскую укрепленную пограничную линию.

Однако такое «высокое» обязательство Стамбула оказалось, как говорится, «вилами на воде писанным». Это показали все последующие русско-турецкие войны и особенно Кавказская война. Черкесия из планов султанского командования на новый вооруженный конфликт с Россией никогда не «выпадала».

За одержанную победу Ивана Васильевича Гудовича ждали полководческие награды. Императрица Екатерина Алексеевна державной рукой наградила генерал-аншефа за взятие Анапской крепости Военным орденом Святого великомученика и Победоносца Георгия 2-го класса и драгоценной шпагой, украшенной алмазами. В наградном орденском листе говорилось:

«Во уважение усердной службы, радения и точности его в исполнении предположений главного начальства, искусства и отличного мужества, оказанного им в походе со вверенным ему корпусом, отражая неприятеля, и при взятии штурмом города Анапы».

Так за будущим российским генерал-фельдмаршалом утвердилась слава большого полководца. Мерилом его боевой славы стала турецкая крепость Анапа — «кавказский Измаил» и укрепление Кавказской пограничной линии, которая с конца XVIII столетия до середины следующего века многократно испытывалась на прочность.

В отечественную историю Анапский поход русских войск вошел как начало боевых действий в Черкесии. На «закубанскую» область расселения кавказских горцев султанский Стамбул и его европейские покровители пытались опереться в четырех последующих войнах. Это — Русско-турецкие войны 1806-1812 и 1828-1829 годов. Крымская (или Восточная) 1853-1856 годов. И не только в эти военные годы.

ГЛАВА 7

Присоединение Восточной Армении к России. Паскевич-Эриванский

Граница России с Персией в Закавказье на протяжении всей первой четверти XIX века оставалась «прозрачной» и потому спокойствия на ней не замечалось. Особенно там, где с Грузией граничило Эриванское ханство, вобравшее в себя большую часть земель Восточной Армении. Исторически вопрос о начале второй Русско-иранской войны был предрешен, вопрос стоял только о времени ее начала и о ее продолжительности.

Первая Русско-иранская война 1804—1813 годов закончилась подписанием Гюлистанского мирного договора. Тогда Фетх-Али-шах из династии Каджаров признал присоединение к России Грузии, Дагестана и ханств Северного Азербайджана. Однако персидский владыка всячески тянул с решением вопроса о разграничении пограничных земель в районе озера Гокча (ныне Севан), явно не желая уходить даже из малой части армянских земель.

В Санкт-Петербурге постарались предупредить назревавший военный конфликт и удержать шаха от «необдуманных» поступков. В Тегеран была послана дипломатическая миссия. Однако ее прибытие в персидскую столицу возымело обратное действие: восточный владыка и его окружение расценили дипломатический ход императора Николая I как свидетельство слабости России в военном отношении.

Полномочное посольство генерал-майора А.С. Меншикова, правнука знаменитого сподвижника Петра Великого, не добилось в Тегеране желаемых результатов. Более того, персы перехватывали все его письма в Тифлис, адресованные русскому главнокомандующему на Кавказе генералу от инфантерии А.П. Ермолову. Шах-окне власти не желали и слушать о каком-то разграничении «их земель» у озера Гокча.

Пока шли переговоры, наследный принц Аббас-Мирза стягивал войска к границам российской Карабахской (Карабагской) провинции. Резервная шахская армия сосредотачивалась у Агара. Эриванскому сардару (он же и хан) было велено выступить первым.

В Тифлисе и на берегах Невы не случайно тревожились вероятностью большого военного конфликта с державой динасги и Каджаров. К 1826 году Персия, благодаря трудам английских военных инструкторов, реформировала свою армию под европейский образец. Численность регулярной пехоты теперь составляла 38,5 тысяч человек, а иррегулярной стало всего 5 тысяч человек. Конницы, преимущественно племенных ополчений, набиралось до 94 тысяч всадников, не считая особой охранной стражи Аббас-Мирзы. Полевая артиллерия насчитывала 42 орудия, которые обслуживали 910 солдат и офицеров. Но при этом, разумеется, о каких-то высоких боевых качествах этих войск говорить не приходилось.

В начале 1826 года можно было констатировать следующее. Персидскому шаху — «Превысочайшия и Прехвальные степени, Beликодержательную власть древнюю Великих Государей, Персидских Царей, приемшему, Магометанских Царей честью превосходящему, коего мудрость, правосудие и милосердие, подобно благотворным лучам солнца освещают, животворят и благодетельствуют наисчетному множеству народов, сильнейшему и могущественнейшему Персидского Государства Обладателю и многих народов на Восток, украшающему собой корону Царств, Его Величеству, Пресветлейшему Фет-Али-шаху Каджарскому» удалось создать армию, во много раз превышающую русские войска в Закавказье. Тех насчитывалось всего 10 тысяч бойцов, из которых на границе с Персией набиралось всего около трех тысяч человек.

При таком реальном соотношении сил шахская армия была вымуштрована британскими инструкторами, ассигнована сотнями тысяч английских фунтов стерлингов, снаряжена на европейский лад. То есть на этот раз русским войскам противостояла в качественном отношении совершенно иная сила шахской Персии.

В Тегеране не делали от своих покровителей большой тайны из планов войны с Россией. Командующий отцовской армией наследный принц Аббас-Мирза намеревался быстрым маршем вклиниться в Закавказье, захватить Тифлис и вытеснить русских из Грузии и Северного Азербайджана далеко за Кавказский хребет и даже за Терек. То есть речь шла о прежних планах, которые можно и было только назвать «наполеоновскими».

На что надеялись и рассчитывали в тот год в Тегеране? Надежды и расчеты строились на «видимой» слабости Российской империи. На Востоке вооруженное выступление тайных обществ декабристов восприняли как государственный переворот, который должен был ослабить северного соседа и надолго отвлечь его внимание от Кавказа.

...Война или иначе — схватка за Эриванское ханство началась без объявления войны «по-европейски» 19 июля 1826 года. Огромная регулярная 60-тысячная армия, сопровождаемая многотысячной иррегулярной конницей Аббас-Мирзы, подкрепленная войском владельца Эривани, перешла через пограничную реку Араке и «распылилась» тысячами всадников по западной части Северного Азербайджана, став грабить сперва здесь, а потом и на сопредельных грузинских территориях. То есть какой-то определенной цели вторжения в действиях персидских больших и малых ханов пока не просматривалось. Главный удар по пределам России виделся со стороны Карабаха.

Царский наместник на Кавказе генерал от инфантерии А. П. Ермолов, он же главнокомандующий русскими войсками, думается, ожидал такого «поступка» от шаха. Поэтому война какой-то неожиданностью для него не стала, и он приказал действующим войскам Отдельного Кавказского корпуса сходиться к столице наместничества городу Тифлису. Однако по разным причинам этот приказ не смог вовремя дойти до всех полков в местах их квартирования и гарнизонов. Да и к тому же войск для действий в поле набиралось крайне мало.

Персидская конница пошла к городу Елисаветполю (бывшей и сегодняшней Гяндже) и отдельными отрядами появилась в Иверии, всего в 70 верстах от Тифлиса. Одновременно мусульманская конница Гассан-хана Эриванского стала разбойничать на востоке Грузии. Шахские войска при этом старались не ввязываться даже в скоротечные бои с русскими войсками, «употребляя весь свой воинский пыл» над жителями селений и небольших городков.

Когда сведения о событиях в Закавказье дошли до Санкт-Петербурга, император Николай I, еще не остывший после прошлогодних декабрьских событий на Сенатской площади в столице, высказал свое высочайшее неудовольствие действиями заслуженного кавказского полководца. И потребовал от него самых решительных действий для «наказания персиян». Но для того, чтобы их «наказать», требовалась достаточная военная сила и что самое главное в той ситуации — доверие государя. А вот его-то у А.П. Ермолова и не было.

Ермолов был известен своим близкими связями со многими декабристами, слыл вольнодумцем и к тому же не поспешил с приведением к присяге на верность новому императору Николаю I кавказских войск. Последнее обстоятельство и решило его судьбу. При императорском дворе вдруг заговорили, что будто бы он сам спровоцировал войну с Персией, чтобы снискать себе новую славу. Из столицы на Кавказ срочно отправляется известный военачальник, герой Отечественной войны 1812 года генерал-лейтенант Иван Федорович Паскевич, который уже успел стать любимцем нового всероссийского самодержца. На первый случай он имел должность «командующего войсками под главным начальством Ермолова».

Паскевичу предстояло заменить на посту тифлисского наместника «опасного» Ермолова, находившегося уже в опале. Тот, всерьез опасавшийся после восстания декабристов своего ареста, понял без лишних напоминаний безвыходность положения. И он написал императору прошение об отставке, которое, естественно, было сразу же удовлетворено. Поданное прошение лишь немного упредило события.

Еще до получения ермоловского письма 12 марта государь предписал начальнику Главного штаба генералу И.И. Дибичу объявить опальному вольнодумцу об отставке. Уведомляя своего наместника на Кавказе об отставке, самодержец писал ему:

«По обстоятельствам настоящих дел в Грузии, признав нужным дать войскам, там находящимся, особого Главного начальника, повелеваю Вам возвратиться в Россию и оставаться в своих деревнях впредь до моего повеления».

Речь шла и об отставке опального полководца, и его ссылке (правда, кратковременной) в деревню, то есть в имение на Орловщине в селе Лукьянчикове. Ермолов после получения отставки прожил в Тифлисе еще месяц, улаживая там различные дела. Ночью 3 мая он навсегда оставил Тифлис. Впереди его ждала царская опала и более тридцати лет вынужденного бездействия. Большую часть этих дней Алексей Петрович прожил в Москве, в своем доме на Пречистенском бульваре.

Увольнение в отставку такой неординарной личности, какой являлся Ермолов, не могло пройти бесследно для внимания российской общественности. Так, известный баснописец И.А. Крылов откликнулся на его отставку двумя баснями — «Конь» и «Булат». В первой из них говорилось о неумении плохого наездника использовать прекрасного боевого коня. Во второй басне рассказывалось о булатном клинке, заброшенном и ржавеющем без пользы делу.

«Гусарский поэт-партизан» Денис Давыдов в своих «Анекдотах о разных лицах, преимущественно об Алексее Петровиче Ермолове» писал следующее:

«...Прибыв в Москву, Ермолов посетил во фраке дворянское собрание; приезд этого генерала, столь несправедливо и безрассудно удаленного от служебного поприща, произвел необыкновенное впечатление на публику; многие дамы и кавалеры вскочили на столы и стулья, чтобы лучше рассмотреть Ермолова, который остановился в смущении у входа в залу. Жандармские власти тотчас донесли в Петербург, будто Ермолов, остановившись насупротив портрета Государя, грозно посмотрел на него!!!»

Впоследствии император Николай I попытался как-то «уладить» отношения с человеком, пользовавшимся необыкновенной популярностью в русской армии и обществе. В 1831 году в Москве состоялась личная встреча государя с опальным полководцем, назначенным членом Государственного совета. В 1837 году отставной А.П. Ермолов за прежние заслуги на ратном поприще был пожалован в генералы от артиллерии. В истории российской императорской армии это был редчайший случай, чтобы полководец имел два звания полного генерала — от инфантерии (пехоты) и от артиллерии.

...Планы, выстроенные в Тегеране, сразу же стали давать сбой. В первые дни главные силы наследного принца Аббас-Мирзы неудержимо продвигались в долину реки Куры к Елисаветполю, чтобы перерезать эту коммуникацию с Тифлисом и затем выйти к столице кавказского наместничества. Но на этом пути персидская армия совершенно неожидан но для себя столкнулась с несгибаемым сопротивлением гарнизона крепости Шуши. Расположенная на высокой скале, она была неприступной и испокон веков являлась оплотом Карабаха. Но главной ее бедой оставалось отсутствие источника воды.

Персы осадили Шушу, в которую они не смогли ворваться с ходу. Осажденный гарнизон и население города при летней жаре оказались в тяжелом положении. 1300 русских солдат (девять рот егерей и один Донской казачий полк при четырех полевых орудиях) под командованием полковника Реута даже и не помышляли о сдаче крепости врагу.

Наследник шахского престола прислал коменданту Шуши некой крепости ультиматум. Полковник Реут после его получения издал приказ по гарнизону, в котором писал:

«...Остаюсь совершенно уверенным, что всякий из моих товарищей до конца выполнит воинский долг перед Отечеством».

Еще официально не отправленный в отставку генерал от инфантерии А.П. Ермолов получил собственноручное императорское «Высочайшее предписание выступить немедленно против персиян». Оно было зачитано всему командному составу кавказских войск. В «Предписании» говорилось:

«С прискорбием читал Я донесение ваше, Алексей Петрович. Стало, не всегда добрые намерения венчаются успехом, и за скромность и миролюбие наше платят нам коварством.

Сколь не избегал Я войны, сколь не избегал оной до последней крайности, но не дозволю никогда, чтобы достоинство России терпеть могло от наглости соседей безумных и неблагодарных. Хотя надеюсь и полагаю, что происшедшие военные действия суть собственное нахальство Сар даря Эриванского, но в Государствах, столь благоустроенных, каково Персидское, можно, требуя удовлетворения, и самим оное себе доставлять; а потому, и предписать вам немедленно выступить против Эриванского Сардаря, и Эривань с его областью занять вами; вы и 15 тысяч Русских достаточный мне залог успехов.

Прочее увидите в предписании; одно здесь прибавлю: вы Христианский вождь Русский; докажите Персианам, что мы ужасны на поле битвы, но что мирный житель может найти верный покров и всегдашнее покровительство среди стана нашего...

Вам искренне доброжелательный Николай».

Императорское «Предписание» прямо указывало на конечную цель войны для России — город Эривань и земли христианской Восточной Армении, находившиеся под персидским владычеством. То есть речь шла об обладании Эриванским ханством.

...Ермолов, как говорилось выше, больших воинских сил в Закавказье не имел. Но он сразу отправил к Елисаветполю отряд генерал-майора князя В.Г. Мадатова. который первым «открыл» боевые действия против главных сил шахской армии, оказавшейся уже у Шамхора. Туда же царский наместник отправил и Паскевича, прибывшего в Тифлис, хотя по плану ведения войны они сразу же «разошлись» во мнениях. Ермолов приказал николаевскому фавориту от Елисаветполя идти на выручку шушинскому гарнизону. Начальнику Главного штаба И.И. Дибичу (будущему генерал-фельдмаршалу Дибичу-Забалканскому) был отправлен рапорт:

«...Войска в команде Г. Генерал-Адъютанта Паскевича на сие предназначенные, состоят из двух батальонов Херсонского гренадерского полка, шести рот Грузинского гренадерского, шести рот 7-го карабинерского, одного батальона Ширванского пехотного, и одного батальона 41-го егерского полков, Нижегородского драгунского полка, 700 Донских Казаков и артиллерии 16 батарейных и 8 легких орудий. При войсках будет находиться Грузинской конницы до 600 человек.

В настоящих обстоятельствах действия против Аббас-Мирзы есть важнейший предмет, и по числу войск, которыми могу я располагать, я употребил на оный все возможные средства...»

Когда Паскевич соединился с Мадатовым, большое сражение еще не предполагалось. Русское войско у Елисаветполя теперь насчитываю около 7 тысяч человек при 22 орудиях. Оно не шло по численности даже в примерное сравнение с персидской армией. Три дня ушло на заготовление провианта, производство «примерных» маневров для боя. Немногочисленную пехоту разделили на 13 полубатальонов для лучшего управления ею в случае полевой баталии.

Выступление к Шуше было назначено на 9 часов утра 13 сентября. Но ночью в русский лагерь прибыли два армянина. Один из них служил переводчиком русского языка у Аббас-Мирзы. Они сообщили, что наследный принц, собрав армию воедино, двинулся на Елисаветполь.

Теперь сражения было не миновать. Паскевич приказал выступить навстречу подходившей вражеской армии, чтобы не дать ей возможности избежать столкновения. Боевые порядки русских выстроились в три линии; имелся небольшой резерв. В первой линии в атакующих колоннах расположились 4 полубатальона егерей и пехотинцев Ширванского полка с 12 орудиями. Во второй встали 4 полубатальона карабинеров и гренадеров Грузинского полка. Третью боевую линию составил прославленный Нижегородский драгунский полк.

На флангах первой линии встали два Донских казачьих полка и иррегулярная конница грузинского и азербайджанского ополчений. На флангах второй линии — два полубатальонных каре с двумя орудиями в каждом. Резерв состоял из трех полубатальонов Херсонского гренадерского полка и 6 орудийных расчетов.

Противники встретились в семи верстах от Елисаветполя. Место встречи и стало полем брани дня 13 сентября 1826 года. По случайности сражение разыгралось вблизи могилы знаменитого поэта древнего Востока Низами.

Аббас-Мирза имел в Елисаветпольском сражении 15 тысяч регулярной пехоты и 20 тысяч конницы, го есть имел 5-кратное превосходство в силах. Персидская артиллерия состояла из 25 орудий, не считая большого числа малокалиберных фальконетов, возимых на верблюдах. Почти вся пехота стояла в центре боевого порядка. На флангах наследный принц расположил 6 батальонов сарбазов и конницу. Артиллерия расположилась равномерно по всей линии. Армейские тяжести, чтобы они не мешали походному движению, было приказано оставить за Тертером.

Наследник шаха начальствовал над всей армией и ее центром. Правым флангом командовал его старший сын Магомет (ставший впоследствии правителем Персии), левым — шахский зять Алла- яр-хан.

Еще не успели русские войска остановиться, а их артиллерия произвести первые выстрелы, как персидская армия начала общую массированную атаку, с явным расчетом решить исход битвы одним ударом. Со стороны атака выглядела внушительно: 18 батальонов сарбазов, подойдя в неровных линиях к противнику, открыли ружейный огонь.

Паскевич действовал смело, приказав полубатальонам ширваниев, грузинцев и егерей ударить в штыки. Их удар поддержал дивизион драгун-нижегородцев. Шахская пехота оказалась разбитой и, преследуемая буквально по пятам, стала отступать. Так уже в самом начале сражения вражеский строй оказался разорванным.

Но именно в такой, казалось бы победной, ситуации и наступили критические минуты. Персидская конница и фланговые пехотные батальоны стали обтекать русский строй с флангов. Но и тут генерал Паскевич проявил завидную распорядительность. Он взял из резерва батальон херсонских гренадер, 4 орудия и дивизион драгун, выдвинув эти силы влево. Неприятельское «покушение» было отбито в первой же схватке.

Однако на правом фланге ситуация складывалась гораздо опаснее. Здесь конница персов стала всей своей массой теснить чуть более полтысячи казаков и кавказских ополченцев в сторону Елисаветполя. Неприятельские же пехотные батальоны сильно напирали на две роты херсонцев и дивизион драгун-нижегородцев. Те с трудом отбивались, удерживаясь на занимаемой позиции.

Тогда генерал-лейтенант Паскевич решился на рискованный маневр входе битвы. Три правофланговых полубатальона карабинеров получили приказ зайти неприятелю в тыл и «пресечь их сообщения». Такие действия оказались на редкость удачными: враг, не упорствуя, начал отходить к близлежащим горам, рассеиваясь в них. Это был новый успех, и два полубатальона гренадер-херсонцев пошли в преследование, погнав перед собой врага ударами в штыки.

Теперь шахские воины думали только о собственном спасении. Их преследование вели отряженные легкие силы генерала Мадатова. Ему удалось на курганах окружить часть неприятельской пехоты, которая несколькими картечными выстрелами была принуждена к сдаче в плен. Преследование велось на расстоянии 12 верст, после чего вследствие усталости людей и лошадей прекратилось.

В непродолжительном Елисаветпольском сражении персы потеряли до двух тысяч человек убитыми и ранеными, 1100 — пленными. Победителям достались два походных лагеря, четыре знамени, одно орудие и один фальконет, 80 зарядных и патронных ящиков. Остальную артиллерию персы заблаговременно увезли благодаря тому, что шахские пушкари в атаку не ходили. События дня свидетельствовали о том, что решительных целей на битву Аббас-Мирза не строил, решив в ней не упорствовать.

Потери победителей оказались небольшими: убито три офицера (среди них известный своей храбростью батальонный командир ширванцев подполковник Греков) и 43 рядовых. Ранено 9 офицеров и 240 нижних чинов.

Елисаветпольская победа дала генерал-лейтенанту И.Ф. Паскевичу славу полководца: 7 тысяч русских разбили 35 тысяч персов, «образованных по примеру европейскому». Он был награжден Золотым оружием — шпагой, украшенной бриллиантами, с надписью: «За поражение Персиян при Елисаветполе». Почти сразу же Паскевич получил производство в генералы от инфантерии.

Следствием Елисаветпольского сражения стало то, что армия наследного принца Аббас-Мирзы на какое-то время перестала существовать: он укрылся за пограничной рекой Араке с одной артиллерией и личной охраной. Его же пехота и конница разбежалась в горном краю, «самостоятельно» пробираясь в последующие дни на ту сторону Аракса.

Оправившись, Аббас-Мирза возобновил военные действия. Во время набега на Карабах персы увели к себе 600 семей местных кочевых жителей с их стадами. Одновременно шахские «агенты возбудили волнения в Ширванском ханстве», которые были подавлены присутствием военной силы.

Тогда Паскевич во главе сильного отряда неожиданно для неприятеля перешел Араке у селения Марельян. «Демонстрация» удалась: Аббас-Мирза сразу же отступил от границы к Ардебилю, прикрывшись конными заслонами. Русские обратили их в бегство, но заходить далеко на иранскую территорию не стали. Было отбито до пяти тысяч голов скота, которые пошли на «мясные порции» войскам.

Через неделю поисковый отряд вернулся на свою территорию, перейдя Араке уже в другом месте. Угнанные карабахские кочевники воспользовались случаем и возвратились домой. Персидские отряды, которые разбойничали в Карабахской, Ширванской и Шекинской провинциях, сочли за благо побыстрее удалиться из них. На этом и закончилась, собственно говоря, кампания 1826 года...

Военная кампания следующего года началась в марте месяце, когда персы возобновили грабительские набеги на сопредельную сторону. Император Николай I потребовал от нового наместника и главнокомандующего на Кавказе начать поход на Персию безотлагательно. Но стояла весенняя распутица, провиант и обозы еще только собирались.

Все же, выполняя волю государя, Паскевич двинул в Эриванское ханство авангардный отряд под командованием генерал-адъютанта К.Х. Бенкендорфа (родного брата А.Х. Бенкендорфа). Такого «шахматного хода» противной стороны персы явно не ожидали. Русские, перенеся все тяготы горного пути, в середине апреля заняли древний армянский город Эчмиадзин и знаменитый Эчмиадзинский монастырь, стоявшие на подступах к Эривани.

Чтобы прикрыть земли Северного Азербайджана от грабительских налетов с территории Южного Азербайджана, царский наместник расположил на Араксе отряд под командованием опытного кавказскою генерала Н.П. Панкратьева. Такая мера оказалась достаточно действенной для разбойных шаек: их набеги резко сократились.

Главноуправляющий на Кавказе вошел в сношение с бывшим владельцем Карабаха Мехти-Кули-ханом, удалившимся в Персию еще в 1822 году. Хан этот, опасный своими набегами, кочевал с тремя тысячами семейств и мог во всякое время выставить до четырех тысяч вооруженных всадников. Он принял предложение Пас- кевича перейти в подданство России и под прикрытием русских войск переселился обратно в Закавказье.

...Обезопасив таким образом свои тылы, Паскевич в начале мая во главе 15-тысячного корпуса, совершив быстрый марш-бросок в горах, соединился со своим авангардным отрядом, который расположился уже под стенами Эривани. Началась блокада крепости; на берегу' реки Занги стали возводить батареи. Но прибытие крупнокалиберной осадной артиллерии из России ожидалось только в сентябре.

Паскевич в новой военной кампании воспользовался ермоловским планом, поняв, что без взятия Эривани поход в Персию, на столицу Южного Азербайджана город Тавриз невозможен. Эриванский гарнизон был силен, мог ударить и в спину, и прервать коммуникации с Грузией. Поэтому новому царскому наместнику пришлось согласиться с доводами своего гораздо опытного предшественника, которые ранее им оспаривались.

Суть ермоловского плана состояла в следующем: не задерживаясь под стенами сильной крепости, для начала просто блокировать ее, притом как можно плотнее и небольшими отрядами. Главным же русским силам неуклонно двигаться вперед, стремясь разгромить в поле главное вражеское войско. А затем уже заняться осадой и подготовкой штурма Эривани. К тому же 40-градусная летняя жара, случавшаяся летом в Араратской долине, могла превратить осадные работы в настоящую пытку для солдат-землекопов, лишенных ктому же, как правило, и крыши над головой.

Отчасти Паскевича убедил в правильности ермоловского плана ссыльный декабрист, бывший гвардейский капитан Михаил Пущин. Он отменно знал осадное дело, и потому наместник назначил его главным «техническим» руководителем подготовки будущего штурма Эриванской крепости. Пущин заменил в должности инженера осадных войск нерадивого полковника Литова.

Блокада Эривани была поручена генерал-майору Красовскому. Ему приказывалось удерживать главную позицию в горах около селения Джангули, где свежий воздух благоприятствовал здоровью людей. Такое расположение позволяло прикрывать Эчмиадзинский монастырь, где находились войсковые запасы и госпиталь для больных и раненых. При этом надежно защищались дороги в Грузию. Сам же Паскевич с главными силами двинулся в поход на юг, по долине Аракса, чтобы взять Нахичевань и крепость Аббас-Абад.

Одновременно генерал-майору Панкратьеву, чей отряд располагался на «левом фланге фронта», было приказано защищать коммуникации и препятствовать набегам Магмет-мирзы. Тот стоял за Араксом, имея под своим начальством 12 тысяч шахских войск, преимущественно племенной конницы.

20 июня главные силы русских сосредоточились на речке Гарни-чай, в 50 верстах от Эривани. Паскевич разбил их на две походные колонны. Первой командовал генерал-майор князь И.М. Вадбольский, второй — генерал-лейтенант князь Г.Е. Эристов. Авангардом по-прежнему начальствовал генерал-адъютант Бенкендорф.

В поход через Нахичевань к Аббас-Абаду войска выступили 31 июня. Жара доходила до 43 градусов на солнце, поэтому переход в 72 версты был проделан за шесть дней. Колонны двигались по выжженной полупустыне, с большими обозами и артиллерийскими парками. Делос питьевой водой обстояло плохо. Но кавказцы, имея на плечах всю походную амуницию, шли бодро, с песнями.

26 июня авангард занял Нахичевань. На противоположном берегу Аракса показался отряд вражеской конницы числом до трех тысяч всадников, которым командовал Наги-хан. Но несколько метких пушечных выстрелов заставили персов уйти с речных берегов в горы. Нахичеваньские кочевники вместе со своим Эксан-ханом приняли подданство России. У них на провиант было закуплено несколько тысяч голов рогатого скота. Заинтересованное в хорошей плате серебряной монетой, местное население стало поставлять в походный лагерь и другие съестные припасы. Лагерь расположили по течению родника Нахи, славившегося чистотой воды.

К крепости Аббас-Абад русские подступили 1 июля. В первую же ночь были отрыты осадные траншеи и возведено несколько батарей, вид которых на рассвете привел в изумление вражеский гарнизон, состоявший из двух батальонов пехоты. Крепость возводилась под руководством английских фортификаторов и примыкала к Араксу. Ее ров имел ширину в шесть метров и глубину более четырех метров, хорошо простреливался с флангов.

Пришедший в себя неприятель начал частую стрельбу по осаждавшим. Это сразу же помогло русским пушкарям: выстрелы выказали орудийные амбразуры. Паскевич приказал подавить огонь крепостной артиллерии и одновременно пробить брешь в стене, там, где она виделась тоньше. К вечеру пушки персов замолчали. Русские придвинулись к крепости еше ближе, устроив осадную батарею прямо перед одним из бастионов Аббас-Абада.

Поставленные на батарейные позиции осадного полукольца 24 орудия продолжали громить вражескую крепость. Ее стена во многих местах обрушилась. Вскоре появилась огромная брешь, которую персы по ночам уже не успевали заделать. Но шахский гарнизон упорствовал, надеясь на скорую помощь от Аббас-Мирзы.

Действительно, уже вскоре наследный принц, собрав в Хое 16-тысячное войско, показался перед русским авангардом. Тогда генерал от инфантерии Паскевич, оставив в осадном лагере часть сил, двинулся навстречу Аббас-Мирзе. Он взял с собой для битвы всю кавалерию, 8 батальонов пехоты и всего несколько полевых орудий. Едва форсировав реку Араке, русские оказались под ударом шахской конницы. Однако драгуны, уланы и казаки-донцы отразили конную лаву, а подоспевшая пехота вынудила ее уйти с речного берега.

Аббас-Мирза не ожидал, что противник нападет на его походный лагерь. Но русские, совершив по каменистому руслу марш-бросок в 15 верст, неожиданно обрушились на персов и обратили их в «полное» бегство. Отличились нижегородские драгуны, которые в преследовании захватили два шахских знамени, на одном из которых красовалась многозначительная надпись: «Победное».

Этот бой вошел в историю войн на Кавказе, как дело у ручья Джеван-Булак. Персы потеряли только убитыми до 400 человек, среди которых оказалось три хана Каджаров, шахских родственников. Победителям, потерявшим трех офицеров и 38 нижних чинов, в качестве почетного трофея досталось любимое драгоценное ружье Аббас-Мирзы вместе с его оруженосцем. Сам наследный принц на резвом иноходце сумел уйти от преследовавших его донских казаков.

После победы у ручья Джеван-Булак отряд Паскевича вернулся к Аббас-Абаду. Ее гарнизон узнал о поражении шахского наследника от отпущенного знатного пленника. Комендант крепости сардар Магмет-Эмин-хан попытался схитрить, запросив три дня на размышления. Под вечер персидский гарнизон капитулировал.

Церемония капитуляции состоялась в семь часов утра 7 июля. Оружие сложили 2700 человек. Трофеями победителей стали 23 орудия. После торжественного молебна из них был произведен победный 101 пушечный выстрел. После войны император Николай I подарит наследному принцу Аббас-Мирзе все трофейные орудия Аббас-Абадской крепости. Немалое удивл