Book: Конфиденциальный источник



Конфиденциальный источник

Йен Броган

Конфиденциальный источник

Глава 1

Я поставила бокал вина на стол рядом с полупустой тарелкой каши и прибавила громкость радио. Леонард, ведущий программы «Поздняя ночь», негативно относится почти ко всему происходящему в Род-Айленде, но ничто так не выводит его из себя, как референдум о легализации азартных игр.

— Букмекеры! Мы все превращаемся в букмекеров!..

Взбешенный голос разносился по всей квартире. Я откинулась на спинку высокого стула и глотнула вина. Леонард не из тех трепачей с радио, кто спорит ради удовольствия. В его словах чувствуется искренность.

Позвонила Дори из Уоррика, сказала, что если люди хотят играть на деньги, они будут играть на деньги. Она говорила отрывисто, прибавляя лишние слоги.

— Почему б-бы штат-ту не войти в долю?

— Да что вы говорите!.. А может, штату взять под контроль и проституцию? — поинтересовался Леонард.

Дори, видимо, звонила в первый раз и замялась.

— Такое возможно? — спросила она.

Леонард поставил проигрыш из «Тэмми влюблена», который служил официальным подтверждением того, что дозвонившийся не в своем уме. Потом началась реклама.

Я принялась искать трубку радиотелефона. Думаете, трудно потерять трубку в однокомнатной квартире, где «кухню» от «гостиной» отделяет длинный стол? Однако я не умею поддерживать порядок. Газеты и бумаги лежат у меня стопками на полу. В конце концов телефон я нашла в углу туалета, на картонной коробке с книгами.

Возвращаясь к столу, я задумалась. Последний раз я звонила Леонарду вчера. По четвергам выходит передача о кино, и мы оба с нетерпением ожидаем, появится ли очередное продолжение «Терминатора».

Я представляюсь Мэри из Массачусетса, хотя на самом деле меня зовут Хэлли и живу я сейчас в Род-Айленде. Если работаешь в таком крошечном штате, приходится скрывать свое настоящее имя. Журналисты не должны высказываться, если, конечно, у вас нет собственной колонки в газете.

Я поставила бокал и положила трубку заряжаться. Сегодня просто послушаю. Отнесла тарелку и ложку в раковину, где уже скопилась грязная посуда. Собралась мыть, и тут меня отвлек звонок Андре из Крэнстона. Андре названивает Леонарду еще чаще меня.

— Азартные игры разрушают человека быстрее алкоголя, — говорит он уже в сотый раз.

Раньше Андре рассказывал, как из-за пагубного пристрастия скандалили и дрались его родители, как разорился отец и семье угрожала нищета. В жизни такой жути не бывает: скорее всего этот Андре — подсадная утка из числа активных радиослушателей.

Речь зашла о политике.

— Вполне очевидно, если город не может реализовать проект по изменению береговой линии без легализации азартных игр и появления новых казино, не нужно вообще браться за этот проект.

Для Андре все и всегда очевидно.

Я опустила тарелку с губкой обратно в раковину. На каждом углу кричат о возрождении Провиденса[1], а на самом деле Род-Айленд находился в финансовой дыре, у него огромный дефицит бюджета. Неужели Андре не понимает, что штату позарез необходим новый источник доходов? Совсем не сложно заткнуть рот Дори из Уоррика, посчитав ее слабоумной, но ведь она права. Ближайшие казино находятся в Коннектикуте, в часе езды от нас, а в электронном виде они доступны каждому по Интернету. Если люди хотят играть на деньги, они будут играть на деньги.

Вдруг меня охватила горькая обида за Дори. При мысли о весомости собственного аргумента по венам словно побежал электроток, маня к телефону. Я схватила трубку. Пальцы машинально набрали номер радиостанции.

Занято.

Я положила трубку на стол и сделала глубокий вдох. Конечно, никто официально не запрещал журналистам из печатных изданий звонить на ток-шоу, однако от них всегда ожидают объективности, беспристрастности и непредвзятости. Публике неинтересно, что ты лично думаешь о проблеме, важно только мнение экспертов. Случается, журналиста приглашают на ток-шоу в качестве гостя программы. А вот такой незапланированный звонок — другое дело.

Подожду пару минут, и обязательно какой-нибудь слушатель выступит в защиту Дори из Уоррика.

Чтобы отвлечься, я вытащила из-под стола рюкзак и достала из внутреннего кармашка лотерейный билет. Шансов выиграть мало, зато какой простор для фантазии! Мне нравятся пятидолларовые билеты с призом в миллион: можно помечтать о том, как заплачу все долги и коренным образом изменю свою жизнь. Даже в тусклом свете древнего светильника над столом заметно: в моей жизни необходимы перемены.

Мебелью в жилой части комнаты служили хлопчатобумажный матрац в алькове, предназначенном для обеденного стола, двадцатилетней давности дешевая софа с Гаити, дубовый журнальный столик и полка, которые я так и не покрасила. В чашке с мелочью нашелся четвертак, чтобы стереть защитный слой на билете. Если выиграю миллион долларов, первым делом обзаведусь новой мебелью.

Воображение рисовало изысканный интерьер, когда на передачу позвонил некий мужчина и начал критиковать мэра Провиденса:

— Чего он хочет добиться? Развратить город? Стать сутенером для всего Род-Айленда?

Мэр Билли Лопрести — самый рьяный сторонник легализации казино и заклятый враг Леонарда. На самом деле он невероятно обаятельный человек, и избиратели не утратили к нему уважения даже после того, как арестовали за взятки его главного помощника.

— Если вы вздумали голосовать «за» на этом идиотском референдуме, настраивайтесь на другую волну! — кричал Леонард. — И нечего слушать мое шоу!

Мне нравится, когда он бросает подобные фразы, приказывая людям, что делать. Можно подумать, ему плевать на рейтинг. Представляю, как это бесит его конкурентов с других радиостанций.

Я отложила лотерейный билет и потянулась за телефоном. На сей раз дозвонилась, попросили подождать.

В прошлом месяце мне довелось освещать благотворительное мероприятие — веломарафон, деньги от проведения которого предназначались приюту для бездомных ветеранов. Тогда я встретилась с Леонардом лично. Ожидала увидеть дородного человека, а он оказался велосипедистом со стройным мускулистым телом. При этом молодым — где-то за сорок — и неразговорчивым, словно от нежелания лишний раз напрягать голосовые связки. Леонард сообщил, что проезжает на велосипеде по тридцать миль в день. «Необходимо точно выдерживать дистанцию», — сказал он, и у меня возникло ощущение, будто Леонард дотошен во всем.

В середине интервью я заметила, что он внимательно смотрит на мой бейдж. Я старалась говорить немного в нос — не дай Бог, узнает. Может, он решил, что я пытаюсь его соблазнить в своем лучшем платье от Бренды Ваккаро? Оторвав взгляд от бейджа, Леонард как-то странно улыбнулся.

Еще один глубокий вдох и еще один глоток вина. По опыту знаю: перед звонком и спором с Леонардом нужно выпить для храбрости. Тогда первые две минуты голос не будет дрожать от осознания того, что ты в эфире.

— Я не собираюсь настраиваться на другую волну, Леонард, — сказала я, когда он вывел меня в эфир. — Вы меня не испугаете!

— Ой, Мэри! — звучало в ответ из телефонной трубки. — Ты же не станешь рассказывать мне о невинных забавах своей матушки и тетушки, которые обожают покупать лотерейные билеты?

— Людям необходимо развлечься, — сказала я. — Нужна надежда.

— Пустая надежда, — быстро парировал он.

Я взглянула на билет, брошенный на стол.

— Азартные игры не принесут вреда, если соблюдать меру.

— Прямо-таки? — усомнился Леонард.

— Почему огромные деньги — миллиарды долларов — должны уходить к индейцам в Коннектикут, когда они так нужны здесь, в Род-Айленде?

— Ты права. Воровская шайка всегда найдет, как распоряжаться дополнительным доходом.

— Бросьте. Управлять всем будут индейцы племени наррагансетов, а не мафия. К тому же назначат комиссию от штата, предпримут соответствующие меры…

— Ты правда веришь, что какие-то меры будут эффективны в Род-Айленде?

Я замялась. Акцент на слове «правда» и сочный баритон Леонарда заставили меня остановиться и подумать. А что я знаю о Род-Айленде? Я и живу-то здесь всего четыре месяца.

— Почему нет? — произнесла я утвердительно.

По радио зазвучали первые ноты «Тэмми влюблена», мелодии для слабоумных, и раздался громкий смех.

— Ах, Хэлли, — назвал он меня моим настоящим именем. — Ты так наивна.


Я стояла у венецианского окна на третьем этаже своей квартиры и смотрела на город, на закрытые магазины и широкие тротуары Уэйленд-сквер. Из делового района доносились вой сирен и размеренный гул машин, двигавшихся по шоссе И-95.

Стояла холодящая осенняя ночь. Под ярким светом луны я ощущала себя беззащитной, словно сама природа вступила в тайный сговор и выставила меня на всеобщее обозрение. Я прокручивала в голове сказанное в эфире и убеждалась в разумности и обоснованности своих утверждений, надеялась на неузнаваемость собственного голоса. Я звонила на передачу Патрика Кеннеди, посвященную легализации азартных игр и священникам-педофилам. Я звонила, чтобы высказаться о плохих фильмах, о хороших ресторанах и о «Потакет ред сокс»[2]. Руки невольно закрыли лицо. Боже, ведь я звоню, чтобы обсуждать все подряд!

Но каким образом Леонард догадался, что это я? Он запомнил интервью на благотворительном веломарафоне? Неужели мой хриплый голос так узнаваем? Или я выдала себя частыми цитатами из газет?

Я повесила трубку, как только он назвал мое имя. Хотя какая разница: дальше все равно пошла бы реклама. И почему я всегда иду у себя на поводу? Зачем звоню каждый вечер?

Тысяча квадратных миль — слишком небольшая территория для штата. Род-Айленд следует присоединить к Массачусетсу. Произошло бы культурное слияние. В Провиденсе все бы слушали передачи из Бостона.

После дюжины клятв никогда больше не звонить на радио я решила, что пора ложиться спать, выключила светильник и направилась в ванную. Квартиру освещал лунный свет. Проходя мимо стола, я заметила маленький квадратик — забытый билет.

Осталась надежда: выиграю миллион долларов и перестану переживать из-за собственного идиотизма. Подобрав билет, я вернулась к окну. «Грин покер» — ярко-зеленая карточка, на которой изображен эльф с игральными картами. Защитный слой сходил плохо, будто билет провалялся на прилавке слишком долго, но я справилась. У эльфа оказалось две дамы.

Я занялась своими картами. Под первым квадратиком — тройка треф. Под вторым быстро очищенным квадратиком меня порадовала дама бубен. Надо полагать, под следующими двумя будут провальные пятерка пик и восьмерка треф. Не теша себя надеждой, я стерла последний.

Дама червей. Вот повезло! Пара, или, на жаргоне лотереи «Грин покер», двойная госпожа удача. Пятьдесят баксов, на тот момент — гигантский выигрыш.

Нет, все-таки Род-Айленд имеет право на статус независимого штата.


В это время года, когда по улицам не ездят машины туристов, от моего дома в Провиденсе до офиса в Саут-Кингстоне около двадцати пяти минут езды. Я работаю в длинном здании, и мне приходится парковаться под самыми окнами. Иногда появляется желание проехать через стекло прямо к столу.

Я пришла первой и была вынуждена искать ключи на дне рюкзака. Главная редакция газеты «Провиденс морнинг кроникл» находится в самом центре города, небольшие бюро разбросаны по всему штату. Создавая их, исходили из того, что жителям отдаленных районов нравится видеть у себя журналистов и иметь возможность заглянуть к нам, забросить пресс-релиз родительского комитета или отчет о спортивных достижениях школьной команды. Бюро в Саут-Кингстоне, втиснутое между клубом серфингистов и кафе «Завтрак у Поппи», представляет собой комнату с ярко-белыми стенами и линолеумом под мрамор, в которой стоят три стола и два компьютера.

Порой я не понимаю, какого черта делаю в этой дыре, да и вообще в Род-Айленде. Уходя из бостонского «Леджера», я обещала себе никогда больше не заниматься журналистикой, не поддаваться эмоциям. Однако после трех лет метаний, в течение которых я перепробовала самую разную работу — от агента по связям с общественностью до официантки и барменши, я начала все заново в маленьком офисе, в сравнительно маленькой газете и в невероятно маленьком штате.

Из-за хронической смены работы, перемежавшейся с ее же поиском, у меня накопилась уйма долгов, включая крупную сумму у матери. «Могло быть и хуже, — напомнила я себе, повернув ключ в замке и настежь распахнув дверь. — Продолжала бы прислуживать космополитам».

Я подобрала с тротуара стопку свежих номеров «Кроникл» и положила на прилавок, преграждавший путь в помещение. Теперь газеты видно с улицы через стеклянную стену, и люди станут заходить и спрашивать, можно ли купить номер. Как ни странно, согласно правилам, мы должны ответить им «нет» и направить в «Поппи», в дверь напротив, или в аптеку, в самом дальнем углу здания.

Я подошла к столу, повесила пиджак на спинку стула и кинула рюкзак на пол. В верхнем ящике лежал кусок мрамора, украшенный бронзовым пером и старомодной чернильницей. Награда за очерк о Техиане — последнюю статью, написанную для «Леджера». Обычно я держу ящик закрытым.

Взяв блокнот, я позвонила местному диспетчеру и спросила, не поступали ли звонки в полицию или пожарную службу. Наше бюро освещает события в Саут-Кингстоне, Наррагансете и Норт-Кингстоне — прибрежных районах. В мертвый сезон здесь достаточно спокойно. Все, на что я могла надеяться, — это на драку во время студенческой вечеринки в Род-Айлендском университете.

Самой крупной новостью оказался пожар в мусорном контейнере у парковки супермаркета «Ро-Джекс». Пока я передавала в Провиденс сообщение на пять строк, заскрипела входная дверь и вошла Кэролайн Ризуто, мой менеджер и босс.

— Привет, — сказала она, рассеянно перебирая стопку конвертов.

По утрам Кэролайн часто бывает рассеянна. Хотя начальница старше меня всего на восемь лет, между нами пропасть. К своим сорока трем годам она уже дважды вышла замуж, дважды развелась и родила двух дочерей, которых теперь растит одна.

Она стояла надо мной со странной улыбкой, зажав под мышкой пакет с рогаликами.

— Что случилось?

Кэролайн опустила на стол конверт.

— Это было в почтовом ящике. Ты не заметила?

Я покачала головой. Без почтовой марки, лишь с надписью маркером «Для Хэлли Ахерн».

Начальница пошла дальше, скинув на ходу голубой кожаный пиджак, который повесила в шкаф, а не на спинку стула. Затем принялась разрезать рогалики на дощечке рядом с кофеваркой.

— Будешь арахисовое масло и сливочный сыр? — спросила Кэролайн, стоя ко мне спиной и роясь в маленьком кубическом холодильнике.

— Нет, мне как обычно, — ответила я и вскрыла конверт.

Внутри оказался розовый листок, на котором от руки было написано:

Дорогая Хэлли!

Прости, что я вчера назвал твое имя. Пожалуйста, не прекращай звонить на шоу.

Леонард.

Когда подошла Кэролайн, я опустила письмо в верхний ящик стола.

— Вот почему у тебя такой вид, — сказала она, кладя передо мной рогалик на бумажной салфетке.

Она говорила это почти каждое утро и часто вечером, если я забывала взять печенье к чаю. Кэролайн — женщина в теле, не то чтобы толстая, но с большой грудью и широкими бедрами, которые отказывались худеть, несмотря на занятия аэробикой во время обеденного перерыва. Сама я бегаю каждое утро на рассвете, избавляясь от лишнего веса; впрочем, мне не помешало бы заняться чем-то другим.

— Ты видела новые бюстгальтеры в «Виктория сикрет»? Выглядят весьма естественно, — сказала начальница, взглянув на мое бесформенное тело. — Даже под футболкой.

«Туфли тоже имеют большое значение, — любила она повторять, показывая мне каталог „Найн Уэст“. — И украшения».

Видимо, она была уверена, что серебряные полумесяцы у меня в ушах вообще не в счет.

А на прошлой неделе Кэролайн глубокомысленно произнесла:

— Немного теней на верхние веки, и ты изумишься, насколько голубыми покажутся твои глаза. — И, пристально взглянув на меня, добавила: — После того как выщиплешь брови, конечно.

Кэролайн так помешана на красоте и столь искренне верит в мое преображение, что я не могу не злиться. Хотя насчет бровей она права.

Зазвонил телефон, и начальница подняла трубку. Судя по ее тону, речь шла о неискоренимой привычке ее старшей дочери забывать дома школьные тетради с выполненным заданием. Я откусила рогалик и попробовала разжевать. Леонард, должно быть, бросил конверт в ящик вчера ночью по пути домой. И к чему так утруждать себя?

— Ладно, завезу тебе тетради в обеденный перерыв, — сказала Кэролайн. — Но в последний, самый последний раз. — Она швырнула телефонную трубку на рычаг. Затем повернулась ко мне: — Тебе повезло, что у тебя нет детей.

Я уклончиво кивнула. В бюро мы работаем вдвоем, и мой статус одинокой женщины радует Кэролайн, только когда ее дети заболевают и мне приходится выполнять лишние обязанности. В остальное время Кэролайн с обидой подчеркивает мое преимущество.



— Сегодня придет твой друг? — спросила она, имея в виду Уолтера.

Уолтер заботится обо мне. Мы познакомились на встрече для людей, злоупотребляющих лекарственными препаратами, и Уолтер помог мне соскочить со снотворного, к которому я пристрастилась после смерти брата, Шона. Уолтер работает таксистом в Бостоне и иногда ночует на моем хлопчатобумажном матраце — когда подрабатывает игрой на гитаре в Провиденсе.

— Да, — ответила я и сочла нужным добавить: — Он обручен с моей близкой подругой.

Кэролайн пожала плечами с таким видом, будто это не препятствие. Судя по ее рассказам о своей личной жизни, сама она не считает предосудительным разбить чужую семью. Однажды Кэролайн свела меня с сослуживцем бывшего мужа, который был женат и якобы собирался разводиться.

— Ой, брось, это вопрос времени, — убеждала она меня.

Не было смысла снова объяснять ей, что Уолтер заменил мне брата. Она не понимает, что такое платонические отношения.

Кэролайн рухнула в кресло и включила компьютер. Несмотря на стойкое презрение к политике газеты, начальница каждое утро звонит в Провиденс за последними сплетнями.

«Кроникл» относилась к своим бюро, как бейсбольный клуб высшей лиги к провинциальным командам. Удачливого репортера могли забрать в центральный офис, однако большинство новобранцев попадали в мелкие бюро по всему штату, где должны показать себя. Начальниками в таких бюро становятся журналисты, которые развили «управленческий потенциал» и обтачивают зубы на руководящей работе, прежде чем стать кандидатами в редакторы новостей или редакторы отдела в главном офисе. Как бывает в низшей лиге, не все дорастают до профессионалов. И многие начальники бюро, как Кэролайн, во всеуслышание заявляют, что предпочитают работать автономно.

Невольно или умышленно, деятельность в относительной изоляции рождает в бюро неутолимый аппетит к местным сплетням. Даже не зная друг друга, журналисты интересуются, кто из них женится или забеременел. И, что еще важнее, кого хвалят редакторы, кому дают лучшие задания и кому уготована дорога в город.

Однако в тот день у меня были заботы поважнее. Открыв ящик, я украдкой взглянула на письмо, увидела внизу листа большую наклонную «Л» — подпись Леонарда — и резко задвинула его, когда Кэролайн неожиданно повернулась.

— Сьюзен Родман переводится в «Нью-Йорк таймс», — злобно произнесла она.

Хотя моя начальница и клялась, что ее не интересует продвижение на редакторский пост в главный офис, не говоря уже о переезде из Род-Айленда, я сразу поняла всю горечь ситуации.

— Подумаешь, — отозвалась я.

— Прямо-таки большое счастье, — согласилась Кэролайн.

Мы помолчали, взбешенные тем, как повезло Сьюзен. Из «Провиденс морнинг кроникл» в «Нью-Йорк таймс» — немногие репортеры совершают такой прыжок!

— Все благодаря расследованию дела о верховных судьях пару лет назад, — наконец прервала тишину Кэролайн. — Она входила в команду, которая получила Пулитцеровскую премию.

Я никогда не встречала Сьюзен Родман, не знала, высокая она или низкая, не исключено, что это милейший человек. Однако в тот момент я искренне ее ненавидела.

— Знаешь что, — сказала Кэролайн, бросив на меня хитрый взгляд. — В центральной редакции понадобится человек на освободившееся место.

Устраиваясь на работу, я пообещала посвятить себя исключительно заметкам о жизни простых людей маленького городка и держаться подальше от громких расследований, способных искорежить жизнь любого журналиста и вынудить его поступать себе в ущерб. Однако правда заключалась в том, что мне до смерти надоели школьные комитеты и клубы садоводов-любителей. Пусть это не «Бостон леджер», но и в Род-Айленде достаточно скользких, запутанных историй. Криминальным репортерам, которым удается раскопать любопытную информацию, вручают Пулитцеровские премии. Их отправляют в «Нью-Йорк таймс».

Подавив в голосе всякие амбиции, я неуверенно спросила:

— Думаешь, они станут рассматривать мою кандидатуру?

Глава 2

В обеденный час магазин продуктов Мазурски всегда переполнен. Обычно меня это не раздражает. Не в сезон работать в Саут-Кингстоне совсем тоскливо: на шоссе нет машин, тротуары и магазины практически пусты. Приезжая в город, я с радостью растворяюсь в толпе незнакомых людей.

Однако в тот день я была бы рада отсутствию покупателей, потому что хотела поговорить с Барри, хозяином магазина и самым близким мне человеком в Провиденсе. Когда я вошла, он стоял за кассой. Барри подсадил меня на лотерейные билеты «Грин покер», и его искренне порадует мой выигрыш — пятьдесят долларов.

Я застала конец обеденного наплыва. Снаружи шел дождь, а в магазине было тепло. У кассы выстроилась длинная очередь, и Барри работал на автопилоте: выискивал глазами ценники и прикладывал их к сканеру. Обычно, когда торговля не шла, он раскладывал перед собой две разные газеты, включал радио, а в импровизированной пепельнице вечно дымилась сигарета. Зная, что я работаю в «Кроникл», Барри всегда спрашивал, что нового в администрации мэра, и каждый раз отказывался верить, что меня не посвящают в такие дела.

— Ты только дай мне знать, когда он соберется повысить налоги, — имел обыкновение повторять Барри.

В тот день он даже не заметил, как я помахала ему рукой. Тогда я обошла толпу и направилась в самый дальний угол, в молочный отдел.

У Барри очень большой магазин: торговый зал в форме вытянутого прямоугольника с кассой в начале, отделом кулинарии в конце и шестью короткими рядами между ними. Под ногами отполированный тысячами ног деревянный пол, на окне во всю стену, с видом на Энджел-стрит, ухоженные филодендроны. Всю эту красоту портят приклеенные к стене политические плакаты и порнографические журналы, выставленные на всеобщее обозрение на кассе.

Двое мужчин стояли ко мне спиной, загораживая холодильник с молоком. На маленьком — старый синий пиджак и серая шерстяная шапка, из-под которой выглядывали темные волосы, густые, точно мех. На высоком, под два метра ростом, — длинная куртка цвета хаки с капюшоном. Когда я приблизилась, он резко повернулся, и капюшон упал, открыв лицо с блестящим квадратным лбом. У громилы была мощная грудь и широченные плечи. Он напоминал борца-тяжеловеса или вышибалу из стрип-клуба.

— Черт! — выругался он с таким видом, будто я подрезала его на перекрестке.

Маленький в серой шапке так и не повернулся, схватил пакет шоколадного молока и удалился вдоль ряда к прилавку. Тип в куртке этого даже не заметил. Левое веко опустилось под бременем ячменя, зато правый глаз продолжал сердито на меня смотреть.

— Извините. Я не хотела вас напугать.

Следовало сказать «помешать вам». Очевидно, он принял мои слова за посягательство на свое мужское достоинство.

— Вы меня не напугали.

Тон был злой и издевательский.

Посетители магазина Мазурски всегда отличались дружелюбием. Я застыла как вкопанная. Не глядя на меня, гигант накинул капюшон, развернулся и направился прочь.

Я так и стояла, пока кто-то не коснулся моего плеча;

— Вы в порядке? — спросил мужчина с мокрыми от дождя волосами.

Меня растрогала его забота, поразила открытость ясных добрых глаз. Я уже видела его раньше. Мы не раз заходили за покупками в одно и то же время по вечерам, но никогда не говорили друг с другом. Я улыбнулась и сделала вид, будто уже оправилась от неприятного инцидента.

— Все хорошо.

Незнакомец проследил взглядом, как я беру с полки литр молока.

— Цельное молоко? — спросил он, глядя на пакет, а сам потянулся за однопроцентным.

— Для кофе, — пояснила я. На самом деле я пью молоко стаканами и варю на нем кашу, но в наше время почти все помешаны на калориях.

— А-а, — произнес он, словно уяснил для себя очень важную вещь. Затем улыбнулся, и я заметила ямочку на подбородке.

У меня слабость к мужским подбородкам: не раз попадалась в сети к обладателям волевых очертаний лица. Однако внешность этого мужчины нельзя было назвать совершенной из-за носа. Легкий изъян — некогда сломанный нос — придавал ему какой-то свойский вид. Тут я поняла, что рассматриваю его слишком долго, и быстро отвела взгляд.

Подойдя к кассе, я уже забыла о грубом типе, давно покинувшем магазин, и в мыслях остался только приятный мужчина, который теперь стоял в очереди впереди меня. Ведь он флиртовал со мной. Не могла я ошибиться.

Держась на должном расстоянии и глядя на высокую фигуру, я чувствовала магнетизм его присутствия. Тут же вспомнились слова Кэролайн о преимуществе высоких каблуков. «Держись, Хэлли, — говорила я себе. — Главное, чтобы он не заметил, насколько ты жаждешь пойти с ним на свидание».

Я поставила пакет на пол и начала рыться в рюкзаке в поисках счастливого лотерейного билета. Очередь продвинулась вперед, а я увлеклась и не заметила, что добрый незнакомец повернулся и смотрит на меня.

— Не можете найти бумажник? — поинтересовался он.

— Лотерейный билет, — призналась я. — Пятьдесят долларов выигрыша.

Мне показалось, он прищурил глаза, словно решил, будто лотерейные билеты — дело недостойное, затем улыбнулся:

— Поздравляю. Надеюсь, он обнаружится.

Как по мановению волшебной палочки правая рука коснулась гладкой бумажной поверхности, я вытянула билет и помахала им в воздухе в знак подтверждения своих слов.

Мужчина снова одарил меня милой улыбкой, но тут подошла его очередь, и он повернулся, чтобы поставить на прилавок литр молока, половину жареного цыпленка и пачку макарон. Я попыталась придумать тонкий намек на то, что он ужинает один. «Одна порция цыпленка?» Нет, слишком откровенно.

— Привет, Хэлли, у тебя там выигрыш? — спросил Барри, выбив чек.

— Две дамы, — ответила я.

— Я же говорил, — сказал Барри, отсчитывая сдачу. Бывший моряк, невысокого роста, он обладал руками, как у мультяшного Попая, которые придавали ему устрашающий вид.

Незнакомец забрал пакет и замялся, словно тоже не мог придумать повод продолжить беседу.

— Не забудьте молоко, — предупредил он.

— Конечно.

Еще одно промедление, а затем:

— Вы живете где-то поблизости?

— Да.

— Я тоже.

Я улыбнулась и пожала плечами: мол, мир тесен.

— Раз уж мы соседи, могли бы поужинать как-нибудь вместе. — Он опустил глаза на пакет, затем поднял их и внимательно посмотрел на меня.

Надо быть сумасшедшей, чтобы дать телефон первому встречному из магазина. Однако незнакомец мне понравился. И дело не в слабости к сильным подбородкам: у него добрые глаза, ясные и искренние. Я кивнула.

Он представился Мэттом Кавано и спросил номер моего телефона. Внешне сохраняя спокойствие, я схватила с прилавка ручку и написала цифры прямо на пакете с продуктами. Сердце у меня трепетало. Кавано спрятал пакет под пиджак, чтобы уберечь от дождя. Затем махнул Барри и вышел.

Хозяин магазина подождал, пока за ним закроется дверь.

— Думаешь, стоит так вот запросто раздавать свой номер?

— Я видела его тут раньше. Он показался мне очень милым, а тебе нет?

Барри пожал плечами.

— Тебе нужны наличные? — Он тщательно осмотрел билет.

Я взглянула на синий прибор рядом с кассой.

— Ты не собираешься просканировать его? — спросила я.

— Эта хрень опять сломалась. Я бы любого заставил прийти, когда ее починят, но тебе, Хэлли, доверяю.

Мое внимание было приковано к ярким краскам лотерейных билетов на пластиковом автомате.

— Сколько осталось выигрышей в «Грин покер»?

— Точно не знаю, прибор ведь не работает, но игра уже устарела. В последнем отчете числилось два или три.

— Какая разница, дай мне три билета, — невольно произнесла я.

Я понимала, что шансов мало, но вся моя жизнь состоит из нереальных случайностей, как правило, негативных. Мне всего тридцать пять, а я уже потеряла брата, отца и почти угробила свою карьеру. Если уж со мной происходят невероятно ужасные вещи, то должны случаться и непостижимо хорошие.

В тот момент мир казался полным возможностей. Последние четыре месяца прошли очень одиноко, а теперь меня ждет свидание с приятным мужчиной, у которого на руке нет кольца.

Барри покачал головой:

— Я тут подумал… Скорее всего осталось один или два выигрышных билета. Пару дней назад появилась игра «Дворец Цезаря». Типографская краска еще не высохла. Там не меньше восьми-девяти выигрышей. Чую, тебе повезет на «Цезаря».

Я пожала плечами, и Барри, приняв это за утвердительный ответ, потянулся за билетами. Они стоили всего по доллару. На обратной стороне значилась максимальная сумма — двести пятьдесят тысяч. Для моего крупномасштабного настроя не так уж и много. Плюс к тому я представила, как быстро сотрется защитный слой на крошечных карточках.

— И еще два билета «Грин покер», — машинально добавила я.

Барри засомневался.

— Мне должно повезти на эльфа, — сказала я. — Сегодня мой день.

Он пристально посмотрел мне в глаза:

— Ты во всем предпочитаешь ничтожные шансы? — Явный намек на телефонный номер, что я дала Мэтту.

— Чую удачу, вот и все.

Барри протянул мне пять билетов, сохраняя недовольный вид.

— Тебе решать.

Странно. Мы с Барри не раз вступали в долгие беседы о том, как сложно начать все заново в незнакомом городе в моем-то возрасте. Он часто предлагал мне вступить в благотворительное общество, утверждая, что это уникальный способ познакомиться с множеством людей.

А теперь он не в меру сдержан. Заглянув в рюкзак, я застегнула на молнию кармашек с билетами. Барри выбил чек на молоко и начал отсчитывать сдачу. Остановился на полпути:

— Ничего не возьмешь на ужин?

В воздухе остался запах жареного цыпленка. Магазин был пуст. В очереди за мной никто не стоял, из торгового зала не доносилось ни звука.

— Что-нибудь осталось? — спросила я.

— Наверное, салаты.

— Не возражаешь, если я вернусь?

Барри одобрительно махнул рукой, и я побежала обратно. Отдел кулинарии уже закрылся, но я нашла салаты в холодильнике у стены. Выбирая между двумя упаковками разного размера со средиземноморским салатом, я услышала, как скрипнула входная дверь. Никто не произнес ни слова. Тишина.

Затем раздался выстрел.

Он пронесся эхом по всему магазину. Я замерла, и время остановилось. Глухой удар. Инстинктивно я сползла вниз, спрятавшись за полками с итальянским печеньем. Рука по-прежнему сжимала коробочку с салатом. Затаив дыхание, я ждала, что будет дальше.

Жуткая тишина. Ни стона, ни криков. Страх раздирал мне сердце, подступая к горлу. Я втянула шею, спрятав голову, и попыталась раствориться в воздухе. Шорох. Открылась касса. Грохот: что-то упало. Ни голосов. Ни ругани.

«Скажи что-нибудь, Барри!» — молча молилась я.

Я с трудом держалась на ногах и все смотрела на пластиковую упаковку с салатом: хотела поставить ее на пол, но боялась шевельнуться.

Снова шорох, опять грохот, словно продукты сбрасывали с полок. Я вцепилась в пластиковую упаковку с яркой наклейкой. Снизу потекло масло, прямо мне на руку. Запачкало ладонь.

Я поставила салат на пол. Страх стал нестерпимым. Послышалось чье-то шарканье.

С трудом я нашла в себе мужество заглянуть за выступ и увидела куртку цвета хаки и затылок под маской-чулком. Метнувшись обратно, задела что-то локтем. Итальянское печенье. Оранжево-зеленая коробка свалилась на пол.

Я затаила дыхание.

Хлопнула дверь. Повисла всепоглощающая тишина.

Пригнувшись, я подбежала к кондитерскому отделу, к окну во всю стену. Сквозь пелену дождя виднелась небольшая белая машина. Она сорвалась с места и чуть не врезалась во встречный автомобиль. Завизжали тормоза, и белая машина понеслась вдоль улицы.

Я метнулась к кассе. Она была открыта, вокруг валялись порнографические журналы. Прилавок, пакет молока, сумка — все в брызгах крови.

Посмотрев вниз, я увидела на полу Барри. Он лежал лицом вверх, в широко открытых глазах застыл страх. Рядом с рукой валялся пистолет. Из пулевого отверстия в центре лба сочилась кровь.

Глава 3

Я услышала собственный крик о помощи — глубокий, гортанный звук — и вздрогнула. Ударила себя по лицу, чтобы включить мозги. Нужно думать трезво. Действовать.

В первую очередь необходимо позвонить в «Скорую помощь». Где же телефон? Я ни черта не знаю о пульсе и дыхании, а Барри выглядит неважно. Упав на колени рядом с ним, я чуть не распростерлась на скользком от крови полу, задела пистолет. Как же делают искусственное дыхание? Я села на Барри верхом, стараясь не смотреть ему в глаза.

Жив ли он? Хотелось надеяться, что да. Я сцепила пальцы и начала отчаянно давить на грудь. Снова и снова. «О Боже, пожалуйста, объясни мне, что происходит! Сделай чудо!»

— Давай же, Барри, милый! Живи Христа ради! Помоги мне! — кричала я.

Осторожно, чтобы ничего не повредить, я повернула его голову и отчаянно продолжила делать искусственное дыхание, избегая взгляда застывших глаз. Рука выпачкалась в крови, я вытерла ее об пол. Приложила палец к губам и носу — нет ли оттуда движения воздуха, хоть самого малого.



— Живи, Барри! — шептала я. — Живи! Сколько ты протянешь без кислорода?

Я сделала глубокий вдох и резко остановилась.

Глаза Барри были пусты, сердце не билось. Я выдохнула, оставив последнюю надежду. Никакая реанимация не спасет от пули в лоб. Ни один врач, даже самый опытный, даже с самым современным оборудованием, не смог бы вернуть этого человека к жизни. Я снова стала искать радиотелефон, нашла его под журналами и набрала 911.


Я не плакала и не заикалась.

После хладнокровного двухчасового допроса в полицейском участке я села за компьютер в главной редакции газеты «Кроникл» и начала описывать случившееся с отрешенным профессионализмом. Словно я посторонний человек и делаю доклад о преступлении, которого никогда не видела. Словно в моей голове не раздавался выстрел, снова и снова. Словно колено не скользило в луже крови.

Компьютеры стояли полукругом. Днем здесь сидит толпа литературных редакторов, правя грамматику событий дня. В девять вечера редакции «Кроникл» опустела, и пять оставшихся человек разбрелись по широкой открытой комнате. Я дрожала, через несколько столов от меня сидел единственный редактор, не отрывая взгляда от монитора.

Барри умер. Я поняла это, когда услышала глухой удар, прячась за стойкой с итальянским печеньем. Полицейский, молодой парень, проверил пульс с каменным выражением лица. Приехали врачи, накрыли тело простыней.

* * *

Провиденс. Вчера вечером после семи часов во время вооруженного ограбления застрелен владелец магазина. Полиция разыскивает мужчину в куртке цвета хаки, скрывшегося с места преступления на белой машине.

— Вы уверены, что справитесь?

Из ниоткуда вдруг возникла Дороти Сакс, главный редактор отдела новостей, в котором работает полдюжины журналистов, решающих, разглашать или нет информацию. В столь поздний час в пятницу в отделе новостей не было никого, за исключением Дороти и одного редактора-мужчины, чьего имени я не знала.

— Со мной все в порядке, — ответила я и взглянула на большой ярко-голубой ковер и мерцающие компьютеры.

В порядке ли я? Хоть я и была католичкой, но ходила в церковь только на Рождество. Мне хотелось молиться. Но если не можешь попросить Бога о выздоровлении человека, о чем тогда молиться?

— Иногда бывает, что напишешь о трагедии, и становится легче, — уверила Дороти.

Это высокая тихая женщина около пятидесяти в вельветовых джинсах и уютном старом свитере. Кэролайн ее недолюбливает. Во взгляде Дороти чувствуется стальная холодность, нижняя губа поджата. Однако голос ее сегодня звучал достаточно искренне.

Я пожала плечами. Как только полицейский усадил меня на заднее сиденье машины, тело Барри увезли в морг. В участке мне разрешили воспользоваться телефоном, и я сообщила об основных фактах в редакцию. Дороти попросила меня приехать сразу после допроса.

Теперь она склонилась над моим плечом и прочла набранный текст.

Барри Мазурски, пятидесяти семи лет, был отцом троих детей и вместе с женой жил в Крэнстоне, где состоял в нескольких благотворительных организациях и обществах ветеранов вьетнамской войны. У Мазурски имелось разрешение на ношение пистолета, который был найден на полу. Полиция утверждает, что он достал оружие для самообороны.

Дороти недовольно косилась на написанное. Подвинула соседний стул и села рядом. Задумчиво наклонила голову и перечитала текст, решая, что именно ей не нравится.

— Не то чтобы это плохо… — начала она. — Но такое может написать кто угодно.

Я молча переваривала услышанное.

— Вам нет смысла притворяться объективной. Вы должны стать частью истории. Повествование от первого лица поможет читателю понять, каково это — оказаться на месте преступления. Понять, что вы чувствовали в момент выстрела.

— Я не видела самого убийства.

В участке мне объяснили, что даже если я и смогу опознать мужчину в куртке, мои показания не будут иметь юридической силы. Он находился у молочного отдела за десять минут до трагедии, а то и больше. Не важно, что подсказывало мне сердце, я не видела, как он стрелял в Барри. С места преступления скрылся человек в куртке цвета хаки и маске-чулке.

— Вы ведь утверждали, будто пытались провести реанимацию, — напомнила Дороти.

Меня бросило в дрожь.

Она это заметила.

— Видимо, для вас это слишком сложно. Вы до сих пор в шоке от случившегося. Если не сможете написать историю так, как я прошу, ничего страшного.

Дороти права. Я не в состоянии создать то, что от меня требовалось. Не стану я размышлять о том, каково слышать выстрел, видеть дырку от пули на лбу Барри, массировать ему грудь в тщетной попытке спасти. Не стану предполагать, что могло со мной случиться, не вернись я за салатом.

Снова дрожь. Пальцы онемели, болели запястья. Кутаясь в синюю джинсовую куртку, я поняла, что не способна на равнодушие журналиста после физического шока. Защитная реакция пальцев скоро пройдет. Как ни старайся выкинуть из головы образы, они неизменно возвращаются. Я месяцами буду видеть Барри, разбросанные журналы и холодное суровое выражение лица типа в куртке хаки. Слезы будут литься независимо от того, напишу я достойный очерк или нет.

Дороти ждала. Поймала мой взгляд и попыталась передать свою терпеливость, понимание. Она примет мое решение не писать статью, и даже с благодарностью — пойдет пораньше домой. Однако останется обо мне невысокого мнения. Мне не хватало присущего журналистам мужества. Дороти четко понимала, почему я оставила большой город и занялась отношениями с общественностью, затем работала официанткой. Почему сослана в мелкое бюро.

Я подумала о вакансии в следственной команде и напомнила себе, что я всего лишь случайный свидетель, формально лишенный права опознать убийцу. Вдруг вспомнились журналисты, которые отправлялись в действительно опасные места: Вьетнам, Ирак, Афганистан.

— Это статья на первую полосу?

— Только если у вас получится.

— У меня получится, — заявила я, повернулась к компьютеру и приставила пальцы к клавиатуре.

Стоя у кондитерского отдела, я слышала, как распахнулась дверь, но не придала этому значения. Все мои мысли занимал желудок, требуя салата на ужин. Выстрел почти сразу развеял все земные переживания.

В висках стучало от боли. Я стала массировать их, выступил пот. «Хэлли, соберись», — приказала я себе, глядя на часы. Осталось всего сорок пять минут. Чтобы успеть, надо сосредоточиться.

Я заставила себя перечитать абзац глазами редактора. Что значит «почти сразу»? Стерла «почти», перешла к следующему предложению, но застряла. Кому какое дело, произошло это сразу или почти сразу? Барри больше нет. Я представила себе его лицо, глаза, застывшие от страха. Пистолет на полу. Пальцы невольно отдалились от клавиатуры и сжались в кулаки.

Тут же вспомнился великан в куртке цвета хаки, злобное лицо в ответ на мои извинения. Окажись я у кассы, он бы убил меня. А если прочтет статью и имя автора, все поймет и тем более захочет уничтожить. Ведь именно я вызвала полицию.

Меня снова бросило в дрожь. На сей раз заколотило по-крупному. Интересно, кем был мужчина в синем старом пиджаке и серой шапке, тот волосатый, который так и не повернулся. Нельзя даже утверждать, что они были вместе. Судя по тишине во время преступления, убийца зашел туда один. Может, опустить тот момент, как я позвонила в полицию, и не упоминать о разбитом заднем фонаре и вмятине на крыле? Может, вообще не писать чертову статью?

Я велела себе успокоиться. Надо выполнять работу. Не стоит, как последняя трусиха, опускать подробности, необходимые для хорошего репортажа. Это мой шанс. Шанс доказать, что я достойный журналист. И я не дам страху перед каким-то бандюгой помешать мне написать очерк на первую полосу.

— Желательно завершить статью через двадцать пять минут, — сказала Дороти.

Она снова стояла у меня над душой. В другом конце комнаты уже выключили свет. Стол редактора опустел. Кроме нас с Дороти, остался один журналист и один редактор новостей.

— Полиция кого-нибудь арестовала? — спросила я.

— Пока нет.

На что я надеялась? Что все удачно разрешится? По Провиденсу ходит масса преступников, а полиция разыщет парня в куртке цвета хаки и сразу повяжет?

Дороти отошла, и мои руки снова повисли над клавиатурой. Сейчас расскажу, как сложно было рассмотреть машину сквозь стену дождя, опишу шок от вида Барри на полу. Адреналин хлынул в кровь, пока я писала об отчаянной попытке его воскресить, а затем об осознании наступления смерти, о том, как беспомощно ждала полицию.

Через двадцать минут я достигла состояния полного изнеможения. Осталось немного времени, чтобы перечитать текст и проверить орфографические ошибки. Затем я отправила копию Дороти, подошла к ней и сказала, что статья готова.

Она просмотрела написанное, щелкнула пару раз мышкой и посмотрела на меня. Кэролайн ошибалась на ее счет: за профессиональным хладнокровием скрывалась доброта.

— Подождете меня немного? Зайдем куда-нибудь, выпьем. Поговорим.

— Спасибо, в другой раз, — отказалась я.

Было уже поздно. Уолтер зайдет ко мне через час-другой, и с ним можно будет поделиться всеми переживаниями.

Я повернулась и зашагала прочь, но вдруг представила, что со мной будет, когда Уолтер снова уедет в Бостон. Я с ума сойду, дожидаясь, пока схватят убийцу.

— Если вы не возражаете, я приду завтра и позвоню в полицию — наведу справки.

В полицию Провиденса. Как журналист Южного округа, я явно решила выйти за рамки своих полномочий. Дороти замялась и прикусила нижнюю губу, думая, что ответить.

— Это может сделать редактор. У нас всегда кто-то работает по выходным.

— Пожалуйста.

Она смотрела на меня спокойно, и в ее глазах читалось: в Провиденсе происходит не меньше двадцати убийств в год, и они не нуждаются в повторном освещении.

— Я не могу платить сверхурочные.

Я повернулась, чтобы уйти.

Но то ли Дороти понравилась моя статья, то ли она сочла, что своими страданиями я заслужила право следить за ходом событий, потому что она похлопала меня по плечу.

— На следующей неделе можете взять отгул, если вам так уж хочется выйти на работу в субботу…

* * *

Меня преследовали воспоминания: тяжесть головы Барри, терпкий запах сочащейся крови, приближающийся вой полицейских сирен. Я сидела на софе с бокалом белого вина, включив повсюду свет, и ждала прихода Уолтера.

Барри отругал меня за то, что дала телефон незнакомцу. В глазах его было беспокойство, упрек: «Как можно быть такой беспечной?» Но завтра я открою дверь в магазин, а его там больше нет. Я больше не услышу нравоучений — теперь его уже ничто не встревожит.

Я закрыла глаза и снова оказалась там, снова притаилась за стойкой с печеньем. Мелькнула грязная куртка цвета хаки, мужчина выбежал наружу. А затем он направился ко мне вдоль ряда, тот же самой человек, что нагрубил мне у молочного отдела, — ячмень на одном глазу и злость в другом.

Я вздрогнула от щелчка. Дверь распахнулась, на пороге стоял Уолтер. Он бросил на стол черную фетровую ковбойскую шляпу, поставил на пол гитару в футляре и подошел ко мне.

— Ты в порядке? Что, черт возьми, произошло?

Меня тотчас успокоила знакомая грубоватость нью-йоркского выговора. Уолтер плюхнулся на софу рядом со мной, и я рассказала ему все: о выстреле, о том, как пряталась в глубине магазина, как пыталась спасти Барри.

Уолтер родился в Южном Бронксе и раньше торговал кокаином. Насилием его не удивишь. Он слушал мой рассказ с профессиональным хладнокровием и не задавал вопросов. Когда я закончила, он поднялся, подошел к окну и ткнул пальцем в сторону магазина Мазурски:

— Там? Я думал, здесь спокойно, как в пригороде. Боже, тебе повезло, что тот тип тебя не заметил.

Уолтер вернулся к софе, но увидел пустые бокалы на столе и решил отнести их в раковину. Отказавшись от наркотиков, он не употребляет даже кофе с кофеином. Он крайне не одобряет и распитие алкоголя, не позволяет мне ни глотка вина, однако на этот раз упрекать не стал.

— Не пытайся заснуть, — сказал Уолтер, вспомнив бессонницу, которая некогда вылилась в горсти снотворных таблеток. — Я останусь с тобой.

Он налил воды в чайник, поставил его на плиту и стал ходить взад-вперед, к окну и обратно.

— Господи Иисусе, кажется, там до сих пор стоят две-три полицейские машины, — отметил он, вглядываясь в даль. — Должно быть, проверили каждый клочок земли.

— Да, место преступления оцепили.

Уолтер ничего не сказал, лишь смотрел и смотрел, заинтригованный. Он прав насчет Уэйленд-сквер. Там расположено несколько безобидных магазинов, а жителей и горожанами-то не назовешь. Не то место, где можно ожидать подобного насилия. Засвистел чайник. Уолтер заварил две кружки травяного чая и вручил мне одну. Затем сел рядом на софу и снял кожаные сапоги, аккуратно поставив их на пол. Он любит одеваться в ковбойском стиле, даже когда не играет на гитаре.

— Владелец магазина был твоим другом?

Я вспомнила, как настороженно вел себя Барри, как переживал о моем благополучии за пару минут до смерти.

— Да, хороший человек.

Уолтер обнял меня и разрешил поплакать, но я не стала. Сидела с каменным лицом, чувствуя себя опустошенной.

— Меня совсем выбила из сил эта газетная статья.

Уолтер отстранился, оперся о подлокотник и сложил руки.

— Ты поехала в редакцию, чтобы написать об убийстве?

Я пожала плечами:

— Ну да.

— А ты не считаешь, что это опасно?

— Такая у журналистов работа.

— Только у амбициозных журналистов.

Уолтер посмотрел мне в глаза. Он один знал истинную причину моего ухода из «Леджера». Там я сделала самое ужасное, на что способна журналистка. Вступила в любовную связь с Крисом Техианом, которого обвинили в убийстве делового партнера. Именно о Крисе была статья, принесшая мне премию. Уолтер списывал все на мою ранимость, на переживания из-за смерти брата Шона. Он настаивал, чтобы я научилась прощать себе ошибки. Забывать прошлое.

— Может, тебе стоит уехать из этой дыры? Возвращайся в Бостон, там будет безопаснее. Там круглосуточные магазины грабят без жертв.

— И ездить на работу в Саут-Кингстон?

Уолтер сморщился:

— Брось. Ты же ненавидишь эти провинциальные дела. Джералин считает, «Леджер» возьмет тебя обратно с руками и ногами.

Джералин, моя старая подруга из «Леджера», помолвлена с Уолтером. Поскольку я написала жесткий очерк, в котором обличалась властная сущность Криса Техиана, никто и не подумал, что я в него влюблена. Страсть вперемешку с ненавистью затуманили мое сознание.

— Они бы не пожелали моего возвращения, если бы знали, что я нарушила всякую журналистскую этику.

Уолтер взглянул вверх, словно разговаривал с потолком.

— Журналистская этика? Это оксюморон?

— Брось, ты же понимаешь, о чем я.

— Я понимаю, что тот ублюдок получил по заслугам. Мир стал чище, когда Криса Техиана посадили за решетку. Как бы тебя ни мучила совесть, давно пора с этим покончить.

Он допил чай и поднялся с софы, будто спор закончен.

— Я не могу вернуться в «Леджер».

Мой жалобный тон заставил его сесть обратно.

— Ладно. — Уверенность растворилась, и серые глаза Уолтера стали такими усталыми, словно над ним повисли проблемы, которых не разрешишь за всю жизнь. — Но ты ведь не была здесь счастлива, даже до сегодняшнего дня.

— В следственной команде Провиденса появилась вакансия, — сказала я.

— Да? — Он твердо посмотрел на меня.

Выдвину ли я свою кандидатуру? Буду ли бороться? Я пожала плечами, будто пока не уверена, хотя на самом деле только об этом и мечтала.

Уолтер молча снял наручные часы, затем все кольца, наконец поднялся, чтобы достать из кармана бумажник и ключи. Свалил все в общую кучу на журнальном столике. Я не собиралась вдаваться в подробности, а у него не было желания вытягивать из меня каждое слово.

«Что, если меня опять ждет провал?» — хотелось мне спросить. Но мы уже не раз поднимали эту тему, и я знала, что он скажет. Уолтер считал, я поступила правильно. Приговор Крису Техиану вынесла не моя статья, а правосудие. Какую бы роль я ни сыграла, с этим давно покончено, и надо жить дальше.

— Я боюсь браться за серьезное расследование.

— Знаю, — устало ответил он. — Но ты же не успокоишься, пока не докажешь что тот неудачник в Бостоне был случайной ошибкой. — Уолтер сделал пару шагов к окну, чтобы последний раз взглянуть на Уэйленд-сквер. — И если тебе так уж хочется жить в этом чертовом штате, так будь тут по крайней мере счастлива.


Я проснулась в семь утра. Мне снилось, что я пытаюсь выманить из клетки длиннохвостого попугая. Горела лампа у кровати, я спала полусидя, на животе лежал «Ньюсуик» недельной давности.

Должно быть, заснула за чтением. После смерти отца год назад я так боялась лишиться сна, что послушалась совета Уолтера и начала каждый день бегать. Теперь даже стрельба не помешала бы мне заснуть.

Однако сейчас мозг дал сбой. Я с отвращением посмотрела на окно, за которым брезжил серый рассвет, и выбралась из-под одеяла. На цыпочках пробралась на кухню за стаканом клюквенного сока мимо храпящего на матраце Уолтера. Краешком глаза я уловила те самые цвета, в которые был окрашен попугай в моем сне: ярко-зеленые и желтые перья — как лотерейные билеты, что я купила вчера у Барри и бросила на стол.

Вернувшись в спальню, я надела трико, обтягивающий топ для бега, футболку с длинными рукавами и любимую куртку, достала кроссовки. Я не стала даже чистить зубы: так хотелось поскорей оказаться на улице.

Было ясное октябрьское утро, но ноги закостенели, и пришлось пробежать пару кварталов навстречу движению транспорта, чтобы разогреться. Улицы были пусты, однако я постоянно оборачивалась, когда бежала по Батлер-авеню.

Вот и паранойя. Еще слишком рано, чтобы кто-то прочел мою статью: газету еще не развозили по магазинам. Никто не догадается, что одинокая женщина, вышедшая на утреннюю пробежку, — журналистка. Та самая, которая вызывала полицию.

Я окинула взглядом улицу. Тротуары пусты, на дорогах — ни одной машины. Сердцебиение, однако, восстановилось, только когда Батлер-авеню сменилась проспектом Блэкстоун — зеленой улицей с величественными зданиями и широким зеленым парком, который разделял километровый прогон. По утрам в будние дни казалось, будто весь Ист-Сайд прибегает сюда на работу. Однако в субботу утром здесь вообще никого нет.

Я побежала на север, пересекла парк, вернулась по тенистой тропе, оглядываясь каждый раз, когда ветерок колыхал листья или поднимал слишком много пыли. На полпути домой я наконец-то ощутила успокоительную духовную пустоту, некое подобие безмятежности под пестрыми осенними листьями.

Ненадолго. Когда я открыла дверь в квартиру, там разрывался телефон. Уолтер ушел, на матраце лежало сложенное одеяло. Я надеялась, он останется на завтрак, но, должно быть, Уолтер спешил. Трубки не было ни на базе, ни на столе, ни в спальне. Звонок прекращался, отдаленный и приглушенный. В кровь выбросило новую порцию адреналина. Я пошарила под матрацем. Нет.

В итоге я нашла телефон в туалете под полотенцем и приставила к уху.

— Я прочел твою статью в газете. Боже, ты в порядке? — прозвучал знакомый баритон.

— Леонард?

— Ты в порядке? — переспросил он.

— Выбилась из дыхания. — Последовала пауза. — Я бегала.

Трубка выдала короткий гудок, предупреждая, что вот-вот сядет батарея. Неужели Леонард искренне волнуется обо мне? Или расстроился, что я не позвонила на передачу после убийства? А может, в этом маленьком штате радиоведущие всегда звонят домой своим слушателям?

— Я в порядке.

Стоя перед зеркалом шкафа-аптечки, я видела в нем отражение маленькой женщины в мокрой от пота спортивной одежде, с красными щеками и безумными глазами.

— Ты получила мое письмо? — спросил Леонард.

— Да, — ответила я, но все это было сто лет назад.

Пот лип ко мне подобно пару на стекле душевой. Я встала на ванную, чтобы открыть вентиляционное окошко.

— Ты сегодня свободна? Можно пригласить тебя на ленч?

Батарея садилась, и голос его звучал все слабее.

Ленч с Леонардом из «Поздней ночи», с мужчиной, которому я звоню почти каждый вечер и терпеливо жду на проводе. Еще вчера я бы согласилась не задумываясь, но сегодня могла думать только о работе и о разговорах с полицией.

— У меня задание по работе.

— Как насчет вечера? У меня этой ночью выходной. Есть ли у меня шанс увидеть тебя за ужином?

Выходной ночью? Что это значит?

— Я не знаю, когда освобожусь, — ответила я.

— Встретимся в восемь вечера, у ресторана «Рафаэль». — Голос стал едва уловим. — Послушай, я представляю, как действует на людей такая травма. Поговорим, успокоишься.

Телефон издал еще один предупредительный гудок.

Значит ли это, что газета все-таки поместила мою статью на первую полосу? А он решил выпытать из меня детали?

— Что именно ты хочешь? — спросила я.

Батарея так ослабла, что я ничего не услышала.

— Что? — переспросила я, по-прежнему стоя на ванне, и вопрос эхом разнесся по комнате.

Перед тем как телефон полностью отключился, я поймала конец ответа Леонарда:

— Я был лично знаком с Барри Мазурски. И это настоящая трагедия для Род-Айленда.

Глава 4

В субботнее утро редакция казалась вымершей даже по сравнению с предыдущим поздним вечером. На рабочем месте находился только один журналист, навалившийся на стол в дальнем углу комнаты. Редактор, должно быть, вышел покурить.

Когда я вошла, журналист на секунду поднял глаза, оторвавшись от телефонного разговора. Я направилась вверх в кафе, взяла себе кофе и прихватила свежий номер «Кроникл».

Вернувшись, села за стол и уставилась в газету. Моя статья красовалась на первой полосе, в правом нижнем углу.

Читая собственное описание произошедшего, я пыталась понять, что имел в виду Леонард, говоря о настоящей трагедии для Род-Айленда. Перед глазами невольно появилась дырка во лбу Барри с обожженной по краям кожей, темно-красная кровь. Я сделала пару глубоких вдохов, чтобы прогнать видение. Любое убийство — трагедия.

Интересно, что сейчас чувствует семья Барри? Надеюсь, жена поцеловала его утром, отправляя на работу. Какая же зыбкая эта вещь — жизнь. За долю секунды пуля может положить конец всем заботам, всем мыслям, всем чувствам в твоем сердце.

Меня напугал глухой звук: под стол задвинули вращающееся кресло. Направлявшийся ко мне журналист походил на капитана школьной команды по борьбе — небольшое квадратное туловище и веснушчатое лицо. В походке чувствовалась целеустремленность.

Коллега бросил конверт на мою клавиатуру и заговорщически наклонился:

— Не могу поверить в такую удачу, но Дороти сказала, вы хотите написать продолжение по делу Мазурски.

Я кивнула.

Не успел он представиться, как я догадалась, что передо мной стоит Джонатан Фрицелл, журналист, которого переманили из «Нью-Хейвен реджистер». Несмотря на полученную в Колумбии степень магистра и родственные связи в совете директоров «Кроникл», он не пользовался популярностью.

— Я тут занят по горло: освещаю демонстрацию против азартных игр на площади Кеннеди. Боже, как я ненавижу подобные сборища! Кстати, у вас получилась неплохая статья.

У него надменная интонация жителя Коннектикута и самоуверенный вид.

Джонатан снова указал на конверт и поблагодарил меня за помощь. Он ничуть не беспокоился, что я вторгаюсь на его территорию: то ли счел, будто в Провиденсе происходит достаточно убийств, то ли не увидел во мне конкурента. Последнее было бы печально, думала я, открывая карандашом конверт.

Хэлли!

Следует написать краткий биографический очерк. От первого лица. О человеке, которого ты знала. Подключи и другие источники. Появится на первой полосе воскресной газеты. Не больше двадцати дюймов. Позвони в полицейский участок за подробностями об автокатастрофе на Гано-стрит. Прошлым вечером информацию не дали.

Дороти

Как только я спросила диспетчера об аварии, она соединила меня с майором Холстормом, одним из детективов, опрашивавших меня накануне, и тот сразу пригласил меня прийти в участок для допроса.

— Прямо сейчас?

— Желательно да.

В его голосе была настойчивость. Наверняка что-то случилось. Неужели они поймали преступника? Я хотела получить хоть какую-нибудь информацию, но полицейский попался немногословный. Интуиция подсказывала: надо немедленно бежать туда.

Участок находился в трех кварталах от редакции в направлении Ла-Салль-сквер. Я схватила чистый блокнот и зашагала вдоль Фаунтин-стрит к старому строению с клейкой лентой на дверном замке. Диспетчер позвонил, и меня провели на второй этаж в кабинет следователей, где прошлым вечером я давала показания.

По другую сторону дороги, на незначительном расстоянии строился новый офис ведомства общественной безопасности: город решил вложить в него пятьдесят миллионов долларов. Вернувшись в обветшалый участок при дневном свете, я поняла, как остро он нуждается в ремонте. Грязный линолеум потрескался, а окна, покрытые повисшим в помещении смогом, едва пропускали свет.

В дверном проеме стоял Холсторм, не очень высокий мужчина, примерно на пару лет старше меня, однако такой вспыльчивый, что становилось страшно. Даже прошлым вечером, несмотря на все старания вести себя помягче, он едва сдерживал нетерпение, словно чувствовал, что в моей голове роятся мысли, противоречащие исследовательскому процессу.

Лицо у детектива было хмурое. В моей статье допущена какая-то ошибка? Я написала больше, чем рассказала полиции?

Холсторм опустился в кресло за столом и пригласил меня присесть на один из металлических стульев с прямой спинкой, словно созданный специально для пыток.

— Вам не следовало писать такое в газету, — сказал он. — Вы поставили себя в опасное положение.

— Я журналистка.

— Вы свидетель.

Я вскинула руки к потолку:

— Так уж получилось.

Он собрался было продолжить спор, но передумал и лишь вздохнул. Очевидно, за свою карьеру он потерял достаточно много времени в бесполезных дебатах с журналистами. Какая досада иметь в свидетелях представителя этой профессии!

— Хочу, чтобы вы взглянули на пару фотографий.

— Вы поймали преступника?

— Это нам и надо проверить.

Детектив рассказал, что полиция преследовала белую «тойоту-камри» с разбитой задней фарой и вмятиной на крыле. На перекрестке Гано-стрит и шоссе И-95 машину занесло. Водитель не справился с управлением, врезался в столб и вылетел через переднее стекло. Подозреваемого привезли в больницу Род-Айленда, где он сейчас лежит без сознания.

Я представила себе человека в куртке цвета хаки с капюшоном, его твердый, злой взгляд и почувствовала облегчение: без сознания, лежит на больничной койке. Стоило воздать благодарность сильному дождю и скользким дорогам.

Если гонка закончилась автомобильной аварией, стало быть, начнется официальное расследование, а значит, Холсторм и департамент не будут слишком скрытничать.

— Возникли какие-то сложности? Будет ли проведено внутреннее расследование в связи с аварией?

Детектив слегка обиделся.

— Расследование всегда проводят, но у нас достаточно свидетелей. Полицейские не превысили скорости. В крови у потерпевшего водителя обнаружен алкоголь, он не справился с управлением из-за дождя. Все очевидно.

— Ему предъявили обвинение в убийстве?

Холсторм покачал головой:

— Только в вождении в нетрезвом состоянии и сопротивления при задержании.

— В машине что-нибудь нашли? Наличные? Пистолет?

— Не могу разглашать подробности, пока не будут получены результаты судебной экспертизы из лаборатории.

— Вы можете хотя бы сказать, подозревают его в убийстве Мазурски или нет?

— Я же говорю, пока у нас нет результатов судебной экспертизы. — Холсторм начинал выходить из себя. — Следовательно, нет оснований проводить параллель с убийством.

Затем он достал три папки-скоросшивателя, пролистал их и подвинул мне.

Я тотчас их схватила. Мне так хотелось предоставить Холсторму доказательства, помочь ему отыскать громилу, чьи подлые глаза до сих пор буравили меня.

— Не спешите, — сказал Холсторм, откинулся на спинку кресла и принялся читать «Спортс иллюстрейтед».

Я стала просматривать страницы с фотографиями, в основном сделанные «Полароидом». Лица сплошь молодые, выражения — самые разные: от раздраженного до угрюмого или изможденного. Ни намека на интеллект. Закончив одну папку, я перешла к следующей.

— Никто не показался знакомым?

Я перелистала еще несколько страниц и взяла третью папку. Наконец в правом углу второго ряда увидела его. Вместо куртки футболка, выглядит на пару лет моложе. Фотография запечатлела надменную ухмылку.

На долю секунды палец застыл на виниловом покрытии, а потом я начала тыкать в снимок, сунув папку под нос Холсторму.

— Это он. Тот самый мужчина, которого я видела в магазине.

— Вы уверены? — спросил детектив. — Не спешите.

— Я видела его за десять, может, за пятнадцать минут до выстрела. В дальнем конце магазина, у молочного отдела. Я его напугала. Он посмотрел мне прямо в глаза. Я успела его разглядеть.

Холсторм ничего не ответил и с присущей ему скрупулезностью записал все слово в слово, хотя делал это уже накануне.

— Вы его арестовали? — спросила я.

Детектив вернул мне папку.

— Еще кого-нибудь можете опознать?

Меня так поразил вид громилы в куртке цвета хаки, что я забыла о другом мужчине, в синем пиджаке и серой шапке. Я не видела его лица и не могла даже утверждать, что они были вместе, и все же я пробежалась по снимкам еще раз.

У одного внизу страницы были темные волнистые волосы, но это недостаточное совпадение. Я вернулась к парню в куртке.

— Нет, только этого, — ответила я и вернула папку. — В машине был он?

Холсторм посмотрел в потолок, словно его взгляд случайно привлекла плитка, держащаяся на соплях.

— Ясно. Значит, вы никого больше не знаете?

Мне требовалась информация, и я вернулась к автомобильной аварии.

— А разве мужчина в машине, белой «тойоте-камри», у которого нашли алкоголь в крови, ехал один?

— Да, в машине был один человек, — осторожно ответил Холсторм.

Я и не заметила, что давно затаила дыхание и мне не хватает кислорода. Если человек, скрывшийся с места преступления, находился в машине один и теперь лежит без сознания в больнице… Если это тот самый мужчина…

Надо взглянуть на него. Надо убедиться, что именно он стоял ко мне спиной в молочном отделе. Только тогда я снова смогу дышать, бегать по проспекту, не оглядываясь постоянно назад, не ощущая угрозу от каждой тени на каждой улочке.

После недолгого пребывания в бостонской больнице я знала, что к подозреваемым приставляют полицейскую охрану. С другой стороны, в большинстве больниц по субботам ощущается нехватка персонала. Проникнуть туда не составит труда, но на какой этаж?

— Вы в порядке? — спросил Холсторм.

— Да. — Я улыбнулась в знак благодарности. — Так, значит, тот мужчина лежит без сознания?

Детектив кивнул:

— Травма головы.

— Делали операцию? — Если его оперировали, мой поиск ограничится хирургическим отделением.

— Да. Пытались снизить черепное давление.

— Он будет жить?

— Эти гады живучие, — ответил Холсторм и закатил глаза.

Я достала блокнот. Ушло всего пару минут, чтобы записать слова детектива. Интересно, где будет стоять полицейский: в палате или в коридоре?

— Вы можете назвать мне имя того человека? Жертвы аварии?

Судя по взгляду Холсторма, я зря назвала его жертвой. Ведь он разбился не по вине полиции.

— То есть того лихача с алкоголем в крови, который сопротивлялся при задержании, — поправилась я.

Холсторм любезно сообщил мне его имя: Виктор Дельриа, двадцать четыре года, из Сентрал-Фоллс.

— Был судим?

— За нападение и вооруженное ограбление, два года назад. Вождение в нетрезвом состоянии, в прошлом году.

— Но, по официальной версии, связи с убийством Мазурски не прослеживается?

Иногда журналистам приходится задавать один и тот же вопрос, чтобы прояснить дело.

— Идет расследование.

Я записала это в блокнот, чтобы процитировать дословно. Когда подняла взгляд, в дверном проеме стоял полицейский, не в форме, а в голубых джинсах и спортивном свитере. Это был упитанный мужчина с мощными руками и морщинистым лицом. Под мышкой — папка. Судя по внезапному напряжению Холсторма, какое-то начальство.

— Удивлен вашему приходу в субботний день, — сказал детектив.

— Решил осведомиться о ходе расследования.

Холсторм представил его майором Эррико.

— Журналистка? — заключил он, окинув меня взглядом.

— С вчерашнего места преступления. Убийства, — пояснил Холсторм. — Хэлли Ахерн из «Кроникл».

— А! — произнес Эррико, словно это все объясняло.

Затем посмотрел на папки с фотографиями. Холсторм слегка наклонил голову. Видимо, условный знак. Безмолвный обмен информацией состоялся.

— Что же, думаю, мы с вами закончили, — сказал он мне.

Я не хотела уходить, но лицо Холсторма вдруг стало каменным. Интервью, несомненно, закончилось. Я подняла со стола блокнот. В дверях майор Эррико попрощался со мной вежливым кивком, но напряжение в его лице говорило, что ему не терпится от меня отделаться. Взглянув на папку у него под мышкой, я заметила на ней какой-то шифр.

Он тотчас поправил папку, чтобы мне не было видно. Уже в холле я услышала, как захлопнулась дверь.

* * *

Стараясь говорить уверенно, я сообщила пожилому мужчине в приемной, что являюсь социальным работником и вчера забыла кейс в отделении хирургии.

— Кстати, какой это этаж?

Он протянул мне листок с инструкцией, где первым пунктом значился лифт.

Выходя из кабинки лифта, я заметила доску с именами и палатами. Дельриа — комната 603В. Лифт располагался прямо посреди этажа, в обоих направлениях сидели медсестры. Я прошла мимо первой с таким видом, будто знаю, куда иду, повернула за угол и направилась вдоль по коридору. Тотчас поняла по номерам, что ошиблась, пришлось вернуться и пойти в противоположную сторону.

Увидела полицейского, сидящего на стуле у двери, и вся моя уверенность улетучилась. По венам потек адреналин. И на что я рассчитывала? Что запросто проникну внутрь?

Решительной походкой я пролетела мимо полицейского. В конце коридора оказался тупик, и я рискнула заглянуть в одну из палат. Врач осматривал там пожилую женщину.

— Извините, — сказала я, разворачиваясь. — Я ошиблась.

Жаль, что у меня нет плана. Я медленно вернулась к полицейскому. Кто-то наклеил в коридоре плакаты к Хэллоуину. Остановившись у дверей туалета с изображением ведьмы на метле и полной луны, я прищурилась, словно разглядывая произведение искусства.

Любые действия с моей стороны только вызовут подозрение. Единственный выход — представиться новой журналисткой «Кроникл», уверить его, будто впервые освещаю автомобильную аварию и хочу посмотреть, в каком состоянии находится жертва. Остается надеяться на дверную щель, через которую я брошу взгляд внутрь, пока полицейский не перенаправит меня в отдел информации.

«Краем глаза, — успокаивала я себя. — Только краем глаза».

Пока я медленно шла по коридору мимо грязных подносов с остатками завтрака, полицейский поднялся со стула, сложил газету и зашагал прочь от меня, к лифту. Неужели у него обед? Имеет ли охранник право покинуть пост во имя желудка? Или он нарушает свои обязанности? Небеса решили надо мной смилостивиться?

Медленно я прошла мимо палаты Дельриа. Дверь была прикрыта недостаточно плотно. В хлопчатобумажном свитере и джинсах вдруг стало жарковато: под мышками защекотали капельки пота, по бокам потекли струйки.

Открылся лифт, я достигла конца коридора и огляделась. Полицейский исчез. Я развернулась и метнулась прямо к палате 603В.

Взялась за ручку, на всякий случай обернулась в страхе, что сейчас появится еще один полицейский или медсестра и схватит меня за шиворот, оттащит от двери и начнет ругаться. Никого. Никто меня не остановил, и я распахнула дверь.

Это была одиночная палата с зашторенными от солнца окнами. В постели спал пациент, видимо, Виктор Дельриа. Он лежал на спине под капельницей, загороженный стопкой одеял. Сейчас я увижу его лицо, ячмень на глазу. Я сделала шаг и замерла, утратив всякую храбрость. В палате стоял резкий запах, словно от гниющей раны.

Что, если он проснется? И посмотрит прямо на меня? Даже без сознания этот человек наводил на меня ужас. Чем раньше увижу его лицо, тем быстрее смотаюсь отсюда к черту. На стуле у окна лежала куртка в полиэтиленовом пакете. Цвет — приглушенный хаки.

Сделав еще один шаг, я услышала, как бежит вода из крана.

Справа от меня открылась дверь туалета, из нее вышел высокий мужчина в спортивной куртке и голубой рубашке, заправленной в синие джинсы. Наши взгляды встретились.

Это был тот самый добрый незнакомец, с которым я флиртовала в магазине, Мэтт, парень с темными глазами и милой улыбкой. Только на сей раз он не улыбался, а преграждал мне дорогу к кровати.

— Что вы здесь делаете? — спросил он.

«А вы что здесь делаете?» — хотелось ответить мне, однако у него был слишком властный вид, как у человека при исполнении служебных обязанностей, как у полицейского в гражданской одежде. Вот почему так спокойно ушел охранник: он тут не один.

— Я просто хотела проверить… проверить, тот ли это тип, на которого я напоролась в магазине у Барри… вчера вечером.

Мэтт долго смотрел на меня, переваривая информацию. У меня заколотилось сердце, вспомнился наш откровенный флирт накануне. Боже, какая нелепая ситуация! У него дома лежит пакет из-под продуктов с номером моего телефона.

— Вы журналистка?

Я кивнула.

— Боже… — произнес Мэтт, качая головой. Затем распростер руки и выпроводил меня наружу в коридор. Его величавая фигура с широкими плечами полностью заградила путь. — Очевидно, убийство произошло сразу после моего ухода?

— Через пять-десять минут.

— Сожалею, что вам пришлось пройти через такое, — прозвучал приятный, теплый тенор, который неминуемо вызывал доверие. Я заставила себя сфокусировать взгляд на его носе и не смотреть в проникновенные карие глаза. Затем сделала шажок влево, чтобы заглянуть в щель, оставшуюся между ним и дверью. Он опять помешал мне.

— А что вы здесь делаете? — спросила я.

Мэтт Кавано оказался не полицейским в штатском, а юристом из генеральной прокуратуры.

— И вы случайно зашли в магазин Мазурски прошлым вечером?

— Я же говорил, что живу по соседству.

В палате раздался стон. Мэтт повернулся и посмотрел на кровать, затем окончательно оттер меня от двери.

— Поэтому вас и назначили вести дело? — спросила я.

— Это одна из причин. — Он оглядел коридор в обоих направлениях. Мы по-прежнему были одни. — Сожалею, но вам придется уйти.

— Мне всего лишь надо взглянуть на его лицо. Понять, он это или нет, и я тут же испарюсь.

Я состроила жалостливую мину: полные надежды глаза, молящая улыбка, притворный оптимизм. Мэтт уставился на меня, будто недопонял.

Затем я сделала легкое движение, не вперед, просто поменяла позу, и лицо Мэтта вдруг стало суровым. Он не только не собирался прислушаться к моей просьбе — я его откровенно раздражала.

— Вы с ума сошли? Совсем не соображаете? Вы потенциальный свидетель. Что, если он проснется и увидит вас? Как это понравится назначенному государством адвокату?

— Я думала, он лежит без сознания, — неубедительно выдала я.

— Не важно, пусть хоть без пульса и дыхания.

Мэтт тряс головой, словно не мог поверить, что до меня не доходит очевидное.

— Эй, я журналистка, а не прокурор, — попыталась я защититься.

— Довольно шуток, — ответил он и захлопнул за собой двери палаты. — Вопрос закрыт.

Я развернулась, чтобы уйти, но он коснулся моей руки. Гнев и раздражение исчезли. На лице Мэтта появилось нечто иное.

Я с надеждой ждала, что разговор перейдет в личное русло, что Мэтт вспомнит наше знакомство в магазине Мазурски или извинится за резкость. На секунду мне показалось, его глаза наполнились теплом. Он словно хотел что-то сказать, но не решался.

— Что? — спросила я.

Теплота иссякла, и вместо нее прозвучало строгое предупреждение, холодное и профессиональное:

— И не вздумайте написать еще одну статью в газету. Вы потенциальный свидетель. Вы не только завалите дело, но и подвергнете себя опасности.

Глава 5

Из базы данных я узнала, что магазин Мазурски входит в крупную сеть торговых точек, и, несмотря на всю деловитость, демонстрируемую за кассой, юридически Барри уже не являлся его владельцем.

В восьмидесятые он был успешным предпринимателем, ему принадлежали несколько магазинов, а четыре года назад Барри продался бостонскому конгломерату и теперь работал на новых хозяев, управляя тремя магазинами в Провиденсе и делая вид, будто до сих пор распоряжается всей сетью.

Подробности сделки не приводились, однако казалось странным, что успешный бизнесмен захотел служить ночным кассиром. Я нажала на клавишу и подождала, пока принтер выдаст распечатку. «Это настоящая трагедия для Род-Айленда», — сказал Леонард так, словно ему было что добавить.

Я напомнила себе, что он ведет ток-шоу, а значит, любит преувеличивать. Может, его огорчила смерть хорошего человека. В базе данных хранилось достаточно похвал на его счет.

В газетной вырезке начала девяностых Барри изображался активным деятелем. За два года до продажи сети продовольственных магазинов он получил благодарность от Ассоциации жителей Южного Провиденса за улучшение городского квартала, где располагался его крупнейший магазин. В начале девяностых, когда в принадлежавшем ему «Смит-Хилл» был продан лотерейный билет «Пауэрбол» с огромным выигрышем, Барри пожертвовал свой процент семье, у которой на Рождество сгорел дом. Он также помог собрать двести пятьдесят тысяч долларов в фонд приюта для бездомных ветеранов.

Я взяла все распечатки и направилась в редакцию новостей. К черту этого Мэтта Кавано! Вздумал указывать мне, что писать, а что нет. Или это входит в полномочия обвинителя генеральной прокуратуры? Нет, он, наверное, решил, будто имеет право командовать мной, если с легкостью получил мой телефонный номер.

Я чуть с ума не сошла, размышляя над его предупреждением. Конечно, он запугивал меня, чтобы заставить молчать. Чем надежнее контроль над информацией, тем проще ему выступать в суде. Неужели из-за страха перед мелким бандитом-неудачником, ныне лежащим без сознания, я побоюсь писать статью и не пробью себе дорогу в следственную команду?

Должно быть, я громко топала по комнате, поскольку, бросив бумаги на стол, заметила, что на меня в упор смотрят два литературных редактора, заместитель Дороти и Джонатан, только что вернувшийся с задания.

— Проблемы с написанием статьи? — спросил Джонатан.

Все четверо ждали моего ответа.

— Нет, — сказала я, села и уставилась на пустой монитор.

Затем повернулась к Джонатану:

— Вам знаком Мэтт Кавано?

— Из генеральной прокуратуры? Да, сталкивался с ним пару раз.

И это все, что Фрицелл может ответить. Неужели я должна вытягивать из него подробности?

— И как?

— Прекрасно ладит с полицейскими. Идейный, как говорят.

Судя по кривой улыбке и верно выдержанной паузе, Джонатана до краев переполняли лишние сведения.

— Разве они не все идейные?

— Нет, — ухмыльнулся он моей наивности. — Многие юристы просто хотят получить опыт и завести связи, чтобы потом найти высокооплачиваемую работу в частной фирме. Этот парень — карьерист. Мечтает подняться по служебной лестнице. Метит попасть в самое яблочко.

Речь шла о выборной должности генерального прокурора. Вдруг до Джонатана дошло, откуда проистекает мой интерес.

— Кавано ведет дело об убийстве Мазурски? — В его голосе прозвучало удивление.

— В этом есть что-то странное?

— Не похоже на него — заниматься пустяковыми уличными преступлениями. — У Джонатана мастерски получалось выражать презрение. — Хотя, может, у него просто сегодня дежурство. Мне вот тоже приходится освещать чертово политическое собрание.


Иной журналист наведался бы к Барри домой и попытался взять интервью у его жены и сына, часто заходивших в магазин, или у старшей дочери, которую он боготворил. Однако после потери брата Шона, внезапно скончавшегося от острой аритмии в возрасте тридцати пяти, сделавшего блестящую юридическую карьеру и только наладившего жизнь, у меня не хватает духа вторгаться в чужую семью и спрашивать, что они чувствуют в связи со смертью близкого человека.

Ужасно? А что тут еще скажешь? От утраты уже никогда не оправишься. Конечно, мне всегда будет недоставать Шона, старшего брата, которым я так восхищалась, друга, ценимого превыше всех. Понадобилось два года и несколько сеансов у психотерапевта, чтобы смириться с его неожиданным уходом. А каково родственникам Барри сейчас? Целые сутки уходят на одно только осознание, что близкого человека больше нет. Семья Барри ощущает настоящий шок.

Поскольку сегодня суббота, в корпорации «Йоркорнер», бостонской компании, которая некогда приобрела магазины, никого не будет. Я нашла на сайте компании список членов руководства и позвонила вице-президенту домой в Бэк-Бэй. Он сказал, что Барри был великолепным предпринимателем и менеджером: после покупки магазинов не возникло ни проблем, ни сюрпризов.

Я подъехала к магазину Мазурски, который был по-прежнему закрыт, и стала разыскивать по Уэйленд-сквер кого-нибудь, знавшего Барри. Поговорить со мной выразила желание владелица книжной лавки, где я покупала карту Провиденса, когда только приехала в штат. Она была вне себя от негодования оттого, что подобные вещи происходят в столь спокойном районе, и нахваливала Барри.

— Такой хороший муж, такой милый сосед.

Повар за прилавком «Руфулс», закусочной, куда я часто захожу позавтракать, запомнил меня из-за моей любви к ржаному хлебу.

— Вы ведь были хорошо знакомы с Барри? — спросил он.

Я вдруг представила, как выглядел Барри, когда я впервые зашла в его магазин. Левая рука у него висела на перевязи, но он все же настоял на том, чтобы упаковать мою покупку, и подробно рассказал об автомобильной аварии и больнице. Затем перегнулся через прилавок и протянул список с множеством имен, написанных чернилами.

— Я сразу понял, что вы будете постоянным покупателем. Подпишитесь здесь, — сказал он.

— Хороший был человек, — отметил повар и принял такой важный вид, будто является владельцем заведения. — Хороший человек и много сделал для общества. И какова благодарность?

Я использовала эту реплику для последней строки очерка: Барри Мазурски, семьянин, предприниматель, опора общества. Мне было неловко перечитывать такую откровенную лесть. Не удалось услышать ни одной мало-мальски критичной фразы о покойном. В качестве компенсации я написала, что плохо его знала, несмотря на дружеские отношения.

К пяти часам Джонатан закончил статью о демонстрации против легализации азартных игр и ушел домой. Я уже написала пять абзацев об автомобильной аварии, Викторе Дельриа и отказе полиции признать его подозреваемым, однако очерк о Барри, в принципе готовый, продолжал светиться на мониторе.

Я взяла телефон и позвонила на радиостанцию. Снявшая трубку женщина отказалась дать домашний телефон Леонарда. Если он знает нечто интересное, почему ему не поделиться со мной? Или он считает меня конкурентом?

Еще раз перечитав очерк о Барри, я закрыла глаза и нажала на кнопку «отправить».


Неловкость прошла быстро. Моему редактору Роджеру статья понравилась, и он отверг просьбу придержать ее на один день, чтобы найти дополнительные источники.

— Все и так великолепно. Он словно ожил на бумаге и снова стоит за кассой, — отметил Роджер.

За весь день никаких новостей. Кроме демонстрации, в штате ничего не произошло. Мой очерк о Барри, который первоначально планировали поместить на странице муниципальной жизни, решили перенести на первую полосу. Наконец я закончила редактуру.

Оставалось убить пару часов до встречи с Леонардом. Выйдя на улицу, я пошла к машине и заметила, как толпы людей направляются к Юнион-стейшн. Шесть часов — слишком рано для ужина.

Тут я вспомнила об «Уотер-Файр». На сегодня назначено представление: сто крошечных огоньков на плоских чашах поплывут по реке после захода солнца, под звуки музыки. Нечто вроде фейерверка, только изящнее. В такие летние вечера Кэролайн любит гулять в парке вдоль берега среди толпы людей и разыскивать там меня. Ресторан «Рафаэль» находился далеко от реки. Хороший способ убить время.

Для октября погода стояла необычайно теплая. По другую сторону Дорранс-стрит полицейский регулировал поток прохожих на перекрестке. К тому времени как я пробралась по Юнион-стейшн к Стене надежды, подземный переход в парк набился людьми, которые останавливались поглазеть на рисунки, украшающие стены тоннеля. Я пыталась аккуратно обогнуть какую-то медлительную семейку, когда услышала бой гонга.

Вдруг повсюду разлилась музыка. От навязчивой мелодии пошли мурашки по коже, несмотря на теплый свитер. Я последовала за толпой в парк и подошла к перилам взглянуть на воду.

Узкая спокойная река текла через центр города к заливу. Она так походила на канал, что казалось, ты очутился в Венеции, особенно когда туристов перевозили гондолы. По воде скользило пять черных лодок прямо к чашам с ветками, разбросанным в трех метрах друг от друга на всей длине реки. Каждый раз, когда кто-нибудь из лодки нагибался вниз, чтобы зажечь чашу факелом, толпа радостно ликовала. Появление света сопровождалось аплодисментами.

Я стояла, наблюдая за огнями, — угольки отражались в воде, создавая скорбное оранжевое сияние. Из невидимых динамиков вылетала трогательная музыка, и мне стало грустно. Я тосковала по Бостону, вспомнила, как ходила слушать «Попс» на открытой площадке. В Бостоне, если долго смотреть в толпу, обязательно увидишь кого-нибудь знакомого.

Рядом остановилась юная парочка. Молодые люди, обнявшись, стали наблюдать за процессией лодок. Я подумала о Мэтте Кавано, представила, как его рука легла мне на плечо, вспомнила, как он колебался, будто хотел сказать что-то еще.

Крис Техиан разбил мне сердце, соблазнил меня, пытаясь получить оправдательный приговор через положительное мнение прессы. Меня это едва не уничтожило. Я была уверена, что больше никогда не смогу доверять людям. Веру в лучшее напрочь разбил короткий роман с барменом, которой спал с каждой официанткой. Однако в глазах Мэтта сквозила надежность, в голосе — искренность. В нем не хотелось сомневаться.

Широкоплечая женщина, нагруженная сумками, добралась до перил и ткнула мне в ребра огромным пакетом. Извинилась, выразила восхищение огнями и принялась рассказывать о том, как хотела поставить сумки в машину, а муж испарился с ключами. Это мне и нравится в Род-Айленде. При малейшей зацепке совершенно незнакомые люди начинают делиться историей своей жизни.

— Ему обязательно надо было сделать все по-своему.

Я подумала о Мэтте Кавано и кивнула, соглашаясь с всеобщим женским мнением о недоделанности мужчин. Она была довольна.

— Пойду поищу его, — сказала дама, сунула сумки под мышки и исчезла в толпе.

Снова оставшись в одиночестве, я стояла, глядя на все эти влюбленные и семейные пары, прогуливающиеся вдоль огненной реки.

Затем, словно по моей просьбе, музыка сменилась с душераздирающей мелодии о потерянной любви на воинственный марш. К черту Мэтта Кавано с его фальшивой любезностью! Пусть он везунчик. Юрист! Да хоть будущий политик! Я оторвалась от перил, от горящей реки с эфемерными огнями и вернулась к твердой поверхности парковочной площадки.

Глава 6

Я никогда не была в ресторане «Рафаэль», но читала о нем в газете. В этом модном месте любит обедать мэр со своими главными помощниками. В разделе «Интерьер» как-то появилась статья о декоре заведения в манхэттенском стиле, куда якобы нужно надевать черные вечерние платья с открытой спиной и туфли на шпильках. На мне же были джинсы и хлопчатобумажный свитер.

Я пришла на пару минут раньше. Ресторан, отделанный в стиле «ретро», был набит до отказа, и пришлось пробираться сквозь толпу, чтобы найти свободное место у дальнего края барной стойки. Я взяла газированную воду с лимоном и обвела взглядом людей вокруг. В основном молодые парочки. Много стильных женщин за двадцать в кофточках с обнаженным плечом, как у Вильмы Флинстоун. Стиль одежды их ухажеров варьировался от повседневного до делового костюма, но все казались одетыми от Армани. В помещении пахло дорогим одеколоном.

Прошло десять мучительных минут. Мне было неуютно, и я представила, что снова нахожусь в бостонском кафе «Скипперс лэндинг» на Рауэс-Уорф, где получила работу официантки. Сама работа была ужасной, зато я всех там знала, от вышибал до пьяниц и дистрибьюторов, пытавшихся всучить нам ром «Маунт-Гэй».

Мужчина слева посмотрел на меня так, будто я мешаю ему выпускать сигаретный дым. Я повернула голову к двери и вытянула шею, чтобы он понял: я кого-то жду. Журналисту часто приходится встречаться с незнакомыми людьми в странных местах, но у меня рождалось подозрение, что Леонард не придет. И утренний звонок мне просто приснился.

Справа от меня сидела пожилая пара: седой мужчина в кардигане и вельветовых брюках в рубчик, вытянутое честное лицо показалось мне смутно знакомым, и дама в длинной норковой шубе, несмотря на теплую погоду. Она залпом выпила мартини и одарила меня туманным взглядом. За неимением иного занятия я съела лимон, который вынула из стакана с газированной водой.

— Как вам удается не морщиться? — спросил мужчина дружелюбным басом.

Пришлось улыбнуться.

— Люблю кислое.

— Тогда мы вам понравимся, — пьяно сказала его жена.

— Мардж, — тихо произнес супруг.

Голос его показался знакомым, однако я не могла понять, кто это. Скорее всего чей-то дед или дядя. Но я ни с кем в Род-Айленде не знакома настолько хорошо, чтобы знать еще и его родственников.

— Мы раньше не встречались? — спросила я. — Такое странное ощущение, словно я вас где-то уже видела.

Жена фыркнула.

Муж дал мне пару секунд на раздумья. Предположений не последовало.

— «Пауэрбол», — намекнула женщина.

— Конечно же!

Я поняла, что передо мной Грегори Айерс, заправляющий лотереями штата. Он часто появляется на радио и телевидении, вручая призы победителям и рассказывая о новых лотерейных билетах. Люди стремятся коснуться его руки на удачу. И вот я стою так близко к нему, и Грегори может наделить меня везением.

— Не стесняйтесь, — сказал он. — Все это делают. Я привык.

— Вс-е-е, — подтвердила жена.

Я коснулась кардигана. От него проскочил то ли статический заряд, то ли искра удачи.

Уголком глаза я заметила, что к нам пробирается Леонард.

— Иногда это срабатывает, иногда нет, — сказал Айерс.

— Забавно, — отметил Леонард и хлопнул Грегори по плечу. — Рад видеть вас снова, Мардж. — Он поцеловал даму в щечку.

Поразительно, что в Род-Айленде все, кроме меня, знают друг друга. Ах да, реклама лотерей постоянно звучит на радиостанции, где работает Леонард. И тут я вспомнила, что Грегори Айерс — противник казино, один из немногих чиновников, занявших такую позицию.

Леонард был ростом примерно метр семьдесят, но казался выше из-за стройной фигуры и манеры держаться. В отличие от меня он вписывался в атмосферу ресторана — этакий изысканный мужчина в серой водолазке и черных шерстяных брюках. Он обнял меня, будто мы были старыми друзьями.

— Вы знакомы с Хэлли? — спросил он, обращаясь к Айерсу. — Это та самая журналистка, которая написала статью об убийстве Мазурски.

Грегори слегка напрягся при слове «журналистка», и я вспомнила, что недавно наша газета обвинила его в лицемерии: король лотереи выступает против казино. Однако его лицо тотчас смягчилось.

— Хорошая работа, — отметил он и пожал мне руку.

— Я никогда не делаю покупки в этих мелких магазинчиках, — выдала Мардж. При этом усыпанное бриллиантами и изумрудами кольцо задело бокал с мартини, и содержимое пролилось на манжету кардигана.

Грегори взял салфетку, окунул в воду и начал тереть пятно. Затем посмотрел на жену и грустно покачал головой.

— Вряд ли у нас получится занять столик, — отметил он и, пристально взглянув на Леонарда, махнул в зал. — Да и захотите ли вы ждать?

Леонард обернулся и тотчас помрачнел. Большинство посетителей составляли малолетки, а в глубине зала шумная компания людей постарше оккупировала сразу три стола. В центре сборища потягивал виски Билли Лопрести, мэр Провиденса.

Это был забавный мужчина, низкий и коренастый, с желтовато-коричневой кожей, удивленными глазами и выкрашенными в угольно-черный цвет волосами. В прошлом его часто приглашали на ток-шоу к Леонарду, он и сейчас за словом в карман не лез. У мэра были поклонники, но не преданные избиратели.

Пока мы наблюдали за ними, из-за соседнего стола поднялась молодая женщина в шикарном черном платье, подошла к Билли и поцеловала его в щеку. Раздались одобрительные возгласы.

— Очевидно, у него день рождения, — сказал Айерс.

Билли Лопрести всегда был мэром — с начала девяностых, а год назад, после того как он неутешно рыдал на похоронах жены, люди стали звать его по имени. «Надо отдать Билли должное: благодаря ему в Провиденсе наступила эпоха возрождения», — говорили дозвонившиеся на передачу. «Билли так заботится о пенсионерах», — часто повторяли они. Но что по-настоящему выводило Леонарда из себя, так это заявление: «Если Билли считает, что городу нужны казино, значит, это действительно так».

Мэр поднялся, помахал рукой пожилой женщине за соседним столиком и показал указательным пальцем себе на щеку. Голосом опытного политика, хорошо слышным даже в самой шумной толпе, он сказал:

— Что? Неужели ты меня больше не любишь?

Пожилая женщина залилась краской. Билли сам подошел к ней и поцеловал прямо в губы. По залу прокатился изумленный шепот.

Когда мэр сел обратно за стол, я рассмотрела его окружение: немолодой мужчина с завязанными в хвост седыми волосами, в голубых джинсах и белой рубашке и женщина в деловом костюме. Лица обоих появлялись в нашей газете.

— Это вождь наррагансетов и Дженнифер Таунбридж из «Ивнинг стар гейминг интернэшнл», — с отвращением произнес Леонард.

Мэр прошептал что-то Дженнифер, которая наклонилась поближе, чтобы расслышать его слова. Оба повернулись к бару и посмотрели в нашем направлении. Билли поднял свою рюмку, и все трое чокнулись. Лопрести не стал пить, лишь закинул голову и рассмеялся.

У меня сложилось впечатление, что он смеется над Леонардом. Леонард, видимо, тоже так решил, потому что, когда подошедший к нам официант сообщил об освободившемся столике, он покачал головой:

— Аппетит пропал. Сваливаем отсюда к черту.


Мы оставили Айерса с женой у барной стойки, сели в машину Леонарда, «сааб» с багажником для велосипеда на крыше, и помчались по шоссе в Федерал-Хилл, популярный итальянский квартал с уймой ресторанов.

Леонард, который каждый вечер говорит без умолку по радио, молчал, очевидно, был раздосадован, а я не знала, что ему сказать. С одной стороны, мы уже три-четыре месяца общаемся по телефону, с другой — все беседы велись исключительно в эфире.

Он сохранял молчание, пока мы не подъехали к бронзовой арке — воротам на Атвелс-авеню.

— Видишь то здание слева?

Я посмотрела в окошко: городской квартал, рестораны, офисы по торговле недвижимостью, частные дома, салон татуировок.

— Какое именно?

Леонард указал на маленькое строение с низкой крышей и небольшой вывеской, возможно, юридической конторы.

— С синей дверью?

— На входе застрелили моего дядю, — сказал он. — Я тогда был ребенком, но все помню. Убийцу так и не арестовали, хотя все знали, кто он. Работал на букмекеров Патриарки.

— Твой дядя был игроком?

Я начинала понимать, откуда у Леонарда ненависть к казино.

Он покачал головой:

— Нет. Но его отец — да. Они убили сына, чтобы вся семья поняла, насколько серьезны их намерения получить деньги.

Я не нашлась что ответить и лишь пробурчала: «Мои соболезнования» — и подумала, зачем он мне это говорит. Чего хочет от меня Леонард? Что я могу для него сделать?

Мы молча проехали еще один квартал. Я смотрела на толпы людей на тротуарах: влюбленные парочки, бизнесмены и туристы, спешащие в рестораны. На улице стояли портье, готовые припарковать подкативший «кадиллак» или «БМВ». Сложно было представить, чтобы в столь фешенебельном квартале кого-то застрелили.

Леонард словно читал мои мысли.

— Многим хочется верить, что с мафией покончено в далеком прошлом, — сказал он. — ФБР уничтожило ее одним политическим актом, а омерта[3] отмерла сама по себе. Патриарка-младший — уже не тот человек, каким был его отец. Так всем удобно думать. Но знаешь, мальчик подрос и стал жестче. Мы же в Род-Айленде, в гнезде консерватизма.

Он многозначительно посмотрел на меня, и я не поняла, относятся ли его слова к мэру, к референдуму о легализации казино или к убийству Барри Мазурски. Я не успела добиться пояснений, поскольку мы остановились у ресторана с отделкой из камня и неоновой табличкой с надписью «Голубая пещера». К машине подбежал портье.

Я последовала за Леонардом и словно попала в Старый свет. На официантах смокинги, с эстрады звучит негромкая песня о любви. У барной стойки три итальянца средних лет пьют анисовый ликер. После слов Леонарда в голове возникали устойчивые стереотипы.

Хозяин проводил нас в тихую комнату с медными подсвечниками на стенах и хрустальными люстрами.

Мы сели за угловой столик под гобелен с изображением двух римлянок. Было почти девять, и я здорово проголодалась.

— Рыбу-меч, — сказала я, захлопнув меню и сложив руки на столе.

— Гм, — произнес Леонард, изучая меню.

— Скажешь мне, что происходит? — не удержалась я.

— С мэром?

Он поднял глаза и улыбнулся, словно его ничуть не встревожила неприятная встреча. Как же!

Седеющий певец направлялся к нашему столу. Я неодобрительно покачала головой.

— Да, с мэром. С Барри Мазурски. С историей мафии на Атвелс-авеню.

— Билли Лопрести делает вид, будто ему до фонаря все, что я говорю на шоу, — тихо произнес Леонард. — Будто его только забавляет моя кампания против азартных игр, а сам я — недостойный оппонент.

Послушать Леонарда, так оскорбление — часть политической игры, и думать об этом не стоит. Но я ему не верила. В его глазах пропала уверенность, вряд ли он действительно счел выходку мэра профессиональной провокацией, уколом одного радиозавсегдатая другому.

Подошел официант, и Леонард переключился на него. Он долго делал заказ, тщательно выбирал закуски, перешел на итальянский, говоря о телятине, и задал официанту полдюжины вопросов о вине, прежде чем остановиться на кьянти.

— Мне любопытно, — сказала я, когда официант ушел, — как ты меня вычислил. После того интервью на благотворительной акции для бездомных ветеранов?

— Я работаю на радио, прислушиваюсь к голосам. Они мне многое говорят. Твой ни с чьим не спутаешь.

Очевидно, это лесть. Он был холост, точнее, разведен — корреспондентка с телевидения оставила его вместе с радиостанцией и упорхнула навстречу более крупным перспективам, — и создавалось впечатление, что за мной ухаживают.

— Так зачем ты меня нашел? Из-за истории с Мазурски?

— Потому что сделал непростительную оплошность, — объяснил Леонард. — Прими мои извинения за то, что я назвал твое имя в эфире.

Раскаяние звучало на удивление искренне, и я чуть не поверила ему, но ведь не все так просто. Леонард не был похож на Криса Техиана, который затащил меня в постель с корыстными целями. И все же радиоведущие не выслеживают своих слушателей без веской причины.

— И еще поставил мелодию для тупых, — напомнила я.

— И за это прости.

Леонард снова улыбнулся. Не так широко. Не так профессионально. Просто естественно.

— Так что тебе от меня нужно?

Он приставил палец к губам, поскольку к нам подошел официант с закусками. Леонард сказал, что мне следует попробовать оливки, и положил в тарелку лучшие кусочки окорока. Я молча наколола вилкой лист цикория, с нетерпением дожидаясь, когда уйдет официант.

Наконец тот исчез, и Леонард снизил свой глубокий баритон до шепота:

— У меня есть помощник, который помогает делать шоу, но мне нужен человек, который выполнял бы работу, связанную с поиском информации в разных местах. Журналист.

— Разве на радиостанции нет собственных журналистов? — спросила я, зная ответ наперед: они все освещают новости, обсуждают острые вопросы, но не ведут расследований.

— Прошлой осенью мы уволили двух журналистов, — сказал Леонард. — Они не могли найти времени даже прочесть заголовки статей в «Кроникл».

Я глотнула вина, не почувствовав вкуса.

— Почему я? Ты наверняка знаешь много журналистов.

— Не настолько хорошо, как тебя. Мы ведь общались каждый день на протяжении двух или трех месяцев. Я знаю твои взгляды, образ мышления. Ты ведь не думаешь, что если разговор происходит по радио, то это уже не считается?

Вопрос звучал отнюдь не риторически: Леонард смотрел мне в глаза с забавным выражением неуверенности и ждал ответа.

Меня удивил столь экспрессивный тон, и я начала извиняться:

— Ну, просто… я ведь недавно живу в Провиденсе. Я человек непроверенный.

— О! — улыбнулся он и поспешил меня успокоить: — Не говори так. Утром я читал твою статью. Ты прекрасно пишешь.

Леонард казался искренним, и я смутилась. Он словно пытался поднять мою самооценку. Не желая покупаться на лесть, я откинулась на спинку стула, устанавливая некоторую дистанцию.

— Если я что и раскопаю, это должно будет появиться в «Кроникл». Тебе какая от этого польза?

Он улыбнулся, придя в восторг от моей прямолинейности.

— Я выскажу в эфире свои сомнения по поводу хода расследования убийства на Уэйленд-сквер. Буду пользоваться поставляемой тобой информацией. А потом, когда в печати появится твоя статья, все поймут, что я прорицатель. Гений.

— Некоторые слушатели и так считают тебя гением, — отметила я. — Андре, например.

— Андре? — Его удивило, что я помню имя. — Да. Среди полуночников это так, но, судя по презрительному отношению мэра, основная аудитория не затронута. Я не хочу навсегда остаться Леонардом из «Поздней ночи», я хочу стать Леонардом «В любое время суток», получить национальную известность. А для этого мне нужно быть гением.

Такое откровение одновременно обезоружило меня и напугало. Интересно, всем ли он признается в своих амбициях? И часто ли говорит о себе в третьем лице?

— Не понимаю, какой в этом деле толк от убийства Барри.

— Оно связано с азартными играми…

— Что? — прервала я.

Он поднял руку, чтобы я дослушала до конца.

— Поверь, это действительно так. Наш мэр сделает все возможное, чтобы сохранить это в тайне до завершения референдума. Ему нужно, чтобы казино узаконили, он вполне может рассчитывать на полицию Провиденса. Расследование затормозят.

Я вспомнила сержанта Холсторма, его нежелание отвечать на вопросы. А потом еще Мэтт предупредил, что я не должна ничего писать.

— А как же генеральная прокуратура? Мэр не может на них повлиять, он не вправе указывать прокурору штата…

— Нет, однако тамошние обвинители перегружены. Они работают над массой дел и вынуждены полагаться на полицию в плане информации. Прокуратура не станет усердствовать, поскольку ей нет дела до референдума.

Я молча переваривала услышанное.

— Помимо Айерса из лотерейного бизнеса и пары церковных организаций, никто меня не поддерживает. И как ты, должно быть, догадалась, я в данном вопросе не отступлю. Я поставил на карту карьеру.

Леонарда поглотило собственное эго. Какое счастье, что я никогда не рвалась делать карьеру на радио! И все же информация иногда просачивается самым причудливым образом. Если смерть Барри действительно связана с азартными играми и мэр пытается скрыть это из-за референдума, у меня получится воистину сенсационная история. Возможно, она откроет мне дорогу в следственную команду.

— Объясни мне, какое отношение смерть Барри имеет к азартным играм, — попросила я.

— Для начала ты должна дать мне гарантию неразглашения моей личности.

«Как ты моей?» — чуть не вырвалось у меня. Журналистам часто приходится давать подобные обещания, скрывая источники информации, — все они ставят такое условие, не только Леонард. Я кивнула в знак согласия, Леонард наклонился вперед и заставил меня пожать ему руку, закрепив сделку.

Этого момента он ждал долго. Рассчитывал на него, вероятно, с тех пор, как выболтал мое имя в эфире. Леонард отпустил мою руку и откинулся на спинку стула, чтобы начать повествование.

— Знаешь, я являюсь членом попечительского совета приюта для бездомных ветеранов. Барри Мазурски был там казначеем.

Я кивнула, сопоставив этот факт с базой данных.

— Около двух с половиной лет назад, сразу после большой благотворительной кампании, таинственным образом исчезли семьдесят пять тысяч долларов.

Барри присвоил деньги приюта для бездомных? Я чуть не подавилась и с трудом переварила информацию.

— Нигде нет ссылок на то, что Барри совершил подобную кражу, — наконец сказала я.

— Был вызван обвинитель из генеральной прокуратуры, однако до суда дело так и не дошло. Один из членов организации прослышал, что Барри — заядлый игрок, и провел собственную проверку отчетности. Мы дали Барри возможность вернуть деньги в течение месяца. Они появились уже на следующей неделе. Никаких обвинений выдвинуто не было.

Я вдруг вспомнила выражение лица Мазурски, когда импульсивно сделала выбор в пользу проигрышных лотерейных билетов. Слабохарактерная личность, которая быстро подсаживается на что угодно, встретила свою копию. Неудивительно, что он мне так нравился.

— Конечно, Барри был вынужден уйти с должности казначея. Мне было его жалко. Я всегда к нему хорошо относился. Мы пошли вместе выпить, и я спросил: «У тебя ведь и так денег навалом, какого черта ты это сделал?» Он к тому времени изрядно набрался, захотел сочувствия. Признался, что обанкротился. Потерял все заработанное от продаж. Очевидно, ему чертовски не повезло. Пришлось занимать деньги у ростовщиков. Они угрожали семье. Барри до смерти перепугался и не знал, как отдать долг. — Леонард замолчал, давая мне возможность осознать услышанное. Затем спросил: — Ты до сих пор считаешь, что от азартных игр нет никакого вреда?

Я не знала, что ответить.

— В отличие от банка ребята с улицы не так милосердны. Попробуй их обмануть, и тебе несдобровать. Поначалу они изобьют тебя пару раз, напугают семью. Однако Барри был бывшим моряком, крутым парнем, у которого не осталось выбора. Он держал в магазине заряженный пистолет. — Леонард остановился. — Готов поклясться своей карьерой, что прошлой ночью произошло отнюдь не случайное вооруженное ограбление. Это было убийство.

Глава 7

На следующий день мне совсем не хотелось читать свой односторонний и наивный очерк о Барри Мазурски. Однако я заставила себя взять в ларьке воскресную газету.

Солнце светило слишком ярко для столь раннего часа, и его неумолимый свет наводил на мысли о похмелье, хотя накануне я совсем не пила. Я окинула взглядом прохожих — это были в основном молодые родители с детскими колясками, рюкзаками и малышами на руках.

Газетный ларек находился через четыре дома от магазина Мазурски, который до сих пор стоял запертым. Я пыталась пробежать мимо, не заметив ни кассы, ни разбросанных журналов, ни увядших без воды филодендронов, однако некая сила притягивала меня к витрине. Я прижала лицо к стеклу и всмотрелась в темноту.

Поначалу мне не удалось разглядеть ничего, кроме желтой липкой ленты, открытой кассы и ручки веника, обычно стоявшего за прилавком. Когда после яркого солнечного света глаза привыкли к пыльному мраку магазина, я увидела телефон, по которому вызвала полицию. Он лежал там, где был брошен. Я мысленно очутилась внутри: скоро приедет патрульная машина, а я хожу вдоль рядов, стараясь не смотреть на Барри, и все же снова и снова возвращаюсь к прилавку, к трупу.

Если убийство Мазурски заказное, то Виктор Дельриа работает на мафию. Может, именно об этом хотел предупредить меня Мэтт Кавано? Может, мафии плевать, что я не видела лицо убийцы? И они убьют меня.

Сзади взвизгнули тормоза. Я инстинктивно замерла, спрятавшись в алькове входной двери, прижимаясь к перепачканному стеклу. «Твою мать!» — выкрикнул кто-то. Я медленно повернулась. «Транс-ам» въехал в «фольксваген», который остановился посреди улицы. «Твою мать!» — повторил водитель «транс-ама», выпрыгнул из машины и направился к «фольксвагену». Виновник аварии, охотничий пес, стоял посреди Энджел-стрит, удивленный происходящим.

Я сделала глубокий вдох, чтобы прийти в себя. Нельзя же так пугаться, нельзя поддаваться страху. Если Леонард сказал правду и Барри убили из-за карточных долгов, а мэр нарочно тормозит расследование ввиду предстоящего референдума, тогда я напишу громкую историю. Это мой шанс, возможно, единственный шанс выбраться из бюро и попасть в следственную команду.

Если Леонард сказал правду… Он часто впадает в крайности, в эфире все преувеличивает, чтобы заинтересовать слушателей. Могу ли я верить его словам?

Я вспомнила, сколько раз за свою жизнь заблуждалась, как жестоко обманулась с Крисом Техианом. Здесь ситуация другая: Леонард не пытается за мной ухаживать и не притворяется, будто сопереживает смерти моего брата. Его выпады по крайней мере прозрачны. И Уолтер прав. Я не успокоюсь, пока не докажу себе, что Техиан был моей случайной и единственной ошибкой.

Я дошла до ларька и купила газету. Затем повернула за угол в «Руфулс». На Уэйленд-сквер живут весьма обеспеченные люди, поэтому тут много претенциозных бистро и европейских кафе. Однако «Руфулс», с комковатыми домашними пирогами и одним сортом кофе, рассчитан на контингент попроще. Столики вдоль стены были заполнены молодыми семьями, малыши ели желе и пытались выбраться из высоких стульчиков.

Я нашла свободное место у стойки, взяла сандвич и большую чашку кофе. Что мне нравилось в этой забегаловке, помимо чистоты и домашнего уюта, так это ржаной хлеб с настоящими семенами тмина. Это очень важно.

Пережевывая пищу, я разглядывала фотографию Барри Мазурски на две колонки величиной. Должно быть, ее взяли из файла библиотеки. Такая же фотография наверняка была помещена в бизнес-разделе, где напечатали сообщения о том, что Барри продал сеть магазинов корпорации «Йоркорнер». Тогда ему было на пару лет меньше, хотя волосы его казались намного гуще, лоб ровнее, подбородок был повернут под нужным углом к камере. В выражении лица — ни намека на проблемы, один триумф.

Заголовок гласил: «Убит предприниматель из Ист-Сайда — достойный гражданин». Неужели сочувствие к Барри сделало меня столь слепой? Правда ли он заядлый игрок, укравший деньги из благотворительного фонда?

— Пристрастие к азартным играм меняет людей, — сказал Леонард, отвозя меня к парковке «Кроникл». — Люди навлекают на себя несчастье.

Он казался печальным и очень подавленным. Однако стоит ли доверять Леонарду из «Поздней ночи»?

Подошла официантка с кофейником, женщина с отличной фигурой для своего возраста. А может, она просто преждевременно поседела. Официантка взглянула на газету и уставилась мимо меня на молодые пары за столиками.

— И как такое могло произойти в нашем спокойном районе? — отметила она.

Я с грустным видом покачала головой. Официантка продолжала:

— Когда-то я покупала там сигареты, сейчас уже бросила. Барри любил давать советы. Он говорил: «Ливия, тебе не надоело днями напролет подавать людям кофе? Тебе следует найти работу в престижном ресторане, где клиенты сорят деньгами. Где покупают вино и коктейли. Ты должна больше зарабатывать для семьи и для себя». — Она рассмеялась. — Но знаете, в такие места не берут с улицы. Нужно иметь знакомства. К тому же я не хочу работать до полуночи, прислуживая туристам, которые начинают ворчать, если бутылка открыта не при них.

Я представила, как Барри пытается поднять ее самооценку, говоря о высоких чаевых, делает акценты на одних словах, а другие глотает. И за всем этим кроется непоколебимая вера, что можно запросто разбогатеть при помощи одного верного хода.

Когда официантка отошла, я вспомнила слова Леонарда о том, что Барри хорошо играл в карты и разработал безупречную систему выигрыша. Блэк-джек — его конек. В «Мохиган сан» у него было несколько любимых столиков.

Вопрос не в том, верить Леонарду или нет, а в том, возможно ли найти подтверждение этой информации. Для меня самой важно выяснить, был ли Барри заядлым игроком.

Вдруг у меня душа ушла в пятки. Подобное ощущение возникает, когда я вдруг вспоминаю ночью, что забыла оплатить просроченный счет или сделать срочный звонок. Тогда лежание в постели превращается в особую муку. Я посмотрела на фото Барри в газете. Его глаза говорили мне: «Боже, я плачу такие налоги! Хэлли, не допусти, чтобы это сошло им с рук».

Я вырвала статью вместе со снимком и, оставив газету на столе вместе с деньгами, пошла домой, чтобы переодеться. Через час я направлялась в казино, в Коннектикут.


Я думала, солнечным воскресным днем люди подметают во дворе листья или смотрят футбол. Не тут-то было. Большинство сидит в «Мохиган сан» за игорными автоматами.

Я зашла через так называемый летний вход, устланный бодрящим ковровым покрытием с рисунком подсолнухов. При первом знакомстве с казино я ожидала увидеть, как посетители в черных костюмах пьют мартини в пестром полумраке. Однако здесь все походило скорее на Диснейленд, чем на Монте-Карло. Звучала индейская мелодия, на искусственной гальке стояла огромная статуя волка и смотрела на жертв игорного бизнеса.

Обходя казино по периметру, я слушала барабанный бой, завывания музыки и беспрестанный водопад монетного звона. Заведение напоминало сводчатую галерею. Посетители не были одеты как-то особенно изысканно. По сути, за автоматами в основном сидели пенсионеры в цветных свитерах и потертых штанах.

В эту картину запросто вписался бы Барри. Да и кто угодно.

Я нашла столы, где играют в блэк-джек, они прятались за кованым железным ограждением с витиеватыми рисунками. Как и у автоматов, за карточными столами кипела жизнь. Мужчины сидели с бутылками пива в руках и пускали кольца дыма. Игра шла полным ходом, крупье шустро раздавали карты. Я поняла, что не могу просто так подойти к любому, вытащить фотографию и спросить, знали ли они Барри Мазурски. Я ходила от стола к столу около получаса, наблюдая за игрой. Наконец вернулась к дорожке, шедшей по периметру зала, и нашла банкомат со знакомым логотипом.

Это дурной знак.

Я помнила, что у меня проблемы с финансами. Помимо двух тысяч, взятых у матери, чтобы внести залог за квартиру, у меня пара тысяч долга по кредитной карточке, а на счету осталось всего триста долларов. Вряд ли газета возместит затраты на игру, пусть даже крайне необходимые для расследования. Я проделала долгий путь, и мне вдруг стало важно влиться в атмосферу. Карточка с легкостью вошла в банкомат. Я поосторожничала и сняла всего восемьдесят долларов. Быстро купила фишки и вернулась наблюдать за игрой.

Наконец я нашла свободное место у понравившегося мне стола с женщиной-крупье, пожилой парочкой и молодым человеком, который выглядел так, будто вчера отпраздновал совершеннолетие и решил приехать оторваться.

— Я первый раз, — представилась я и села рядом со взрослым мужчиной.

— Новичкам всегда везет, — улыбнулась мне его жена.

— Худшее, что с тобой может произойти, — это крупный выигрыш, — отметил муж с печальным морщинистым лицом.

Как же! Через полчаса все купленные фишки утекли сквозь пальцы. Однако за столом царила приятная товарищеская атмосфера. Крупье, дамочка моего возраста, давала советы новичкам, когда остановиться, а когда брать карту. Супруги жили в том же районе Вустера, где я провела детство. Парень в обтягивающих голубых джинсах, накрахмаленной белой рубашке и с огромным серебряным кулоном на шее оказался владельцем сети парикмахерских салонов в Бриджпорте. Он выиграл первые четыре круга, дал крупье чаевые и попросил официантку принести выпивку на всех.

Я сняла еще сто долларов, но решила играть осторожнее, не удваивать ставку, даже если у меня одиннадцать очков. Получив десятку пик и шестерку треф, я сжимала руки на зеленом бархате и старалась сохранять спокойствие. Наконец я обошла крупье на двадцать пять долларов.

Дважды набрала двадцать одно, а позже пришел настоящий блэк-джек. Меня бросило в жар, когда я сжимала туза. Руки у меня вспотели. Я жадно пила газированную воду, не обращая внимания на покалывание в носу.

Выиграла снова, затем проиграла, обыграла крупье четыре раза из пяти. Я заработала сто семьдесят пять долларов и чувствовала себя прекрасно. Румяный молодой человек, Уилл, ободрял меня, хвалил за правильную стратегию, говорил, что я чую карту.

Не знаю, что это значит, но я вошла во вкус, и когда крупье объявила, что игра окончена, я очень расстроилась, особенно когда она наклонилась ко мне и посоветовала уходить, пока ночь в разгаре и я в выигрыше.

Мне не хотелось останавливаться, но все смотрели на меня и одобрительно кивали. Эд из Вустера особо рьяно делился своими секретами. Салфетка под моим стаканом промокла, оторвался краешек. Я взглянула на часы — оказалось, прошло уже полтора часа.

— Пока вы не ушли, могу я задать вам один вопрос? — обратилась я к крупье.

Женщина озадаченно на меня посмотрела, и я достала фотографию Барри.

— Вы, случайно, не знаете этого человека? Может, видели его когда-нибудь.

Она молчала. Остальные отошли подальше.

— Это мой хороший знакомый, — выпалила я. — В пятницу он умер. Я обещала его семье сообщить о кончине друзьям, раз уж все равно сюда еду.

Выражение лица крупье не изменилось.

— Родственники собираются устроить большую поминальную службу, — солгала я.

Ни слова. Все уставились на меня то ли с сочувствием, то ли с изумлением. Мне вдруг пришло в голову, что в казино не принято говорить о смерти и похоронах.

— Никогда его не видела, — наконец ответила женщина.

Как только за стол сел новый крупье, пожилая пара откланялась. Они собрались поужинать в «Бамбу форест», ресторане при заведении, куда лучше приходить заранее. Уилл, выигравший больше всех, решил пересесть за стол с высокими ставками, и я осталась одна с новым крупье, седым мужчиной с аккуратно подстриженной бородой. Он посмотрел мимо меня в зал в поиске игроков. Я показала ему фото Барри.

— Вы вряд ли его знаете… — произнесла я.

Крупье даже не взглянул на снимок.

Я обменяла фишки на деньги и направилась в фудкорт, однако по пути набрела на эксклюзивный ресторан. В конце стены нашла стеклянную витрину с меню, где числились салаты «Помпеи» и «Цезарь». Приятное место с изысканными закусками. В отличие от фудкорта, где в шесть часов выстраивается очередь голодных пенсионеров, маленький элегантный ресторан был почти пуст. До меня вдруг дошло, что казино кишит дилетантами, а настоящих игроков, типа Барри, не так много. Моя ошибка состояла в недальновидном подходе. Найти человека, который знал бы Барри, будет легче за столом с высокими ставками.

Я купила на выигрыш еще фишек, опять сняла сто долларов со счета и прониклась верой в то, что мне действительно поможет прикосновение к руке Грегори Айерса. Вернувшись, я нашла Уилла за столом, где ставки начинались с пятидесяти. Когда я приблизилась, он оторвался от карт, взглянул на меня с любопытством и нахмурился, когда я заняла стул рядом.

— Уверена, что готова играть здесь?

— Мне везет, — прошептала я, понимая, что такие вещи не стоит произносить слишком громко.

За столом сидели одни мужчины, включая жилистого крупье, по виду заядлого курильщика, человека средних лет, по левую руку от Уилла, оглядевшего меня с ног до головы, и пожилого джентльмена справа. Все выпрямили спины. Повисло напряжение, что стало сразу заметно. Уилл встретился со мной взглядом, и я уловила в нем выражение досады. И тут же поняла, что ошиблась, приняв его за юнца. Всем за столом было ясно, что он голубой.

Не лишенные предрассудков игроки не обрадовались моему появлению. Они внимательно смотрели на карты и разговаривали друг с другом, стараясь не замечать нас, словно мы можем дурным образом повлиять на игру.

Я подождала, пока крупье распечатает новую колоду, и поставила пятьдесят долларов — минимум. Остановилась на шестнадцати очках. У меня тотчас поднялась температура, мне не хватало воздуха, ладони вспотели, а по плечам прошлось странное покалывание — скорее от возбуждения, чем от страха. Время замерло.

Когда крупье сдал себе две шестерки и десятку, Уилл похлопал меня по плечу и улыбнулся. Пользуясь удачей, позаимствованной у Грегори Айерса, я выиграла следующие два круга. Уилл радовался за меня больше, чем за себя, а двое мужчин насторожились. Это было головокружительное ощущение — такой прилив адреналина, такой поток везения. Дальше я дважды проиграла, но не пала духом. «Так со всеми бывает», — сказал Уилл. И я продолжала нутром чуять удачу. Это моя ночь. Выиграв еще один раз, я обрела уверенность и повысила ставку до семидесяти пяти. Мне опять четырежды повезло, и прибыль составила четыреста пятьдесят долларов: больше, чем я сняла за вечер со счета.

Заряд везения переполнял мой организм, принося дикую радость. Я чувствовала карты и запросто угадывала, что сдадут. Я бы играла весь вечер, но когда Уилл сказал, что пойдет в фудкорт, у меня в животе заурчало: было уже восемь часов. Вдруг двое мужчин средних лет переглянулись и решили тоже сделать перерыв. У меня не осталось выбора.

— Можно к тебе присоединиться? — спросила я у Уилла.

— Конечно, — довольно ответил он.

Я не спеша завязала рюкзак и дала крупье чаевые, пока двое мужчин поднимались из-за стола. Они шли следом за нами по направлению к ресторанам. Пришлось снизить скорость, чтобы поравняться с ними. Мне было плевать, нарушаю ли я этикет. Я достала фотографию Барри, ткнула им под нос и повторила сказку о том, что собираю друзей на поминальную службу.

В ответ — та же прохладная реакция. Они едва взглянули на снимок и уверили, что никогда не видели здесь этого человека.

— Он был хорошим малым. Опытным игроком, — не сдавалась я, придумывая новые детали, чтобы у них в памяти хоть что-то зашевелилось.

Мужчины качали головами, не глядя на фотографию.

Я повернулась к Уиллу со страхом, что и он ничем мне не поможет, но гей взял меня под руку и поинтересовался, предпочитаю ли я стейк-хаус или итальянский ресторан.

Вдруг усталость взяла верх над голодом.

— Знаешь, я, пожалуй, на сегодня закончу. Мне далеко возвращаться — в Провиденс.

— В Провиденс? Мне показалось, ты из Вустера.

— Я выросла в Вустере, а живу в Провиденсе.

Оказалось, Уилл Пуарье несколько лет работал парикмахером в Род-Айленде. Он состроил такую мину, что я поняла, насколько это был неприятный опыт.

— Тот малый, что умер, тоже оттуда? Из Провиденса? — спросил он.

Я кивнула.

— А у него был продуктовый магазин?

— Верно, — удивилась я.

— Да, кажется, я знаю, о ком речь, — решил Уилл. — Сюда приезжает много народа из Род-Айленда, но этот… — Пуарье взял у меня фотографию и впервые взглянул на нее. — Этот человек часто здесь бывал. В основном играл в блэк-джек, иногда в рулетку. Делал вид, будто ему крупно везет, однако чувствовалось, что он катится по наклонной.

Уилл вернул снимок, остановился и вопросительно на меня посмотрел:

— Так ты из полиции?

— Журналистка. Но Барри действительно был мне другом.

Уилл обдумал ответ, словно не знал, верить мне или нет.

— Сожалею, — наконец произнес он вроде искренне. — Отчего он умер?

— Его застрелили, на рабочем месте, за кассой.

Пуарье покачал головой, сокрушаясь о насилии, которое творится в этом мире, и впал в задумчивое состояние.

— Я бы не удивился, если б он покончил с собой.


Виктор Дельриа лежал на деревянном полу магазина Мазурски, лицо его скрывали бинты. Я подумала, что он спит и я в безопасности. Сделав шаг к кассе, посмотрела вниз. Бинт начал раскручиваться. Резко открылись глаза.

— Ты, стерва! — произнес он злобным басом.

Я проснулась. Вовсю трезвонил будильник. Понедельник, утро. Я одна в холодной квартире.

Устала от поездки в Коннектикут, вымоталась из-за ночного кошмара. Совсем не хотелось идти на пробежку, но надо выбираться на улицу. Это единственный способ очистить память от неприятных образов.

Я сбросила ночную рубашку и натянула трикотажные брюки, футболку и спортивную куртку — без пятен. Кроссовки вместе с носками нашла у двери.

Похолодало, серое небо не обещало солнца. Руки замерзли, и я побежала вверх по Энджел-стрит, чтобы быстрее согреться. Несколько ранних пташек ехали в машинах или стояли на автобусных остановках, однако до часа пик оставалось еще минут тридцать, поэтому улица была в полном моем распоряжении.

В старших классах я была членом команды по плаванию и никогда не проявляла интереса к бегу или легкой атлетике. А зря. Передвигаться по суше у меня получается быстрее, чем в воде. Может, меня гонят вперед проблемы взрослой жизни? Чем быстрее я бегу, тем сложнее думать. Вскоре я очутилась на проспекте Блэкстоун, вдыхая холодный воздух, выдыхая страх.

Эндорфины — приз за физическую нагрузку. Я могу пробежать пять миль, так и не ощутив легкости бытия, доброй воли к людям. Пусть придется преодолеть бесконечный марафон, лишь бы избавиться от вида разматывающегося бинта.

По будням любители бегать перед работой появляются на рассвете, и к семи часам на проспекте уже много единомышленников. Я нагнала двух женщин, которые слишком много болтали, чтобы набрать приличную скорость. Опередила и одного мужчину. Вместо того чтобы вернуться по той же дороге, я решила сделать петлю в пять миль, оставив тропу с нависающими ветвями, и двигаться на север, пока проспект Блэкстоун не пересечется с Хоуп-стрит.

К тому времени когда я одолела жилой район и попала в квартал с офисами, город уже проснулся. Приходилось останавливаться у светофоров и ждать, пока проедут машины.

Физическая нагрузка сделала свое дело. Шаг стал ровным, голова ясной, и я вновь была в ладу с миром и самой собой. За плечами у меня четыреста пятьдесят долларов выигрыша и остаточное ощущение удачи. Люблю Ист-Сайд в Провиденсе с броскими магазинами, историческими зданиями и сиреневыми домами на две семьи. «Я здесь живу», — думала я, опьянев от эндорфинов. Как же я люблю бегать!

Миновав аптеку, я притормозила у перехода через Рошамбо-авеню. Мир был слишком доброжелателен ко мне: уже загорелся красный, но водитель серебристого спортивного седана махнул рукой, уступая мне дорогу. Я кивнула в знак благодарности и вышла на проезжую часть.

На полпути я краем глаза заметила движение. Серебристый седан решил все-таки проехать? Железная махина неслась прямо на меня.

Я рванула вперед. Автомобиль вылетел на поворот. Тормозов у него нет, что ли? В ушах прозвучал громкий гудок. Сделав отчаянный рывок, я приземлилась на тротуар. Седан просвистел в дюйме от меня, так близко, что меня обдало горячим воздухом.

Я что-то крикнула ему вслед. Водитель не остановился, не стал извиняться. Серебристое авто умчалось прочь. Справа на бампере небольшая вмятина: видно, не первый раз лихачит. Я попыталась разглядеть номер, но увидела только последнюю цифру — семерку.

— Придурок! — вырвалось у меня.

Седан исчез в конце улицы, сверкнув серебром. На переходе скопились пешеходы. Снова поток машин. Я наклонилась вперед, приложила руки к коленям, пытаясь отдышаться. Я сошла с ума? Разве водитель не махнул мне, предлагая пройти?

Один из прохожих, мужчина с сумкой, спросил:

— Вы в порядке?

Я не могла ни выпрямиться, ни ответить. Асфальт уплывал из-под ног, кровь стучала в висках. Я пыталась расставить все по местам. Загорелся красный свет. Водитель дал мне знак идти. Машина понеслась вперед.

— Вам повезло, — сказал мужчина. — Это очень опасный перекресток. Пару месяцев назад тут сбили двенадцатилетнего мальчика. Так вот он не выжил.

Глава 8

Я стояла под душем дольше обычного, с закрытыми глазами, надеясь, что от горячей воды пройдет скованность в теле. «Это опасный перекресток с мертвой зоной, машины и велосипеды сталкиваются там постоянно, — повторяла я словно заклинание, одеваясь на работу. — Опасный перекресток, опасный перекресток, опасный перекресток». Мне не хотелось вспоминать о предупреждении Мэтта Кавано. Я не могла поверить, что сообщники Дельриа начали на меня охоту. Ради всего святого, ему даже не предъявили обвинения в убийстве… На том углу происходит куча аварий. Постоянно.

Я напомнила себе, что прошлым вечером выиграла четыреста пятьдесят долларов и получила информацию о Барри. Разница между хорошими и плохими журналистами состоит в уровне смелости: если я поддамся страху, то до конца жизни буду прозябать в бюро, обиженная на весь мир, как Кэролайн. Или того хуже.


Я приехала на работу в Южный округ в восемь утра, чтобы пораньше разделаться с происшествиями, зафиксированными местной полицией и службой пожарной безопасности, позвонила сержанту Холсторму и спросила, готова ли судебная экспертиза. Малейшее промедление, и главный редактор в Провиденсе отдаст мое задание Джонатану Фрицеллу.

Я надеялась, что Кэролайн тоже придет пораньше, но она, как ни странно, опаздывала. К приезду начальницы я навела справки по преступлениям и пожарам в трех районах и написала три пресс-релиза. Кэролайн пришла с опухшими глазами, и она шмыгала носом, когда снимала у шкафа зеленую куртку и пушистый малиновый шарф.

— Ты в порядке? — спросила я, наблюдая, как она достает из кармана стопку носовых платков.

— Я-то что. Это ведь тебя чуть не убили в пятницу вечером! — со злостью сказала она.

— У меня все нормально, — возразила я. Не стоило беспокоить ее подробностями последних игр со смертью.

— Дикари. Просто звери. — Начальница включила компьютер, вздохнула и, пока шел долгий процесс загрузки, снова повернулась ко мне. — Прекрасный получился очерк о владельце магазина. Как его звали, твоего друга? Такой человек… Я плакала, когда прочла. Слезы текли сами собой.

— Барри, — ответила я. — Барри Мазурски.

— Да, отдал столько сил помощи ветеранам… Ну почему убивают всегда хороших? Почему бы им не ограбить магазин моего бывшего мужа и не застрелить его? Паразитов в обществе должно быть меньше. Ну почему жертвами становятся настоящие семьянины, которые по двадцать-тридцать лет живут с женами?

— Да уж, — согласилась я.

Интересно только, какого именно из своих бывших мужей она имеет в виду и не будет ли его кончина означать прекращения выплаты алиментов, которые, по словам Кэролайн, и так слишком малы. Я поднялась и направилась на кухню.

— Будешь кофе? — крикнула я.

Кэролайн спросила, есть ли у нас чай. Я наполнила чайник водой и подождала, пока он закипит. Написанный очерк не выходил у меня из головы: святой Барри Мазурски, невинная жертва случайного насилия, замечательный супруг, который скорее всего оставил бедную семью с кошмарными воспоминаниями и невыплаченными долгами. Но ведь в субботу я не могла знать, что Барри украл деньги у приюта для бездомных ветеранов. Из пристрастия к азартным играм вовсе не вытекает способность к воровству. Вода закипела. Я была почти на сто процентов уверена, что так оно и есть.

В том же шкафу, где лежала коробка с чайными пакетиками, нашлась и маленькая баночка меда рядом с тюбиками кетчупа и соуса для мяса. Я добавила мед в чашку Кэролайн.

— Тебе следовало сегодня остаться дома, — сказала я, ставя чай на стол.

— Никому в главном офисе не понять, каких усилий мне стоит приходить на работу, — пожаловалась она, делая большие глотки и просматривая новые сообщения на мониторе. Ее ногти грязно-розового цвета звонко стучали по клавишам.

Я села за стол и просмотрела стопку заметок, которые собиралась повесить на доску объявлений. После обеда состоится заседание финансового комитета Саут-Кингстона по вопросу о проведении ремонта в младшей школе. Это была самая животрепещущая тема, касавшаяся бюджета города, и она камнем повисла у меня на шее. Как мне высидеть на утомительном собрании? Как вернуться и написать об этом статью? И при этом выразить свое небезразличное отношение?

Отвозя меня домой в воскресенье вечером, Леонард сказал: «Ты опубликуешь эту историю за неделю до выборов, на первой полосе. Это поможет мне, это поможет тебе и спасет многих людей от такого вот конца, как у Барри».

— О, тебя тут все хвалят, — сказала Кэролайн, имея в виду редакторские отзывы в «Кроникл».

— Что там говорят?

— «Смелый, острый материал. Браво, Ахерн!» — зачитала Кэролайн. — Это от Натана, главного редактора, а он скуп на похвалу. «Ужасающая история. Лаконично». А это от Эрни Сантоса, литературного редактора. «Я скорбела вместе с автором статьи». Кстати, в каком бюро она работает? Кто-нибудь ее знает? — Кэролайн цинично рассмеялась. — Подписи нет, но надо полагать, это Нина Даггарт. Она скорбит вместе с автором каждой печальной истории.

Я была довольна, однако что-то продолжало меня беспокоить, удерживать, что-то непонятное.

— Видишь? — спросила Кэролайн сиплым от простуды голосом. — Даже Джонатан Фрицелл не нашел что сказать, а он ведь мастак говорить гадости.

— В субботу вечером я получила важные сведения, — призналась я. — Из анонимного источника, через два часа после того, как сдала статью. Барри Мазурски был заядлым игроком. Он подозревался в присвоении денег приюта бездомных ветеранов, когда работал там казначеем. Барри задолжал кредиторам, у которых в конце концов кончилось терпение.

— И они его прикончили?

Я кивнула.

— Кредиторы так обычно не поступают. Ведь тогда деньги уплывают.

— Возможно, убийца хотел его только попугать, но Барри достал пистолет. Не знаю, но версия с карточными играми подтверждается. Вчера я ездила в «Мохиган сан», где Мазурски был завсегдатаем.

Кэролайн обдумала сказанное.

— Так в чем проблема? У тебя хорошая информация, правдивая.

— Зато очерк в воскресной газете представил Барри как святого.

Начальница лишь отмахнулась.

— Ты всего-навсего процитировала нескольких человек, которым хотелось канонизировать Барри. У нас принято восхвалять жертву любой трагедии, которая попадает на первую страницу. Кто бы ни умер, он тут же становится матерью Терезой. Никто не станет говорить, что получивший пулю в лоб заслужил ее. Никто.

Мне полегчало. Осталась проблема территориальной политики. Как журналистка Южного округа я должна освещать события, происходящие в Наррагансете, Саут-Кингстоне и Норт-Кингстоне. У меня нет права писать о деле Провиденса, требующем специального расследования. И прежний опыт не имел никакого значения.

Я понимала, меня останавливает не ужас, который я испытала из-за смерти Барри, и не территориальная политика. Это только отговорки. Все дело в серебристом седане, мчавшемся прямо на меня, дело в страхе, что в следующий раз кровь от пулевого ранения будет сочиться из моего лба.

— Кстати, я слышала, Джонатан Фрицелл претендует на место в следственной команде, — сказала Кэролайн. — Если хочешь получить работу, пошевеливайся.

— Я собираюсь послать статью в главный офис, — произнесла я. — «Жертва пристрастия к азартным играм». За две недели до референдума.

— Молодец, — шмыгнула носом начальница, скомкала бумажный платок и бросила его в мусорное ведро, но промазала. Тут ей в голову пришла другая мысль. — Эй, а мне каково придется? Я тут застряну, выполняя всю работу одна. Пусть уж пришлют кого-нибудь из Уэст-Бэй, чтобы помогать, когда ты уйдешь.


— Анонимно? — переспросила Дороти Сакс. — Вы хотите сказать, что не знали, кто передает вам информацию?

Я почувствовала себя идиоткой.

— Не совсем анонимно, полагаю. Конфиденциально.

— Конфиденциальный источник?

— Да.

— И вы ему доверяете? — Нечто в ее тоне меня насторожило.

Вспомнились слова Уолтера о желании доказать, что ошибка с Техианом была случайной.

— Я не доверяю никому, пока не найду подтверждения.

Дороти сухо рассмеялась.

— Приходите в редакцию к четырем.


Хотя Провиденс меньше Бостона, редакция «Кроникл» просторнее и лучше оборудована, чем в «Леджере». Такое же открытое пространство: множество столов посередине и вдоль стен, но ковер, как в шикарном отеле, и компьютеры самые новейшие, с широкими плоскими мониторами. Все висящее на стенах, даже доска объявлений, — в дорогих рамках.

Когда я брала здесь первое интервью, столь превосходная, со вкусом отделанная редакция послужила мне утешением, навела на мысль, что перемещение из «Леджера» в «Кроникл» не такой уж и большой шаг вниз по журналистской лестнице. Все редакторы твердили, что «Кроникл» — одна из немногих независимых местных газет. Здесь имеются свои стандарты. Высокие стандарты. И журналисты должны им соответствовать.

Теперь, зайдя в переполненную редакцию, где в четыре часа кипит работа, я была полна решимости не пугаться ни шикарной обстановки, ни высоких стандартов. Ведь некогда я была членом следственной команды в более крупной газете, в большом городе. Мне попалась хорошая история. И вовремя. Референдум по вопросу легализации азартных игр должен состояться через две недели.

Дороти Сакс сидела за своим столом, разговаривала по телефону. Она жестом пригласила меня присесть. Я огляделась по сторонам. Все стулья были заняты журналистами и редакторами, погруженными в состояние высокой умственной концентрации, поэтому я осталась ждать в идущем по периметру проходе, между стеной и последним рядом столов, изучая доску объявлений.

В «Кроникл» есть некий писательский комитет — группа журналистов, которые выбирают лучшую статью месяца. Фотография победителя вешается на доску.

Кэролайн плохо отзывалась об этом комитете. Говорила, будто он состоит из кучки самонадеянных критиков, которые надевают французские береты, пьют эспрессо и прячутся в кафе, притворяясь экзистенциалистами. Как я поняла, статьи Кэролайн ни разу не номинировали.

В прошлом месяце победителем стал Джонатан Фрицелл, который взял большое интервью у мэра после того, как главного помощника обвинили во взяточничестве. Мэр заявил, что высокопоставленные чиновники часто становятся жертвами фиктивных обвинений, но в Америке «люди считаются невиновными, пока их вина не доказана». Статья показала мэра в обычном для него хорошем расположении духа, хотя по тону повествования было ясно, что «Кроникл» на это не купился.

— Собрание состоится там, — сказала Дороти.

Она закончила телефонный разговор и стояла передо мной, тыча в направлении маленького конференц-зала. Я последовала за ней вдоль длинного ряда столов в помещение со стеклянными стенами.

Велев мне занять любое свободное место, Дороти посмотрела на простецкие наручные часы и оглянулась.

— Натан и Марси хотят послушать ваше предложение. Они подойдут с минуты на минуту.

Натан Голдштайн был главным редактором, которому понравилась моя статья. Марси Киттнер занимала должность редактора и руководила работой местных бюро, что делало ее непосредственной начальницей Кэролайн. Пытаясь разглядеть через стекло их приближение, я заметила, что несколько журналистов вытянули шеи, всматриваясь внутрь конференц-зала.

— Добро пожаловать в аквариум, — сказала Дороти.

— У вас получилась хорошая статья, — отметил Натан Голдштайн.

Он подошел, сутулясь, и, не глядя на меня, бросил на стол записную книжку. Я не сразу и поняла, что Голдштайн обращается ко мне. Сев в дальнем углу зала, он поднял маленькие глаза, которые оказались неожиданно пронзительными.

Редактор ждал моего ответа.

— Спасибо, — произнесла я, должно быть, слишком поздно.

Марси ничего не сказала. Она села рядом со мной и начала писать что-то в блокноте. От нее пахло духами с ароматом розы, слишком сильным для маленького помещения без окон.

— Давайте послушаем, какими вы располагаете сведениями, — предложил Натан, широко махнув рукой, словно чтобы отогнать удушающий запах.

Я рассказала ему о присвоении денег благотворительного общества и о своей поездке в «Мохиган сан», где нашла подтверждение тому, что Барри был заядлым игроком.

— Согласно моему источнику, Мазурски был вынужден занять деньги, чтобы вернуть присвоенное. Он оказался обманщиком и недобросовестным заемщиком. Произошедшее убийство было умышленным. Это предупреждение всем остальным, кто не платит долги.

Натан смотрел куда-то в сторону, поэтому его реакцию было сложно понять. Зато Марси не скрывала своего изумления.

— Как? — спросила она, что в Род-Айленде означает: «Извините, что?» — Разве в вашем очерке о Мазурски не написано о добропорядочном гражданине?

— Да, это так, — ответила я, стараясь не оправдываться. — Информация поступила через несколько часов после сдачи статьи. От человека, знавшего Барри с другой стороны…

— Он готов дать интервью? — спросил Натан.

Я покачала головой:

— Это конфиденциальный источник.

Марси с Натаном переглянулись. Теоретически газеты не поощряют использование конфиденциальных источников. На практике же постоянно цитируют их.

— Даже если перечитать первоначальное описание убийства, все становится очевидным, — вмешалась Дороти. — Я заметила это еще при редактировании. Все произошло слишком быстро. И полиция замалчивает факты. Они даже не сказали, сколько денег украдено.

Натан слегка наклонил голову, делая вид, что слушает, а сам сосредоточил внимание на сделанной в блокноте пометке.

— Насколько тесно наша сотрудница связана с расследованием? — спросил он у Дороти. — Если она основной свидетель обвинения, то о журналистике и речи быть не может.

— Мне сказали, я имею косвенное отношение к делу, — ответила я, — поскольку находилась в дальнем углу магазина, ничего не видела и не могу опознать убийцу.

Объяснение оказалось достаточным. Редактор сделал еще одну пометку.

— Так что именно вы предлагаете?

Мы переглянулись с Дороти, не понимая, кому из нас адресован вопрос.

— Я хотела бы получить специальное задание провести частное расследование, — начала я. — Следует проверить взятые кредиты и найти подтверждение задолженности. Поговорить с женой, спросить у нее, поступали ли угрозы. Возможно, она согласится дать официальное интервью о пристрастии мужа к азартным играм…

Натан записал что-то в блокнот.

— Откуда нам знать, что конфиденциальный источник надежен, а не вводит нас в заблуждение? — спросила Марси у Дороти.

— Это невозможно знать наверняка, — ответила Дороти. — Всегда есть риск напрасно потратить время в поиске истины. Это и называется журналистикой. — И затем добавила для Натана: — Хэлли в этом деле не новичок. У нее есть награды за следственную работу в «Леджере». Она знает, как находить подтверждение фактам.

— Сколько это займет времени? — спросила Марси.

— Статья должна выйти до референдума. Поэтому максимум две недели, — выпалила Дороти опять же Натану, который сверился с календарем в органайзере.

По другую сторону конференц-зала стояла тишина. Несколько журналистов собрались за ближайшим столом и с любопытством наблюдали за нашим собранием. Интересно, сколько сплетен может родиться за один день и не делают ли здесь ставки на то, кому достанется задание?

Марси не собиралась сдаваться:

— Разве продолжение темы должен писать не Джонатан? У меня хватает сотрудников и нет необходимости брать на пару недель журналистку из Южного округа.

— А у меня недостает людей из-за акций в поддержку референдума. Джонатан занят собственным расследованием. — Дороти с Натаном обменялись многозначительными взглядами. — К тому же Хэлли присутствовала на месте преступления.

Оба закивали, и я поняла, что такова политика «Кроникл»: натолкнувшийся на находку прибирает ее к рукам, а проигравшие плачут. Наконец Марси написала что-то в блокноте, вырвала листок и передала по столу Натану. Там оказался список имен, вероятно, тех журналистов, которым уже дали задания. Натан задумчиво просмотрел его и повернулся к Дороти:

— У штата проблемы с кадрами.

— У всех проблемы с кадрами, — спокойно сказала Дороти. — А нам по-прежнему надо освещать новости.

Минуту подумав, Натан вложил список Марси в блокнот. Затем надел на ручку колпачок и почесал за ухом.

— Честно говоря, я вообще не вижу смысла продолжать эту тему. — Слова были обращены к Дороти. — Мы рискуем опорочить мертвого человека. Огорчить его семью. Получить иск за клевету. И ради чего? Ради еще одной истории о пристрастии к азартным играм? Кому какое дело?

Марси засияла от восторга. Дороти опешила.

Я сделала глубокий вдох и почувствовала на зубах привкус розы от духов Марси.

— Билли Лопрести есть до этого дело, — произнесла я.

На меня устремились все взгляды. Натан перестал чесать за ухом и ткнул в меня ручкой, приглашая продолжать.

— Согласно моему источнику, Лопрести оказывает влияние на полицию, чтобы затормозить расследование до конца референдума.

Дороти просверлила Натана взглядом, что заметила и Марси. Она прищурила глаза, понимая, что ее не во все посвятили, и сложила на груди руки, ожидая реакции Натана. Он минуту изучал ручку, будто пытался разобрать невидимую надпись, потом сжал ее в ладони.

— У вашего источника есть доказательства? — спросил он.

— Нет, — призналась я. — Это просто наводка. Но, как вам известно, для Билли очень важен исход референдума: проект по изменению береговой линии откроет много вакансий, появятся новые контракты. Мне хотелось бы поговорить с журналистом по вопросам политики, чтобы узнать детали. Или с человеком, который дал бы мне доступ к надежным внутренним источникам.

— Она могла бы работать с Джонатаном, — тихо произнесла Дороти.

Натан кивнул, и я вспомнила, как Дороти упомянула, что Джонатан уже ведет расследование. Вот откуда их многозначительные взгляды. Фрицелл, видимо, пытается доказать ту же самую теорию о давлении Лопрести на полицию.

Снаружи послышался гул работающего ксерокса. Натан взглянул на часы с таким видом, будто собрание заняло уже слишком много времени.

— Значит, так, условимся сразу, — начал он, — мне все равно, сколько у вас конфиденциальных или независимых источников. Очерк не увидит свет до тех пор, пока вы не заставите кого-нибудь из членов семьи Мазурски подтвердить, что он страдал от пристрастия к азартным играм.

Я кивнула в знак понимания. Взгляд Натана перекинулся с меня на Марси, а затем на Дороти. И, глядя на нее, Натан произнес для меня:

— Хорошо. Даю вам неделю.

Глава 9

После того как я рассказала маме про убийство, она звонила мне каждый день, а в понедельник вечером поймала у двери в квартиру.

— Ты должна пойти на похороны, — сказала она.

— Не думаю, что мне дадут выходной.

— Тогда на панихиду.

Сидя на табуретке за кухонным столом, я взяла свежий номер газеты, лежавший поверх нескольких писем, и начала просматривать некрологи.

— Панихида сегодня, — сказала я.

— Надо пойти, — настаивала мама.

К тому же подразумевалось, что это мой долг. Мои родители принимали активное участие в общественной жизни Вустера, и я росла с сознанием безусловной необходимости посещения поминок и похорон. Моя мать, женщина очень серьезная и столь же обидчивая, вела быстро пополняющийся список соседей, друзей и родственников, которые не пришли на поминки или похороны, где их ожидали увидеть.

Панихида проходила неподалеку, на улице Уотерман, через три-четыре квартала. Был ясный октябрьский вечер, небо вычистил холодный фронт, пришедший из Канады. Я разорвала прошлогодний пакет из химчистки, достала зимнюю куртку, как раз подходящую для таких церемоний, и быстрым шагом отправилась в назначенное место. Пришла за двадцать минут до начала.

Парковочная площадка была забита машинами и мини-вэнами, и я ожидала увидеть внутри толпу знакомых Барри и просто любопытных, прочитавших объявление в газете, однако там оказалось всего полдюжины человек. Трое из них постоянно отоваривались в магазине Мазурски.

Я побывала в десятке домов для панихид, и они все выглядели одинаково, будь то в Вустере, Бостоне или Провиденсе. Комнаты со стенами нейтрального цвета, высокими потолками, полированными столами и жесткими обшитыми стульями, подчеркивающими, что смерть сурова, какой бы разгульной ни была жизнь.

Первым делом я подошла к гробу и обрадовалась, что он закрыт и мне не придется вспоминать ужас, застывший на лице Барри, или думать, хорошо ли залатали дырку на лбу. Встав на колени перед гробом из красного дерева, я обратила внимание на аккуратно сложенный американский флаг. Мне хотелось запомнить Барри уважаемым ветераном-моряком, успешным бизнесменом и дальновидным человеком. И забыть о том Барри, который присвоил деньги благотворительного общества и обратился за помощью к уличным ростовщикам. Я закрыла глаза и произнесла три молитвы: одну за Барри, другую за его семью и третью за себя.

Потом я представилась сыну Барри, которого видела пару раз за работой в кондитерском отделе. Дрю было около двадцати пяти, и он унаследовал телосложение отца — вылитый моряк. Такие же, как у того, брови — низко посаженные и хмурые. Он взял мою руку в грубые ладони и поблагодарил за то, что я пришла проститься с его отцом. Голос его имел тот же тембр, твердый и очень знакомый.

Когда я произнесла свое имя, он поднял бровь. В глазах вспышкой мелькнуло понимание. Он прервал разговор матери с какой-то старушкой, видимо, бабушкой или тетушкой, и представил меня.

— Это журналистка, которая находилась в магазине, — сказал он.

Надин Мазурски наверняка была красивой женщиной, со стройной фигурой, темными блестящими волосами, завязанными сзади в хвост, и тонкими чертами. Однако в тот день ее лицо приобрело противоестественную бледность, и по глазам я поняла, что она держится на таблетках.

— Большое спасибо, что пришли, — сказала Надин, не глядя на меня.

Дрю не собирался закончить знакомство на этом. Он обнял ее, заставив посмотреть себе в глаза, и произнес уже громче, отчетливее, как ребенку:

— Она написала статью об отце в газете. В воскресной газете.

Что-то мелькнуло во взгляде Надин.

— Ах да, конечно. Прекрасная статья. — Она пожала мне руку. — Спасибо. Спасибо вам огромное.

Принося соболезнования, я заметила, что ее внимание переключилось на кого-то за моей спиной. Я понимала, какой туман сейчас у нее в голове, сама переживала смерть брата и отца. Наверняка Надин потом даже не вспомнит меня.

И, по сути, это не важно. Моей задачей было просто прийти, выразить уважение и сделать первый шаг к тому, чтобы забыть ужас, связанный с убийством. Я освободила место стоявшему за мной человеку, а сама сочувственно обняла остальных членов семьи, которых видела впервые в жизни: дочь с мужем, внука и двух тетушек. Я не упомянула о том, что написала хвалебный очерк, и представилась покупательницей, часто заходившей в магазин.

Ускользнув через боковую дверь, я остановилась под фонарем, чтобы собраться с мыслями. «Настоящая трагедия для Род-Айленда». Совсем недавно Барри советовал мне, какой лотерейный билет купить, а теперь лежит в гробу. А полиция только и заботится о том, как бы скрыть сведения до референдума.

Моя шерстяная куртка казалась неосязаемой. Я укуталась в нее поплотнее и зашагала вверх по Уотерман. Канадский ветер дул мне в лицо. Уголком глаза я заметила сзади машину, двигавшуюся на малой скорости. Вокруг был квартал с жилыми домами, превращенными в офисы врачей и дантистов. В столь поздний час они полностью опустели. Я ускорила шаг. Машина не отставала, преследуя меня у самой обочины.

Инстинктивно я начала оглядывать здания в поиске признаков жизни — может, какой-нибудь педиатр работает сверхурочно или ортодонт задержался допоздна, — однако ни в одном окне не было света. Огни горели только у дверей, для безопасности. Проезжая часть тоже вымерла, на улице не было припарковано ни одной машины. Почему я сама не села за руль? Разве не понимала, как беззащитна буду в поздний час?

Автомобиль подобрался ближе. С характерным звуком опустилось окошко. У меня напряглась грудная клетка, и я подалась вперед, готовая сорваться с места и бежать. Знакомый голос выкрикнул мое имя. Я обернулась и увидела Мэтта Кавано за рулем «ауди» десятилетней давности. На нем был темный костюм, словно он только что вышел из суда.

— Тебя подвезти?

— Боже… — произнесла я, чувствуя облегчение и злость.

— Это означает «да»?

Было холодно и очень поздно, у меня разыгрались нервы, я села к нему в машину.

В салоне пахло моющим средством и апельсинами, кругом валялись бумажные салфетки, будто недавно тут провели быструю уборку. На панели управления подзаряжался сотовый телефон, а на приставном столике стояла пустая пластмассовая чашка. На заднем сиденье лежала спортивная сумка и баскетбольный мяч.

— Ты что, живешь в машине? — спросила я, будто у меня самой салон был не захламлен.

— Да, когда работаю над крупным делом. Поздновато для прогулок в одиночку, — сказал он, выезжая на дорогу. Опять предостережение.

— Я взрослая женщина и могу ходить по улицам одна.

Он ничего не ответил, и я поняла, что зря высказалась так категорично.

— Я с панихиды Барри Мазурски, — наконец сказала я.

— Вы были хорошими друзьями?

— Вроде того, — согласилась я, хотя на самом деле даже не знала о пристрастии Барри к азартным играм.

Мэтт, видимо, почувствовал мою неуверенность.

— Тебе, наверно, нужна была новая информация? После убийства? — Голос звучал уже мягче, понимающе, словно Мэтт уже сталкивался с подобным.

— Что мне по-настоящему было нужно, так это увидеть Виктора Дельриа.

Кавано пожал плечами, не намереваясь извиняться, однако тон выбрал примиренческий.

— Я думал, ты тогда все поняла.

— Не совсем, — возразила я, хотя мне многое было ясно. Должен же был он выполнять свою работу. К тому же я не собираюсь обижаться на него вечно.

— Как держится семья Барри? — с неподдельным интересом спросил Мэтт, и я рассказала ему, что жена напичкана лекарствами и вообще пришло мало людей.

— Право, жалкое зрелище. Всего несколько покупателей из магазина. Сын был очень благодарен мне за приход… — Я искоса наблюдала за реакцией Мэтта. — Им бы стало легче, если бы преступнику предъявили обвинение в убийстве. Полицейские говорят, что результатов экспертизы до сих пор нет. Тебе это не кажется странным?

— Такое иногда случается, — уклончиво произнес он и повернул на Уэйленд-авеню. — К тому же Дельриа пока без сознания. Спешка ни к чему.

«Шутишь», — подумала я, но промолчала, понимая, что Мэтт пытается найти компромисс. В закрытом салоне я все отчетливее ощущала запах апельсинов. От Мэтта пахло чем-то, что напомнило мне теплое белье, вынутое из сушилки. Хотелось наклониться к нему и вдохнуть поглубже, однако я осталась сидеть на месте, борясь с неуместным возбуждением. В молчании мы доехали до Уэйленд-сквер. Я попросила его повернуть налево.

— Я живу на углу, на Элмгроув-стрит.

— Правда? — позабавился он.

— Да, а что?

Мэтт не отвечал, пока я не показала на дом, стоявший с краю площади, в первом квартале Элмгроув. Он припарковался за моей «хондой» и указал на большой дом в викторианском стиле, находившийся на расстоянии в полквартала от моего. Широкая веранда еще прошлым летом привлекла мое внимание из-за горшков с цветами.

— А я живу вон там, — сказал он с улыбкой. — В квартире на третьем этаже.

Странно, что мы раньше не встречались. Когда я сюда переехала, меня зашла навестить мама. У нее страсть к садоводству, и она чуть не залезла на ту веранду, чтобы рассмотреть одно из растений.

— И давно?

— С месяц.

Так, значит, Мэтт не видел, как мама обрезала свисающий побег дикой герани и прятала ее в сумку.

— Ты новосел?

Он кивнул с забавным выражением, словно мы далеко продвинулись в познании друг друга.

Последовало долгое неловкое молчание, и у меня возникло такое ощущение, будто Мэтт чего-то ждет. Может, следует проявить добрососедские чувства и пригласить его на ужин или по крайней мере на чай?

— Хочешь зайти выпить пива или еще чего-нибудь? — непроизвольно спросила я.

У него повеселели глаза, и между нами проскочила некая искра. Удивление? Интерес? Желание? Мэтт обдумывал мое предложение. Видимо, он, как и я, не хотел возвращаться в пустую квартиру. Однако вдруг изменился в лице и крепко сжал руль. Я тотчас пожалела о своем дружелюбии.

— Не стоит, — ответил Мэтт, качая головой и глядя в сторону.

Джонатан Фрицелл оказался прав насчет карьерных устремлений Кавано. Обвинителю из генеральной прокуратуры не следует якшаться с журналисткой из «Кроникл».

— Верно, уже поздновато, — сказала я, стараясь продемонстрировать облегчение, и вылезла из машины.


Через два дня после похорон я отправилась к Надин за интервью, чувствуя себя стервятником.

Домашний номер Мазурски не был включен в телефонную книгу, и я не могла предупредить о своем визите. Сначала подъехала к магазину в надежде найти Дрю в кондитерском отделе, однако уткнулась в запертую дверь. У меня не осталось другого выбора, кроме как направиться прямо по адресу, указанному в базе данных.

По мере приближения к дому Мазурски я чувствовала все большую неловкость. На Турберс-авеню взглянула на статую «Голубого насекомого» — трехметрового термита из стекловолокна и стали, взирающего на шоссе со здания офиса Управления по контролю над вредителями. Я ощущала себя именно таким паразитом-вредителем. Меньше всего мне хотелось вторгаться в жизнь несчастных родных покойного, однако если я не смогу убедить хоть одного из них подтвердить пристрастие Барри, не видать мне места в следственной команде.

Боже…

В глубине души я надеялась, что семья Мазурски захлопнет передо мной дверь и делу конец. С другой стороны, я представляла, как Надин пригласит меня пройти и выразит благодарность за попытку докопаться до истинной причины трагедии.

Да, именно так.

Дом находился в районе, где жили представители среднего класса. Дощатая веранда была давно не крашена, лужайку усыпали гниющие листья. Занавески на окнах задернуты. Ни цветов в горшках, ни тыкв на ступенях — ничего, что сделало бы дом хоть мало-мальски привлекательным. Я не смогла остановиться и проехала до конца дороги, к небольшой бухте, выходящей в Наррагансетский залив.

По серой воде шла мелкая рябь. Я старалась успокоиться. Ведь некоторые люди любят изливать свое горе журналистам. Возможно, семья Мазурски, как и я, страдает от молчания полиции Провиденса, от нежелания рассказать о ходе расследования. Возможно, Надин вне себя от ярости, что никому до сих пор не предъявили обвинения в убийстве, и надеется, «Кроникл» подтолкнет детективов к действию.

Я развернулась и, припарковавшись у дома, заставила себя выйти из машины. Скорее всего семья Мазурски пригласит меня войти. Однако если интервью не пойдет, меня могут вышвырнуть в считанные минуты.

Позвонив в дверь, я стала ждать. От ветра волосы лезли в лицо, и я попыталась убрать их за ухо. Прошла пара минут. Я вновь нажала на звонок. Еще порыв ветра, и мне пришлось завязать волосы в хвост, чтобы не произвести впечатления растрепы. В щелке меж занавесок появились чьи-то глаза. Внутренняя дверь приоткрылась, и я увидела Надин. Нас разделяла внешняя дверь.

— Я Хэлли Ахерн! — прокричала я через толстое стекло.

Чтобы меня узнали, я сняла резинку, и волосы тотчас закрыли лицо. Надин озадаченно смотрела на меня, понятия не имея, кто перед ней стоит.

— Я журналистка из «Кроникл», которая написала статью о вашем муже в воскресный выпуск.

Не знаю, подействовали на нее мои слова или нет, но тут за ней возникла какая-то фигура. Вдова что-то пробурчала. Дверь открылась чуть шире, и я увидела ее сына Дрю.

— Заходите, пожалуйста.

Меня снова изумил тембр его голоса.

Как только я попала внутрь, Дрю закрыл и запер дверь. «Страх перед кредиторами», — подумала я, но промолчала, сказала лишь, что хочу задать пару вопросов. Мать и сын переглянулись.

— Хотите чаю? — наконец спросила Надин равнодушным тоном. Взгляд ее был пуст, и я поняла, что она по-прежнему принимает лекарства, которые притупляют боль страданий.

Меня провели сквозь чисто убранный холл в большую кухню с электроприборами, некогда самыми передовыми. Нигде ни намека на присутствие дочери Барри с мужем или иных родственников, бывших на панихиде. Судя по тому, как Дрю хлопал шкафчиками, спрашивая мать, где взять чашки и сахар, он тоже здесь давно не живет.

Я села напротив Надин за длинный стол, покрытый ручной росписью. Дрю наполнил металлический чайник водой из-под крана. Я выразила свое восхищение столом, и Надин сказала, что Барри сам расписал плитку.

— Такое у него было хобби. На пенсии Барри собирался расписать мебель.

Чайник со звоном стукнулся о решетку плиты. Надин взглянула на неловкого сына; Дрю извинился.

— Он сто лет не рисовал, — отметил Дрю.

Я выложила блокнот на стол, но не прикоснулась к нему, чтобы они видели: я не делаю записей. В этом не было необходимости. Судя по резким движениям Дрю, его удивили последние слова матери. Он с вызывающим видом зажег сигарету. Надин бросила в его сторону сердитый взгляд и пожала плечами: она слишком устала для пререканий.

Я достала из рюкзака диктофон. Надин скептически посмотрела на маленькое устройство — вот почему я не люблю пользоваться им при интервью. Однако обеспокоенность Натана по поводу иска за клевету заставила проявить максимальную осторожность.

— А это зачем? — спросила она.

— Хочу сделать продолжение очерка, — ответила я, включив диктофон, и добавила: — Я записываю наш разговор, чтобы не допустить неточности в цитатах. Вам он не мешает?

При упоминании диктофона Дрю, стоявший лицом к раковине, резко повернулся к нам.

— Мам, ты уверена, что следует давать интервью? — спросил он.

— Что именно вас интересует? — полюбопытствовала Надин.

«Проблемы, связанные с пристрастием вашего мужа к азартным играм»? Нет. Так нельзя начинать.

— Детали расследования. Если не хотите отвечать, не надо. Вы в любой момент можете попросить меня выключить диктофон. Скажите, переживаете ли вы, что преступника до сих пор не арестовали?

Я надеялась, что после нескольких вопросов Надин забудет о диктофоне. Но пока вдова не сводила с него глаз.

— Я уверена, что полиция делает все возможное, — сказала она.

— Конечно, — согласилась я, — но как вы относитесь к тому, что до сих пор не готовы результаты судебной экспертизы? К тому, что Дельриа не назвали подозреваемым?

Надин оглянулась через плечо на сына. Даже под действием лекарств она понимала, куда я клоню.

— Насколько я знаю, он до сих пор без сознания. Это ограничивает действия полиции.

Я задала еще пару подобных вопросов, надеясь убедить их, что меня больше ничто и не интересует. Тем не менее вдова оставалась настороженной, а ответы ее были чрезвычайно лаконичными. Пришлось перейти к совсем безобидной теме.

— Как долго ваш муж занимался благотворительностью?

— Очень долго.

Надин говорила без энтузиазма и не увлекалась подробностями. Когда я спросила, беспокоился ли Барри из-за криминальной обстановки в городе, она ответила: «Последнее время нет» — и взглянула на долетевший до нас пар. Засвистел чайник. Дрю потушил сигарету и подал чай. Я размешала сахар, чтобы он не осел на дно, и вдова заметно расслабилась.

— Перед тем как написать очерк, я разговаривала с владельцем книжного магазина на Уэйленд-сквер, где узнала, что Барри был замечательным семьянином.

Надин криво улыбнулась: на лице ее впервые появилось то, что можно назвать выражением.

— К тому же заботливым отцом, — добавила я.

Дрю закашлялся. Мать сурово взглянула на него.

— Да, заботливым отцом. Хорошим мужем. Прекрасным человеком.

Она рассказала мне, как самозабвенно он трудился в магазинах. Затем, не отводя настойчивых глаз от сына, Надин пояснила, что Барри был полон решимости не втягивать детей в семейный бизнес, как сделал с ним отец.

Дрю, который до того момента опирался о стол, перенес вес на другую ногу и сложил руки на груди. Он в упор смотрел на мать.

Я сделала вид, будто ничего не замечаю.

— По этой причине Барри и продал магазины?

— Отчасти. — Надин перевела взгляд на меня. Молчаливый диалог с сыном привел ее в чувство. Выйдя из-под действия седативных препаратов, она оказалась умной женщиной. — А отчасти потому, что в начале девяностых участились ограбления, и иметь дело с наличными стало опасно.

Дрю снова кашлянул. Я вопросительно посмотрела на него, но он тотчас отвел взгляд.

— Так вы полагаете, что убийство произошло непредумышленно? — выпалила я, будто мне это только что пришло в голову.

В глазах вдовы мелькнуло беспокойство. Она снова посмотрела на Дрю. Сын стоял с каменным лицом.

— Или, может, кто-то специально пришел за вашим мужем? — давила я.

— С чего вы взяли? — вмешался Дрю.

Надин ждала от меня ответа. Я стала быстро объяснять, отчаянно пытаясь оправдаться:

— Я слышала, Барри имел пристрастие к карточным играм. Понимаю, вам бы не хотелось сейчас об этом вспоминать. Согласно одному конфиденциальному источнику, ваш муж задолжал кредиторам большую сумму денег. И если причиной убийства послужили карточные долги, если именно таков был мотив, это все равно всплывет на суде. Однако очень важно выяснить все именно сейчас, пока штат не проголосовал за легализацию азартных игр.

Вдруг мутные глаза Надин прояснились.

— У моего мужа никогда не было подобной зависимости, — заявила она прямо в микрофон. Метнув острый взгляд на Дрю, вдова добавила: — И в данный момент мне плевать, как проголосует штат.

Затем Надин взяла диктофон, дважды перевернула в руке, нашла кнопку выключения и встала. Я тоже поднялась. Несмотря на превосходство в росте на полдюйма, я чувствовала себя карликом рядом с ее величественной фигурой.

— Извините.

— Я прекрасно понимаю, что мой муж не был таким святошей, как вы написали в воскресной газете, однако проблем с карточными играми он уж точно не имел.

Сзади неожиданно возник Дрю, взял меня за руку.

— Думаю, вам лучше уйти.

Я схватила диктофон с блокнотом и быстро убрала их в рюкзак.

— Извините, если я вас огорчила, — сказала я Надин, но вдова на меня даже не взглянула. Взгляд ее был прикован к столу.

Дрю проводил меня к выходу, отпер внутреннюю и внешнюю двери.

— Пожалуйста, — произнес он, когда я вышла на холодный воздух, — если вы действительно были другом отца, не пишите о нем ничего в газету, ни плохого, ни хорошего.


Я сидела на кухне, отставив в сторону тарелку с недоеденной кашей, и смотрела на стопку лотерейных билетов, тех самых, которые купила в день смерти Барри. Рука не поднималась соскрести с них защитный слой. Казалось неправильным думать о деньгах, о получении выгоды от того жуткого вечера. И все же я ухватилась за предоставленную Леонардом информацию и решила использовать слабость Мазурски, чтобы отвоевать себе место в следственной команде.

Наконец я подняла билет — «Дворец Цезаря». По словам Барри, запах от типографской краски еще не выветрился. Слева изображены столики с рулеткой, справа — игральные кости. Выигрыш тому, кто наберет семь или одиннадцать на костях или найдет символ $$ там, где рулетка. Шансы вдруг показались абсурдными.

Я рискнула взяться за историю, правдоподобность которой не могу доказать даже редакторам, не слишком желающим мне верить. И с чего я взяла, что вот так запросто приду к вдове и она выдаст мне пороки мужа?

Внизу билета — серое латексное покрытие, отделяющее меня от удачи или поражения. Я вспомнила беспокойство в глазах Барри, когда я купила столько лотерейных билетов сразу. То была знакомая ему опрометчивая импульсивность.

Передо мной возник образ Надин Мазурски. Минутное прояснение от горя при словах о том, каким хорошим мужем был Барри, а затем вспышка гнева, когда она поняла цель моего визита. Смогла ли я передать свои переживания или просто завалила ее вопросами и обвинениями?

Я бросила билет обратно в стопку, так и не сняв защитный слой. Вот и конец всем потугам попасть в следственную команду. Семья Мазурски не станет мне доверять. Может, не стоило бросать работу официантки? Подавала бы коктейли. И не надо было уезжать из Бостона.

Я встала. Левая нога затекла и болела от долгой утренней пробежки. Однако я была слишком возбуждена, чтобы оставаться на месте. Готова пойти куда угодно, лишь бы не сидеть одной в пустой квартире.

Тут вспомнилось, какое ощущение братского единства я испытала в казино. Неведомая прежде ясность ума, наэлектризованность воздуха, ликование, когда ложится нужная карта.

Сегодня четверг. В последний четверг каждого месяца ближе к вечеру мама с тетей садятся в автобус и едут в «Фоксвудс», где проводят время до одиннадцати. Было всего шесть часов, а до казино — час пути. Вырисовалась прекрасная возможность соединить дочерний долг с желанным бегством.


«Фоксвудс» выглядел так, словно был нарисован мелками: замок на холме, залитый сказочными оттенками цвета морской волны и лаванды. Внутри меня ждал зал с цветастым ковром и старомодными викторианскими сахарно-розовыми обоями. Смешавшись с толпой, я ощутила прилив энергии и взяла карту заведения у женщины в справочном окошке. Мама предпочитает один из игровых автоматов, но я не помнила, какой именно. После получаса поисков на главном этаже я нашла ее в так называемом Казино большого кедра.

Она стояла между двух автоматов, на одном сиденье — ведерко с мелочью, на другом — сумочка. Предельно сосредоточенная, мама бросала по две монеты в каждый автомат.

И это экономная женщина, немка по происхождению, которая всего четыре года назад играла только в бинго. Тогда-то они с отцом и поехали в совместный круиз. Мама обнаружила, что на борту есть казино, и выиграла на первые двадцать пять баксов аж семьсот пятьдесят долларов. Последние полтора года жизни отец провел в доме престарелых, а после смерти оставил приличные долги. Единственной роскошью, которую могла себе позволить мать, были эти ежемесячные поездки с тетей в казино.

Эльсбет Ахерн не слишком экспрессивна, но и не отличается замедленной реакцией. По поводу нашей случайной встречи не было выражено никакого восторга. Мама приняла мое объяснение, заключавшееся в том, что мне надо провести расследование для статьи, и я специально рассчитала свой визит так, чтобы повидаться с ней. Она быстренько поцеловала меня и вернулась к увлекательному занятию. Однако когда я сказала, что пойду поищу столы с блэк-джеком, мама оторвалась от автоматов и кинула на меня подозрительный взгляд.

— С каких это пор ты играешь в блэк-джек? — спросила она.

Я подумала, не похвастаться ли перед ней везением на прошлой неделе и выигранной суммой. Нет, не стоит.

— Покойный Барри любил играть в блэк-джек, а я всегда хотела попробовать.

Ответ встревожил мать. Она прищурила глаза, и на мгновение звон монет стих — повисло напряженное молчание.

— Что с тобой? — спросила я.

В семьдесят лет Эльсбет Ахерн находилась в потрясающей форме — женщина с сильными плечами, держащая под контролем все пространство вокруг. Посетители никогда не наталкивались на нее, неся напитки, и никто не пытался занять ее автомат.

— Дай расскажу тебе, как я играю.

Мама открыла сумочку и достала две косметички. Одна была наполнена монетами. Другая пустая.

— Каждый раз я приношу с собой сорок долларов, — сказала она, указав на набитую. — Если что-нибудь выиграю, кладу сюда, — ткнула в пустую. — Выигрыш никогда не возвращается в автомат, понимаешь?

У меня не было настроения слушать ее поучения. Тетя Сесилия, младшая сестра матери, находилась через три автомата и специально подошла, чтобы одарить меня многозначительным взглядом, который выражал лишь одно: «Не спорь».

Моя мать — человек властный и всегда все делает правильно, не задумываясь об оттенках серого. Однако тетя права: лучше кивнуть и принять черно-белые правила. С одной стороны, мама крайне редко ошибается, с другой — не отступит, пока не сдашься.

— Знаю, знаю. Никогда не ставить больше, чем можешь себе позволить проиграть, — выпалила я, но этого было недостаточно.

Она покачала головой:

— Думаешь, тебе поможет эта простая истина? Нет. Во время игры невозможно подсчитать, сколько можно проиграть. Необходимо установить предельную сумму до того, как сядешь за стол.

Я кивнула с серьезным видом, выражая полное согласие и понимание.

— Ты приходишь с сороками долларами — с деньгами, которые выделила на развлечение, потому что это и есть развлечение. А когда сорок долларов закончатся, идешь домой. — На секунду она замолчала и нежно посмотрела на игровой автомат. — Даже если тебе выпадет джек-пот.

Тетушка, копия матери, только помоложе и постройнее, вовсю закивала.

— Конечно. Я по-любому не смогу задержаться здесь допоздна. Завтра на работу.

Мама улыбнулась, и с лица ее исчезла вся суровость. Она красивая женщина с широкими германскими скулами и мужественным подбородком. Когда она расслабляется и забывает о правилах, становится настоящей душкой. Поцеловав, я пожелала ей удачи и оставила позади какофонию звенящих монет, взяв курс к карточным столам.


Мужчина на соседнем стуле, куривший одну сигарету за другой, имел наглость окинуть меня оценивающим взглядом, когда я потребовала еще одну карту.

— Вы уверены? — спросила женщина-игрок.

У меня было тринадцать очков, а у крупье — две тройки. Попросив карту, я нарушала основную стратегию, математическое уравнение, которое должно снизить шансы противника. Даже крупье посмотрел на меня осуждающе.

За полтора часа я умудрилась проиграть почти всю сумму выигрыша прошлой недели — четыреста пятьдесят долларов. Поставив на кон последние двадцать пять, я осознавала острую необходимость выиграть, чтобы остаться за столом.

Крупье расправил вышитую манжету, дав мне секунду передумать. Глаза застилал дым от сигареты курившего рядом мужчины.

— Еще одну, — решительно сказала я.

Крупье медленно перевернул карту, чтобы насладиться моей ошибкой. Король. Лицо мужчины исказилось от отвращения, крупье забрал мои двадцать пять долларов.

Я не могла смотреть на пустое место, где лежала груда фишек. Что я натворила? Не пойти ли к банкомату? Но ведь денег осталось впритык, только чтобы дожить до зарплаты. И все же я не хотела уходить из-за стола. Не хотела признавать поражение.

Взглянув на ярко-розовый знак «выход», я увидела маму с тетей, которые направлялись ко мне мимо столов баккара. Конец вечеру. Стараясь изобразить безразличие, я заявила игрокам, что еще вернусь, но они не особо мне поверили.

— Мы идем за мороженым. Будешь мороженое? — спросила мама.

Я не хотела мороженого. И что еще ужаснее, я не хотела говорить ей, да и вспоминать самой, сколько проиграла денег.

— Завтра рано вставать, — сказала я, перекинув сумку через плечо.

— Что-нибудь выиграла? — поинтересовалась тетя Сесилия.

— Осталась при своих, — ответила я, сделав шаг в сторону, чтобы никто из игроков не услышал.

Я ведь и не лгала. Проигрыш действительно равен нулю, если учесть удачу в «Мохиган сан».

К счастью, мама выбила двести пятьдесят долларов из любимого автомата и так светилась от счастья, что печалиться в ее присутствии было просто неприлично. Тетя переполнялась радостным предвкушением — скоро она насладится мороженым. Игра для них закончена до следующего месяца. До автобуса остался еще час, и они решили проводить меня до лифта, ведущего в подземный гараж, а потом вернуться в кафе.

Мамина сумка была тяжелой от монет, и шла она после долгого вечера медленнее обычного. Зато тетушка почти не хромала, несмотря на ущемление нерва. На мое замечание она ответила:

— Даже когда я проигрываю, казино снимает боль. Доктор называет это терапией.

— Терапия для старых людей, — добавила мама, целуя меня в щеку на прощание. — Не для молодых.


Пересекая границу между Коннектикутом и Род-Айлендом, я чувствовала себя лучше. Жаль, что проиграла так много денег, но ведь я была напряженной с самого начала, к тому же ощущала присутствие матери и тетушки. Разве здравомыслящий человек может сосредоточиться в таких условиях?

Включатель обогрева в моей «хонде» имеет две позиции: ноль и сауна. Я щелкала его туда-обратно уже раза три. Теперь не смогу вернуть матери часть долга, как планировала. Хорошо, что ей не известно об удаче в «Мохиган сан». По сути, я ничего не потеряла. Не так-то уж и плачевно мое положение.

Я попыталась настроить радио на местную волну, но не смогла из-за помех. Через двадцать миль я наконец-то услышала заботливый голос Грегори Айерса, короля лотерей, которого Леонард, видимо, пригласил гостем на шоу.

— Легализация азартных игр снизит доход от лотерейных билетов, и деньги перетекут к игровым автоматам и казино. Если учесть социальную сторону вопроса, то это не прибыль. Это потеря.

Вдруг я почувствовала себя обманутой. И куда делась удача, которая должна была перейти ко мне после прикосновения к его рукаву? За один невероятно несчастный день я потеряла четыреста пятьдесят долларов и шанс получить место в следственной команде.

От произошедших за день неудач к глазам подступили слезы. Я вытерла их и постаралась сосредоточиться на дороге. Оппонентом Айерса была Дженнифер Таунбридж из «Ивнинг стар гейминг интернэшнл», та самая, которая ужинала с мэром. У нее был уверенный тон образованной женщины, которая часто выступает на радио и телевидении.

— Что позволяет вам утверждать, будто одна форма азартных игр приемлема, а другая — аморальна?

— Дело не в морали, а в практицизме, — ответил Грегори Айерс. — Штат теряет контроль над лотереями, и деньги уходят частным казино.

Мне было плевать на референдум, ведь речь шла не о том, зло или добро приносят азартные игры, а о том, кому достанутся деньги: государству или индейцам-наррагансетам. Почему бы не разрешить наррагансетам, которых так жестоко истребляли во время войны с королем Филиппом, объединиться с «Ивнинг стар гейминг интернэшнл», чтобы вместе управлять казино? Почему бы им не разбогатеть, как пекотам в Коннектикуте?

Да мне ведь по большому счету безразлично, за что убили Барри, и совсем не интересно знать, пытается ли мэр замести следы, чтобы потом спокойно провернуть проект по изменению береговой линии и получить с этого незаконные доходы.

Айерс начал цитировать статистику:

— Более семи миллионов американцев можно назвать проблемными игроками. Для экономики это означает пятимиллиардную утечку. Вокруг «Фоксвудса» уровень преступности возрос в три раза…

Тут его прервал Леонард:

— Вы имеете в виду такого рода преступления, какое произошло на Уэйленд-сквер? Я пытался пригласить на передачу главного прокурора и поговорить с ним об убийстве, но он не отвечает на мои звонки. Вы заметили, что они придерживают информацию об инциденте?

Грегори Айерс не заметил. Или скорее всего не захотел ссориться с главным прокурором.

— Не стоит размышлять о событии, которое, вероятно, не имеет к делу никакого отношения, — сказал он. — У нас достаточно проверенных данных из Атлантик-Сити и Лас-Вегаса, а также…

Леонард прервал его на полуслове, чтобы повторить телефонный номер станции.

— Линии свободны, мы ждем вашего мнения. Считаете ли вы, что полиция не торопится расследовать дело о трагедии на Уэйленд-сквер?

Он практически молил о звонке. Я посмотрела на часы. 10.30. Почему никто не звонит? Может, сегодня по телевизору показывают баскетбол? Куда делся Том из Вунсокета, и Ева из Норт-Кингстона, и Андре из Крэнстона?

Когда я сворачивала на Гано-стрит, в памяти четко прозвучал голос Андре: «Азартные игры разрушают человека быстрее алкоголя».

Андре, который соглашался с Леонардом по каждому вопросу, больше всех выходил из себя, говоря об азартных играх. Андре, живущий в Крэнстоне, где вырос Дрю Мазурски, рассказывал душераздирающие истории о том, как пагубное пристрастие разрушило его семью.

Обогреватель стоял в режиме «сауна», сухой жар проникал сквозь одежду и кожу. На лбу выступили капельки пота. Голос Дрю Мазурски показался знакомым, но не потому, что он сын Барри.

Я влетела в квартиру, схватила рюкзак и принялась рыться в нем в поисках диктофона. Перемотала пленку, врубила звук на полную мощность и нажала кнопку. Я ходила взад-вперед по комнате, с горечью слушая нелепые вопросы и паузы между ответами Надин. Затем поняла, что отмотала недостаточно, и начала заново. Прямо в самом начале записи прозвучал голос Андре из Крэнстона, известного также как Дрю Мазурски.

— Мам, ты уверена, что следует давать интервью? — спросил он.


Я думала, радиостанция находится на центральной улице в большом здании, с яркой вывеской. Оказалось, она затерялась в жилом районе на востоке Провиденса. Такой вот сюрприз в конце слабоосвещенного лабиринта домов.

Я дождалась, пока начнутся новости и у Леонарда появится перерыв, и набрала его номер. Он велел зайти после полуночи, когда все приглашенные разойдутся. По собственной глупости я оказалась на улице в столь поздний час. На площадке была припаркована всего одна машина. Свет горел только в одном окне. Жутковато, одиноко и неловко, однако необходимо сопоставить свою запись с записями шоу.

Внешняя стеклянная дверь была заперта. Я нажала на звонок, появился Леонард и впустил меня. Ночью он выглядел старше, вертикальные складки меж бровей стали глубже, кожа грубее. Это делало его менее лощеным и более притягательным. Должно быть, накануне он проделал большое расстояние на велосипеде: одна нога плохо сгибалась, когда мы по узкому коридору шагали в студию.

Наконец мы зашли в крошечную комнату с огромными микрофонами и магнитофонами без усилителей. По столу разбросаны пластиковые стаканчики из-под кофе. Пахло так, будто стены впитали аромат сахара и кофеина. В эфир шла какая-то программа в записи, и Леонард сделал потише студийный звук, чтобы нам не мешал терапевт-бихевиорист, который советовал страдающим бессонницей подниматься с постели и включать свет. Я села в кресло для гостей, а Леонард остался стоять. Ему надо было прослушать маленький кусочек пленки и решить, совпадают ли голоса.

— Андре из Крэнстона, — сказал он сам себе.

Затем вышел в соседнюю комнатку. Оттуда раздался скрип выдвигаемого ящика, затем стук дверцы. Леонард вернулся с коробкой из-под обуви, набитой кассетами.

— Здесь Андре из Крэнстона, — сказал он, передавая мне коробку. — Почти на каждой пленке.

На кассетах стояли пометки с темой и датой. На дюжине из них числилось «референдум». Я выбрала первую попавшуюся. Леонард сунул ее в магнитофон, сел в свое кресло рядом с микрофоном и откинулся на спинку, сцепив руки за головой. В этот момент он показался мне более естественным, словно снявшим маску шоумена.

Несмотря на частые звонки Андре, нам пришлось перемотать несколько кассет, прежде чем мы нашли нужную — четвертую по счету, и голос Андре наконец зазвучал по студии.

Он всего лишь упомянул о том, что его отец обанкротился, а семья оказалась в затруднительном положении. Перемотав вперед, мы нашли еще один звонок, где Андре размышлял о пристрастии к азартным играм в целом, называя это болезнью. Леонард вставил другую кассету. В середине передачи Андре позвонил, чтобы обсудить проблему преступности. Сказал, что видел, как к отцу приходили люди, в которых можно с легкостью распознать ростовщиков-акул.

— Поверьте мне, достаточно было одного взгляда, чтобы понять, кто перед тобой стоит.

— По плавникам? — пошутил Леонард.

— Да, — серьезно ответил Андре. — По большим настоящим плавникам.

Оба рассмеялись. Дальше пошла реклама, и Леонард выключил запись. Он наклонил голову, и я не могла понять, о чем он думает.

— Собираешься использовать это в своем радиошоу? — спросила я.

— Зря я все-таки назвал твое имя в эфире. Большая ошибка. Если я стану разглашать имена звонящих, телефонная линия вымрет.

Он вынул кассету и вручил ее мне. Она была горячей.

— Это твоя зацепка, а не моя, — сказал Леонард, обошел стол и опустился в кресло рядом со мной.

Было почти два часа ночи, и мы оба изрядно устали. Дело приняло такой оборот, что трудно было прийти в себя.

Я держала кассету за уголок и ощущала странную тревогу. Именно это требовал от меня Натан — получить признание члена семьи. Что может быть лучше, чем исповедь в эфире сына Барри Мазурски?

Осталось только отнести запись к эксперту и получить подтверждение того, что Дрю Мазурски и Андре из Крэнстона — один и тот же человек. Однако как объяснить редакторам, откуда у меня архив радиопередач, и при этом не упомянуть о связи с Леонардом?

Леонард прильнул к моему плечу и всмотрелся в пометку на кассете. И тут я впервые обратила внимание на дату: мелкими аккуратными буквами там стояло четырнадцатое мая. Шоу прошло за месяц до моего переезда в Провиденс.

Мы переглянулись. Возможно, Леонард и не знал, когда я поселилась в Род-Айленде, но наверняка понимал, насколько рискованно отпускать меня из студии с этой кассетой. Даже самому глупому редактору понадобится всего двадцать секунд, чтобы сообразить: некто вывел меня на Леонарда из «Поздней ночи» и передал мне запись, и этот некто и есть мой конфиденциальный источник.

В глаза Леонарда закралось сомнение, и я подумала, что сейчас он рассердится, вырвет у меня кассету и заявит, что это собственность станции и отдать ее мне значит поставить крест на карьере. Однако ничего подобного не произошло. Леонард встал и подошел к полкам, куда положил две другие кассеты с признанием Андре.

— Говорят, хорошие журналисты никогда не выдают свои источники информации, — сказал он, передавая мне кассеты. — Я вынужден доверять тебе.

Глава 10

— Что у вас? — спросила Дороти, стоя у меня над душой.

Я сидела в библиотеке редакции за компьютером с выходом в Интернет.

— Грустная история.

Я зашла в федеральный суд по делам о несостоятельности и обнаружила, что Барри Мазурски втихомолку признал себя банкротом через год после того, как продал сеть магазинов.

Было утро, пятница, со дня убийства прошла неделя. Я поднялась для пробежки в шесть утра и пришла на работу рано. До восьми в редакции было всего несколько человек — здесь царила атмосфера затишья перед бурей. Сюда, в библиотеку — длинную комнату без окон в передней части здания, — за весь день зашел только один научный сотрудник, сел за дальний стол и погрузился в исследование. Я находилась фактически наедине с базой данных, как вдруг подняла глаза и увидела над собой Дороти Сакс.

Как редактор вечерней смены, Дороти часто задерживалась на работе до десяти вечера и давала отчет по статьям к полуночи. Кэролайн говорила, Дороти никогда не ночует дома. Она из тех женщин, которые рождаются, чтобы стать монашками, вот только Дороти посвятила себя религии новостей. В высказываниях Кэролайн она представала то асексуалкой, то лесбиянкой, то стервой, которая уводит мужа из семьи и крутит роман с литературным редактором по имени Гарольд.

Сначала я не поняла, откуда у моей начальницы такая ненависть к Дороти. Оказалось, они устроились на работу в «Кроникл» почти одновременно, много лет назад. Бездетная одинокая Дороти поднялась по карьерной лестнице до редактора в центральном офисе. Кэролайн за это время вышла замуж, развелась, опять вышла замуж, родила детей, снова развелась и осталась начальницей бюро.

Дороти придвинула стул и села рядом со мной, уставившись в монитор. Я заметила, что у нее на лице практически нет косметики, одежда та же, что и каждый день: мешковатые джинсы или брюки и поношенный свитер. Одного свитера было бы достаточно, чтобы привести Кэролайн в бешенство.

— Это еще не доказывает, что он играл в карты, — сказала я.

— Действительно.

— Он мог принимать наркотики, — предположила я.

— Или пить, — весьма сухо добавила Дороти.

Предыдущим вечером официально объявили, что Виктор Дельриа, лежавший без сознания в больнице Род-Айленда, находится в состоянии комы. Через неделю после убийства никому так и не было предъявлено обвинение. С каждым днем бездействия со стороны полиции крепла моя теория о том, что преступление не было обычным ограблением. Натан даже прислал мне служебную записку, в которой говорилось, что если мне необходимо вести расследование в выходные, то дополнительные часы работы будут оплачены.

Мы с Дороти обе понимали, что заявление о личной несостоятельности — достаточно веское доказательство пристрастия Барри, хотя такое нельзя пускать в печать. Само по себе сообщение о банкротстве — неоправданное вторжение в личную жизнь ныне покойного человека.

Нужно подкрепить его подтверждением члена семьи. Если бы, скажем, сын сказал, что видел в магазине ростовщиков, угрожавших отцу, вышла бы приличная статья. Такое помещать в газету можно.

Я подумала о доверии Леонарда. Почему он так поступил? Папа иногда прибегал к подобной тактике, когда я была еще подростком. Он заострял внимание на своем доверии, чтобы вызвать у меня повышенную ответственность. Так делают все ирландские католики, а Леонард — итальянец.

В библиотеке зазвонил телефон. Научный сотрудник на секунду оторвал взгляд от стола, однако не двинулся с места. Через открытую дверь я увидела, как из лифта вышел Натан и направился к своему кабинету.

— Как он рано сегодня, — отметила я.

— Это из-за вакансии в следственной команде. Почти все журналисты подали заявление и приглашены на собеседование.

Меня охватила тревога. Я что-то пропустила? Список претендентов составлен, а меня в нем нет?

Заметив выражение моего лица, Дороти спросила:

— Ты тоже хочешь получить это место?

Я кивнула, и она записала что-то в блокнот, взглянула на дверь в кабинет Натана и добавила:

— Не переживай по поводу наплыва желающих. Согласно уставу газеты, он обязан поговорить со всеми. Натан быстро с ними разделается.

Зазвонил второй телефон, пронзительный звук резал слух. Научный сотрудник проигнорировал его.

— Может, ответить? — спросила я Дороти, но та покачала головой.

В этот момент из лифта вышел Джонатан Фрицелл. Мы дважды пересекались по поводу убийства Мазурски, и он обещал мне навести справки в мэрии, однако так ничего и не выяснил. Теперь, даже не взглянув в нашу сторону, он уверенной походкой вошел в кабинет Натана.

Дороти тронула меня за локоть:

— Не думай о конкуренции, сосредоточься на данных. Что еще у тебя есть?

Я порылась в папке с бумагами. Где-то там должна лежать присланная Леонардом копия протокола собрания попечительского совета для бездомных ветеранов. Я также распечатала статьи «Кроникл» о благотворительных акциях и об официальном объявлении отставки Барри. Но где же протокол? Я была уверена, что вечером положила его в папку.

На первой странице приводилась подробная запись беседы председателя и помощника казначея, предоставившего полный отчет по собранным средствам из-за расхождения в сумме на семьдесят пять тысяч долларов. Вторая, тоже затерявшаяся страница содержала протокол следующего месяца, когда совет единогласно проголосовал за снятие Барри Мазурски с поста, а председатель еще отметил: «Так будет лучше».

Дороти с любопытством наблюдала за моими компаниями. Бумаг в папке не было. Пронзительный звонок наконец-то смолк, но тут же раздался снова. Почему бы этому парню не взять трубку? Неужели я оставила документы дома на столе?

Наконец они обнаружились среди других бумаг в папке. Разгладив помявшийся край, Дороти пробежала глазами протокол и засияла, однако после минутного раздумья погрустнела. Вывод был самоочевиден. Протокол склоняет чашу весов в сторону правдивости моих сведений, но он недостаточен, чтобы опубликовать статью, которая опорочит покойного.

В отчаянии я схватилась за последнюю соломинку:

— Знаю, это покажется вам притянутым за уши, но я уверена, что слышала голос сына Барри по радио, в ток-шоу. Он рассказывал о пристрастии отца к азартным играм. То есть он часто бывает в эфире. Представляется как Андре из Крэнстона. Я узнала голос.

— Радиопередача? — переспросила Дороти.

По тону было сложно понять, как она отреагировала на мое сообщение, и я продолжила:

— «Поздняя ночь» Леонарда. Как вы считаете, следует ли позвонить на станцию, попросить у них старые записи?

— Ты слушаешь «Позднюю ночь» Леонарда?

Судя по выражению ее лица, мнение обо мне резко упало.

— Иногда, — призналась я.

Дороти задумалась. Что этот факт говорит обо мне? О моем образе жизни? О коэффициенте моего умственного развития? Я приготовилась защищаться. Да, Леонард часто впадает в крайности. Особенно когда речь заходит о мэре и казино, но на то есть причины. Я начала подсчитывать количество журналистов «Кроникл», которые звонят ему на передачу, журналистов, которые неожиданно становятся экспертами, обозревателями, признанными специалистами.

— Что-то не так?

Редактор взглянула на меня так, словно ее мысли витали где-то далеко.

— Я пыталась придумать, как это можно использовать, стоит ли искать такую запись.

— А…

— Ведь люди звонят туда под вымышленными именами, так? И радио гарантирует им анонимность.

Я едва сдержала вздох огорчения.

— Полагаю, что да.

— Думаю, нам лучше не втягивать сюда радио.


Я сидела в кафетерии с чашечкой кофе, когда заметила автора некрологов, одиноко жующего пончики.

Ему перевалило за шестьдесят, и у него было килограммов двадцать пять лишнего веса. На лице — помутневшее и усталое выражение человека, который перегорел много лет назад. Пытаясь вспомнить, как его зовут, я закрыла глаза и представила подпись под последним некрологом в Род-Айленде. Итальянское имя, кажется, Мартино.

Он не раз поглядывал в мою сторону, когда я проходила по редакции. Кэролайн как-то упомянула, что некогда он был уважаемым криминальным журналистом. Вспомнила, его фамилия Ди Мартино. Его брат до сих пор работает сержантом полиции Провиденса.

Я размешала сливки в большой чашке кофе и подумала, какое у него может быть имя. Энтони? Джозеф? Доминик? Ди Мартино сидел за красным столиком у окна, демонстративно погрузившись в чтение, чтобы никто не решился подойти и завести беседу.

Я припомнила, что его имя плохо сочеталось с фамилией. Как-то они не вязались вместе. Откуда-то из глубин мозга всплыла мысль, что это было модное имя: так называют мальчиков в новом тысячелетии. Джастин? Джош? Джеред? Эван. Точно, Эван Ди Мартино.

Кэролайн говорила, его сняли с должности, чтобы освободить место для молодого журналиста, который вскоре ушел в «Лос-Анджелес таймс». Возможно, теперь Ди Мартино подсознательно плохо относится ко всем новичкам. Я решила рискнуть, купила второй кофе и направилась к его столику с двумя чашками.

— Эван? — Он так вздрогнул, что я тотчас принялась извиняться: — Извините за беспокойство, я…

Следовало предложить ему кофе, однако я забыла о вежливости и по-прежнему сжимала чашки.

— Мне вот любопытно… Я хотела бы поговорить с вами.

Ди Мартино демонстративно взглянул на часы.

— Если вы никуда не спешите.

Он окинул меня взглядом и, как ни странно, узнал.

— Вы новая журналистка из Бостона? Та самая, что находилась в магазине во время убийства?

Я кивнула и предложила ему кофе.

— Хотела задать вам пару вопросов. Я не имею контактов в полиции Провиденса, и мне нужна ваша помощь.

Мой умоляющий тон смягчил его, и недоброжелательность растаяла, сменившись любопытством.

Не дожидаясь приглашения, я села за стол.

— Мазурски был заядлым картежником и задолжал кредиторам. Существует версия, будто мэр пытается скрыть эту информацию до окончания референдума по азартным играм. И он отдал распоряжение департаменту полиции притормозить расследование. Как вы считаете, обладает ли мэр достаточным влиянием на начальника полиции, чтобы провернуть такое? — спросила я.

— Откуда у вас эта информация?

— Из конфиденциального источника.

— От полицейского?

Я покачала головой.

Ди Мартино осмотрел пончик так внимательно, будто только что поднял его с пола.

— Тогда это чисто умозрительное построение. Расследование убийства может протекать медленно по разным причинам.

Я разочарованно кивнула.

— Но из этого не следует, что мэр не обладает влиянием. — Он смахнул сахар с пончика прямо себе на колени. — Согласился бы начальник полиции притормозить работу детектива до голосования? Бог его знает. До референдума полторы недели. Это нельзя даже назвать коррупцией.

Затем он перевел взгляд на нечто за моей спиной. Я повернулась и увидела, что в кафетерий вошли трое молодых мужчин — журналисты из следственной команды. У двоих были толстые стопки бумаг, у третьего — ноутбук.

Должно быть, я смотрела на них слишком долго, и Эван обо всем догадался.

— Хотите занять место Сьюзен? — спросил он.

Я пожала плечами, делая вид, будто не так уж в этом и заинтересована, но Ди Мартино не купился.

— Еще бы. Думаете, дело о Мазурски пробьет вам туда дорогу? И вы попадете в сливки общества?

— Да, я надеюсь получить преимущество, — призналась я. — Однако я недавно в Провиденсе и не имею связей в полиции.

Трое журналистов прошли мимо нас к дальнему столику, никого не замечая вокруг. Их голоса доносились даже оттуда — громкие и самодовольные. Это напомнило мне школьный кафетерий.

— Им нужен кто-нибудь совершеннолетний, с водительскими правами, — сказал Эван, нагнувшись вперед. — Иначе придется подключать к перемещению по городу родителей.

Я усмехнулась, соглашаясь с его словами, и Ди Мартино впервые улыбнулся в ответ.

Официантка вышла из-за стойки и стерла с доски вчерашнее меню. Мел заскрипел, когда она начала выводить список супов: Г-Р-И-Б-Н-О-Й.

Эван сморщился:

— Ненавижу грибы. Вы когда-нибудь видели, откуда они растут?

— Не доводилось.

— Обычно из кучи дерьма.

Моему собеседнику вдруг стало не по себе. Видимо, он живо представил, как грибы поднимаются из навоза. Затем внимание его вновь переключилось на меня.

— Так кто ведет расследование?

Я рассказала о патрульном, который первым приехал в магазин Мазурски, и о сержанте Холсторме. Затем добавила, что на следующий день пришел майор Эррико.

— Эррико? В субботу? — удивился Эван, и привычное выражение усталости сошло с его лица. — Вы уверены?

Я описала, как он выглядел, и напряжение Холсторма при его появлении. Эван задумчиво кивнул.

— Он что-нибудь сказал?

Я покачала головой.

— У него под мышкой было много документов. И ему явно не хотелось, чтобы я разглядела, что в них написано. Сбоку стоял какой-то шифр.

— Что за шифр?

— Кажется, две заглавные буквы.

— ОП. — Не вопрос — утверждение.

— Да, именно так.

Эван оглянулся через плечо на журналистов из следственной команды и снизил голос до скрипучего шепота:

— Организованная преступность. Обычно эти документы хранятся под замком в кабинете Эррико. Он занимается делами такого масштаба. Знает, кто есть кто. Если надо, может снять трубку и позвонить главе мафии.

Скрежет мела закончился. Эван повернулся, желая убедиться, что нас никто не слышит. Подождал, пока официантка уйдет за прилавок, наблюдая за ней, будто за шпионкой. Затем продолжил:

— Эррико не стал бы являться в субботу из-за какого-то там ограбления продуктового магазина. Его не интересуют дела, не связанные с организованной преступностью.

Глава 11

Я не ожидала встретить Дрю Мазурски на следующий же день. Встав рано, я совершила пробежку и зашла купить кофе в «Старбакс» напротив дома. На мне были бесформенная серая куртка и мешковатые джинсы, которые я нашла среди старого белья, и кроссовки без шнурков. Стоя в неимоверно медленной очереди, я убивала время, обозревая вид из окна, выходившего на Энджел-стрит. И тут увидела, как через улицу открылась дверь магазина Мазурски и из нее вышла женщина с пластиковым пакетом.

Забыв о кофе, я поспешила прямиком туда. Из магазина вышли еще два покупателя. Значит, он наконец-то открылся. Я перешла улицу и вгляделась внутрь сквозь стекло. За кассой стоял Дрю Мазурски.

Его просьба не писать никаких статей казалась теперь смешной. Преданный сын, потребовавший от меня осмотрительности, совсем недавно названивал на радиопередачу чуть ли не каждый вечер и рассказывал об отцовских грехах. Если я с такой легкостью узнала его голос, то и другие наверняка догадались. Мать. Сестра. Тетушка. И я должна чувствовать себя виноватой?

По субботам помимо пончиков в магазине продавались клецки. Огромные куски жареного теста доставлялись прямо из пекарни. Люди стекались со всей округи купить их горячими. Даже стоя на улице, я чувствовала запах растительного масла.

С моего места была видна та часть пола, которую залило кровью. Деревянное покрытие вычистили и отполировали, опрокинутый стеллаж с журналами поставили обратно. Я закрыла глаза и представила, как сочится кровь из дырки во лбу Барри. Вдруг подступила тошнота.

Я пробежалась пальцами по растрепанным волосам. Зачем заходить в магазин? Я отнюдь не готова допрашивать Дрю Мазурски. И плана у меня никакого нет. Лучше пойти домой, принять душ, подумать, что говорить, тогда и вернуться.

Распахнулась стеклянная дверь. Мужчина с подносом, на котором стояли три чашки кофе, поддержал дверь ногой, чтобы я могла пройти. В кассу выстроилась очередь: в крайнем случае будет за кого спрятаться, и Дрю меня не заметит. Если не войти сейчас, потом не хватит мужества.

Я нырнула в магазин и направилась к кондитерскому отделу, где стоял автомат с кофе. «В переполненном людьми магазине бояться нечего», — убеждала я себя. Если где-то в мире и должно свершиться убийство, то уж точно не здесь.

За прилавком стояла незнакомая женщина, делавшая сандвичи из яйца с беконом. К ней тоже выстроилась очередь. Получив свой сандвич, покупатели шли оплачивать его к кассе. Ближайшие десять минут к Дрю не подойти.

Я налила себе большой стакан кофе и выбирала крышку подходящего размера, когда заметила женщину в рубашке с эмблемой «Йоркорпорейшн». Она вынесла салаты в пластиковой упаковке.

Я уставилась на пластиковые коробочки и представила, как они хрустят, когда сдавливаются. Время остановилось, и я словно застыла в кадре нелепого фильма. Покупатели переговаривались между собой, но я их не слышала. Я смотрела на людей сквозь толстое стекло, отделявшее меня от окружающего мира, — меня, застрявшую в пространстве, одинокую, ждущую чего-то.

Момент растянулся в вечность. Я стояла, сжимая в руке крышку для кофе. Кто-то кашлянул, нарушив тишину. И я поняла, что жду выстрела.

Мой взгляд метнулся вдоль ряда. Я искала подозрительного человека с грубыми чертами и сгорбленной спиной. В памяти возник мужчина в серой шапке, из-под которой выбивались темные волосы. Тот самый, что был с Дельриа. В магазине не оказалось никого с подобной внешностью. Передо мной стоял мужчина в бейсболке и мятых голубых джинсах с двухлетним сынишкой, за ним два подростка со скейтбордами направлялись к кассе.

Я повернула в средний ряд, надеясь спрятаться среди итальянских консервов и упакованных булок и дождаться, пока рассосется толпа. Притворилась, что выбираю паштет из анчоусов, чтобы восстановить дыхание и прийти в себя.

Нельзя позволять страху жить отдельной от меня жизнью, а воображению рисовать монстров. Я ведь даже не уверена, что человек в серой шапке был с Дельриа, а не сам по себе.

Я поставила паштет на полку. Очевидно, мне не стоит слишком долго оставаться в этом магазине, это только повредит моему душевному спокойствию. Воспоминания подкармливали монстра, усиливали панику.

Надо пойти к кассе и заплатить за кофе. Если там будет много народу, поздороваюсь с Дрю и уйду. Вернусь позже, когда успокоюсь.

Зайдя за угол, я застряла в подобии пробки. Покупатели со всех отделов стеклись в одно место, чтобы выстроиться в очередь. Меня оттеснили к доске на стене, куда Барри вешал объявления. Среди всего прочего там висел листок с надписью «Голосуйте ПРОТИВ пункта № 3» — красные буквы на черном фоне. Судя по всему, он висел тут давно и успел выгореть под прямыми лучами солнца. На секунду меня поразила ирония Барри Мазурски. Надо ж было именно ему выступить против легализации азартных игр в Провиденсе. Но тут я поняла, что плакат скорее всего повесил Дрю.

Как же отчаянно он названивал на радио! Андре из Крэнстона, конечно, болтун, но он изо всех сил пытался помешать положительному исходу референдума по казино. Если мне удастся воскресить в Дрю эти стремления, появится шанс заручиться его помощью в написании статьи.

У кассы Дрю складывал в пакет необычайно большой заказ и не заметил меня, пока я не поставила кофе на прилавок и не ткнула пальцем в оставшиеся клецки.

Обслуживая меня, он смотрел мне прямо в глаза с выражением, в котором читалось: «И что еще тебе нужно?» Однако произнес только:

— Два доллара пятнадцать центов.

— Мы не могли бы поговорить чуть позже? — спросила я, отдавая ему деньги.

— Мне нечего сказать, — ответил Дрю и перевел взгляд на следующего покупателя.

— События развиваются, — сказала я.

Дрю снова посмотрел на меня.

— В каком направлении?

Я попыталась припомнить, что изменилось с момента нашей встречи. Наклонилась вперед и прошептала:

— Виктор Дельриа погрузился в кому.

Притянутый за уши аргумент, к тому же об этом сообщили газеты.

Дрю повысил голос, чтобы слышали все покупатели:

— И что?

Женщина за мной демонстративно кашлянула, приподняла корзину с продуктами и взяла ее в другую руку.

— Вероятно, никакого ареста вообще не будет, — продолжила я шепотом. — Тем более до голосования.

На секунду в его глазах вспыхнул интерес, но тут же погас.

— Ничем помочь не могу, — равнодушно произнес Дрю.

Но я не собиралась отступать из-за его сухого тона.

— Зато хорошая статья способна повлиять на результат референдума.

Он прищурился, то ли обдумывая мои слова, то ли пытаясь оценить, насколько я искренна. Лицо его вновь стало суровым: Дрю не станет верить во всякую чушь, тем более из уст журналистки.

Еще двое встали в очередь и уставились на меня. Я вспомнила про куртку, которая была мне не по размеру, и непричесанные волосы. Дрю переключил внимание на покупателей с таким видом, будто мы незнакомы и я какая-то сумасшедшая.

Что еще я могла сказать, чтобы заставить его мне поверить? Я перегнулась через прилавок и опрокинула локтем коробочку желе. Она полетела прямо на пол.

Дрю усмехнулся.

— Это моя, — заявила женщина с корзиной. На ней была теннисная юбка поверх панталон.

— Извините. — Я подняла коробку. — Еще буквально минуточку, — взмолилась я.

— Вы задерживаете очередь, — сказал Дрю.

Я снова наклонилась вперед, на сей раз осторожнее.

— Я могу его описать, — произнесла я.

— Описать кого? — спросил один покупатель другого.

Дрю поднял руки к небу, будто не понимая, о чем речь. Он искал у людей сочувствия, призывая их посмотреть, что ему приходится терпеть.

Я покраснела от гнева. Что за бестактность! Как можно относиться ко мне как к надоедливой сумасшедшей?! Я заставлю его воспринимать меня всерьез, сейчас он все поймет.

— И вас не интересует его описание? — спросила я.

— Нет, — ответил Дрю.

— Он был похож на рыбу, — произнесла я так, чтобы слышали все, и повторила: — На рыбу.

Окончательно убедившись в моем безумии, женщина в теннисной юбке приложила ладонь ко рту, сдавливая смешок.

Я улыбнулась, пытаясь вспомнить точные слова Андре на передаче Леонарда.

— Не просто на рыбу. Он похож на большую рыбу, которая пожирает маленьких.

— Таких вокруг полно, — отметил кто-то из толпы.

Это развеселило сбитых с толку покупателей, зато Дрю испугался. Лицо его застыло. Дыхание сбилось.

— Акулу видно издалека, — добавила я. — У нее большие, очень большие плавники.

— Позже, — сказал Дрю сквозь зубы. — Поговорим позже.

Мы условились встретиться в три часа. Я помахала рукой покупателям, которые так и стояли в замешательстве, и направилась домой принять душ. Добравшись до редакции, пару раз позвонила в полицию, одолжила магнитофон, чтобы сделать копию записи, и к назначенному времени отправилась на встречу.

Магазин был практически пуст. Дрю сидел за кассой, курил сигарету и смотрел хоккей по крошечному переносному телевизору. Он затушил сигарету, как только я открыла дверь.

Я вручила ему кассету с записью «Поздней ночи» Леонарда. Дрожащими руками он взял ее, затем перевернул обратной стороной, будто надеясь увидеть там нечто важное.

— Понимаю, ты сейчас в состоянии шока, — начала я, — и не хочешь со мной разговаривать. Но сделай одолжение — послушай эту запись. Подумай, как сильно ты хотел уничтожить казино. Теперь у тебя есть шанс.

Дрю выключил телевизор. В магазине стояла полная тишина.

— Пару лет назад я потеряла брата. Знаю, как это больно, когда близкие люди неожиданно уходят…

Дрю задумчиво покачал головой:

— Мой отец серьезно влип.

Я молчала, думая, давая ему возможность продолжать. Дрю перевел взгляд вглубь магазина, словно на полках громоздились болезненные воспоминания.

Я открыла блокнот, и Дрю уставился на белый лист бумаги.

— Обвинитель из генеральной прокуратуры запрещает нам разговаривать с кем-либо, кроме него.

Или мне показалось, или в его голосе прозвучала обида.

— Ты имеешь в виду Мэтта Кавано? — спросила я.

Дрю кивнул и отошел от прилавка.

— Все, что я говорю вам, все, что попадает в газету, вредит его делу.

Смысл был очевиден. Мэтт зря делал упор на том, что это его дело. Спокойно. Я-то уж точно не совершу такую ошибку, не буду пока думать о моей статье, о желании попасть в следственную команду.

— Не знаю, что затеяла генеральная прокуратура, но, согласно одному из моих источников, полиция Провиденса намеренно тормозит процесс, дожидаясь, пока не пройдет референдум. — Я старалась говорить спокойно. — Тебя это устраивает?

Дрю посмотрел мне в глаза:

— Вы же прослушали пленку. Я хотел совсем другого.

Давить на него в такой ситуации нельзя. Он может подумать, что я пекусь только о собственных интересах. Но прежде всего это шанс повлиять на общественное мнение. Я подошла к плакату с надписью «Голосуйте ПРОТИВ пункта № 3».

— Это повесил твой отец? — спросила я, и тут прямо за мной открылась дверь.

Я вздрогнула и резко повернулась. Дверь закрылась, раздались чьи-то шаги. Это оказался пожилой мужчина. Удивленно взглянув на Дрю, он пошел вдоль полок с продуктами.

— Вы в порядке? — спросил Дрю; видимо, ему самому не раз приходилось вздрагивать от страха.

— Да, — ответила я, хотя сердце у меня продолжало учащенно биться.

Он взглянул на кассету и, видимо, задумался, что именно на ней записано. Когда Дрю поднял глаза, на лице его была написана решимость.

— Вы должны пообещать не упоминать в статье о радиопередаче.


— В статье нет убедительных доказательств того, что мэр хочет замести следы, — сказала Дороти.

Редактор воскресной смены позвонил ей домой, и она пришла в редакцию через двадцать пять минут.

— Но я же нашла два источника, подтвердивших, что Мазурски убили из-за карточных долгов. Причем один из них — член семьи, как и просил Натан.

Мы обе держали в руках по распечатке моей статьи.

— Натан также подчеркнул, что нет смысла печатать подобные вещи без ссылки на вмешательство мэра, который якобы тормозит расследование по политическим причинам.

— Джонатан обещал помочь, однако так ничего и не сделал, — возразила я.

Повисла полная тишина. Дороти давно знала, а я лишь недавно поняла, что Джонатан не стремится работать в команде. Он занимался своими делами, нашел женщину, заявившую, будто она дала взятку помощнику Лопрести, чтобы ее сына взяли в Полицейскую академию Провиденса. Очевидно, столь занятой журналист не собирался тратить время на статью конкурента, которая может затмить его собственную.

— Боже мой, но у меня же есть признание его сына.

Дороти ничего не сказала. Она продолжала стоять у моего стола с распечаткой в руках. Затем взяла из моего блокнота ручку, не заметив, насколько обгрызен колпачок, и принялась пятый раз перечитывать написанное.

Я попыталась расслабиться. «Ничего страшного, если статью придержат на день-другой, — убеждала я себя. — Не трагедия». Однако возбуждение не покидало меня с тех пор, как я вышла из магазина Мазурски. Получить такую информацию от сына — огромная удача. В глубине души я беспокоилась, что до него доберутся Мэтт или Надин. Один телефонный звонок, и Дрю заберет все свои слова обратно.

— А что говорят полицейские?

— Холсторма сегодня нет. Его замещает некий Антонелли, но он ничего дельного сказать не может. Эван Ди Мартино пытается найти для меня источник в управлении.

— Но пока ничего нового?

Я покачала головой.

— Не знаю, Хэлли, что и думать.

Давить на нее не было смысла, хотя я написала такую мощную статью, которая непременно должна выйти на первой полосе воскресного номера.

— Может, стоит позвонить Натану?

— Уже пробовала, срабатывает автоответчик.

— Понимаю, это рискованно, — сказала я. — Но не забывайте, произошло убийство. Полиция не произвела ожидаемого всеми ареста, а у нас имеются два свидетельства, включая слова сына, что у Мазурски были проблемы с кредиторами. Он боялся за свою жизнь.

Дороти сложила губы и направилась к своему столу, перечитывая по пути статью. Я взяла телефон и набрала сотовый номер Эвана Ди Мартино.

Связь была плохая, и я едва узнала его. Сообщила, что у меня сроки сдачи поджимают, и спросила, получил ли он для меня какую-нибудь информацию. Пошли помехи, затем тишина. Она длилась целую минуту, и я подумала, что связь оборвалась.

— Прошлым вечером я отправил тебе на сотовый два сообщения, — раздраженно произнес он.

Я часто забываю подзарядить батарею, и телефон лежит отключенный в бардачке «хонды».

— Правда?

— Как же ты собираешься работать в следственной команде, если не заботишься о ценных сведениях?

— Я забочусь, прямо сейчас. Пожалуйста, Эван…

Опять тишина. Наконец он сжалился надо мной.

— Один проверенный человек сказал, что в тот день, когда ты зашла в участок, в субботу, Эррико позвонил Карпациа. Знаешь, кто это?

— Нет.

— Посмотри в базе данных. Этот человек заведует делами в Уоррике. Ну, да не важно, суть в том, что Эррико позвонил ему лично, чтобы узнать, давали ли добро на убийство Мазурски.

— И каков же был ответ? — Я схватила блокнот.

— Неизвестно, но на следующий день Холсторма отстранили от дела и перевели в департамент Эррико. Помнишь, что я тебе о нем говорил?

— Он занимается исключительно организованной преступностью.

Я лихорадочно делала пометки.

— Ладно, подробности в электронном письме. С тебя кофе каждый день в течение месяца.

Я никак не могла пропустить е-мейл. При включении компьютера начинает мигать сигнал о приеме нового сообщения и раздражает тебя, пока ты не прочтешь почту.

— Я не получала письма.

— Разумеется, нет. Я распечатал его и положил в почтовый ящик. Или ты его тоже не проверяешь?

— Курьер не знает, что я сейчас работаю в центральном офисе. Он пересылает все в Южный округ.

— Тогда езжай туда. — Голос Эвана стал суровым и нетерпеливым. — Прямо сейчас.


Для подтверждения подлинности полученного письма Дороти в выходной зашла к Джонатану Фрицеллу. Благодаря одной из его знакомых, а также отделу разработки систем «Кроникл» появилось доказательство, что пришедшее начальнику полиции письмо было отправлено с домашнего компьютера Билли Лопрести.

Том!

Придержи информацию об убийстве Мазурски, пока не свяжешься со мной. Смотри, чтобы не было никаких утечек. Необходимо сохранять полное молчание до шестого ноября. Причины тебе известны. Рассчитываю на тебя.

У.А.Л.

Я подумала, уж не брат ли Эвана имеет доступ к почте начальника полиции, но Джонатан сказал, что это мог быть кто угодно: секретарь, уборщица, системный администратор.

— Мальчик Томми — не самый подходящий человек для этой должности. Лишен всякого управленческого таланта. Но он старый друг Билли. В детстве они жили в одном доме.

Джонатану удалось найти женщину из близкого окружения мэра, которая заявила, будто тот проявил особый интерес к расследованию убийства Мазурски и звонил не только начальнику полиции Томасу Линнехану, но и главному прокурору.

— Билли действительно разволновался, — сказала она. — Был прямо вне себя.

Около восьми часов у меня зазвонил рабочий телефон, и я от неожиданности подскочила на стуле. Мэр уехал на четырехдневную конференцию по вопросам казино, проводимую в Лас-Вегасе. После нескольких попыток разыскать его пресс-секретаря я получила-таки название гостиницы, где остановился Лопрести, и оставила у портье сообщение, чтобы он немедленно мне перезвонил. С тех пор прошло больше часа.

— Боже, какая тоска эти конференции! — сказал мэр вместо приветствия. — У меня пять свободных минут до банкета. Кормят здесь тоже неважнецки.

Я объяснила, что работаю над статьей об убийстве Барри Мазурски. Лопрести промолчал в ответ, будто понятия не имел, почему мне пришло в голову позвонить именно ему. Я решила подыграть:

— Об убийстве, произошедшем в магазине на Уэйленд-сквер. На прошлой неделе.

— Да, я знаю, о каком преступлении идет речь. Жестокое бессмысленное убийство. Так вы из «Кроникл»? Почему же я о вас раньше не слышал? — спросил он так, будто это непозволительное упущение с его стороны.

— Я недавно устроилась в газету.

— Когда?

— Четыре месяца назад.

— А… — произнес Лопрести так, словно этот факт все объяснял.

Я изложила причину звонка, рассказала, что находилась в магазине в момент убийства, и добавила, что сын Барри Мазурски утверждает, будто смерть отца связана с пристрастием к азартным играм.

Ответная реакция не заставила себя долго ждать.

— Так вы считаете, мне не следовало ехать на конференцию? Отменить референдум? Поставить крест на проекте по изменению береговой линии? Какого черта? Кому в голову пришла такая мысль?

Мэр открыто насмехался надо мной. Причем сарказм был точно просчитан: не слишком резкий, чтобы не оскорбить меня, и достаточно откровенный и понятный. Он произвел предполагаемый эффект — сбил меня с толку и заставил задуматься, что говорить дальше.

— Сожалею о смерти Мазурски, — произнес вдруг Лопрести уважительным тоном. — Это ужасная трагедия.

Обладающие харизмой люди не источают ее ударной дозой, они позволяют ей просачиваться так, чтобы не подавить тебя, а просто обезоружить. Я ощутила неожиданную симпатию к мэру, и мне стало стыдно, что я прочла его личную переписку.

— Какие бы у вас ни возникли вопросы, лучше обратиться с ними к начальнику полиции, — сказал Лопрести. — Извините, боюсь пропустить коктейль из консервированных фруктов.

— Еще минуточку, — забормотала я и, потянувшись за распечаткой, чтобы зачитать текст, сказала, что данные слова будут использованы в завтрашней статье, а я позвонила, чтобы дать ему возможность прокомментировать написанное.

Мэр закрыл трубку рукой и перекинулся с кем-то парой фраз. Сказанное им прозвучало, как «Мать твою, какого черта!». В трубку Билли произнес:

— Я не буду комментировать работу полиции.

— А вы не хотите объяснить ваше письмо?

— Оно не имеет никакого отношения к референдуму.

Я еще раз зачитала ему последнюю строчку, сделав акцент на дате — шестое ноября. В трубке повисла тишина. Потом мэр сказал:

— Эта дата связана не только с референдумом.

— А с чем еще?

— Никакого отношения к референдуму письмо не имеет, — повторил он.

— Значит, это простое совпадение? Тогда объясните мне, что еще назначено на шестое ноября.

Лопрести не понравилась такая назойливость.

— В каком, говорите, подразделении вы работаете?

— Бюро Южного округа.

— Тогда каким образом у вас оказалась моя личная переписка? Это было конфиденциальное письмо, а не пресс-релиз. Бьюсь об заклад, тут не обошлось без негодяя Фрицелла.

Билли снова закрыл трубку рукой и обратился к кому-то в номере. Слова были неразличимы, хотя спор шел на повышенных тонах.

Когда речь заходит об источнике информации, необходимо сохранять спокойствие.

— Раньше я работала следственным журналистом в бостонском «Леджере», — произнесла я с интонацией ведущей радионовостей. — И, как уже упомянула в начале беседы, находилась в магазине во время убийства Мазурски. Могу с полной уверенностью сказать, что это не было вооруженным ограблением.

— Что? Так вы возомнили себя детективом? Зря. Вы обыкновенная журналистка, причем не очень информированная. Журналистка, которая хочет написать громкую статью в духе теории заговора. Что ж, вам это еще аукнется. Повторяю последний раз: письмо не имеет никакого отношения к референдуму.

— Тогда скажите мне, о чем оно.

В середине вопроса я поняла, что он повесил трубку.

«Провиденс морнинг кроникл»


Пристрастие к картам стало причиной смерти бизнесмена.

Хэлли А. Ахерн, «Кроникл»


Барри Мазурски, застреленный на прошлой неделе в магазине на Уэйленд-сквер, был заядлым игроком, опасался за свою жизнь. Так утверждает его сын.

— Мой отец не был жертвой случайного ограбления, — говорит Эндрю Мазурски из Крэнстона. — Он жертва непреодолимого пристрастия к азартным играм.

За последние восемь месяцев жизни Барри Мазурски дважды избивали бандиты, нанятые ростовщиками, и он готовился к их следующему визиту.

— Поэтому в магазине и хранился пистолет, — поясняет Мазурски-младший. — Для самообороны.

Спустя неделю после убийства полиция Провиденса не хочет называть подозреваемым задержанного Виктора Дельриа из Сентрал-Фоллс. Пытаясь уйти от полиции, Дельриа попал в аварию и вылетел из машины через лобовое стекло. Сейчас он находится в коме в центральной больнице Род-Айленда.

Детективы предполагают, что Мазурски застрелили в ходе вооруженного ограбления, хотя результаты судебной экспертизы не предаются огласке. Согласно неофициальным источникам из полицейского управления, расследование дела переведено в отдел по борьбе с организованной преступностью, поскольку встал вопрос, давала ли мафия распоряжение устранить должника.

Участники кампании против легализации азартных игр утверждают, что мэр пытается притормозить ход расследования до референдума шестого ноября. Вчера редакции «Кроникл» удалось получить конфиденциальное письмо мэра Билли Лопрести, сторонника легализации казино, адресованное начальнику полиции Томасу Линнехану. Оно содержит просьбу хранить происшедшее в тайне до шестого ноября.

Лопрести отрицает связь письма с референдумом, однако не дает никакого объяснения упоминанию вышеназванной даты.

Оппоненты считают, что открытие в Провиденсе казино повлечет за собой всплеск нездорового пристрастия и банкротств среди местного населения. Вместе с тем возможны случаи насилия, схожие с убийством Мазурски.

— Казино идут рука об руку с тяжкими преступлениями. Речь идет об организованной преступности, которая не минует и белых воротничков, — утверждает Марджори Питтман, председатель Движения за процветающий Род-Айленд. — По очевидным причинам мэр не хочет напоминать нам об этом за неделю до референдума.

Согласно конфиденциальному источнику, Мазурски был завсегдатаем «Фоксвудс» и «Мохиган сан» и обратился к ростовщикам два года назад, вскоре после пропажи семидесяти пяти тысяч долларов из фонда организации приюта для бездомных ветеранов, где он являлся казначеем.

Протоколы фонда подтверждают, что вопрос утечки денег обсуждался на двух отдельных собраниях, и в результате Мазурски оставил занимаемую должность.

Читайте статью «Оковы игр» на странице В-24.

Глава 12

В воскресенье в шесть утра было так темно, что я перевернулась на другой бок и собралась спать дальше. Но тут в моем сознании вспыхнула искра, завелся внутренний мотор: ведь сегодня выходит моя статья.

Идти в киоск было слишком рано, поэтому я из коробки с зимней одеждой достала плотные спортивные штаны, надела под куртку водолазку и залезла в кроссовки. Не так просто одеться на пробежку в холодную погоду. Должно быть достаточно тепло, чтобы выйти на улицу, однако есть риск стянуть с себя все, не добравшись до проспекта.

За дверью меня встретил свежий ветер; к счастью, первую четверть мили он дул в спину, придавая ускорение. Мозг еще не до конца проснулся, и ноги касались асфальта, не фиксируя ни силы толчка, ни пройденного расстояния. Нет ничего приятнее, чем увидеть столь сенсационную историю на первой странице. Статью с броским заголовком на тему, которая взорвет город. Да что там город — весь штат.

Мили пролетали быстро, без напряжения. К тому времени как я вышла на проспект и повернула домой, мышцы разогрелись, шаг стал длинным и мягким.

Меня посетила еще одна приятная мысль: пару дней назад Кэролайн говорила, что журналистам из следственной команды собираются повысить оклад на сто пятьдесят долларов в неделю, потому что они часто работают сверхурочно. Шесть дополнительных сотен в месяц помогут мне вернуть матери долг и разделаться с некоторыми счетами.

Жаль, что я продула в «Фоксвудс» весь выигрыш из «Мохиган сан». Не желая думать о плохом, я зафиксировала взгляд на раскидистом клене далеко впереди и увеличила скорость, поклявшись про себя никогда не играть рядом с матерью.

Миновав клен, я вошла в состояние, которое зовется узкой зоной фокусировки, стирающей все возбуждение на периферии. Не знаю, как долго я пробыла в нем, но сознание восстановилось, ноги по-прежнему бежали, легкие втягивали и выталкивали воздух, сердце стучало. Вернувшись в мир, я ощутила присутствие неподалеку человека, услышала едва заметные шаги по дорожке.

Гравий шуршал на приличном расстоянии. Кто бы ни был этот человек, он явно увеличивал скорость. Осторожно повернув голову, я заметила мужчину в сером капюшоне на расстоянии пятидесяти метров. Мужчины терпеть не могут, когда бежишь быстрее их, и всегда пытаются тебя обогнать.

Утро было пасмурным, словно солнце не хотело вставать, желтые и красные листья сливались в одно цветное пятно. Я оглянулась: бегун был высоким. Длинные ноги — большое преимущество.

Эти длинные ноги заставили меня обернуться еще раз. За мной бежал не случайный спортсмен. За мной, в сером костюме, бежал Мэтт Кавано. Я переключила скорость, и меня охватило ощущение легкости. Если мне кого и хотелось оставить в облаке пыли, так это Мэтта Кавано.

Ветер дул в лицо, и с этим приходилось считаться. Я пригнула голову, пытаясь преодолеть сопротивление воздуха. Интересно, хорошо ли бегает Мэтт? Никогда не видела его на проспекте. Отсутствие опыта, конечно, не помешает желанию меня обставить. Я активно заработала руками, чтобы увеличить скорость.

Тропинка закончилась, и я выбежала на асфальт Батлер-стрит. Вдалеке появилась машина, остановилась перед светофором на Энджел-стрит. У меня закололо в боку, легкие сжались. Я обернулась. Мэтт сократил расстояние до пятнадцати метров. Боль выстрелила в ногу. Спокойно, Хэлли. Сосредоточься. Сделай рывок.

Выбежав на тротуар, я притормозила, чтобы вписаться между припаркованными машинами. Преодолела преграду из металла и прыгнула на обочину.

Корявые корни деревьев проросли сквозь цемент, и я споткнулась о корягу. Выставив вперед руки, попыталась восстановить равновесие. «Боже, не дай мне упасть лицом в грязь на глазах у Мэтта Кавано!» Словно при замедленной съемке, земля выровнялась под ногами.

— Хэлли!

Капюшон упал, открыв темные глаза и кривой нос. На лбу Мэтта выступил пот. Он вытер его рукавом, наклонился вперед и упер руки в колени, пытаясь отдышаться.

— Боже, как ты быстро бегаешь!.. — произнес он.

У меня сердце выпрыгивало, но я заставила себя равномерно вдыхать воздух небольшими порциями.

— Просто не хотела, чтобы ты показал свое спортивное превосходство.

Мэтт выпрямился, оглядел меня с ног до головы: кроссовки, куртку, убранные в хвост волосы — и, видимо, нашел в этом нечто забавное.

— Что такое? — спросила я. — Ты никогда не соревнуешься в беге со случайными встречными?

— Да в тебе неиссякаемый дух соперничества, — отметил он с улыбкой.

— Наверно.

Я приняла непринужденную позу, хотя и была польщена. Мэтт смотрел на меня с искренним уважением. Я наклонилась завязать шнурок и провозилась с узлом лишнюю минуту, чтобы полностью восстановить дыхание. Мэтт стоял и ждал. У него были очень длинные ноги.

— Часто бегаешь? — спросила я поднявшись.

— Каждый день. Обычно по вечерам.

— Поэтому-то я тебя раньше не видела. Сегодня даже не узнала.

— А если бы узнала, остановилась бы? Или, наоборот, прибавила бы скорость?

Сначала я подумала, он шутит, хотя заметила, как изменился его тон. Мэтт многозначительно смотрел на меня, и я не понимала почему. К лицу опять прилила кровь, и я опустила глаза вниз, не зная, что все это значит и как реагировать.

— Почему ты мне не позвонила? — с упреком спросил он.

Я растерялась. Неужели я что-то перепутала? Ведь это он взял у меня телефонный номер, а не наоборот. К счастью, я промолчала и не сболтнула какую-нибудь чушь. Оторвав взгляд от земли, я увидела, что Мэтт сложил руки на груди.

А, все ясно: ему доставили воскресный номер «Кроникл», и он уже прочел мою статью о Барри Мазурски. И, очевидно, не слишком обрадовался.

Я тоже сложила руки на груди.

— Не позвонила, потому что была суббота.

— Я работаю по субботам, — возразил он.

Стоило ли беспокоить генеральную прокуратуру в субботу? Чтобы услышать: «Мы не даем никаких комментариев»?

— Да и зачем? Ты никогда не отвечаешь на мои вопросы.

— Я бы с удовольствием выразил свое мнение по поводу этой… этой гипотезы, пока она не попала в газеты.

Гипотезы. Он хотел сказать «околесицы», но решил соблюсти профессиональную деликатность. Я вдруг разозлилась. Надо же, сам не дает ни крохи информации, а потом смеет критиковать статью.

— Убийство Барри Мазурски не имеет никакого отношения к ростовщикам, — сказал Мэтт так убежденно, что я едва ему не поверила. По крайней мере чуть не решила, будто он сам верит в то, что говорит. — Честное слово.

То ли он был слишком серьезен, то ли мне хотелось ему верить, но я едва не позволила сбить себя с толку. Стоп. Передо мной Мэтт Кавано, сердцеед из молочного отдела, мастер искренности и безнадежный карьерист. По роду деятельности он вынужден сотрудничать с полицией Провиденса. Если они хотят помешать или, точнее, отложить расследование на пару недель, ему от этого ни жарко, ни холодно. На восстановление справедливости всегда уходит время.

Мэтт продолжал смотреть мне прямо в глаза, словно гипнотизируя.

Он хочет меня очаровать? Должна ли я растаять под его взглядом и написать в газету опровержение? Забыть о признании? О пленке?

С самым что ни на есть невинным видом я спросила:

— Хочешь поговорить? Поведать мне настоящую причину смерти Барри? Буду только рада изложить другую версию. Давай зайдем ко мне, и я возьму блокнот и ручку.

Не знаю, чего я ждала в ответ: гнева или усмешки. В итоге не получила ни того ни другого. Мэтт покачал головой и полным сожаления голосом, который потом весь день стоял у меня в ушах, произнес:

— Постарайся просто мне поверить, Хэлли. Чем больше я расскажу, тем хуже для тебя.


Леонард рассыпался в похвалах. Он позвонил утром — к тому времени я купила газету и перечитала статью несколько раз, после чего перешла к повседневным делам. Когда зазвонил телефон, я сидела на полу, сортируя грязное белье из чулана. Не по цвету, а по степени загрязнения.

— У меня сегодня отбоя от звонков не будет! — выстрелил энтузиазмом голос Леонарда. — Могу я пригласить тебя гостем на передачу?

Меня? Полотенце выпало из рук.

— Правда?

— Ты свободна сегодня вечером?

В ушах грянул туш. Гостем? На «Позднюю ночь» Леонарда? Я подождала, пока затихнет музыка, и услышала низкие осторожные ноты. Не стоит делать поспешных шагов, ставить под удар шансы попасть в следственную команду.

— Мне нужно посоветоваться с редактором.

— Посоветоваться? — переспросил Леонард. — Никто не имеет права тебе запретить. В контракте это не прописано. У нас постоянно возникают такие проблемы со спортивными журналистами. Для газеты это хорошая реклама. Перезвони мне в пять часов и пообещай не давать интервью другим станциям ни на радио, ни на телевидении, ладно?

Давать интервью? Он это серьезно? Я воспарила над домом, над Провиденсом, Род-Айлендом. Пусть здесь не Бостон и не Нью-Йорк, но вид сверху не менее прекрасен.

— Обещаешь? — настаивал Леонард.

Я дала ему слово и смешала белье в одну кучу. Затем надела единственную чистую рубашку и джинсы и направилась в редакцию разузнать, где можно найти в воскресенье Дороти Сакс.


По словам Кэролайн, у Дороти не было ни мужа, ни семьи, ни личной жизни за пределами редакции, однако в то октябрьское воскресенье, когда у меня возникла крайняя необходимость с ней поговорить, она не отвечала ни по домашнему телефону, ни по сотовому и пейджеру.

— Иногда, — сказал редактор Роджер, давший мне ее номера, — по воскресеньям она возвращается вечером с мокрыми листьями на штанах и в огромных походных ботинках.

— Может, мне позвонить домой Натану?

Худощавый, долговязый Роджер, выходивший на работу по ночам и выходным, искренне встревожился:

— В воскресенье-то? Натану? Ты шутишь? Он будет рвать и метать.

Я снова отправила сообщение на пейджер и в ожидании ответа прочла всю воскресную газету от корки до корки. Около пяти Роджер поднял голову и заметил, что я до сих пор не ушла.

Как член профсоюза, он не любил, когда кто-либо работал дольше, чем полагается.

— Говорю же, согласно контракту ты ничего не нарушаешь.

Должно быть, я выглядела неуверенно, и он добавил:

— Если хочешь пойти на передачу, иди. Издатели не станут возражать.

— Правда?

— Конечно, нет. Ты же напомнишь всем, что «Кроникл» напечатал сенсационную статью. Подскочит количество продаж.


Леонард представил меня своей молодой помощнице как журналистку, которая рассказала всем правду об убийстве Мазурски. Та с интересом вскинула голову. С улыбкой на лице Робин отвела меня в студию, посадила в кресло прямо напротив Леонарда и показала, как пользоваться микрофоном.

Сам ведущий программы выглядел бодро. На щеках его играл румянец, будто он только что вернулся с пробежки.

— После твоей статьи телефоны накалятся докрасна, — сказал он, размахивая газетой. И повторил, словно мантру: — Докрасна! Докрасна!

Улыбаясь такому энтузиазму, Робин шмыгнула в кабинку. Увидев микрофон, я вдруг испугалась.

— А что, если я начну заикаться? — вырвалось у меня.

— Заикаться? — расплылся в улыбке Леонард. — За три месяца ты ни разу не заикнулась. Если тебе сегодня захочется заикаться, валяй, пожалуйста. Людям все равно. Они простят тебе заикание. Только не болтай без умолку.

— Это его задача! — прокричала мне Робин.

Леонард доброжелательно кивнул:

— Да, это моя задача.

Затем он поймал условный знак от Робин и изменился в лице. Наконец он объявил тему передачи и представил гостя — Хэлли Ахерн.

Опустив ту деталь, что я работаю в бюро Южного округа, он перечислил все мои заслуги и в Бостоне, изумив своей осведомленностью. Можно подумать, я и вправду важная персона.

— Добро пожаловать на шоу, Хэлли.

У меня пересохло в горле.

— Спасибо, — выдавила я. — Рада прийти к вам на передачу.

Продолжая стоять перед несколькими микрофонами, Леонард принялся зачитывать статью из «Кроникл» — глубоким, серьезным, благоговейным голосом. Неужели все это написала я? Текст звучал впечатляюще. Со всеми паузами и ударениями.

— Разве я не говорил вам, что в убийстве на Уэйленд-сквер все не так просто? Разве не говорил, что полицейские тянут кота за хвост? — спрашивал он. — Послушайте вот это…

Справа от Леонарда на стене висел монитор. Вскоре там стал появляться текст: Робин вводила имена дозвонившихся и основную мысль высказываний. Буквы были мелковаты, и я прищурилась.

Магда из Норт-Скитуэт считает, что казино уничтожат штат.

Кори из Провиденса предлагает передать дело в Главное управление Род-Айленда.

Эд из Тивертона утверждает, будто «Кроникл» раздула из мухи слона.

От последней надписи я напряглась, но Леонард быстро отделался от Эда, назвав его одним из лакеев Билли, и с задорной улыбкой завершил разговор мелодией для тупоумных.

Леонард размахивал руками, словно дирижер.

— Билли сделает что угодно, лишь бы референдум прошел успешно для него, — сказал он. — Мэру не хочется, чтобы мы поверили в мафию, которая совсем рядом, прямо на Атвелс-авеню. Ему не хочется, чтобы мы поняли, как успешный бизнесмен может в одночасье лишиться всего, даже жизни, из-за азартных игр. Верно, Хэлли?

Мне стало неловко. Я прожила в Провиденсе всего четыре месяца и лишь однажды разговаривала с мэром по телефону. Откуда мне знать, что на уме у Билли Лопрести.

— Ну, я слышала, он не отрицает, что казино связано с пагубным пристрастием.

Леонард метнул на меня рассерженный взгляд, и я поняла: объективность не является требованием политики программы.

— Лучше не создавать проблем, чем потом с ними бороться. Легализация казино приведет к появлению Барри Мазурски. Глория из Уоррика, добро пожаловать в эфир.

Глория из Уоррика начала говорить о том, какой Леонард замечательный, как он заботится о Род-Айленде и пытается спасти штат от гибели. Леонард закатил глаза, будто смутился, и не стал ее прерывать. Сквозь стеклянное окошко кабинки я видела, как Робин приставила к виску палец: мол, еще одно слово, и она застрелится.

— Что мне интересно, — наконец перешла к делу Глория, — так это много ли людей воруют деньги из благотворительных фондов, которые высасывают из нас последнее, давя на жалость. Как допустили, чтобы казначей просто вернул украденное? Почему не возбудили дело? Почему его не арестовали? В этом штате кому-нибудь есть дело до простых людей, которые подписывают чеки с денежным пожертвованием?

Однако Леонард не захотел обсуждать прегрешения Барри Мазурски и стал просматривать монитор, знакомясь со списком дозвонившихся.

— Страсть к игре заставляет людей идти на отчаянные поступки, Глория. Не забывайте, что Барри Мазурски — жертва. Да покоится он с миром. — Леонард нажал кнопку и убрал ее из эфира. — Тони из Провиденса, добро пожаловать на передачу.

— Интересно, каким образом журналистке удалось выяснить, что в деле замешан Лопрести? — спросил Тони. — Неужели СМИ имеют доступ к личной переписке мэра? Разве это не является незаконным вмешательством в личную жизнь человека? Может, полиция просто-напросто демонстрирует обычный непрофессионализм?

— У осведомителей есть собственные причины сливать информацию в газеты, — начала я. — Как человек публичный…

— А чья карьера зависит от исхода референдума? — перебил меня Леонард. — Кто еще ездит по городу с владельцами казино и имеет влияние на полицию? Считаете, Билли хочет закрыть прорехи в бюджете? О нет. Ему нужны наличные, чтобы проповедовать возрождение и повышать свой авторитет. Он сам не прочь получить доход от казино.

— Откуда у «Кроникл» такая информация? — спросил Тони.

Я открыла рот, но Леонард приставил палец к губам.

— Наш гость, Хэлли Ахерн, находилась в магазине во время убийства. Она и раньше говорила, что это не просто вооруженное ограбление. Убийца Барри Мазурски пришел тем вечером с вполне определенным намерением, а полиция не особо шевелится.

— Это не совсем то, что я пыталась сказать, — неубедительно возразила я.

— О, я читал предыдущую статью, — вспомнил Тони. — Вы наступили в кровь, так?

— Да, но…

— Спасибо, Тони, у нас осталось время еще для одного звонка, а потом Хэлли Ахерн из «Кроникл» нужно уходить. К нам дозвонился Джордж. Здравствуйте, вы в эфире передачи «Поздняя ночь».

— Я хочу поговорить с журналисткой, — услышала я, хотя голос был тихим и заглушался помехами.

— Джордж, у нас плохая связь, — сказал Леонард.

— …«Кроникл», — долетело до нас.

— Джордж, должно быть, вы находитесь в мертвой зоне, — заключил Леонард. — Попробуйте перезвонить завтра.

— Я не собираюсь перезванивать завтра. Я звоню сегодня, чтобы сказать журналистке из «Кроникл»…

Слова растворились, на мгновение повисла тишина. Однако я уловила в его тоне враждебные ноты. Через окошко кабинки я видела, что Робин тоже почувствовала его настрой. Она встала и указательным пальцем провела по шее: мол, вырубайте его. Леонард проигнорировал совет.

— У нас заканчивается время, и помехи ужасны. Дальше будут новости. Быстрее, Джордж, что вы хотели сказать?

Робин махала обеими руками, но Леонард не прервал связь, не нажал на кнопку, чтобы переключиться на новости. Он дал Джорджу еще секунду, шанс произнести последнее слово.

Помехи сменились удивительной тишиной.

— Я наделаю вам новостей для газет, — заявил Джордж. — Передайте этой стерве из «Кроникл», что она следующая.

Информация шла в эфир с пятисекундной задержкой, и Робин затерла последнюю реплику.

— Какой-то сумасшедший, — отметил Леонард.

— Обычно они грозят убить Леонарда, — добавила Робин.

Я же была обескуражена, и они оба это понимали. Леонард предложил проводить меня домой, если мне страшно, но я отказалась. Я не собиралась ночевать одна дома и думать, сдержит ли слово Джордж, поэтому позвонила матери и солгала, что у меня отключили отопление. Я добралась до Вустера за сорок пять минут, постоянно глядя в зеркало заднего вида.

Моя мать живет в скромном доме колониального периода, где выросла и я. Дверь в гараж была открыта. Медленно въехав туда, я тотчас опустила дверь. Включила сигнализацию и поднялась к себе в комнату.

На кровати было разостлано стеганое одеяло, на тумбочке лежал свежий номер «Вустер телеграм». Заботливый прием меня ничуть не утешил. Я завесила шторки на обоих окнах и оставила свет в чулане, как делала в детстве, опасаясь чудовищ. Только вот теперь всякие монстры не просто засели у меня в голове, а реально звонят на радио.

Закрывшись одеялом по уши, я спала неспокойно, в три проснулась и не сразу поняла, где нахожусь. Поднялась, приложила руку к сердцу, чтобы прийти в себя. Когда глаза привыкли к темноте, я рассмотрела узорчатый абажур на столике и три трофея за плавание — я получала их в школе три года подряд — и успокоилась: я дома, в своей спальне, в Вустере. В безопасности.

На то, чтобы немного успокоиться, ушел целый час. По ночам страх воспринимается особо остро. Наконец я убрала руку с груди, приняла горизонтальное положение и вскоре задремала.

К счастью, на утро у мамы была назначена встреча в клубе садоводов, поэтому она едва взглянула на синяки у меня под глазами.

— Опять плохо спала? — спросила она, собрав папки и завернув в фольгу яблочный пирог.

Мама обожествляла Уолтера за то, что он помог мне избавиться от снотворного, и по-прежнему беспокоилась по поводу моей бессонницы, хотя с тех пор прошло уже много лет.

Я сослалась на то, что работала допоздна. В старые времена она прочла бы мне лекцию о нездоровой «одержимости» карьерой. Теперь мама понимала, что я счастливее и здоровее, когда чем-то поглощена. Слава Богу, она не знает о статье, вызвавшей жуткую реакцию и угрозу расправы.

Ночью казалось предельно очевидным, что за мной охотятся. Ну еще бы, если Барри Мазурски заказали, то существует некая преступная группировка, и она захочет уничтожить свидетеля. В свете дня, когда солнце залило чистенькую кухню, я почти поверила Леонарду и Робин. Конечно, это просто сумасшедший. Стал бы настоящий убийца предупреждать жертву о нападении? Да еще и по радио? Не слишком ли это непрофессионально?

— Если у тебя не включат отопление, приезжай ночевать и сегодня, — сказала мама. — Я приготовлю твою любимую фаршированную капусту с тмином. Посмотрим фильм.

Я кивнула, мама повернулась уходить, но тут из папки выскользнул листок и опустился на пол — это была бумага из компании по недвижимости с указанием стоимости маминого дома.

Она выхватила ее у меня из рук, и мне стало не по себе.

— Ты же не собираешься продавать дом?

— Предстоит много работы, — между делом сказала она. — Говорят, в Браервуде хорошие квартиры.

Браервуд? Комплекс домов престарелых? Я ушам своим не верила.

— Ты хочешь оставить сад?

Мама пожала плечами: мол, в определенном возрасте приходится мириться с некоторыми вещами. Не глядя на меня, она повернулась к двери. В движениях скользила тревога. Много работы? Моя мать может три часа подряд перевозить грязь с одного участка на другой, а потом подняться в дом и приготовить шикарный обед из индейки. К тому же она с большим подозрением относится к оплате коммунальных услуг и несколько раз говорила, что лучше умереть, чем жить в окружении стариков. И тут я поняла: мама, женщина, которая всегда говорит правду, лгала мне.

Она сорвала с вешалки темно-серый плащ. Пояс упал на пол.

— Что происходит? Почему ты продаешь дом? — спросила я.

— Хэлли, перестань, пожалуйста, я опоздаю на собрание.

Она скомкала пояс и, засунув его в карман, надела плащ. Затем сняла с крюка сумку и перекинула через плечо.

Я вдруг вспомнила тот вечер в «Фоксвудс», монеты из автомата, звеневшие в ее сумке.

— О Боже, неужели ты проигралась?

Она остановилась в изумлении. Повернулась, и на лице ее было отнюдь не смущенное выражение разоблаченного человека. Нет, мама смотрела так, будто не могла поверить в тупость собственной дочери.

— И как тебе в голову пришло, что я способна на такое безрассудство? Разве я не показывала тебе две косметички?

— Тогда что? Что могло тебя заставить пойти на этот шаг?

Она вздохнула.

— Такой большой дом слишком дорого содержать, Хэлли.

Мы обе знали, что это неправда. Отец выкупил закладную много лет назад. Судя по вечно текущему крану в душевой и стареющему ковру на лестнице, на ремонт денег не выделялось.

Мама встретилась со мной взглядом, развеяв всякие сомнения. Она высоко ценила собственную независимость, и я бы не удивилась, если бы она молча развернулась и вышла. Однако она этого не сделала. На лице отразилась беспомощность, мама снова вздохнула.

— Ты понятия не имеешь, сколько медицинских счетов за лечение твоего отца я до сих пор оплачиваю. — Она махнула в сторону металлического шкафчика на кухне. — Шестидесяти пяти тысяч долларов страховки не хватило. Бухгалтер посоветовал мне заложить дом. Ты же знаешь, как я отношусь к таким вещам.

Из ее прически выбился локон, и мама убрала его.

— Я слишком стара для подобных проблем. Вот я и решила продать дом. Избавиться от всего сразу, — произнесла она извиняющимся тоном, будто тем самым сильно меня огорчила.

Я едва не сгорела со стыда. Как давно она несет это бремя? Как же я была поглощена собой, что ни о чем не догадывалась? Стоит ли бередить ей душу, изливая свою вину? Я обняла ее и сказала, что одобряю любое решение.

— Только не принимай поспешных решений.

— Я всегда осмотрительна, — возразила мама, возвращаясь к своей привычной суровости, затем расправила плечи и устремилась к выходу.

Повернулась, будто никакого разговора и не было, и ткнула пальцем в сторону сковородки с яичницей. Если не съем, нанесу ей личное оскорбление.

Когда она ушла, я долго смотрела в сад через огромное окно. Земля заботливо покрыта соломой, чтобы корни зимой не замерзли. Матери нужны деньги, чтобы оплатить счета за лечение отца, а я не могу ей помочь. Мне тридцать пять лет, и к этому возрасту я научилась только тратить.

Быстро проглотив яичницу и тщательно вымыв сковородку (чтобы маме не перемывать по возвращении домой), я решила ехать в центральную редакцию. Сейчас не время трусить и прятаться от страха, нужно действовать. Я только что написала сенсационную статью, мое имя появилось на первой странице газеты, меня пригласили на радиопередачу. Мне нужна работа в следственной команде и продвижение по карьерной лестнице. Подражая маме, я расправила плечи и поспешила наверх переодеваться.


До обеда в редакции всегда бурлит активная деятельность: на столах звенят телефоны, щелкают клавиши. Сегодня атмосфера была особенной, что ощущалось уже при выходе из лифта.

Я словно ступила на раскаленный песок, выйдя из комнаты с кондиционером. Воздух был наэлектризован. Десяток журналистов столпились вокруг стола и уставились в три телевизора, крепившихся под самым потолком. Чуть в стороне стоял Эван, сложив руки на груди.

— Что происходит?

Эван уставился на меня. Я успела заехать домой и принять душ. Чистой одежды не осталось, и мне пришлось облачиться в хлопчатобумажную блузку без пуговицы на манжете и шерстяную юбку, которую надеваю только на официальные церемонии, ну, например, похороны. Выглядело это все немногим серьезнее, чем мой повседневный журналистский наряд, но лучше уж просить повышения так, чем в голубых джинсах.

— У здания администрации собралась горстка людей. Протестуют против референдума.

— Сколько?

— Говорят, две сотни.

По прикованным ко мне взглядам все стало очевидно.

— Из-за моей статьи?

— И радиопередачи, — сказал Эван и махнул на телевизор: — Смотрела сегодня утром пресс-конференцию?

— С мэром?

— И полицией Провиденса.

Я никак не ожидала, что подобную пресс-конференцию устроят всего через сутки после выхода статьи. Боже, дай мне сил и мужества не сбежать из города.

— Я ночевала у мамы, в Вустере, — объяснила я.

— Тебя ищет Натан.

Эван указал в сторону аквариума, окруженного редакторами и помощниками.

— Ну и наделала ты шуму, — отметил он сухим тоном, что могло означать как похвалу, так и неодобрение.

Я бросила еще один взгляд на телевизор. В кадр попали три женщины с плакатами.

НЕТ ЖЕРТВАМ!

НЕТ БАРРИ МАЗУРСКИ!

ГОЛОСУЙТЕ ПРОТИВ ПУНКТА № 3!

Написать статью, вызвавшую протест, — серьезное достижение, не правда ли? Предназначение журналистов и состоит в том, чтобы накалять общественное мнение. Жаль, что я не смотрела утреннюю пресс-конференцию.

Марси Китнер высунула голову из аквариума и оглядела редакцию. Я помахала ей рукой и получила приглашающий жест в ответ: так, значит, она меня ищет. Пока я шла к ней, все смотрели мне вслед. Когда я приблизилась вплотную, Марси практически схватила меня за руку и затащила внутрь, окинув быстрым взглядом мою синюю юбку.

— Вчера ты была на передаче «Поздняя ночь» с Леонардом.

Тон говорил сам за себя, но я не собиралась пугаться.

— Я пыталась вам дозвониться, — сказала я Дороти, которая сидела прямо напротив Натана.

— Знаю, — грустно произнесла она.

— Разве тебя никто не предупреждал, чтобы ты держалась подальше от этого сумасшедшего? — спросила Марси. — Он пытается завлечь новых журналистов.

Завлечь журналистов? Что это значит?

— Роджер сказал, не произойдет ничего страшного, если я пойду на передачу. Это только повысит продажи.

— О Боже!.. — произнес Натан, не глядя на меня, и записал что-то в блокнот.

— Реклама действительно получилась хоть куда, — признала Дороти. — Но ты должна уметь отстаивать свою позицию.

Я устала от недосыпания и никак не понимала, где могла допустить ошибку. Не отрицаю, Леонард кое-что преувеличил, однако я ведь не сказала ничего выходящего за рамки.

— Я отстаивала.

Они снова переглянулись. Я стала терять самообладание.

— Вы слушали всю передачу?

— Большую часть, — отозвалась Марси.

— А вы? — Неужели они все полагаются на мнение Марси?

— Я не включал радио, — признался Натан, — но сегодня утром мне в редакцию позвонил мэр, и я смотрел пресс-конференцию, в которой «Кроникл» обвинили в подтасовке фактов.

— С самого начала было ясно, что мэру статья не понравится, — тихо произнесла я. — Да и полиции Провиденса тоже.

— Мы не ожидали от них восторженных отзывов, — сказал Натан, — но и не предполагали, что они смогут опровергнуть каждое утверждение.

* * *

На самом деле полиция не опровергла мои слова. Но это было не важно. Они сделали достаточно заявлений, чтобы выставить меня абсолютной дилетанткой.

Основная мысль состояла в следующем: зная о пристрастии Барри Мазурски к азартным играм, детективы провели расследование этой версии как мотива преступления и нашли ее ложной. Конкретные доказательства заказного убийства отсутствовали, да и осведомители подтвердили, что Барри Мазурски выплатил все долги.

На пресс-конференции мэра появилась даже Надин Мазурски, которая заявила, будто муж уладил все проблемы при поддержке Общества анонимных игроков.

— Не могу поверить, что «Кроникл» раскопала это грязное белье и представила на всеобщее обозрение.

По словам Марси, Надин даже уронила слезу.

Билли взял микрофон и объяснил, что написанное им частное письмо не имеет никакого отношения к предстоящему референдуму. В прокуратуре с осторожностью отнеслись к обнародованию информации по делу из-за возможной причастности патрульных к аварии. Ни мэр, ни начальник полиции, ни Орден полицейского братства не хотят разглашать детали до шестого ноября, когда будет готов внутренний отчет, который должен снять с полицейских обвинение в превышении скорости, повлекшей за собой трагедию.

Интуитивно я понимала, что это ложь.

— Если такова истинная причина, то почему полиция не призналась во всем сразу? Сказали бы, что не дадут никаких интервью до окончания рассмотрения дела о преследовании.

— Ты об этом хоть спрашивала? — поинтересовалась Марси.

— Да, — ответила я. — И сержант Холсторм заявил, что полицейский патруль будет с легкостью оправдан, потому что есть свидетели, а у потерпевшего в крови обнаружен алкоголь.

— Очевидно, у начальника полиции на это другой взгляд, — отметил Натан.

— Надо же, оглашение внутреннего отчета назначено именно на шестое ноября, на день референдума? Не странное ли совпадение?

Все молчали.

— И если так, почему мэр не сказал мне об этом вчера вечером?

— А он говорит, что так и сказал.

— Вранье! — Я покраснела. — Я дважды просила его назвать дату. Он отказался.

Судя по выражению лица Натана, он мне не верил.

Такая несправедливость меня потрясла.

— Уверяю вас, они лгут. Собственный сын Мазурски признался, что отцу вплоть до сентября поступали угрозы от кредиторов. Он уверен, убийство произошло из-за долгов.

— Да?

Натан с Дороти переглянулись.

— Что?

— А мать утверждает, что Дрю психически неуравновешен, — отметила Дороти.

Психически неуравновешен? И что это значит? Он параноидный шизофреник?

— Но ему же это не приснилось? Я сама видела Барри со сломанной рукой четыре месяца назад. И еще один источник сообщил, что Мазурски не мог отделаться от ростовщиков.

— Тот же самый, что поведал тебе о присвоении им общественных денег? — спросил Натан. Он не смотрел на меня, читал воскресную газету, где я написала, что Барри вернул деньги ростовщикам, позаимствовав семьдесят пять тысяч долларов из благотворительного фонда. — Из приюта для бездомных ветеранов?

— Верно, — сказала я.

Дороти качала головой.

— Ты проверяла эту информацию через других членов организации?

— У меня есть фотокопии протоколов, — заявила я, и по моему телу прошла дрожь.

Я потратила неделю на подтверждение болезненного пристрастия Барри Мазурски, звонила в полицию три-четыре раза, дважды просматривала статистику по преступности и легализации казино и дала мэру возможность все объяснить. Но я не связалась ни с кем из приюта для бездомных ветеранов, чтобы обсудить исчезновение денег. Ведь Леонард присутствовал на всех собраниях! Я сочла фотокопии, совпадение дат, сообщение в новостях о смещении Мазурски с должности казначея как раз через месяц после происшествия достаточными доказательствами. В горле защекотало, когда я попыталась произнести ответ. Не могла же я упомянуть члена организации, не назвав его имени! Я так увлеклась сбором данных по азартным играм и медлительности полицейских, что сочла кражу — неподтвержденную кражу! — незначительной деталью.

Мне не нужно было видеть, как нахмурилась Дороти из-за затянувшегося молчания, какое разочарование отразилось у нее на лице. И так понятно, что я потерпела крах. Незначительные детали всегда служат камнем преткновения.

— Я доверяю своему источнику, — наконец сказала я.

Все посмотрели на Натана. Как редактор, он мог потребовать от меня назвать имя осведомителя. Я затаила дыхание. Что же мне делать? Я дала Леонарду слово. К тому же в редакции все считают его пустозвоном, шоуменом, на которого никак нельзя полагаться. Стоит произнести его имя, и моей карьере конец. Мне впервые пришло в голову, что меня могут уволить.

Натан снова взглянул на мою статью, словно пытаясь принять решение. Затем посмотрел на Дороти, которая не отвела взгляда. Она держалась уверенно. Выражение ее лица говорило: «Приходится доверять своим сотрудникам». Натан перевел глаза на Марси, та пожала плечами. А ведь Марси способна разорвать кого угодно. Возможно, Натан это тоже понимал и не стал брать в расчет ее поведение. Он перевел взгляд на блокнот, и мне стало ясно, что роковой вопрос не будет задан.

Прошла еще минута болезненного ожидания. Наконец Натан произнес:

— Сначала нам позвонили адвокаты приюта для бездомных ветеранов. Они утверждают, будто никакого хищения не было. Барри Мазурски ушел по личным мотивам, связанным с финансовым положением, и его не хотели смущать, придав сей факт огласке.

От волнения мне показалось, что в аквариуме стало душно. Я хотела выбежать, открыть окно и вдохнуть свежий воздух. Однако в такой ситуации важно было сохранять невозмутимость.

— Я найду дополнительный источник в подтверждение написанному, — пообещала я.

— Прекрасно, и сделайте это сегодня, — сказал Натан. — Потому что приют для бездомных ветеранов грозит подать на нас в суд за клевету, если мы завтра же не опубликуем опровержение.

Глава 13

Мои слова, видимо, прозвучали убедительно. Натан ничего не сказал, лишь посмотрел мне в глаза, что само по себе было подвигом. Мне будто дали последний шанс все исправить. Марси милостиво молчала, Дороти вздохнула с облегчением. Едва я села за свободный стол в библиотеке перед стопками годовых отчетов приюта для бездомных ветеранов, как в сердце проник страх и сомнение застучало в висках.

Вполне ясно, почему приют отрицает факт присвоения денег: если люди решат, что такие кражи происходят постоянно, они перестанут жертвовать деньги. Каковы же мои шансы найти паршивую овцу в этой организации? Кто пойдет один против всех?

Черт! Черт! Черт! Я раскрыла годовой отчет и уставилась в него, ничего не видя. Пульсация в голове достигла такой силы, что у меня зашевелились волосы. И какой черт меня дернул писать статью, полагаясь на конфиденциальный источник? Зачем я потащилась к нему на радиопередачу?

Ногти впились в лицо, и я резко отдернула руки. Заставила себя выпрямиться, принять уверенный вид, погрузиться в написанное. Мимо прошла библиотекарь с газетами, которые до сих пор подшивают в стопки, хотя они давно доступны в электронном виде: «Нью-Йорк таймс», «Уолл-стрит джорнал», «Бостон леджер» — престижные издания, куда меня теперь никогда не возьмут на работу. Я через силу поздоровалась и улыбнулась библиотекарше.

Помогли дыхательные упражнения. Вдох, выдох, снова вдох. Последствия моей ошибки сложно и представить. Я убеждала себя, что ситуация совсем не похожа на случай с Техианом. На этот раз рассудок у меня не был помрачен ни от любви, ни от горя.

В эфире Леонард достаточно прямолинеен, однако насчет Барри Мазурски он был искренен. Я уверена. И Дрю Мазурски не сам пришел ко мне с признанием, пришлось выбивать из него правду. К тому же я сама видела Барри с загипсованной рукой, когда приехала в Провиденс четыре месяца назад.

Передайте этой стерве из «Кроникл», что она следующая.

Вопреки разуму передо мной вдруг забрезжила надежда. Может, это не просто сумасшедший. Может, его звонок не случаен. Если угроза была настоящей, значит, я близка к истине. Значит, мэр, полиция и даже Надин Мазурски лгут и я буду реабилитирована.

После некоторого усилия глаза сфокусировались на буквах ежегодного отчета. «Приют для бездомных ветеранов Провиденса основан в 1973 году для солдат, пострадавших во вьетнамской войне. Он стремится обеспечить едой, жильем и моральной поддержкой всех нуждающихся ветеранов». Я перевернула страницу. На следующей оказались фотографии волонтеров в длинных запачканных фартуках. Они накладывали еду из кастрюль людям за столом, которые пили кофе и поглядывали в объектив.

Открыв последнюю страницу, я отыскала список двенадцати членов правления, который сравнила с текущим отчетом. Нужно найти тех, кто ушел из организации после хищения. Только они, возможно, не повесят трубку, услышав мою фамилию.

Таковых оказалось трое. Среди них Питер Е. Холкиас, вице-президент «Компас роуз бэнк энд траст». Банкиры не слишком откровенны при общении с прессой, но я все равно ему позвонила. Секретарша ответила, что он на конференции в Нью-Йорке.

Вторым был некий Клифтон Л. Сникерс. Из базы данных я узнала, что он адвокат и член палаты представителей от Род-Айленда. От такого правды не дождешься. Далее шла Лаура Энн Моцек, исполнительный директор ювелирной компании. Может, она человек творческий, свободомыслящий, открытый? В висках по-прежнему стучало. Я набрала ее номер и села в ожидании, крутя сережку.

Когда я назвала цель звонка, Моцек сильно огорчилась.

— Я думала, вы по поводу нашей новой серии искусственного жемчуга, — сказала она.

— К сожалению, нет.

— Неужели вы даже не читали наш пресс-релиз?

— Я не бизнес-журналист.

— И на следующей неделе вы не освещаете показ продукции в Нью-Йорке?

— Я — нет, но, возможно, кто-то другой. Из отдела бизнеса, — предположила я. — Наверно, журналист уже назначен.

— Сомневаюсь, — хмуро произнесла Лаура.

— Я интересуюсь приютом для бездомных ветеранов, где вы были членом правления. Мне нужно подтвердить сведения касательно присвоения денег из фонда, произошедшего два с половиной года назад.

На другом конце провода повисло молчание, и это показалось мне хорошим знаком. Если бы никакого хищения не было или она ничего о нем не слышала, то тотчас выразила бы удивление.

Тишина затянулась. Неужели Моцек повесила трубку?

— Я расследую убийство Барри Мазурски. Пытаюсь установить мотив.

— Знаю, — сказала она. — Читала газету.

Снова молчание, но на этот раз более весомое, будто Лаура обдумывала, что говорить.

— Помогите мне, пожалуйста. Я должна докопаться до правды.

Она набрала в легкие воздух.

— Кого из бизнес-журналистов вы знаете?

Лаура Энн оказалась хитра. Она решила поторговаться, а мне нечего было ей предложить. Я не смогла бы помочь ей, даже если бы по-прежнему работала в «Леджере», где бизнес-редактор — мой хороший друг. Журналисты из этой сферы весьма недоверчиво относятся к подобным предложениям.

— Лично я ни с кем не знакома, но если вы вышлете мне пресс-релиз, я смогу положить его на нужный стол.

Моцек опять задумалась и после паузы попросила мой факс.

— Во вчерашней статье вы далеко ушли от истины, — отметила она.

— Так поправьте меня, — ответила я.

— Был некий инцидент… пропали деньги… то есть мы думали, что они пропали. Во всем обвинили Барри… это было ужасно. Один из нас знал о его пристрастии к азартным играм и обвинил в подтасовке цифр. В итоге оказалось, что ошибся бухгалтер. Такая вот неприятная ситуация. Особенно для того, кто свалил все на Барри. Мы, конечно, извинились. Я лично ходила к нему и просила остаться в организации, но он очень расстроился. Подал заявление об уходе на следующий же день.

— Так присвоения денег не было?

— Нет, всего лишь ложное обвинение. Ужасная ошибка.

* * *

Леонард жил в Бристоле, в получасе езды от Провиденса. Я слышала, что это красивый город у моря, но никогда там не была. Он обитал в пригороде, в многоэтажном жилом комплексе. Я потратила пятнадцать минут, пытаясь найти нужный мне дом. Казалось, система нумерации была придумана специально, чтобы сбить с толку посторонних. Наконец я нашла человека, который смог показать мне нужный подъезд.

К тому времени я так разозлилась, что яростно нажала на кнопку звонка и не снимала с нее палец добрую минуту. Леонард открыл дверь в спортивных брюках и нейлоновой футболке. Мокрые волосы примялись от велосипедного шлема. Он пригладил их и улыбнулся, словно обрадовался моему неожиданному визиту.

— Расскажи мне о присвоении денег, Леонард, — сказала я, пройдя в холл.

Это была явно холостяцкая квартира с мебелью, купленной на распродаже. Куча аудио- и видеооборудования и никаких безделушек. Я прошла мимо заваленного барахлом кресла и резко развернулась.

— Я должна сегодня же доказать, что это не полная околесица.

— Успокойся, — сказал он и снова провел пальцами по волосам. — Я только что вернулся с тренировки, не успел принять душ и выпить кофе.

Леонард прошел на кухню с безупречно белыми шкафчиками, блестящими электроприборами и пустым столом, если не считать велосипедного шлема с эмблемой радиостанции. Стеклянная дверь на балкон была полуоткрыта. Дорогой велосипед с тонкими колесами стоял пристегнутый к деревянным перилам. Внимание приковывал его ярко-красный цвет.

— Ты солгал мне, Леонард? — поспешила я следом.

— Нет, клянусь Богом, только что вернулся с тренировки. В этом деле я весьма щепетилен. Тридцать миль через Бэррингтон.

Он строил из себя невинную овечку, как будто я клюну на наигранное недопонимание.

— Речь не о тренировке, и ты прекрасно это знаешь, Речь о Мазурски. Ты меня подставил?

— Подставил? — удивленно переспросил Леонард. — Ты шутишь?

— Один из членов правления заявил, что ничего подобного не было, что некто, вероятно, ты, обвинил Барри в присвоении денег, но это оказалось ошибкой.

— Неправда, — возразил Леонард и потянулся к холодильнику. Из-под магнита выскользнула фотография женщины, обнимающей двух мальчиков, и упала на пол. Леонард медленно ее поднял. — Моя сестра Эллен, — пояснил он, будто мне не все равно, затем прилепил ее обратно, приставив дополнительный магнит. — Переехала с сыновьями в Коннектикут. Ужасный штат. Паршивые рестораны.

Леонард достал сухие сливки, вдохнул аромат кофе и поставил чашку на стол.

— Так кому из приюта ты звонила? — наконец спросил он.

— Это ведь ты все подстроил, верно? Это была твоя ошибка?

— Никакой ошибки не было, — впервые поднял он голос. — Чертов Мазурски! Я не смог доказать вину Барри. Он оказался шустрее с подсчетами.

— Однако его никто не вынуждал уходить, как ты говорил.

— Не уверен, что я вообще говорил такое.

— Ты не уверен? Так давай я напомню.

Я полезла в рюкзак, достала блокнот и открыла на странице, которую перечитывала полчаса назад.

— «Конечно, он был вынужден уйти с должности казначея. Мне было жалко Барри. Я всегда к нему хорошо относился».

Леонард изменился в лице. Неужели почувствовал свою вину? Угрызения совести?

— Он был вынужден. Барри понимал, что я прав. Само это понимание вынудило его уйти.

— Ведь Барри никогда не рассказывал тебе о ростовщиках. Ты солгал о том, как вы выпивали и он выдал себя с потрохами?

— Метафорически это правда.

— Метафорически? Что это значит? Вымышленная поэма с правдивым смыслом?

У Леонарда хватило наглости изобразить негодование.

— Я знал, что он по уши в дерьме. Он знал, что я знаю. Зачем рассказывать, когда все и так предельно ясно.

— Так, значит, я написала в статье про телепатическую связь между вами?

Леонард посмотрел мне в глаза и покачал головой, словно мне не дано его понять. Затем повернулся к порошковым сливкам и отмерил нужное количество ложек.

— Ты все придумал, да?

Он подошел к раковине, чтобы набрать воды в чайник. Я наблюдала, как Леонард включил кран, поморщился, вылил часть воды обратно.

— А тебе приходило в голову, что я могу лишиться работы? Что «Кроникл» могут обвинить в клевете?

Леонард громко вздохнул и повернулся ко мне:

— Что за пустые угрозы? Приют никогда не станет судиться с «Кроникл». У него на это нет денег. И им не пережить бойкот прессы. Поверь мне, они не пойдут на такой шаг.

— Поверить тебе? Ты все просчитал перед тем, как лгать мне? Поверить тебе? Ты с ума сошел?

Леонард поставил чайник на стол.

— Барри Мазурски был заядлым игроком и связался с мафией. Ты нашла подтверждение этого в разных источниках, я тебя не обманывал.

— Однако ты был единственным источником сообщившим о хищении.

— Послушай, я не сомневаюсь, что Барри взял деньги из общего фонда. Он мог дурачить кого угодно, только не меня. Я знал, насколько плачевно его положение.

— Откуда? Опять по телепатическому каналу?

Леонард проигнорировал мой сарказм.

— Послушай, Хэлли, я не хотел навлечь на тебя неприятности. Я считаю тебя другом.

— Другом? — К моей ярости добавилось изумление.

Ярости он не заметил.

— Да, другом.

Должна ли я быть польщена? Какой бесстыдный мошенник! Чего стоит весь этот вздор о доверии. К щекам прихлынула кровь.

— Ты всегда лжешь друзьям?

— Я не лгал. — Леонард отвел взгляд и задумался. Голос его, когда он заговорил, прозвучал неожиданно тихо. — Ты знаешь, почему я так рьяно выступаю против казино? Почему я полон решимости провалить референдум?

Какая мне разница?

— Потому что тебе нужна популярность.

Леонард не отреагировал на мою колкость, лишь многозначительно посмотрел мне в глаза: мол, думай, Хэлли, думай.

За многозначительным взглядом последовала тишина. Тут до меня начало доходить. Уверенный тон, наморщенный лоб, фальшивая страсть. Где-то я уже это видела.

— О Боже! — вырвалось у меня.

Леонард кивнул в подтверждение моей догадки. Вот почему он доверил мне пленку, рискуя карьерой. Он из тех, кто встал на путь истинный. Фанатик.

— Ты играл с Барри за одним столом или встретил его в Обществе анонимных игроков? — спросила я.

Молчание.

— Хорошо. Если Барри Мазурски действительно признался тебе в присвоении денег фонда, если так оно и было, то ты обязан заявить об этом общественности. Я должна спасти свою репутацию в газете. Мне необходимо подтверждение бывшего члена правления, на которое можно сослаться и которое официально опровергнет заявление приюта.

— Я не могу это сделать. Я не могу распространяться об услышанном на собрании общества. Оно анонимно.

Я не стала говорить, что знакома с правилами двенадцатиступенчатой программы поддержки, что два года посещала в Бостоне собрания для тех, кто злоупотребляет медицинскими препаратами. А то еще решит, будто у нас есть нечто общее или мне не наплевать на его проблему. Скажи он правду сразу, я бы не стала писать об этом в газете.

— Похвальная честность, — произнесла я со всем сарказмом, на какой только была способна. — Но ты у меня в долгу!

Требование повисло в воздухе. Минута показалась часом, пока Леонард стоял, изображая душевные терзания, а сам думал, что предпринять. Потом встретился со мной взглядом, и на мгновение мне показалось, что он готов к компромиссу. Но вдруг выражение его лица изменилось. Леонард не предлагал компромисс, он пытался выклянчить его у меня.

— Пожалуйста, постарайся понять.

Я резко повернулась и направилась к входной двери.

— Хэлли, все, что я сегодня сказал, не для записи! — крикнул Леонард мне вслед.

Я остановилась.

— Не для записи? Потому что информация конфиденциальна? Или оттого, что это полная чушь?

— Хэлли, нельзя писать в газету то, чем я с тобой поделился, — настаивал он. На секунду я даже подумала, не напугать ли его угрозой появления на первой странице заголовка: «Леонард из „Поздней ночи“ — заядлый игрок».

Нет, пустая угроза. Леонард такого не допустит, позвонит в газету, и я даже не успею добраться до редактора. Меня не должны заподозрить в связи с ним. В том, что у меня хватило тупости полагаться на человека, который зарабатывает деньги, раздувая из мухи слона.

— Из-за тебя я вынуждена ехать сейчас в «Кроникл», бросаться в ноги к редакторам и молить о прощении. Из-за тебя мне придется писать опровержение. Из-за тебя я до конца жизни буду клепать пресс-релизы о школьных обедах. Так что не беспокойся, Леонард, твоя тайна в безопасности. Я никогда не напечатаю ни одного сказанного тобой слова.

Глава 14

«Кроникл» приносит извинения за ошибку


Из-за журналистской ошибки в воскресный номер «Кроникл» попало утверждение, будто Барри Мазурски, убитый в магазине на Уэйленд-сквер полторы недели назад, присвоил деньги приюта для бездомных ветеранов Провиденса, когда работал там казначеем.

Вчера представитель приюта подтвердил, что Барри Мазурски являлся казначеем и членом правления с 1995 по 1999 год, однако в фонде благотворительного общества никогда не происходило хищений.

«История приюта для бездомных ветеранов содержит только светлые страницы использования пожертвований во благо нуждающихся», — заявили адвокаты организации.

Опросы нынешних и бывших членов совета указывают на то, что журналист Хэлли А. Ахерн ссылалась в статье на ложные сведения.

«Кроникл» глубоко сожалеет о допущенной ошибке.

Обычно «Кроникл» публикует свои извинения на одной из внутренних полос. Однако сообщение о погрешности такого масштаба попало на первую. Все это понимали.

Я сложила газету вдвое, затем еще раз и запихнула в дальний угол стола. Меня вернули в бюро Южного округа и навсегда отстранили от дела Мазурски. Глядя в окно, я чувствовала, как к глазам подступают слезы. Хотелось залезть под одну из припаркованных машин и дождаться, пока она меня переедет.

Кэролайн сидела за столом и раскладывала почту в две стопки: «Выполнить немедленно» и «Можно рассмотреть потом». Три письма полетели прямо в мусорную корзину. Вдруг она повернулась, нарушив ритм:

— Все мы ошибаемся.

Да, все журналисты ошибаются, и в газетах каждый день публикуют извинения и уточнения. Однако каждое из них — пятно на репутации, а мое вообще не смыть, ведь просчет не в мелких деталях, а в основополагающем факте. В «Кроникл» меня всю жизнь будут помнить как журналистку, которая запорола статью о Мазурски.

— Тебе бы все равно не захотелось на нее работать, — сказала Кэролайн. — Она стерва.

Речь шла о Дороти Сакс, которая подписала приказ о моем возвращении в бюро и передала дальнейшее освещение убийства Джонатану Фрицеллу.

— И вовсе она не стерва, — возразила я.

Дороти за меня много хлопотала. А я подвела ее. Поверила трепачу с радио.

Кэролайн пожала плечами и уставилась в монитор. Она все утро думала, как бы меня утешить. Поливание редакторов грязью не помогло, и она вконец опечалилась.

— Хочешь кофе? — Не дожидаясь ответа, начальница пошла на кухню. — Я собираюсь поставить чайник.

Донесся шум, хлопанье дверцами. Из крана побежала вода, ударяясь о металлическое дно. Кэролайн включила радио и принялась крутить настройку в поисках подходящей волны. Остановила выбор на новостях.

Через несколько минут Кэролайн вернулась с двумя кружками кофе. Звук радио стал громче: новости сменились рекламой. Сначала раздался знакомый звон монет лотереи, затем призыв слушать программу Леонарда. Я позволила ему себя использовать. Позволила это человеку, кого рейтинги заботят больше истины. Хуже того, я опорочила имя Барри. Руки сами потянулись к голове, и я заткнула уши.

— Ты в порядке? — спросила Кэролайн.

— Да, — ответила я и опустила руки на стол.

Она поставила передо мной кофе.

— Сегодня тебе понадобится кофеин. Финал состязания по орфографии в средней школе начнется в три пятнадцать. Марси желает получить подробное описание для региональной сводки по образованию в четверг. Напишешь?

Я боялась произнести ответ. Чтобы голос не перешел в истерический стон, я лишь кивнула. Кэролайн побоялась смотреть мне в глаза и шмыгнула к своему столу.

— Мероприятие закончится не позже полпятого или пяти, — сказала она извиняющимся тоном, подняла стопку писем и начала печатать план работы.

Удары пальцев по клавиатуре действовали мне на нервы. В висках снова застучало, и я надавила на глаза ладонями, чтобы побороть слезы. Какой ужас! Кэролайн взглянула на меня:

— Ты уверена, что справишься?

— Конечно.

Начальница открыла было рот, собираясь что-то сказать, но поняла: от сочувствия мне станет только хуже. Вскоре она опять принялась печатать, розовые акриловые ногти барабанили по клавишам. На мониторе появилось задание: «Состязание по орфографии в средней школе». Вот до чего я опустилась.


Не знаю отчего, но сразу после состязания по орфографии я поехала в казино. Видимо, причиной было слово, на котором споткнулась финалистка, — катастрофа. Назвала «о» вместо «а». Я сидела в первом ряду актового зала и про себя произносила слово по буквам снова и снова. Думала, семиклассница Джослин Рэшер выйдет победительницей. Без доли сомнения она произнесет две «а», и заголовок статьи будет гласить: «Катастрофа принесла победу семикласснице!»

В середине мероприятия я поняла, что не могу возвращаться домой, не могу видеть пустую квартиру, думать о неудавшейся жизни или слушать радио, которое хочется разбить вдребезги. Остался один способ избежать личной катастрофы — выиграть в казино. Даже небольшая сумма поднимет мне настроение. А крупный выигрыш, скажем, в пятьдесят тысяч долларов — а такое тоже случается, — позволит вернуть долг маме и уйти из бюро. Я бы послала к черту всех редакторов и «Кроникл», заявила бы Натану, что плевала на место в его гребаной следственной команде.

Больше всего мне хотелось забыть о Барри, о быстром выстреле и интуитивном ощущении, что это было заказное убийство. Спрятанная в нагромождении лжи Леонарда крупица правды никогда не всплывет из-за моей оплошности.

Куда проще сбежать от себя самой, как не в казино? Там атмосфера беспредельных возможностей. Надежда на удачу щекочет кожу, по венам растекается возбуждение. Если сконцентрироваться на числах и отдать им все свое внимание, то не сможешь думать ни о чем другом. Только о том, сколько картинок раздали, а сколько осталось в колоде.

С «Фоксвудс» были связаны неприятные воспоминания, и я потратила лишние двадцать минут, чтобы доехать до «Мохиган сан». Сняла с кредитки пятьсот долларов и села за тот самый стол, где мне повезло.

Две пожилые женщины, почти бабушки, играли против крупье. Я решила, что бабушки — хороший знак, и села рядом с той, что была в белом кардигане и со стеганой сумкой. Она не улыбнулась мне, как обычно улыбаются внучкам, даже не оторвала взгляд от карт, лишь сказала крупье: «Еще карту», — и тот повиновался.

Пришлось подождать, пока возьмут новую колоду. Начала я осторожно, со ставки в десять долларов. Выиграла с семнадцатью. Крупье промахнулся, набрав двадцать пять. Прекрасно.

Ни одна из старушек на меня не взглянула. Одна была поглощена водкой с содовой. Другой, со стеганой сумкой, не везло. И, судя по ее виду, она винила во всем меня.

Меня это нисколько не задевало, потому что я сосредоточилась на игре и за двенадцать кругов получила в два раза больше денег, чем потеряла. К нам присоединился мужчина средних лет из Нью-Джерси. Он пил коктейль «Манхэттен», курил черные сигары и слюнявил пальцы, перед тем как взять карту. Поначалу мне показалось, что этот джентльмен принесет неудачу, однако я выиграла три раза подряд, как и старушка со стеганой сумкой. Она даже улыбнулась мужчине с сигарой, а потом мне. Через час он ушел, пожилая дама тоже решила покинуть казино. Я боялась, что фортуна от меня отвернется. С тремястами пятьюдесятью долларами прибыли не стоит поддаваться эйфории. Боже, как же прекрасно чувствовать себя счастливой! И компетентной.

Крупье со скучающим видом поглядывала в зал в поиске более живых игроков и скупилась на советы. Я помнила, что сказала мне моя первая крупье: заканчивай игру, пока находишься в плюсе. Надо сделать перерыв, вернуться на землю и продолжить мыслить стратегически. Я взяла в фудкорте гамбургер с гарниром и села за свободный столик. Заставила себя жевать медленно, а не глотать пищу кусками.

Я тщательно вымыла руки, чтобы запах рубленого мяса и картошки фри не испортил игру. Приятное ощущение сытости было несравнимо с эффектом от поглощения деликатесов. Казалось, судьба в моих руках. Удачный вечер предвещал начало новой жизни.

Обойдя центральный зал, я присмотрелась к столам с высокими ставками. Заметила за одним из них Уилла с прищуренными глазами, приподнятым подбородком и неестественно прямой спиной. Хороший знак. Он выглядел уверенно, решительно и был доволен собой. На груди у него висел серебряный кулон — на удачу. Я села рядом и выложила из рюкзака фишки.

— Привет, знакомая Барри, — улыбнулся он.

— Хэлли, — напомнила я свое имя.

Уилл снова улыбнулся, уже рассеянно. Перед ним лежала большая стопка фишек и ставка в пятьдесят долларов. Я сделала глубокий вдох и последовала его примеру.

Выиграв два круга, я поняла, что правильно выбрала стол: Уилл притягивает фортуну. Однако затем я пролетела пять раз подряд и оказалась на сто пятьдесят долларов в минусе. В такой ситуации главное переждать полосу невезения. Уилл заказал газированную воду и потягивал ее во время моего следующего неудачного раунда. Когда проигрыш достиг двухсот долларов, я подумала, не пойти ли мне домой.

Но что ждет меня дома? Пустая квартира? Я не могу даже включить радио. Стоит услышать лицемерные призывы Леонарда, и радио полетит в стену и разобьется вдребезги. Поэтому, потеряв пятьсот долларов, я решила пойти к банкомату и снять еще пятьсот с другой кредитки.

Велика проблема. Уилл продул три тысячи, но не утратил надежды вернуть удачу при должном упорстве.

— Базовая стратегия, — повторял он мне. — Нужно просто переждать и использовать базовую стратегию.

Мне вдруг пришло в голову, что если Леонард с Барри играли вместе, то Уилл может знать и Леонарда.

— Как давно он здесь бывал? — спросил Уилл.

— Два или три года назад.

Он покачал головой:

— Я сам хожу сюда не больше двух лет. Точно не помню, но Барри, кажется, приезжал один.

Возможно, Леонард просто наврал о своем пристрастии к азартным играм, а я, идиотка, никак не могу успокоиться. Как же меня растрогало его доверие, когда он вручил мне кассеты! Как могла я опорочить имя Барри!

Нельзя возвращаться домой неудачницей. Только не теперь.

Крупье, парень едва за двадцать, но с уже редеющими, коротко остриженными волосами, ничего не сказал, когда я предупредила, что ненадолго отойду. Азиат по другую сторону стола предложил мне сделать перерыв на ужин.

— Спасибо, я уже поела.

Вернувшись за стол с наличными, я выиграла три раза подряд, и эйфория вернулась. Прибыль составила двести долларов, рядом лежало семьсот фишками. Стопка Уилла тоже подросла.

— Иногда нужно всего лишь сохранять терпение, — сказал он.

Эти слова крутились у меня в голове, пока я теряла все семьсот долларов.

Молодой лысеющий крупье начал тасовать новую колоду. Приближалась полночь, и я сильно устала, но не смела ехать домой без тысячи долларов и с чувством утраты. Поэтому я сняла еще пятьсот с той карты, что предоставила мне кредит. После часа ночи взяла пятьсот из банкомата.

Продув последние пятьдесят баксов, я заметила, как зевает Уилл. Все его фишки утекли. Он встрепенулся и встал из-за стола.

— Ты же не уходишь? — спросила я.

Уилл посмотрел на часы, затем на меня:

— Сейчас почти два часа ночи. Разве тебе не нужно завтра на работу?

— Я стараюсь сохранять терпение, — сказала я.

Он ухмыльнулся, смеясь то ли над собой, то ли надо мной.

— Иди лучше домой. Не гонись за удачей.

— А как же терпение?

— Никто не может сохранять терпение в два часа ночи. Слишком поздно для мыслительной деятельности. На сегодня хватит.

Собирая карты, крупье посмотрел мне в глаза и с мудрым видом кивнул. В воздухе пахло сигаретным дымом, а пепельницу у моего локтя уже вытерли.

И тут я заметила, что казино совсем опустело.

Глава 15

Больше всего на свете мне хотелось остаться в постели, проспать до обеда, лицом вниз, закрыв голову подушкой. Однако в шесть утра сознание пробудилось от прилива забот, которые клопами прыгали по матрасу. Я смахнула одеяло и села. Жуткий утренний свет напомнил мне, что сегодня Хэллоуин. Тридцать первое октября. Завтра платить за квартиру.

Жаль, что у меня не похмелье: я бы скорее пришла в чувство. Меня бы вытошнило, и все проблемы утекли бы в унитаз, смылись в канализационную трубу. Нет, это слишком малое наказание. И лучше мне не станет. Ведь я потеряла две тысячи долларов.

Поднявшись с постели, я ощутила неимоверную слабость. Две тысячи долларов. Это даже не сравнить с четырьмястами пятьюдесятью, оставленными в «Фоксвудс». И что же мне теперь делать? Даже если не тратить ни цента с последующей зарплаты, все равно не удастся заплатить за квартиру.

Я потратила все деньги с кредитной карточки, мой счет пуст. В животе странно жжет, несмотря на озноб. Даже в самые трудные дни, когда меня уволили из кафе, я без проблем платила за квартиру.

По пути на кухню я споткнулась о кроссовки. Идти на пробежку нельзя — не дай Бог встретить Мэтта Кавано. Только не сегодня. Он посмотрит на меня своими искренними карими глазами, и осуждающий взгляд прилипнет к коже так, что потом не отскребешь. Даже если он ни слова не скажет об извинениях, опубликованных на первой странице, в моих ушах ясно прозвучит: «Я пытался предупредить тебя, Хэлли, но ты не пожелала слушать».

Я опустилась на табурет, положила голову на стол и уставилась на крупинки пластикового покрытия. Они напоминали звезды маленькой Вселенной. Сегодня предстоит писать статью о состязании по орфографии. Из горла вырвался стон.

Наконец подняв голову, я заметила мигание индикатора. Я даже не позвонила маме, не похвалила ее фаршированную капусту.

Мне не хотелось думать о матери — о моей экономной матери — и о том, что она скажет. Две тысячи долларов! Такую же сумму она взяла из своих сбережений и одолжила мне, надеясь, что я верну ее, как взрослый, ответственный человек. Я вздрогнула всем телом. Теперь я не могу позволить себе настоящий кофе и буду пить презренный растворимый. Глядя на жидкость грязного цвета, я прослушала сообщения на автоответчике. Всего три: мама спрашивала, включили ли мне отопление; Уолтер говорил, что играет в четверг в Ньюпорте и приедет ко мне ночевать; третье сообщение было от Леонарда.

Должно быть, Леонард позвонил поздно ночью, потому что голос был хриплым, словно после долгого крика.

— Возьми трубку, — сказал он. Пауза. — Я знаю, что ты дома и слушала передачу. Возьми трубку! Возьми трубку! Мне необходимо с тобой поговорить.

Услышав нью-йоркский акцент Уолтера, я снова ощутила вину. Ему удалось вернуться к жизни после смерти подруги, умершей от передозировки. Он не свернул на дурной путь. Что же творится со мной? Неужели все его слова пролетели мимо ушей?

Зная, что мамы нет дома, я набрала ее номер и оставила оптимистическое сообщение о том, как тепло у меня в квартире, и пообещала навестить ее на следующей неделе. Затем заставила себя выпить чашку растворимого кофе. Не знаю, сколько времени прошло, пока перестало жечь горло, пока заглох голос Марси Киттнер: «Он пытается завлечь новых журналистов. Он пытается завлечь новых журналистов. Он пытается завлечь новых журналистов».

Я направилась в душ, чтобы забыться. Стояла под водой, пока не потекла одна холодная: надеялась смыть с себя оболочку и стать безликой. Женщина с затуманенным рассудком. Неудачница. Какая катастрофа! Обтершись полотенцем, я не ощутила желаемого облегчения.

Вся моя одежда лежала в корзине для грязного белья. Пришлось рыться в шкафу, пока я не нашла старую джинсовую юбку, которую давно не ношу, потому что она слишком короткая. Еще откопала водолазку, чудом не превратившуюся в половую тряпку из-за пятна от шоколада на рукаве. Зря я посмотрела на себя в зеркало. В тридцать пять я до сих пор не выгляжу повзрослевшей, одежда не сидит, волосы не лежат, в глазах — простота и наивность.

В желудке у меня было пусто, колени дрожали, от недосыпания накатила усталость. К счастью, в столе завалялась двадцатидолларовая купюра. Я сняла простыни с кровати, собрала в ванной полотенца и запихнула все это в полную сумку с грязным бельем. Чем хороша работа в бюро, так это прачечной по пути и обилием дней без событий, когда и освещать-то нечего. Сейчас я постираю и высушу всю одежду, полотенца и простыни. Вдруг стало исключительно важным иметь чистую одежду, чтобы в моей жизни появились хоть крохи порядка.


К одиннадцати часам я написала статью о состязании по орфографии для раздела, посвященного региональному образованию, и убежала из офиса стирать белье. Я была одна в ярко освещенной прачечной. Горячая вода с шумом уничтожала микробы, рубашки и полотенца ритмично вращались в сушилке.

До завершения процесса осталось десять минут, после чего мне нужно было возвратиться в бюро, однако я слишком устала притворяться, что у меня все хорошо, изображать из себя надежного человека, на которого Кэролайн может положиться. Я села на сиденье пластиковой скамьи, прислушалась к работе стиральных машин и отсутствующим взглядом уставилась в окно. На парковку, аптеку, магазин спиртных напитков, лавку «Тысяча мелочей» и прочие фасады моего крошечного мира.

И как мне с этим справиться? Есть бутерброды с арахисовой пастой вместо готового греческого салата? Я могу временно не платить за свет и телефон и постепенно вносить деньги на кредитку. И все же аренда квартиры мне не по карману. Из головы не лезли цифры. Я умножала зарплату за вычетом налогов на количество недель, вычла из полученной суммы траты на бензин, содержание машины, самую скромную еду. Полная труба на полтора месяца. Когда я сюда переехала, Хэл Андоса, владелец квартиры, который часто лично приходит взять деньги, подчеркнул необходимость своевременной оплаты. Я тотчас уверила его, что ни разу в жизни ее не задерживала.

Будь жив отец, я бы заняла денег у него. Ирландец по происхождению, он любил тратить деньги в кабаках. Отец прочел бы мне лекцию об ответственности и без раздумий согласился бы утаить происшествие от матери. Я снова вздрогнула, вспомнив о наставлении, как правильно играть в казино.

Я старалась сконцентрироваться на размеренном шуме работающих стиральных машин, но меня отвлекли двое парней, которые вышли из «шевроле-лумина» и направились в магазин спиртных напитков. Судя по решительной энергичной походке, они твердо понимали: им нужно выпить. В спортивных куртках с какой-то футбольной или хоккейной эмблемой на спине, они походили именно на тех ребят, которые звонят на спортивные радиопередачи и страстно обсуждают плохую игру. Мне всегда хотелось узнать, кто покупает спиртное по утрам.

«Те самые, что засиживаются в казино до двух ночи, — ответил внутренний голос. — Те самые, что каждый вечер звонят Леонарду».

Сушилка, издав странный звук, вдруг заглохла. Я осмотрелась, испугавшись, что выплюнет мои простыни на пол. Две тысячи долларов. И что мне теперь делать?

«Больше не совать носа в казино», — посоветовал внутренний голос. Я прослушала столько передач Леонарда и так и не усвоила, что азартные игры затягивают? Или по неведомой причине решила, что меня болезненное пристрастие не коснется? Теперь придется отказаться даже от лотерейных билетов и «Пауэрбола». Надо признать очевидное: умеренность во всем — не моя добродетель.

Помню, как Дрю стоял за прилавком и смотрел на ряды продуктов, переполняясь тяжелыми воспоминаниями. Слабость отца доставила ему немало страданий. Возможно, Леонард и солгал насчет ростовщиков, но не Дрю.

Я глубоко вдохнула воздух с запахом мыла и, выдохнув, постаралась избавиться от лишних мыслей. Я ничем не могу загладить свою вину ни перед Дрю, ни перед Барри. Меня отстранили от темы, навсегда. Если я не приму этот факт, совсем сойду с ума.

Пусть прачечная мне поможет: начну менять свою жизнь со стирки белья. Доставая одежду, я поняла, что снова перегрузила сушилку. Все, начиная от простыней и заканчивая носками, было спутанным и влажным.

Автомат с мелочью сломался, и я решила зайти за монетами в магазин спиртных напитков. Я прошла мимо спортивных ребят, которые направлялись к своему автомобилю. В «шевроле» загремел металлический рок, хлопнули дверцы, и машина унеслась прочь.

При открытии двери в магазин срабатывал механизм и раздавался гортанный смех гоблина: «Ха! Ха! Ха!» Стоя на коленях перед распакованной коробкой с вином, миссис Фрейзер вынимала бутылки и ставила на железную решетку. Это разведенная женщина за пятьдесят с седыми волосами и сильными руками. На ней была футболка и леггинсы длиной в три четверти. На ногах — кеды для аэробики, вышедшие из моды в восьмидесятых. По случаю Хэллоуина она нацепила черную остроконечную шляпу, как у ведьмы.

Я подождала, пока она расправится с бутылками, и попросила разменять деньги. В прошлый раз, когда сломался автомат с мелочью, миссис Фрейзер неохотно расставалась с монетами в двадцать пять центов. Но тут она с готовностью открыла кассу и широко улыбнулась.

— Вы видели двух парней, которые только что уехали? — спросила она и не стала дожидаться ответа. — Я чуть не отказалась продать им лотерейный билет, думала, несовершеннолетние. Но один из них показал мне удостоверение. Представляете, он купил выигрышный билет. Пять штук баксов.

Вот эта да.

— Пять тысяч? Правда? — Я забрала мелочь. — В какой лотерее?

— «Дворец Цезаря». Появилась на этой неделе. Вы уже играли? — Она едва сдерживала восторг. — По радио постоянно идет реклама. Выплаты до миллиона долларов. Расхватывают только так.

— За билет в один доллар? — спросила я. Покупка лотерейных билетов — это азартная игра. У меня в руке было два доллара мелочью.

— Хотите попробовать? — спросила миссис Фрейзер. — Может, гоблины и призраки принесут вам удачу.

Призраки. Барри продал мне билеты первой версии «Дворца Цезаря» в день своей смерти. Один из них я теперь ищу по всей квартире. «У меня такое чувство, что тебе повезет на „Цезаря“», — сказал он мне.

Барри счел бы это знаком. Возможно, сам Барри посылал мне знак. Они являются не так часто. И им надо следовать.

Я сжала монеты. Два доллара. Внутренний голос советовал сохранить их на сушку белья. Другой говорил, что влажные вещи можно бросить на заднее сиденье машины и позволить солнцу завершить работу.

Миссис Фрейзер придвинула чашу с билетами «Тутси ролс» и «Ред хотс».

— С новыми лотереями всегда больше шансов.

Вот и Барри так считал. Если бы я выиграла пять тысяч долларов, это решило бы все мои финансовые проблемы. Я отдала бы долг матери и пополнила баланс на кредитках. Еще и осталось бы немного отпраздновать удачу. Это же не казино. Много не потеряешь. Всего пару долларов.

Миссис Фрейзер смотрела на меня с довольным видом, уверенная, что дело в шляпе. Видимо, она почувствовала, насколько мне нужен счастливый поворот судьбы. Последний билет, почему бы нет?

Вдруг открылась дверь, и меня напугал гортанный смех гоблина, словно потешавшегося над моими мыслями. Вошел мужчина в бумажной треуголке и комбинезоне, запачканном штукатуркой. Он спросил, есть ли пиво «Наррагансет», желательно холодное. С той же доброжелательной улыбкой миссис Фрейзер указала на холодильник в дальнем углу помещения, потом снова переключилась на меня. Она ничего не сказала, но на лице ее было написано неодобрение того факта, что мужчина пьет на работе. Она смотрела на меня не мигая. Я пошла на попятную: душа моя трепетала, пальцы сжались в кулак, не желая расставаться с двумя долларами мелочью. Алкоголь, азартные игры, звонки на радио — это все одно и то же. Когда миссис Фрейзер встала на цыпочки, чтобы оторвать билет из пластмассового автомата, я ее остановила.

— Мне сегодня не везет. — Сунув монеты в карман юбки и собрав всю волю в кулак, я вышла из магазина.


Когда я вернулась в бюро, там звенел телефон. Кэролайн одарила меня скептическим взглядом:

— Сколько у тебя было белья на этот раз?

— Очень много, — ответила я, снимая куртку.

Она махнула на телефон:

— Возьми трубку. Трезвонит уже полчаса. Действует мне на нервы.

Ясное дело, кто это. Леонард оставил уже два сообщения на автоответчике: одно — до моего прибытия на работу, другое — пока я загружала одежду в стиральную машину. Он повторял одно и то же: мол, переступил через дозволенные границы, потому что его дело правое и очень важное, потому что он чувствует личную ответственность за предотвращение легализации казино в штате. Я знала: стоит мне поднять трубку и услышать, как Леонард разглагольствует о высоких материях себе в оправдание, и я яростно брошу ее обратно. Не хотелось бы объяснять потом Кэролайн, кто заслужил подобное обращение.

Телефон замолк. Я повесила куртку на крючок и опустилась в кресло. Наступила долгожданная тишина. Начальница посмотрела на меня:

— Вешает трубку, когда срабатывает автоответчик, и снова набирает, будто ему больше нечем заняться.

— Вот надоедливый, — заметила я.

— Да уж. — Кэролайн не сводила с меня глаз.

Наступила тишина, и через минуту я схватила стопку пресс-релизов и принялась печатать: «Учителя начальной школы Южного округа просят учеников принести в школу конфеты, оставшиеся после Хэллоуина. Сладости будут переданы женскому приюту в Ньюпорте».

Кэролайн уставилась в монитор. Я только-только разделалась со вторым пресс-релизом о клинике для похудания при Университете Род-Айленда, как снова зазвонил телефон.

Начальница резко повернулась и сказала:

— Не знаю, от какого ухажера ты пытаешься отделаться, но нельзя же работать в газете и не отвечать на звонки.

Я могла сделать вид, будто ошиблись номером. Скажу, что это не центральный офис, а бюро Южного округа, и набрали не ту цифру в конце.

— Южный округ, Хэлли Ахерн, — деловито произнесла я в трубку.

Оказалось, это не Леонард, а Мэтт Кавано.

Сердце заколотилось. Кэролайн продолжала наблюдать за мной.

— Прокуратура, — беззвучно пошевелила я губами.

— Хотел спросить, слышала ли ты новость, — сказал Мэтт. Голос звучал теплее, чем можно было ожидать при нынешнем отношении ко мне общественности. — О Викторе Дельриа.

О том, что он не наемный убийца? И никак не связан с организованной преступностью? Не слишком ли поздно говорить мне об этом?

— Что за новость?

— Он умер час назад. В больнице Род-Айленда. Я подумал, тебе следует знать.

У меня пропал дар речи. Не из-за смерти Дельриа, который давно находился в коме. Из-за широты жеста Мэтта. Несмотря на то, какой идиоткой я себя показала, он счел своим долгом поставить меня в известность.

Я не сказала ему, что вынуждена передать эту информацию в центральный офис, где Дороти даст задание надежному журналисту, который напишет все как надо. Должно быть, Мэтт решил, будто я тотчас возьмусь за новую статью, и это уже никак не отразится на его деле, где я могла быть свидетелем.

— Спасибо, что держишь меня в курсе.

Повисла пауза, словно его смутила такая благодарность. Или, может, он хотел что-то добавить, но передумал.

— Да не за что, — произнес Мэтт и повесил трубку.


Дома меня ждало еще одно сообщение от Леонарда, умоляющего перезвонить ему. Второе сообщение пришло от Уолтера: работа начнется рано, и он заявится ко мне около полуночи. Мне пришло в голову, что можно было бы одолжить денег у Уолтера. Ведь у него три такси в Бостоне и щедрая душа.

Конечно, придется объяснить, зачем мне такая сумма, а признаться ему не проще, чем матери. Даже хуже, но по-другому. Перед мамой я буду чувствовать себя неудачницей, которой так и не удалось повзрослеть. Уолтер же понимает, что человеку свойственно терпеть неудачи. Однако мне придется дать тысячу обещаний исправиться.

Натворила я дел. Мой друг прошел все двенадцать ступеней излечения. На уровне подсознания он считает, что каждому необходима подобная программа. Суть в том, что все мы уязвимы по отношению к разным вещам, а если нет, то нужно ходить на собрания в группу поддержки, чтобы помогать остальным. Уолтер тотчас откроет справочник и станет искать, где в Провиденсе проходят встречи Общества анонимных игроков. И мне придется их посещать.

Я достала из шкафчика консервную банку с томатным супом и упаковку макарон. Представила, как захожу в подвал какой-нибудь церкви и говорю собравшимся, что не в состоянии контролировать что-либо в своей жизни. Лучше уж месяц голодать.

Доведя суп до кипения, я забросила в кастрюлю макароны и включила телевизор. Обычно я не смотрю новости, но раз уж теперь бойкотирую радио, нужен новый задний фон.

Моральная победа при отказе от покупки лотерейного билета не принесла ожидаемого эффекта. Появилось ощущение, будто я прошляпила нечто важное. Что, если под латексным покрытием зашифрованы десять тысяч долларов? Понимая, что напрасно завожу себя, я не могла остановиться. За одной негативной мыслью следовала другая: гонки без финишной прямой. Вдруг я упустила один шанс из миллиона — единственный шанс, о котором так долго мечтала, — просто выйдя из магазина спиртных напитков? Вот над чем смеялся гоблин у входа.

В одну из дверей на этаже постучали. Раздались смех и радостные голоса. Опять стук, чуть дальше по коридору, и тут я поняла, что это дети требуют сладости на Хэллоуин. Меня охватила паника: остались ли дома шоколадные батончики, любые конфеты? Нет. Хотя какая разница, все равно никто не постучал. Шаги удалились вниз по лестнице. Они даже не подумали ко мне зайти.

Макароны превратились в плотно слипшийся комок. Аппетит пропал. Лишь одна вещь была способна поднять мне настроение — лотерейные билеты, купленные в день убийства Барри и до сих пор не проверенные. Когда-то они лежали на столе. Я поискала среди газет и под пузырьком с витаминами, но безуспешно.

Наконец я взяла себя в руки и пошла мешать суп. Вода почти выкипела, и в кастрюле лежали одни красные макароны. Пока я раздумывала, выбросить ли это варево в мусорное ведро, по телевизору сообщили о смерти Виктора Дельриа в больнице Род-Айленда. Все мое внимание переключилось на новости.

В кадре появилась испанка средних лет с младенцем на руках. Это была приемная мать Дельриа. Она сказала, что усыновила мальчика после смерти его родителей в автомобильной катастрофе. Тогда ему было пятнадцать. Затем показали семейную фотографию и крупным планом — лицо подростка, Виктора Дельриа-Лопеса.

Юноша был хрупкого телосложения, с узким лицом и широким подбородком. Кадр сменился, появился портрет взрослого Дельриа. Я уронила ложку в суп и подошла поближе к телевизору. Человек на экране был совсем не таков, чтобы я не спала ночью, думая, нет ли у него друзей, которые до меня доберутся. С виду довольно добродушный.

При просмотре фотографий в полицейском участке я показала на изображение совсем другого мужчины, ведь в молочном отделе на меня скалилось злобное лицо.

Замерев, я смотрела на снимок, пока он не исчез. Затем появилась блондинка — диктор телестудии и слегка гнусавым голосом произнесла:

— Полиция преследовала машину Дельриа сразу после убийства Барри Мазурски, владельца магазина на Уэйленд-сквер. С него сняли все подозрения в причастности к преступлению. Хотя автомобиль подошел под описание свидетельницы, видевшей машину, которая скрылась с места трагедии, судебная экспертиза и тест ДНК не подтвердили связь Дельриа с убийством.

Дикторша сложила губки, словно ей нужно было подкорректировать свои гласные звуки или не глотать буквы.

— Следователи полагают, что найденные в багажнике восемьсот долларов не были похищены в магазине. Скорее всего это выручка от продажи наркотиков. Экспертиза обнаружила на них следы героина. У полиции пока нет других подозреваемых в убийстве Барри Мазурски.

На экране появилась карта с прогнозом погоды, и я выключила телевизор. Может, у полицейских и нет подозреваемых, а у меня есть. Мужчина в куртке цвета хаки с капюшоном до сих пор разгуливает на свободе.

Я подошла к двери и тщательно проверила замок. Круглая ручка, двойной замок и цепочка — все на месте. Хотя наружную дверь внизу часто оставляют открытой. Я приблизилась к окну и внимательно осмотрела всю улицу Элмгроув. Молодая парочка направилась в кафе, никаких детей в костюмах, охотящихся за сладостями вместе с родителями. Какой-то мужчина прошел мимо магазина Мазурски, засунул руки в карманы и решительно зашагал вниз по Энджел-стрит.

Я проследила, как он сел в машину и уехал прочь. Если Виктор Дельриа-Лопес вовсе не тот человек в куртке с капюшоном, значит, убийца Барри Мазурски все это время находился в Провиденсе. Это он чуть не задавил меня на перекрестке и звонил с угрозами на радио.

Глава 16

Из спальни доносился скрежет. Я отошла от окна в альков и встала за кроватью, пытаясь спрятаться в тени. Все тело напряглось, пока я прислушивалась. Еще один шорох, за ним гул и шипение. Паровое отопление. Радиатор.

Нужен свет. Я потянулась к лампе, но не могла найти выключатель. Нащупала лампочку, абажур. Как же эта штука зажигается? Пришлось пойти в туалет, распахнуть дверь и врубить там электричество. Яркий флуоресцентный свет ударил в глаза и проник в спальню.

Я включила свет над раковиной и вдруг почувствовала ужасный запах. Метнулась к плите с супом: жидкость вся выкипела, а макароны приварились к дну кастрюли.

Засунула кастрюлю в раковину с водой, и меня обдало паром. До умопомрачения хотелось, чтобы Уолтер приехал сейчас же, а не завтра. Неужели мне придется остаться одной в этой чертовой квартире?

Одной. Даже без радио. Во рту появился металлический привкус. Открывая форточку, я посмотрела через Элмгроув в сторону площади, пытаясь рассмотреть, горит ли свет в доме Мэтта. В викторианском доме было три этажа, даже четыре, если учесть мансарду. В некоторых окнах горел свет.

Как давно он знал, что Виктор Дельриа — не тот, на чью фотографию я указала? Что в куртке с капюшоном был совсем другой человек? И что Дельриа не убивал Барри Мазурски?

Не помню, на каком этаже живет Мэтт, но в полвосьмого вечера в любом случае есть шанс застать его дома. Мне непреодолимо хотелось оказаться рядом хоть с кем-нибудь. К тому же он должен объясниться. Я надела куртку, заперла дверь на два замка и спустилась вниз. Ночь выдалась холодная, и это ощущалось уже на лестничной площадке.

У меня в подъезде две входные двери, и я толкнула первую, попав в промерзлый коридор с почтовыми ящиками и разбросанными рекламными листовками. Укутавшись поплотнее в куртку, остановилась у внешней двери и посмотрела через стекло: нет ли поблизости кого подозрительного. Убедившись в полном отсутствии представителей человеческого рода, я рванула через улицу на одном дыхании, пока не уткнулась в дверь дома Мэтта.

Там было три почтовых ящика. Фамилия Кавано значилась под цифрой «три», значит, он живет на том же этаже, что и я. Если взять простой бинокль, можно увидеть мою тень в окне напротив. Я нажала на кнопку звонка.

Ответа не последовало, и я повторила попытку. Широкое крыльцо обветшало, хоть издали этого не заметно, несколько досок явно нуждаются в замене. Опавшие листья собрались вокруг огромной тыквы, выставленной рядом с дверью. Сзади ее обгрызли белки.

На лестнице послышались неспешные шаги. Наши глаза встретились сквозь стекло бокового окошка, и Мэтт отворил дверь. На нем была старая футболка, тысячу раз стиранная; протертые штаны. В руках — шоколадно-арахисовое печенье.

— Не поздновато ли ты пришла за сладостями? — спросил он.

— Мне нужно поговорить, — сказала я, вдруг смутившись.

Футболка, в которую он был облачен, порвалась под воротом и вдоль бокового шва. Мне стало интересно, за каким занятием она треснула и как в это время выглядел Мэтт.

Я старалась смотреть ему в глаза. В них искрил задор. Неужели это улыбка? Он пропустил меня в подъезд, оглядел. На мой взгляд, столь неожиданный визит и должен был скорее удивлять, а не забавлять. Мэтт коснулся моего плеча:

— Ты в порядке?

На мгновение я представила грудь под футболкой: рельефные мышцы, накачанные плечи. Боже, о чем я думаю?

— Да, — ответила я, отстраняясь. — Как давно ты узнал, что Виктор Дельриа не тот человек, которого я видела в магазине?

Мэтт бросил взгляд вверх по лестнице. Подъезд был общим, и здесь мог подслушать кто угодно.

— Идем ко мне, — сказал он. — Там и поговорим.

Я поднялась за ним два пролета, не сводя глаз с третьей дырки на футболке — над левой лопаткой. Какая у него загорелая кожа. Наверно, летом он выходит на пробежку с голым торсом.

Мэтт провел меня в просторную квартиру с высоким потолком, деревянным полом и множеством мягкой мебели. Бросив пакет с печеньем на кофейный столик, он взял с дивана свитер, отвернулся и надел его. Я снова смутилась, будто Мэтт заметил, как я пялюсь на дыры в футболке.

По телевизору шли «Симпсоны»: эпизод, где Гомер вступает в оружейный клуб. Мэтт выключил телевизор, забрал со стола грязный стакан и пригласил меня сесть на диван. Сам он направился к креслу, но садиться не стал. Внимательно осмотрел меня, и я поняла: он ищет блокнот.

Надо было предупредить, что я пришла не как журналистка, а как до смерти напуганная свидетельница убийства. Впрочем, пусть поволнуется немного, пусть погадает, зачем я у него, пусть ощутит напряжение в животе.

— Я выбрала фотографию совсем другого мужчины, когда была в участке у сержанта Холсторма. И ты это знал. Полицейским уже две недели известно, что Виктор Дельриа не искомый убийца.

Бессознательно Мэтт поставил грязный стакан обратно на стол и опустился рядом со мной на диван.

— Да, опознание не дало результатов, и Холсторм сказал мне об этом. Ты ведь с самого начала призналась, что не видела лица человека, который вернулся в магазин. Всего лишь куртку со спины и маску. Мы и решили, что ты обозналась.

— Обозналась? Может, я и не видела его лица, но рост я помню точно. Говорила же Холсторму, что убийца — высокий парень. Больше метра восьмидесяти. В той куртке Дельриа утонул бы.

— Дельриа не такой уж и коротышка.

Похоже, Мэтт решил оспаривать каждое мое утверждение.

— Я видела его по телевизору и теперь имею представление, какой он.

— Я тоже. В жизни Дельриа был выше. С метр семьдесят, — произнес Мэтт таким тоном, будто пытался с выгодной стороны представить тренеру бейсболиста университетской команды. — Знаешь, — отрешенно продолжил он, — оказаться свидетелем убийства — это огромный эмоциональный шок, который часто искажает наше восприятие.

— Что за чушь!

Мэтт пропустил мою реплику мимо ушей и продолжал спокойным тоном, словно социальный работник, к которому я обратилась за помощью.

— В таком состоянии происходят сбои в памяти. По твоим словам, ты видела его, сидя на корточках, то есть снизу.

Итак, Мэтт задумал дискредитировать меня как свидетеля! И тут до меня дошло, что он несет откровенный бред, принимая меня за дурочку. Смотрит своими искренними карими глазами и нагло врет. Я одарила его ледяным взглядом, однако Мэтт ничуть не смутился.

— А как же судебная экспертиза? Результаты должны были прийти неделю назад и опровергнуть все мои предположения.

В каждой моей жилке с нарастающей силой пульсировал гнев, и я, больше не в состоянии сидеть на месте, встала и зашагала в сторону кухонного уголка с антикварным дубовым столом. На нем лежали блокноты, папки и вырезки из газет.

Окно выходило на улицу, сквозь стекло был прекрасно виден мой дом. Мэтт с легкостью предугадал, что я начну буянить, как только узнаю о непричастности Дельриа к убийству. Поэтому он и позвонил мне в бюро: это был хорошо просчитанный ход для установления доверия. Такая у него работа. Ведь он даже не удивился, увидев меня на пороге.

Я резко развернулась, и он поднялся с дивана.

— Зачем такая секретность? Почему было не объявить все на пресс-конференции, где мою статью разодрали на куски? Тогда бы и сняли с Дельриа все подозрения.

Мэтт прислонился к спинке дивана, сложив руки на груди с непроницаемым видом, однако лицо его было напряжено, будто он смотрел финальный бейсбольный матч и его команда проигрывала.

— Твоя статья далека от истины, Хэлли. Ростовщики не стали бы убивать Барри. Они убили бы близких родственников. Или подожгли машину, дом. Нелепо уничтожать самого должника.

Уверенность, с которой была произнесена эта фраза, вызвала у меня очередной приступ ярости. Я вернулась, подошла вплотную к Мэтту и заявила ему в лицо:

— Ты не ответил на вопрос. Почему Дельриа не оправдали на пресс-конференции? Если это не было умышленным сокрытием информации от журналистов до проведения референдума, то какая иная причина могла помешать это сделать?

Его карие глаза загорелись. Мэтт старался успокоиться и несколько раз сглотнул, так что было видно, как на шее двигается кадык. Кулаки его сжались, предложения стали короче.

— Послушай, вышла некая путаница, вот и все. Из-за противоречивых данных. Машина Дельриа подходила под описание. Полицейские нашли в багажнике восемь сотен долларов. Примерно такая же сумма, по словам Дрю, пропала из кассы магазина.

— Следы героина тоже не были там.

— Можно подумать, наркоманы не грабят магазинов. Детективам пришлось поработать, и они выяснили, что Дельриа торговал наркотой и возвращался со сделки на Фокс-Пойнт. Потому-то он и нажал на газ, завидев полицейских. Результаты ДНК с маски пришли не сразу.

— Тест занял две недели? Это по срочному-то делу?

Мэтт не замечал моего недоверия.

— Иногда тест на ДНК производится еще дольше, особенно если лаборатория загружена. Был Дельриа убийцей или нет, это не имеет никакого отношения ни к референдуму, ни к твоей профессиональной ошибке.

Я понятия не имела, сколько времени уходит на обработку ДНК, но чувствовала: Мэтт лжет. Слишком быстро он отвел взгляд. И слишком долго пытается убедить меня в том, что поруганная и перечеркнутая статья лишена хоть доли правды.

Диван стоял напротив огромного мраморного камина, и я уставилась на лежащие сверху стопки книг по праву. Мэтт пудрит мне мозги. Такое ощущение, что ему дали задание сбить меня с толку или, еще хуже, вкрасться в доверие и увести по ложному пути.

— И что предпринимает полиция для поиска мужчины в куртке? Настоящего убийцы?

— Ведется расследование, Хэлли. — Опять сжатый логичный ответ. А я не сомневалась: Мэтт с ними заодно. Должно быть, он заметил мое состояние и постарался исправить положение, проникновенным голосом высказав личностную просьбу: — Зачем ты мешаешь нам выполнять свою работу? Оставь это дело — всего на пару недель.

Пока не пройдет референдум? Или пока меня не убьет головорез в куртке с капюшоном? Я вся дрожала, и это было заметно. То ли от страха, то ли от злости. В этом Богом забытом штате все сговорились? Прокуратура потакает коррумпированному мэру?

Я метнулась прочь, обратно к кухонному уголку, с неудержимым желанием выбить ножки из-под антикварного стола. Встала к окну с видом на улицу, на мой дом. Вон незашторенное окно, яркий круг света от лампы. Квартира казалась такой неуютной и пустой, даже издали.

Вернувшись к дивану, я стала механически искать рюкзак под кофейным столиком, нечаянно сбросила стопку журналов «Спортс иллюстрейтед». Потом вспомнила, что не взяла с собой ни рюкзака, ни блокнота. Зачем вообще я сюда пришла? С чего я взяла, что Мэтт Кавано захочет рассказать мне правду? Я вылетела в коридор; на входной двери была замысловатая система замков — самой не справиться. Крутя их по очереди, я дергала за ручку. Мэтт нагнал меня и коснулся плеча.

Я резко повернулась и заорала, не заботясь, что меня могут услышать:

— В тот вечер, когда ты отвозил меня домой с панихиды, ты уже все знал! Почему ты не сказал мне, что убийца в куртке разгуливает на свободе? Неужели это слишком сложно?

Мэтт сделал шаг назад с таким ошарашенным видом, будто не понимал, отчего я вдруг так разозлилась. Будто он проявил ко мне искреннее великодушие, а я вдруг достала пистолет и требую у него бумажник.

Однако он не тот человек, чтобы безропотно выкладывать деньги и кредитки. Придя в себя, Мэтт закачал головой, сначала робко, а затем энергично, защищаясь от моих нападок:

— Боже, она еще спрашивает почему! Да тебе что ни скажи, завтра же окажется в газетах. Это ведь очевидно.

Мы уставились друг на друга.

— А ты не задумывалась, — продолжил он в таком же тоне, — что чем больше разглашаешь информации, тем сложнее найти преступника? Постоянно напоминая в печати и даже по радио, что ты знаешь, как он выглядит, ты только разжигаешь в нем желание заставить тебя замолчать.


Следующим утром я не отправилась на пробежку. Болели мышцы правого бедра. Пусть отдохнут. Проведу пару дней без нагрузок. Дело было даже не в больной ноге, и я поняла это, наступив на кроссовки по пути в туалет. Гнев и сарказм Мэтта Кавано отбили всякое желание заниматься спортом. Не могу же я бегать одна по проспекту в шесть утра, когда человек в куртке с капюшоном разгуливает по Провиденсу!

В квартире тоже не хотелось оставаться, к тому же было первое число и в любой момент в дверь мог постучать хозяин квартиры, пришедший за арендной платой. Я приняла душ, оделась и приехала на работу, в бюро Южного округа, без четверти семь. Просматривать полицейские отчеты пришлось в куртке, поскольку радиатор не успел нагреть помещение.

Мне предстоял длинный день. Я просмотрела стопку пресс-релизов по состязанию в стрельбе в «Ротари-клаб», отразила по телефону нападки разгневанного футбольного тренера из средней школы, который был крайне недоволен критикой спортивного журналиста. Затем позвонила секретарю городской корпорации и получила список заседаний на неделю. Самый острый вопрос, вынесенный на обсуждение совета, состоял в том, разрешить ли клубу юных леди продавать слабоалкогольные напитки на благотворительном празднике.

Кэролайн приехала поздно, прямо с собрания региональных менеджеров, проходившем в центральном офисе. К тому времени я была поглощена всплывшими утром деталями. Начальница принесла две дешевые порции кофе и вручила одну мне. В кофе был добавлен карамельный сироп, и это походило на утешительный приз, вроде мороженого в шоколаде, которое она покупает дочери, когда проигрывает ее любимая футбольная команда.

Я хмуро посмотрела на свой кофе и не решилась сделать глоток.

— Что слышно о пополнении в следственной команде?

— Ничего определенного, — ответила Кэролайн, повесив ярко-зеленую лыжную куртку в шкаф с такой осторожностью, словно это была шуба из натурального меха. Затем заметила что-то на полу шкафа. — Чего здесь только не валяется! — недовольно сказала она и достала два больших листа картона. Разложив их, она уставилась на отклеивающиеся красные и желтые фигурки из картона, изрядно пострадавшие при хранении. Это были произведения ее дочери, созданные в начальных классах. — О! — удивилась начальница.

— Кэролайн, ответь мне, — настаивала я.

Она засунула картон обратно в шкаф и нехотя уселась за стол. Взяла стопку корреспонденции и уронила ее на колени. Видимо, устала от похода в город, от борьбы за влияние, от отчета за расходы.

— Ну скажи!

Кэролайн вздохнула, отпила кофе и сдалась:

— Официального назначения пока нет. Но я слышала, Джонатану Фрицеллу дали задание на испытательный срок. Какая-то скандальная история должна появиться в завтрашней газете. — Она сочувственно посмотрела мне в глаза. — Тебе же не хотелось таскаться по Провиденсу с этими идиотами. Ну зачем им таскать с собой ноутбуки, когда в офисе полно компьютеров?

Я покачала головой: мол, сама не понимаю. Плевать. Мне судьбой предначертано провести остаток жизни в безноутбуковой ссылке. Я попробовала уже остывший кофе с сиропом, превратившимся в масляный кружок. У Кэролайн зазвонил телефон. Судя по ее долгому молчанию и тому, как она закатывала глаза, на другом конце провода была Марси Киттнер.

— Если это так важно, не могли бы вы дать задание журналисту из центрального офиса? — спросила Кэролайн. После паузы: — Вы несправедливы. — И наконец: — У меня семья, я не могу работать с утра до ночи.

Опять тишина. Кэролайн слушала, сжав губы. Ее негодование нарастало.

— Посмотрю, что смогу сделать, — отрывисто сказала она и добавила, повесив трубку: — Вот стерва!

Фрицелл, который должен был освещать вечерний митинг против азартных игр в Университете Род-Айленда, дописывал свою сенсационную статью с расследованием. Марси решила перепоручить освещение митинга Кэролайн.

Странное решение. За четыре месяца, что я здесь работаю, Кэролайн никогда не выходила в ночную смену. В этом-то и состоит привилегия менеджера бюро. Однако по выражению лица Кэролайн было понятно: она загнана в угол.

— Я могу поехать, — предложила я, вспомнив о своей пустой квартире. Пусть даже на него явится не больше десяти человек, политическое собрание — крупное событие для Южного округа. Репортаж о нем займет не меньше страницы.

Начальница промолчала.

— Я все равно свободна. Почему бы не дать задание мне?

— Было бы неплохо. — Кэролайн отвернулась и включила компьютер.

— Ты меня очень выручишь. В этом месяце у меня проблемы с деньгами, и сверхурочные не помешают. К тому же, как ты знаешь, у меня нет никакой личной жизни.

— Надо подумать, — сказала она, глядя, как загружается компьютер, и не поворачиваясь ко мне. Спина ее была необычайно напряжена. На экране появилась эмблема «Провиденс морнинг кроникл», но Кэролайн воздержалась от своего привычного язвительного комментария.

И тут я поняла.

— Неужели мне не доверяют даже освещение общественного мероприятия?

Со вздохом начальница развернулась. Она не хотела говорить мне это, обрадовалась, что я догадалась сама.

— Вот кретины. До сих пор злятся на то, что вынуждены были опубликовать опровержение. — Слова вылетали яростным потоком. — А Марси никогда ничего не прощает.

— Так я теперь «номер восемь»? — От обиды у меня сорвался голос.

Как это нередко бывает с большинством представителей нашей профессии, Кэролайн совсем не подходила для занимаемой должности. Она отнюдь не мастер сдержанности и дипломатии. Если бы я захотела поджечь офис, она бы собственноручно вручила мне канистру с бензином.

— Паршивцы!

Видя такое буйство эмоций, я решила зайти с другого конца.

— Как же ты выйдешь в ночную смену? Кто присмотрит за Дейрдре и Кэти?

— Придется завезти их к Тому.

Том — отец Дейрдре и вечно запаздывает с выплатой алиментов. Кэролайн была крайне недовольна.

Выплеснув весь свой гнев, я вдруг успокоилась. Хотя бы одна из нас не должна терять голову. Надо придумать, как решить эту проблему. Но самое главное, я жаждала получить это задание.

— Ты же не хочешь оставлять детей у Тома, тем более работать до одиннадцати, — твердо заявила я.

Кэролайн не стала возражать.

— Ты могла бы… — Я сделала паузу, чтобы разжечь ее любопытство, и рискнула: — Ты могла бы позвонить Марси около двух и сказать, что учительница отправила Дейрдре домой с высокой температурой.

Глаза начальницы сверкнули. Она взвешивала предложение.

— Ты же знаешь, я справлюсь с заданием, — настаивала я. — Ты знаешь, что я не подведу.

То ли вера, то ли жалость, то ли протест против вторжения в семейную жизнь заставили Кэролайн согласиться, забыв об этической стороне вопроса. Она засияла от мысли, что так легко досадит Марси.

— Подожду до четырех часов, — произнесла она с заговорщической улыбкой. — Тогда уж точно будет слишком поздно искать замену.


Одна из задач журналиста на политической акции — сосчитать количество присутствующих. Если людей мало, приходится писать о провале и неспособности привлечь общественное внимание. Если негде яблоку упасть, получается событие, истинно достойное освещения в печати.

К моей радости, преувеличивать не было необходимости. «Эдвардс аудиториум» — богатый старинный зал с высокими окнами — был набит людьми. Я посчитала количество кресел в ряду и умножила на число рядов. Прибавила пятьдесят сидящих на балконе и двадцать пять стоящих в проходе. «Триста», — записала я в блокнот. Приличный заголовок получится.

Пробравшись через толпу к сцене, я нашла свободное место и прислонилась к стене. Передо мной стояли репортеры двух телеканалов Провиденса со своими операторами. Сзади — девушка с блокнотом, которая заявила, что представляет газету колледжа «Гуд файв-сент сигар» и спросила, не из «Кроникл» ли я.

Я кивнула, и она сделала пометку в блокноте, словно журналисты имеют какое-то отношение к делу. Мне вдруг пришло в голову, что в субботней газете всегда бывает мало новостей и моя статья может попасть на первую полосу. Я оглядела толпу в поиске фотографа из «Кроникл», с которым должна была встретиться прямо здесь. Митинг без фотографии, как хорошо его ни опиши, переместится на менее выгодную позицию.

На сцену вышел Грегори Айерс, исполнительный директор лотерейной компании, чью руку я терла на удачу. Он привык к телевизионной славе, и это чувствовалось в походке, даже в седых волосах, уложенных лаком. Как только он взял в руки микрофон, публика затихла, словно в ожидании, что сейчас объявят выигрышный номер билета «Пауэрбол».

— Мы все хотим быть победителями, — произнес Айерс добродушным отеческим тоном.

Зал так взорвался аплодисментами, что он даже удивился, переступил с ноги на ногу и глотнул воды, ожидая, пока все утихнут. Я впервые поняла, какой силой личности обладает Грегори. Этот человек не жалеет денег на телевидение, называет выигрышные номера и вручает чеки, которые меняют людям жизнь.

— Сегодня я хочу поговорить о том… — Люди опять захлопали, и ему пришлось временно замолчать. — Сегодня я хочу поговорить о том, что потеряют жители Род-Айленда в случае легализации казино.

Представители Движения за процветающий Род-Айленд набились в аудиторию вместе с противниками азартных игр и хлопали как сумасшедшие. Однако среди присутствующих были и пенсионеры — любители бинго из Саут-Кингстона, которые вели себя совершенно спокойно. И целый ряд бизнесменов, сидевших сложа руки на груди.

Айерс начал рассказывать, на что тратятся доходы от лотерей: искусство, образование, благотворительность. Люди аплодировали после каждого пункта, исполняясь благоговением перед человеком, который вручает выигрышные билеты и дарует иллюзию надежды.

Я стала придумывать заголовок для статьи: «Король лотерей завораживает публику», «Король лотерей кладет карту против казино», «Прощай, удача референдума за легализацию азартных игр».

— Что станет с этими доходами, если в Провиденсе откроются казино? Из-за острой конкуренции снизится доход от электронных игровых автоматов, который так нужен штату.

Кто-то из зала задал вопрос. Слова говорившего невозможно было разобрать, но Айерс сделал вид, что понял.

— Конечно, казино тоже приносят деньги, но на каждый доллар прибыли идет три доллара расходов на борьбу с возросшей преступностью и социальную поддержку разорившихся людей. Пойдет ли это Род-Айленду на пользу?

— Нет! Нет! Нет! — закричали сторонники Айерса с левой стороны.

— Какой лицемер, — отметила журналистка из колледжа. Она выглядела лет на пятнадцать, с розой, вытатуированной на пояснице, прямо над краем джинсов с низким поясом. На голове — творческий беспорядок, в ее голосе деланная скука. — Можно подумать, что в штате нет необразованных людей, подсевших на лотерейные билеты.

Меня передернуло. Видимо, ее не учили, что журналисты должны быть объективны и беспристрастны.

И куда же запропастился мой фотограф? Я бросила взгляд на вход в надежде увидеть знакомую фигуру, увешанную фотокамерами. Заметила Дрю Мазурски в толпе людей с транспарантами. Он тоже вертел головой, кого-то высматривая.

При виде Дрю я почувствовала вину. Он доверился мне. Представляю, как сильно его огорчила статья с ужасными неточностями, и одному Богу известно, какой скандал ждал его дома. Увидев меня, Дрю не нахмурился, не отвел презрительно взгляд, а сдержанно кивнул. Получилось некоего рода приветствие или признание понимания.

Я повернулась к сцене, выпрямив спину. Не исключено, что Дрю поверил в мою правоту.

Грегори Айерс вглядывался в аудиторию, словно пытался определить, кто пришел.

— Лоббисты казино пытались подкупить пенсионеров, обещая, будто полученные деньги сразу пойдут на программы социальной поддержки. Однако мы понимаем, насколько лживы эти слова. Мы достаточно умны.

В задних рядах раздался ропот. Повернувшись посмотреть, кто выражает недовольство, я чуть не столкнулась с Леонардом.

— Черт! — вырвалось у меня.

Он сделал шаг назад и улыбнулся. На нем был свитер с отворотом и габардиновые брюки со стрелками. Мне даже показалось, что его пригласили выступить.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Почему ты не отвечаешь на мои звонки?

Я оглянулась, чтобы проверить, не услышит ли кто, как я пошлю его ко всем чертям. Журналистка из колледжа с любопытством пялилась на Леонарда.

— Была занята, — сказала я. Пусть девочка поучится профессиональному самообладанию. — Я не заметила твоего имени в списке выступающих. Когда твоя очередь? После Айерса?

Лицо Леонарда скривилось, и он покачал головой. Очевидно, организаторы собрания забыли о нем.

— Я не вышел бы на одну сцену с Грегори Айерсом.

Вот те на!

— Но вы же по одну сторону баррикад. Всего неделю назад он приходил к тебе на передачу.

— Это было ошибкой, — произнес Леонард и прикусил нижнюю губу.

Юная журналистка взяла меня за локоть и прошептала на ухо:

— Вы смотрели новости в шесть? Руководство лотереи угрожает снять с радио свою рекламу, если ее не сделают потише. По всем каналам сообщили. — Девушка ткнула в сторону Айерса. — Он назвал Леонарда безответственным.

— Поздновато до него дошло.

Журналистка совсем осмелела:

— Леонард сказал, будто Айерс управляет лотереей, как заядлый игрок, пристрастившийся к раздаче билетов.

— Я совсем не то имел в виду, — возразил Леонард. — Они переврали мои слова.

Это же надо додуматься — ссориться со своим единственным союзником перед самым референдумом!

— Я слышала, на завтрашней передаче вы должны принести извинения Айерсу, — не отступала она.

Леонард сморщился:

— Радиостанция не выдержала натиска.

Надо понимать, это и есть невольное признание того, что ведущий «Поздней ночи» действительно сказал нечто нелицеприятное, а теперь все отрицает. Я с отвращением отвернулась.

Вдруг собравшиеся оторвали взгляды от сцены. Проследив, куда повернулись все головы, я увидела, что приехал Билли Лопрести. Неужели он тоже будет выступать? Я перелистала программу в поиске его имени. Судя по выражению лица Айерса, визит высокопоставленного лица не был запланирован.

Мэр был низким упитанным мужчиной, явно любящим хорошо поесть. И тем не менее он передвигался меж рядов с удивительной легкостью. Все телерепортеры и журналистка из колледжа рванулись в другой конец зала, поближе к Билли. Я собралась последовать их примеру, но Леонард схватил меня за руку.

— У меня новая информация, — сказал он. — Сенсационнее того, что тебе когда-либо приходилось писать. Я знаю настоящую причину убийства Барри.

Мы стояли одни у самой стены.

— С чего ты взял, что мне это интересно? И почему я должна тебе верить?

Он наклонился вперед и прошептал мне на ухо:

— Понимаю, у тебя есть причины мне не доверять. Но это и не нужно. У меня здесь встреча с Мазурски, и у него имеются все доказательства.

Мне необходимо было перейти на противоположную сторону, пробраться поближе к мэру и увидеть его реакцию на слова Айерса, но я тут же вспомнила о Дрю. Невольно я задержалась еще на минуту и спросила:

— Какие доказательства?

— Аудиозапись. С голосом отца. Видимо, Барри оставил ее в бардачке в день смерти. Дрю зашел одолжить машину или еще за чем-то. Однако микрокассету нашел только сегодня утром, внутри пачки сигарет.

Мне сразу вспомнились нежелание полиции снять подозрения с Дельриа до самой его смерти, задержка результатов экспертизы и мой собственный внутренний голос, который говорил, что Мэтт пытается помешать мне делать свое дело. Все это вызвало такой интерес, о котором Леонарду лучше было не знать.

— Послушай, я мог бы сделать хорошую передачу, но передаю эти сведения тебе, потому что чувствую свой долг перед тобой. Это своего рода извинения. Способ загладить вину.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Мне хотелось ему верить. И все же надо быть осторожной. Зачем Барри записывать признание на пленку? Если Дрю нашел ее, зачем отдал Леонарду? Сердце екнуло, когда я поняла: младший Мазурски не больше меня доверяет полиции и Мэтту Кавано.

Леонард видел мои колебания.

— Хэлли, это потянет на первую страницу воскресного выпуска. Я твой должник. Ты сможешь восстановить свою репутацию. Я ошибся в отношении причины убийства Барри. Это не вооруженное ограбление, и полиция с самого начала знала об этом.

Глава 17

Вернувшись в бюро, я заперла за собой дверь и задернула шторы, чтобы люди, забредшие в соседний магазин спиртных напитков, не увидели, как я печатаю. Однако я была слишком сосредоточена на своей статье, чтобы особо беспокоиться. Словно вышла на финишную прямую в решающем забеге и не чувствовала земли под ногами.

Слова Леонарда нужно тысячу раз проверять. Нельзя верить ему, пока не услышу запись собственными ушами. Но если он не врет… если действительно существует пленка с доказательством… пленка, которую я смогла бы предъявить редакторам…

Я заставила себя сосредоточиться на работе. Чтобы получить шанс оправдаться, я должна вернуть доверие редакторов хорошей статьей о митинге — с четкой позицией, безупречным стилем, точными деталями.

Не оставалось ни малейшего сомнения, что этот материал попадет на первую страницу газет. Хотя бы из-за присутствия на митинге мэра.

Наррагансет. Вчера вечером митинг против легализации казино превратился в бардак из-за прибытия незваного гостя — мэра Билли Лопрести, спровоцировавшего драку между двумя присутствовавшими.

Арестована жительница Саут-Кингстона. После эмоциональной перепалки получила травму пенсионерка из Западного Уоррика. Больше трехсот граждан, по большей части пожилых, заполнили зал «Эдвардс аудиториум» в Университете Род-Айленда.

Часы в бюро были очень старыми. Влага забралась под стекло, и минутная стрелка царапала поверхность циферблата при каждой попытке сдвинуться с места. Было почти полдесятого.

Лопрести, ярый сторонник легализации казино, не был приглашен на мероприятие, и его визит стал полной неожиданностью. Он вышел на сцену сразу после окончания речи исполнительного директора лотерейной компании Грегори Айерса.

С восторгом реагировавшая на каждое слово Айерса публика притихла при смене оратора.

— Речь идет не о моральной стороне узаконивания азартных игр. И даже не о доходе. Дело в принципе, — начал Лопрести. — Придя во вторник на голосование, делайте выбор не в пользу того, что выгодно лотерейной компании или будет лучше для штата, для Провиденса, а того, что нужно лично вам!

Никакой реакции из зала не последовало, захлопал лишь один человек в заднем ряду. В ответ резко поднялась дама во втором ряду, а за ней все сторонники Движения за процветающий Род-Айленд. Повернувшись лицом к незнакомке, дерзнувшей аплодировать мэру, Мэрлин Карузо, семидесятипятилетняя жительница Западного Уоррика, выкрикнула: «Не верьте ему! Он мошенник!»

Лопрести сложил руки на груди и остался невозмутим, несмотря на оскорбление в свой адрес. Однако Хильдагард Веттнер, восьмидесятилетняя жительница Саут-Кингстона, сидевшая в кресле-каталке у стены, сняла туфлю и швырнула ее в Карузо.

— Научись вести себя прилично, — потребовала она за секунду до того, как туфля попала Карузо в лицо.

Полиция университета тотчас вывела из зала обеих: миссис Веттнер и миссис Карузо. Потерпевшую отвезли в больницу Южного округа, где оказали необходимую помощь. Сторонницу мэра забрали в полицейский участок, куда за ней приехал сын Энтони, адвокат округа Вашингтон.

Дописав текст, я распечатала написанное, чтобы посмотреть, сколько это займет места. Стремясь к предельной точности, я обвела все, что нужно перепроверить, и вдруг услышала, как снаружи хлопнула дверь.

Хлопок прозвучал необычайно громко, и я со страхом вспомнила Мэтта и его советы. Встав, подошла к окну и раздвинула пальцами две полоски жалюзи.

У магазина спиртных напитков стоял «форд-таурус» с включенным мотором. За рулем сидел мужчина. Вскоре из магазина вышла женщина и махнула ему рукой. Мужчина вылез из машины и помог вынести ящик вина.

Я наблюдала за ними как идиотка, пока они не погрузили ящик в багажник и не уехали. Вернувшись к столу, я твердо решила гнать все мысли об убийце в куртке цвета хаки. Через минуту зазвонил телефон. Это была Дороти Сакс. Она сообщила, что статью поместят на первую полосу. Я ощутила уверенность, которая тотчас испарилась.

— Мне хотелось бы посмотреть на первоначальный вариант как можно раньше, — добавила она.

Это была невинная фраза, но я поняла ее истинный смысл. Дороти считает нужным выявить все фактические ошибки, которые наверняка будут содержаться в моей статье.

С трудом сдержав обиду, я ровным голосом ответила:

— Через десять минут.

— Прекрасно.

Тон редактора был холодным, профессиональным, будто мы никогда не работали вместе и не испытывали взаимной симпатии.

— И не забудьте упомянуть о реакции каждого лагеря, — напомнила Дороти.

Она серьезно? Это же знает любой стажер.

Когда Дороти повесила трубку, я поняла, что статья попадет на первую полосу не из-за доверия ко мне, а потому, что фотограф успел заснять туфлю в полете, за секунду до того, как она ударила по лицу бедную миссис Карузо.

В интервью после дебатов Лопрести назвал инцидент прискорбным и обвинил во всем противников казино, которые подошли к вопросу «слишком эмоционально».

Когда спросили мнение Айерса, он посоветовал Лопрести посещать митинги в поддержку легализации казино и добавил, что недопустимо подвергать оскорблениям любого выступающего.

Марджори Питтман, председатель Движения за процветающий Род-Айленд, осудила мэра за внезапный визит и выразила надежду, что он получил хороший урок и впредь не будет являться без приглашения.

Она добавила, что Карузо не является членом организации и ранее присутствовала только на одном ее собрании. «Мы не сторонники оскорблений, — заявила Питтман, — даже в политике».

На расшифровку записей в блокноте и проверку титула Марджори Питтман ушло на пару минут больше, чем я рассчитывала. Я погрузилась в чтение окончательного варианта, как вдруг снова зазвонил телефон.

Я подняла трубку, ожидая услышать голос Дороти, но это оказался Леонард.

— Не приходи сегодня на студию, — сказал он.

Меня кольнуло неприятное предчувствие. В чем дело?

— Проблемы с пленкой?

— Нет, с ней все нормально. За мной всю дорогу ехала какая-то машина. Припарковалась у офиса.

— Она до сих пор там?

— Да, только фары выключены. Я не хочу рисковать. Уйду сегодня домой вместе со всеми. Давай лучше встретимся у меня после работы. Если прибудешь раньше, то ключ на выступе над дверью.

Мне не хотелось ехать в Бристоль и сидеть в пустой квартире, ожидая, пока не вернется Леонард. Тем более если за ним хвост.

— Понимаю. Может, завтра выпьем кофе? В людном месте. В кафе?

— В «Руфулс» в десять, — предложила я, удивляясь его беспокойству. Как же хорошо, что сегодня у меня ночует Уолтер.

Мне не хотелось оставаться одной ни сегодня, ни завтра, никогда. Боже, когда это окончится? Я даже не могу бегать по утрам, а пробежка для меня единственный способ снять напряжение. Я невольно вздрогнула при мысли о машине, чуть не сбившей меня на Рошамбо-авеню.

— Как она выглядит?

— Обыкновенный седан.

В городе несметное количество седанов. Черт возьми, да, кроме мини-вэнов и спортивных машин, каждая тачка — седан. Однако у меня из головы не выходил серебристый автомобиль.

— Ты не разглядел, какого она цвета?

— Да. Серебристо-серая. На заднем бампере справа — вмятина.


Под дверью была записка от домовладельца: «Не застал тебя сегодня. Зайду завтра. Хэл Андоса».

Я задержала плату за квартиру всего на один день. Один день, а он уже оставляет записки. Я скомкала бумажку и швырнула в мусорное ведро.

Придется попросить Уолтера одолжить мне денег. Расскажу ему всю правду, выслушаю слова утешения и пообещаю найти группу поддержки. Иногда мне казалось, будто он ночует у меня только затем, чтобы проследить, как бы я не сбилась с пути истинного и не пошла ко дну.

Что ж, я иду ко дну, и повод теперь совсем иной. Чего скрывать… Уолтер даст мне денег, в этом я не сомневаюсь. Не прятаться же целый месяц от Хэла.

Я приготовила тарелку томатного супа, намазала хлеб маслом, села за стол и заставила себя поесть. В ожидании Уолтера прислушивалась к каждому шороху. Я боялась его прихода и в то же время с нетерпением ждала. Так хотелось излить ему душу!

К счастью, перед длинной вереницей магазинов, на которую выходят мои окна, не было припарковано ни одного серебристого седана, и по пути домой за мной никто не ехал. Но это мало утешало, паника росла. Нужно как-то отвлечься.

Я достала стопку листков со счетами, надеясь найти под ними лотерейные билеты, которые купила у Барри. Где же они? Если я занесла их в квартиру, то они лежат где-то здесь. Вещи не испаряются просто так.

Для меня это было скорее гипотезой, чем искренним убеждением. Письма, вырезки из газет, папки и стол в «Бостон леджер» — вещи, которые исчезли из моей жизни ни с того ни с сего.

Я вытряхнула содержимое рюкзака на кофейный столик и обыскала все внутренние кармашки. Пусто. Затем пролистала стопку газет на полу у дивана, не сомневаясь, что туда билеты попасть не могли.

В разгар поиска зазвонил телефон. Перешагнув через разбросанные журналы, я схватила трубку. Леонард интересовался, как я добралась домой. Сказал, что седан уехал до того, как он покинул студию, и его никто не преследовал.

— Я все не могу забыть того сумасшедшего, который позвонил на передачу с угрозой. У тебя в квартире установлена сигнализация?

— Ко мне сегодня придет друг, — ответила я. — Все будет в порядке.

— Возможно, я зря так суечусь.

— Что на кассете? — спросила я. — Отчего ты как на иголках?

— Ты говоришь по радиотелефону? — уточнил Леонард.

— Да, так что там?

— Я не хочу обсуждать это по беспроводному телефону. Завтра утром все сама услышишь. — После паузы он добавил: — Не беспокойся, Хэлли, я обещаю не подвести тебя.

Леонард повесил трубку. Компенсация. Я начинала верить в его искренность, хотя ситуация неприятная. Хочется побыстрее узнать, что на пленке, и не ждать до утра. Я стала расхаживать взад-вперед по комнате, спотыкаясь о газеты. О каких уликах идет речь? Разрешат ли мне вообще об этом писать? И где лотерейные билеты?

Я даже не слышала, как повернулся ключ в замке. Дверь распахнулась.

— У тебя был обыск? — спросил Уолтер, глядя на беспорядок, устроенный мной на полу.

— Смешно. — Я не стала вдаваться в подробности и что-либо объяснять. Судя по виду, у Уолтера выдался тяжелый вечер: глаза его покраснели от сигаретного дыма, губы потрескались.

— Попалась требовательная публика? — поинтересовалась я.

— Ужас. Три раза просили сыграть «Кожу и кружево». Будто я могу исполнить этот сентиментальный дуэт в одиночку.

Не лучший момент говорить о деньгах, решила я. Пусть отдохнет.

Помимо двух гитар у Уолтера был маленький усилитель и какая-то аппаратура, которую не хотелось оставлять на ночь в машине, поэтому он решил перенести все в квартиру. Я еще раз обыскала места, куда могли провалиться билеты: надеялась заполучить приличную сумму, пока он разгружался. Не повезло.

Но я по крайней мере немного успокоилась. Пусть Уолтер и не очень крепкого телосложения, зато он сообразителен и участвовал в уличных драках, да и серебряный браслет на его руке выглядит внушительно. Рядом с ним я чувствовала себя защищенной.

Уолтер собрался закинуть ковбойскую шляпу на стол, но заметил тарелку томатного супа.

— Не густо.

Мне показалось, это идеальный момент попросить взаймы, и все же я решила подождать. Пусть расслабится. Выпьет чашку чая. Положит ноги на кофейный столик. Я села на табуретку и взяла ложку. Томатный суп совсем остыл.

— Хочешь попробовать?

Уолтер покачал головой. Завтра ему предстоит встать рано и целый день колесить по городу. Лучше сразу лечь спать. Он взял сумку с джентльменским набором и направился в ванную.

Я вяло мешала холодный суп и готовила речь. «Уолтер, мне не повезло, и я подумала… Уолтер, надо было послушать твоего совета и найти группу поддержки сразу, как переехала сюда, но… Уолтер, я на собственном опыте убедилась, что надо держаться подальше от казино…»

Помешивания ускорились. Взглянув вниз, я обнаружила, что красный бульон расплескался. Схватив из раковины губку, вернулась к столу, подняла тарелку вместе с подставкой, чтобы вытереть стол, — под ней оказались пять лотерейных билетов. Именно там, где я их оставила.

Чудо. Симфония. Луч света, проникший сквозь потолок. Билеты казались даром неба, а не давно потерянной вещью. Я схватила «Дворец Цезаря», который порекомендовал мне Барри, нашла монету в чашке и соскребла латексное покрытие. Прокол. Засунула билет обратно под подставку и прислушалась к шуму в ванной.

Когда надо рано вставать, Уолтер принимает душ вечером. Часто поет песни середины семидесятых: «Иглз», Джексона Брауна, Стива Миллера. Сегодня не слышно ни звука. Не самый лучший вечер, чтобы просить денег. Я принялась за следующий билет. Несмотря на добрый совет Барри, второй и третий «Дворец Цезаря» тоже не принесли мне удачи.

Два последних билета были из серии «Грин покер», и Барри не хотел, чтобы я их покупала. Однако эльф, который и раньше мне помогал, улыбнулся снова. Пятьдесят долларов выигрыша.

Я исполнилась благодарности.

— Спасибо, Барри, — тихо произнесла я. Однако фортуна — штука жадная. Остановиться было невозможно. Пятидесяти долларов мне мало. Серый латекс на последнем билете никак не хотел поддаваться. А я не сдавалась и все терла и терла. У зеленого эльфа был флеш. Меня спасут только бубны.

Стерла два квадратика: король и двойка бубен. Дверь в ванную открылась, но я даже не подняла головы. В третьем и четвертом квадрате тоже были бубны, и я схватилась за голову.

Уолтер, с полотенцем вокруг бедер, подошел к столу:

— Что ты делаешь?

Я не ответила. Остался один квадрат. Монета покрылась слоем латекса и затупилась. Пришлось давить со всей силы, скользя острием по карточке.

Друг смотрел на меня с любопытством, пытаясь понять, что я делаю, почему тяжело дышу, хлопаю себя по лбу и моргаю.

Ничего не объясняя, я ткнула пальцем в лотерейный билет и попросила его назвать мне карты: я не верила своим глазам. Неужели я не сплю? Если мне это не снится, я только что выиграла десять тысяч долларов.

Глава 18

Офис лотерейной компании размещался во внушительном одноэтажном здании из кирпича, окруженном живой изгородью и ухоженным садом. Перед ним раскинулась просторная парковка. В семь пятнадцать утра она была совсем пуста.

День обещал быть холодным и, возможно, ясным. Я поставила машину поближе к офису и осталась сидеть в салоне с закрытыми дверцами и включенным обогревом, поглядывая на входную дверь в ожидании открытия. Уолтер порадовался за меня, хотя все же прочел лекцию о вреде азартных игр. В шесть утра он ушел на работу. И вот я снова одна, совершенно одна в ожидании столь прекрасного события в моей жизни. Ну и что? При каждом взгляде на билет — не исчез ли он? — я ощущала эйфорию. Она растекалась по телу, проникая в кончики пальцев.

Я боялась положить билет на приборную панель или в рюкзак: вдруг он испарится или самоуничтожится. Это будет ужасной трагедией. Победительница. Я держала в руках маленький кусочек картона стоимостью десять тысяч долларов, ощущая себя победительницей.

Слава Богу, я нашла лотерейные билеты. Слава Богу, не выбросила их в приступе ненависти к азартным играм. Сегодня вечером поеду в Вустер и отдам маме две тысячи наличными. Представляю, как она удивится, а затем начнет беспокоиться: откуда такие деньги? Я развею ее подозрения и поделюсь радостью. Мама от души посмеется над тем, как я нашла выигрышный билет под подставкой для тарелки. Она пойдет в клуб пенсионеров и расскажет об этом всем своим друзьям.

В ста метрах от меня припарковались две «тойоты-камри». Из машин вышли две женщины средних лет. Судя по уверенной походке, они здесь работали. Одна взглянула через плечо на мой автомобиль и сказала что-то другой. Наверное, счастливчики часто приезжают к офису с первым лучом солнца.

Я снова проверила билет. Пять красных бубен на месте, червей не появилось. Никакой ошибки. Картонка пропиталась потом. Ну и ладно. Все равно не стану класть ее ни в карман, ни в рюкзак. Так я и сидела, не выпуская билета, пока вокруг выстраивались машины служащих, и вот электронные часы у меня на запястье показали восемь утра. Сжимая билет, я огляделась по сторонам — нет ли кого подозрительного? — выключила мотор и побежала в офис.

Еле дыша, я вошла в приемную с полированным полом из мрамора и окнами до самого потолка, пропускавшими потоки утреннего света. Словно оказалась на сцене: вокруг декорации, залитые светом софитов. За мной следят камеры, ведь скоро наступит памятное событие и заиграет оркестр.

В дальнем конце приемной была высокая стойка, отгороженная защитным стеклом. Голова шла кругом. Вдруг король лотерей захочет заснять этот момент для телевидения?

За столом приемной тоже никого. Дверь отгороженного пространства открылась, и оттуда вышел мужчина. Взглянул на пустой стол.

— Должно быть, она на секундочку вышла, — пояснил он. — Скоро вернется.

Я заставила себя успокоиться и посмотреть на вывешенные в рамках фотографии прежних победителей. Реймонд Олсон из Крэнстона, сто тысяч долларов, «Пауэрбол». Норманн Пикард из Камберленда, сорок семь тысяч, «Лот-ов-Бакс». Я взглянула на свой билет. Хэлли Ахерн из Провиденса, десять тысяч долларов, «Грин покер».

— Чем могу помочь? — спросил дружелюбный голос.

Пожилая женщина поставила на стол чашку кофе. На ней были огромные очки в оправе, украшенной горным хрусталем.

— Вот, — сказала я, протянув билет.

Она улыбнулась:

— Удачный день?

— Очень, — улыбнулась я в ответ.

Секретарь приемной указала на окно слева:

— Вон там служба подтверждения. Попросите Тину дать вам бланк требования.

Я простояла у окошка пару минут, пока из глубины офиса не появилась женщина лет тридцати с большой грудью. У нее был крупный рот, как у Мика Джаггера, и очень белые зубы.

— О, минуточку. — Я вспомнила о билете с выигрышем в пятьдесят долларов, который засунула в карман брюк.

— Вам вдвойне повезло, — удивилась она и протянула мне два бланка и ручку.

Я вернулась к столу в приемной и принялась переписывать серийные номера билетов. Заполнив все пустые клеточки и отыскав в сумочке удостоверение, направилась обратно.

У стойки меня стало подташнивать. Не хотелось выпускать билет из рук, просовывать его под стекло. Вдруг удача отвернется от меня? Тина заметила мою нерешительность и рассмеялась:

— Не беспокойтесь, я их не съем.

Против собственной воли я отдала ей билеты. Взглянув на эльфа, Тина сказала:

— Я всегда говорю мужу, что у меня самая лучшая работа на свете. Весь день общаюсь исключительно с победителями.

Тошнота отступила. Я победительница, а не журналистка. Не радиолюбительница, звонящая на передачи. Не одинокая женщина без семьи и карьеры.

Тина сняла покрытие с одного из билетов и взглянула на меня, перед тем как опустить его в некий аппарат. Послышался гудок. Она проделала то же самое со вторым билетом. Аппарат снова издал высокочастотный звук.

— Что-то не так?

— Лоренс! — крикнула она через плечо пронзительным голосом. Увидев выражение моего лица, поспешно добавила: — Он выпишет вам чек.

Я вздохнула с облегчением.

С властным, внушительным видом вошел Лоренс. Костюм на нем был слишком теплым для офиса, и он уже вспотел. Лоренс взял у Тины билеты и внимательно их осмотрел. Затем проверил бланки и мои водительские права, полученные в Массачусетсе. Сморщился, будто они не имеют действия на территории всей страны.

— Нам нужно два документа с фотографией, — медленно произнес он. — У вас есть что-нибудь еще?

Я залезла в рюкзак в поиске удостоверения из «Кроникл». Рука скользнула мимо знакомых предметов: ключей, блокнота, помады, ручек, бумажника, — затем опустилась глубже в поиске плотного квадрата из пластика. Вдруг он прилип к кухонному столу после того, как я вчера вытряхнула весь рюкзак? Меня охватила паника. Я опустилась на корточки и вывалила все содержимое на пол. Удостоверения нет.

— Должно быть, оставила дома.

Тина пожала плечами, пытаясь смягчить ситуацию, однако голос ее прозвучал напряженно.

— Мы всегда тщательно проверяем крупные выигрыши.

— Если сумма превышает тысячу долларов, то деньги передаются в присутствии полиции штата, — оттарабанил Лоренс и указал на ряд мягких кресел у стены. — Располагайтесь.

Я собрала вещи с пола и запихала обратно в рюкзак. В зале ожидания нашла журнал «Пипл». На обложке — неизвестная мне знаменитость. Я села и стала пролистывать страницы, не в состоянии прочесть ни слова. Отчего такая задержка? Наконец вернулась Тина с полицейским, который тотчас направился ко мне.

Мужчина был в возрасте, за шестьдесят, но в хорошей форме. Шествуя с важным видом, он сжимал в руке лотерейные билеты.

— Где вы это взяли?

Почему-то он сказал «взяли» вместо «купили». К горлу подступил ком.

— Купила. В Провиденсе. В магазине Мазурски.

Добродушная секретарша за столом приемной кивала так, будто сама там присутствовала. Полицейский попросил меня пройти в кабинет, чтобы ответить на пару вопросов.

— Зачем? В чем дело?

Он достал увеличительное стекло и приставил к коду внизу лотерейного билета.

— Дело в том, что у вас два выигрышных билета, и оба фальшивые.


Потерявшись во времени, я смотрела на лотерейные билеты, которые обещали изменить мою жизнь. Сердце стучало, отдавая рикошетом в мозг. Произошел сбой во всех жизненно важных системах организма. Разбились в прах глупые надежды, новое будущее, благородный план вернуть матери долг. Фальшивые?

По пути во внутренний кабинет офиса полицейский тер ногтем билет. Остановился, чтобы показать секретарю:

— Не слабо они постарались, нанося защитный слой из латекса.

Вскоре я оказалась за чьим-то столом с фотографией веселых детей в рамке. Я сделала пару глубоких вдохов, чтобы успокоить ураган в душе. Должно быть, пропустила вопрос.

— Что вы сказали?

Полицейского интересовало, когда я купила билеты и почему не пришла за деньгами сразу.

Я вспомнила, как искала их по всей квартире, как обрадовалась, подняв подставку для тарелки. Фальшивые? Тяжелое чувство камнем давило мне на сердце, чувство пустоты и подавленности.

— Они затерялись на пару недель, вот и все.

Судя по его взгляду, он мне не поверил. Плевать. Он спросил, не показалось ли мне странным, что выигрышными оказались два билета сразу. «Какая теперь-то разница? — чуть не выпалила я. — Все равно денег не видать».

Полицейский полюбопытствовал, покупала ли я билеты в других магазинах.

— Да, во «Фрейзер ликерс» в Саут-Кингстоне.

— А в принадлежавшем Мазурски «Смит-Хилл-маркет»? Или в том, что расположен на юге Провиденса?

Мрачное ощущение безнадежности начало постепенно рассеиваться. Сквозь опустошение пробилась первая позитивная мысль.

— А что? Поддельные билеты продавались во всех этих магазинах?

Он не ответил.

— Ведется следствие? — спросила я, и небо надо мной прояснилось, пропустив солнечный луч.

Я ошибалась относительно мотива убийства. Но это не было вооруженным ограблением, и полиция прекрасно все знала с самого начала. Барри продавал фальшивые лотерейные билеты. Потому-то его и убили. А у Дрю Мазурски есть доказательства. На кассете.

— Так вам попадались подделки в других магазинах Мазурски?

Полицейский прищурился:

— Кто, говорите, вы по профессии?

— Журналистка из «Кроникл».

Он поднялся.

— Понятно. Пройдемте в участок.

— Что? — Было полдесятого. Через полчаса у меня встреча с Леонардом. — Я не сделала ничего противозаконного. Я заплатила за эти билеты. Купила их в зарегистрированном пункте продаж. Я не могу сейчас ехать в участок. Мне надо на работу.

Это только подкрепило его решимость.

— Я вынужден пригласить вас на допрос.

— А что, если я откажусь?

— Тогда я вас арестую.


Главное полицейское управление располагалось в комплексе зданий с длинной подъездной дорожкой, пролегавшей через зеленые насаждения. Меня провели в первое здание и дальше, мимо диспетчера, в по-спартански обставленную комнату с небольшим столом для заседаний.

Полицейский, наконец-то представившийся капралом Лински, начал задавать мне вопросы, на которые я уже ответила в офисе лотерейной компании: как давно я живу в Род-Айленде, кого знаю в Провиденсе, в каких бываю ресторанах или иных общественных местах? Теперь его интересовало, не пришла ли я обналичить билет за кого-нибудь другого.

— Думаете, я на кого-то работаю? Передаю фальшивки? — Меня оскорбил такой поворот дела. — Послушайте, я потерпевшая. Говорю же, я заплатила за эти билеты приличные деньги. Могу я воспользоваться телефоном?

Надо было позвонить Леонарду, сказать, где я и что происходит. Как жаль, что я не смогла оплатить сотовый и отказалась от связи.

— Минуточку, — произнес полицейский, поднимаясь из-за стола, — я должен связаться с детективом.

Он вышел, и я не успела спросить, сколько это займет времени. Через пять минут зашла женщина в форме и спросила, не желаю ли я кофе. Она была невысокая, с широким славянским лицом и ярко-рыжими волосами, завязанными в хвост. Я сказала, что предпочла бы позвонить. Для этого ей надо было разыскать капрала Лински.

Комната была серой, с холодными жесткими стульями и без солнечного света. Однако искусственного освещения там было хоть отбавляй, и у меня начали плавиться мозги, будто я сидела под самой лампой. Надо позвонить Леонарду. И Кэролайн, и, возможно, адвокату.

Я потерла правую руку. Маленькие косточки, чуть ниже костяшек, как-то странно побаливали, видимо, оттого, что я крепко сжимала фальшивые билеты. Нет, нельзя вспоминать утренние надежды, шанс решить все проблемы. Я снова на мели. Необходимо сосредоточиться на моем единственном шансе, на статье: Барри Мазурски продавал поддельные лотерейные билеты, и его за это убили.

В коридоре послышались шаги, и я выпрямила спину. Если я не арестована, они не имеют права меня здесь долго держать. Могу потребовать выпустить меня и отвезти к машине, припаркованной у офиса лотерейной компании.

Шаги затихли. Я чувствовала себя как гоночный автомобиль, застрявший в грязи. Вместо крови по венам текло раскаленное топливо. Я должна писать статью на первую полосу. У меня снова появился шанс попасть в следственную команду. Надо выбираться отсюда, ехать к Леонарду, пока он не забил на меня. Я подошла к двери и уставилась в коридор. Это здание не покинешь без ведома диспетчера.

— Мне нужно выйти! — крикнула я, открыв дверь.

Появилась женщина в форме, отвела меня обратно за стол.

— Еще пару минут. — У нее был едва уловимый акцент, будто она приехала в Штаты в подростковом возрасте. — Детектив-сержант Рэндол вот-вот прибудет… Проблемы с малышом.

— Мне плевать на его семейные дела. Я опаздываю на работу. Вы не имеете права меня тут держать!

— Вы расстроены, — ласково произнесла она, словно оправдывая мой гнев, и, подняв указательный палец, попятилась прочь. — Я понимаю. Вы очень расстроены. Посмотрю, что смогу для вас сделать.

Я ходила по комнате взад-вперед еще пять минут. Полиция не может предъявить мне обвинение в подделке. Я заплатила за эти билеты деньги. А если меня не арестуют, то должны выпустить.

В итоге я подняла с пола рюкзак и повесила его на плечо. Хотят держать меня пленницей, так пусть захватят силой. Полицейский беспредел. Дождетесь, что я напишу об этом в газету.

Ушла я недалеко. Дверь распахнулась перед носом. Однако за ней оказался не капрал Лински, не женщина с акцентом и даже не детектив-сержант. Там был Мэтт Кавано, выставивший вперед руки, словно желал защитить грудь от удара.

Пришлось шагнуть назад.

— Я хочу выбраться отсюда!

Мэтт был одет по-деловому, но в мятые вещи: хлопчатобумажные брюки, рубашку с закатанными рукавами и галстук с ослабленным узлом. В руках — огромный стакан кофе, под глазами — темные круги. Он казался таким усталым, что мне даже стало его жалко. Но тут Мэтт захлопнул за собой дверь и указал на стул, и я снова рассвирепела.

— Я должна идти, — повторила я.

— Всего пару вопросов, и я отвезу тебя к машине.

Он посмотрел мне в глаза. Его обещание казалось искренним, и я ощутила облегчение. Скоро окажусь в своей машине.

— Как давно ты купила эти билеты? — спросил он.

— В тот вечер, когда мы познакомились, — ответила я, садясь за стол. — В тот вечер, когда убили Барри.

В глазах его что-то мелькнуло: видимо, Мэтт вспомнил, как я размахивала у него перед носом билетами, стоя в очереди у кассы. Он снова покачал головой, будто удивившись связи событий.

— Каков шанс, что это простое совпадение? — спросил он сам себя, опускаясь на стул рядом и ставя кофе на стол.

— Каков шанс, что билет купит журналистка, расследующая это дело? Небольшой, на мой взгляд.

От такого ответа Мэтт сморщился, как от физической боли. Затем на его лице появилось решительное выражение.

— Ты не можешь написать про фальшивки, Хэлли. Пообещай мне не делать этого.

— Ты шутишь?

Журналистка схвачена при попытке обналичить лотерейный билет, купленный в продуктовом магазине, где при непонятных обстоятельствах убили владельца. Даже без подтверждения от Мэтта и без всякой связи со смертью Барри эта история тянет на первую полосу.

Он воспользовался моментом, чтобы поменять тактику. Тон его стал доверительным.

— Может, нам попытаться вести расследование вместе? Подожди всего пару дней.

— Чего ради?

Мэтт не стал отвечать, только отвел взгляд, словно очень устал иметь со мной дело, и я поняла, что сейчас самый подходящий момент выбить из него лишнее слово.

— Ах да, я должна тебе поверить! Но ты же не даешь мне никакой информации для обдумывания. Что изменят два дня?

Он смотрел на меня с неприкрытым раздражением.

— Чего мне ждать? — повторила я.

— Мне нужно всего лишь получить ордер на обыск, — растерянно ответил Мэтт. — Кстати, это не под запись.

— Обыск? И что же ты ищешь?

Мэтт покачал головой, всем своим видом показывая, что и под дулом пистолета не раскроет эту тайну. Однако я и без него знала, о чем речь — о кассете, которую обещал мне Леонард.

— Возможно, — начала я, — если бы я знала, над чем именно мы вместе работаем, то смогла бы вычислить, кто штампует фальшивки и кто убил Барри.

— Как бы не так.

У Мэтта был взгляд человека, который слишком долго и усердно занимался этим делом и не даст ему развалиться. Тут в мозгу у меня выстроились все фрагменты мозаики, и я поняла, что Мэтт не в той команде, которая пытается замести следы: он ведет следствие. Следствие по делу изготовления поддельных лотерейных билетов, которое началось задолго до убийства. Поэтому-то он и находился в магазине Барри в тот злосчастный вечер.

— Так ты дашь мне пару дней? — спросил он таким жалобным и изможденным голосом, что у меня сердце екнуло.

Мне хотелось ответить «да», но если я дам такое обещание, то снова окажусь в заднице. Леонард решил отдать мне сенсационную историю, чтобы загладить свою вину, однако он не станет ждать два дня, сам предаст все огласке в следующей радиопередаче.

Мэтт внимательно наблюдал за мной, пытаясь вычислить, о чем я думаю. Открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал.

— Понадобится несколько часов, чтобы вытащить тебя отсюда.

— Если мне придется обратиться к адвокатам «Кроникл», этот инцидент точно попадет в шестичасовые новости, — парировала я.

Мы стояли лицом к лицу, сверля друг друга взглядами. Наконец Мэтт сдался. Покачал головой. Его разочарование задело меня сильнее, чем любые слова.

Всю дорогу к офису лотерейной компании мы молчали. Мэтт был взбешен, но не проронил ни слова. Наконец он подъехал к моей «хонде» и остановился.

Я распахнула дверцу, чуть не поцарапав краску на собственной машине. На мгновение я задержалась. Мэтт смотрел прямо перед собой.

— Сожалею, — сказала я.

Но он не собирался меня прощать.

— Валяй. Пиши свою статью. Подставляй голову под пули. Только не забудь спросить себя, стоит ли это таких жертв.

Глава 19

К тому времени, когда я приехала в «Руфулс», Леонарда там уже не было. В ответ на мой вопрос, не видела ли она здесь утром мужчину, завтракавшего в одиночестве, официантка кивнула в сторону столика, за которым теперь разместилась парочка школьного возраста:

— Просидел час, не сводя глаз с двери.

Я поехала в офис, чтобы воспользоваться телефоном, и, устроившись за свободным столом в отделе спорта, набрала домашний номер Леонарда. Трубку никто не взял. Автоответчик сообщил: «Ваш звонок может заинтересовать меня или нет. Оставьте сообщение и позвольте мне решить самому».

Приближался полдень, и, несмотря на сырость и ветер, Леонард сейчас должен был кататься на велосипеде. Как всегда, выполняя норму — тридцать миль в любую погоду. Я не знала, где именно пролегает его маршрут, но, кажется, он упоминал Бэррингтон. Мне не сиделось на месте. Пусть шансов маловато, я все равно попытаюсь разыскать его.

И я решительно направилась к лифту. Если не найду Леонарда на улице, поеду к дому и дождусь его возвращения. У вестибюля меня остановили за плечо.

Это была Дороти Сакс.

— Вы вчера неплохо поработали. Хорошая получилась статья.

Она смотрела на меня как-то странно, точно не обрадовалась встрече. Я могла бы сделать вид, что обижена, но ведь Дороти хотела как лучше.

— У меня сегодня заболел один сотрудник, и я подумала: не могли бы вы завтра выйти вместо него? Нужно написать об «Уотер-Файр».

Я тупо на нее уставилась. «Уотер-Файр» — театральное представление под открытым небом у реки, устраиваемое на закате. Обычно его освещают журналисты из отдела искусства.

К тому же вечером я собиралась писать об убийстве Барри Мазурски. Скорее всего буду слишком занята, чтобы тратить время на сентиментальную статью об «Уотер-Файр». Однако пока рано рассказывать Дороти о своих планах, и я стояла, не зная, что ответить.

— Вы сделаете мне огромное одолжение, — произнесла она так, будто по гроб жизни будет мне обязана.

Не в силах придумать отговорку, я продолжала молчать.

Дороти решила принять это за согласие. Заглянув в папку с бумагами, она объявила, что я должна быть на месте завтра к заходу солнца, то есть в четыре сорок восемь, и упомянуть в статье о переводе часов на зимнее время.

— Вы сейчас поедете в Южный округ? — спросила она, протягивая запечатанный конверт, который, судя по всему, нужно было передать Кэролайн.

— Вчера у меня была двойная смена, а сегодня отгул.

Дороти наклонила голову, не понимая, что я делаю в офисе в свой законный выходной. Следовало выложить ей всю правду о фальшивых лотерейных билетах, о том, сколько часов я провела в главном управлении полиции. Чтобы потом написать статью, передать ее редактору и увидеть на первой полосе завтрашнего номера. Однако я не стала этого делать. Не хотелось останавливаться на полпути, надо связать это с убийством Барри и подготовить очерк, который восстановит мою репутацию и докажет, что мои подозрения были небезосновательны.

— Зашла забрать свежий номер, — солгала я.

Она посмотрела на мои руки.

Я пожала плечами, якобы подивившись собственной рассеянности.

— Меня отвлек телефонный звонок. — Я повернулась к стопке на полу, взяла газету и взглянула на фотографию с летящей туфлей. Выше моей статьи располагался материал Джонатана Фрицелла под заголовком «Федералы расследуют дело о нарушениях при договорах аренды, Лопрести не признается в фаворитизме».

— Его уже официально включили в следственную команду? — спросила я.

— Пока нет, — ответила Дороти и быстро отвела взгляд, будто понимала, что это лишь дело времени.


По пути в Бэррингтон я застряла в пробке: вдоль некогда тихой дороги теперь выстроился целый торговый комплекс. Богатый пригород с безупречными тротуарами, старинными уличными фонарями и раскидистыми деревьями не позволял расширить проезжую часть. Судя по приборам, у меня скоро закончится бензин, но вблизи ни одной заправочной станции, только магазины, торгующие такими жизненно важными вещами, как стеганые чехлы для чайника и плюшевые мишки.

Стоял серый ноябрьский день, который лучше всего провести на диване, под теплым пледом. Порывы ветра поднимали с земли листья. Послышался вой сирены. То ли впереди упало дерево, то ли пешеходы-покупатели образовали затор.

Скорее всего там что-то произошло, потому что машины ползли как улитки. Квартира Леонарда в Бристоле находилась всего в пяти милях отсюда, однако добраться до нее раньше чем через час нечего было и думать. В северном направлении, где к дороге примыкали только кладбище и средневековое здание муниципалитета, машины продвигались свободно, зато в южном «вольво», «мерседесы» и «лендроверы» не могли даже выехать с парковки.

Стрелка опустилась еще на одно деление. Я старалась на нее не смотреть. Индикаторы любят бить тревогу раньше времени. Обычно в баке бывает больше бензина, чем кажется. Вдалеке, у магазина, появился велосипедист. Телосложением напоминает Леонарда. И шины на колесах тонкие, гоночные.

Я прищурилась, силой воли пытаясь заставить этого человека оказаться Леонардом, но с приближением к нему надежда рассеялась. Оранжевая куртка, какую Леонард в жизни бы не надел, худые ноги под обтягивающим трико. Отсутствие эмблемы радиостанции и шлема только подтвердило мой вывод.

Велосипедист начал пробираться меж стоящих автомобилей на другую сторону улицы. Когда колесо его велосипеда преодолело невысокий разделительный барьер, из бардачка выпала бутылка и покатилась на встречную полосу, где пластик смяло под колесами машины.

Однако с моей стороны все стояли. Жаль, что я не на велосипеде и не могу проехать мимо застрявших автомобилей или по обочине. Я взглянула на приборы. Должно остаться еще один или два галлона.

В следующем квартале, вероятно, есть заправочная станция, однако из-за зеленого внедорожника ничего не видно. Передо мной стоял автомобиль, в котором обычно ездят военные, хотя в данном случае за рулем сидела женщина. У нее-то наверняка три полных бака бензина.

За мной раздался гудок. Я включила радио: нет ли сообщений о пробке? Вместо этого услышала объявление о закрытии сезона «Уотер-Файр» и подумала, стоило ли сказать Дороти правду.

Решив, что лучше все же подождать, пока получу всю информацию с доказательствами, приблизилась вплотную к внедорожнику. Женщина посмотрела в зеркало заднего вида. Я становилась настырной. Она повернулась и бросила на меня сердитый взгляд.

Мотор издал странный звук, будто пытался всосать последнюю каплю бензина из бака, но я не стала заострять на этом внимание. Наконец вереница машин тронулась, впереди появилась заправочная станция. Внедорожник проскользнул на зеленый, а я остановилась перед светофором.

Стоя первой на перекрестке, я увидела, отчего образовалась пробка. На обочине поперечной дороги стояли полицейская машина и «скорая помощь». Задние дверцы «скорой» были открыты, вокруг скопился народ.

Три женщины наблюдали за происходящим с крошечной лужайки. Нигде не было видно столкнувшихся автомобилей. И тут я заметила у дерева смятый велосипед. Ярко-красный, как у Леонарда.

Я затаила дыхание, пытаясь убедить себя, что не следует пугаться раньше времени. Девять из десяти велосипедов красят в такой цвет. Специальные дорожки привлекают сюда спортсменов и любителей со всего штата. Это может быть кто угодно. Кто угодно, кроме Леонарда.

Я повернула на боковую улицу, не дожидаясь, пока загорится зеленый. Припарковалась на углу и поспешила к месту происшествия.

— Извините за беспокойство, — обратилась я к женщине-полицейскому. — У вас тут произошел несчастный случай, а я как раз должна была встретиться с другом-велосипедистом. Хочу убедиться, что это не он.

Женщина оказалась совсем молодой, едва из академии, с прямыми темными волосами, подстриженными под пажа. Она была моего роста, но более плотного сложения, и я представила ее в форме хоккеистки. На значке — имя Толанд.

— Мы не знаем, кто это. Мужчина находится без сознания, и при нем нет никакого удостоверения. — Женщина-полицейский отвечала раздраженно, будто ей уже надоело отвечать на вопросы.

Я присмотрелась к велосипеду, надеясь увидеть толстые шины для езды по горам. Однако они были тонкими, как на велосипеде Леонарда. Я отвернулась от покореженного металла.

— Вероятно, это не он.

Толанд меня не слушала, она наблюдала за тремя врачами, которые переносили пострадавшего к машине.

— Сколько лет вашему другу? — спросила она.

— Около сорока пяти. Или сорок шесть.

Толанд перевела на меня взгляд, и в глазах ее мелькнула искра, что мне очень не понравилось.

— Может, посмотрите, — дружелюбно предложила она, — чтобы убедиться? Нам хотелось бы установить его личность.

— Сомневаюсь, что это он, — повторила я, будто мои слова могли возыметь силу.

Однако Толанд уже подняла руку, чтобы привлечь внимание медиков, и поспешила к «скорой», а я, спотыкаясь, поплелась следом.

— Каковы повреждения? — спросила я, догоняя ее.

— Он без сознания, но в общем не слишком сильно пострадал. Знай мы, кто он, позвонили бы родственникам.

Очередной порыв ветра поднял листья и закружил над велосипедом. Я представила, как Леонард летит по воздуху. Затем вспомнила его вчерашний звонок, рассказ о серебристом седане, преследовавшем его до радиостудии. Меня вдруг передернуло: вероятно, та же машина пыталась сбить меня на улице.

— Вы в порядке? — вдруг спросила Толанд.

— Да. Его сбило автомобилем?

Толанд покачала головой, придерживая края папки, чтобы листок бумаги не унесло ветром.

— На асфальте нет следов от тормозного пути, и одна старушка шла в это время по соседней улице и не слышала визга шин. Она ничего не видела, а других свидетелей у нас нет… — Толанд замахала руками. — Джо! Джо! Подожди минутку. Попробуем провести опознание.

Медработник стоял ко мне спиной, уже погрузив носилки в машину. Вместо него повернулся крепкий коренастый мужчина в форме, возможно, пожарный, и с недовольным видом посторонился.

У меня вдруг подкосились ноги. Я не сомневалась, что ошибаюсь. Зря трачу ценные минуты из-за дурного предчувствия, странного ощущения в животе, вызванного банальным голодом. Медик махнул мне, приглашая подняться: в воздухе мелькнула квадратная рука и короткие пальцы. Толанд подтолкнула меня вперед, дабы не терять время. Я сделала шаг к открытым дверям, и два врача отступили в стороны. На кушетке лежал человек с закрытыми глазами и глубоким порезом над бровью. Капли крови забрызгали нейлоновую куртку.

Все вокруг закружилось, листья прибило к ногам.

— Леонард Марианни, — тихо произнесла я.

Полицейский попросила назвать фамилию по буквам. Я дала ей телефонный номер радиостанции, который помнила наизусть. Затем повернулась к медику:

— Он ведь выживет?

— Мы делаем все возможное, — ответил тот.

Никаких прогнозов, всего лишь дежурная фраза. Во взгляде — фальшивая уверенность: мол, все будет хорошо. Дверцы захлопнулись, и я осталась стоять на тротуаре вместе с Толанд, а «скорая» рванула прочь, включив сирену.


После неудачной попытки дозвониться на радиостанцию Толанд спросила, не знаю ли я, как связаться с его семьей. Мне очень хотелось помочь, и, вспомнив о фотографии племянников на холодильнике и органайзере на столе, я предложила отвезти ее в Бристоль и показать, где находится его квартира.

— У вас есть ключ?

Леонард говорил, куда прячет запасной ключ, и я кивнула.

Взглянув на часы, Толанд попросила меня подождать минутку, вернулась к машине и переговорила с кем-то по телефону. Потом сказала, что готова ехать вслед за моей «хондой». Бензина у меня хватило чудом.

Жилой комплекс казался пустыннее, чем запомнился с прошлого раза: простые кирпичные коробки почти без деревьев и клумб. Я провела Толанд сквозь лабиринт домов к нужному переулку. На одном из балконов второго этажа сушились полотенца. Они трепыхались на ветру как сумасшедшие.

Из подъезда вышла женщина с пакетом и подержала нам дверь. Подойдя к квартире, я встала на цыпочки и пошарила над дверью с таким видом, будто постоянно пользуюсь спрятанным ключом. К счастью, он был на месте.

Мы сразу пошли на кухню. Сквозь стекло я заметила висячий замок, которым Леонард пристегивает велосипед к рейке балкона. В памяти возник покореженный велосипед, я отвела взгляд и сделала глубокий вдох, молясь, чтобы с Леонардом все было хорошо. Он придет в сознание к тому времени, как я приеду в больницу.

Повернувшись к холодильнику, я увидела, что фото его сестры и племянников исчезло. Органайзер упал со стола, и маленькие карточки рассыпались по полу. Я наклонилась, чтобы поднять их, и заметила снимок под холодильником.

Один из ящиков стола был приоткрыт, и у меня возникло странное ощущение, что в квартире побывал кто-то посторонний. Судя по выражению лица Толанд, она ничего не заметила.

— Сразу видно, тут живет холостяк, — отметила она, закатив глаза.

— В прошлый раз здесь было значительно чище, — возразила я, оглядев кухню.

Тогда мне показалось, что дома у Леонарда царит чистота, граничащая со стерильностью. По крайней мере по сравнению с моей собственной квартирой. Или я преувеличиваю? Во всяком случае, никаких следов взлома не видно.

Лучше зайти в остальные комнаты, а потом поделиться своими соображениями с офицером Толанд.

— Если я не ошибаюсь, его сестру зовут Эллен и живет она в Коннектикуте, — сказала я и вручила ей фотографию вместе со стопкой адресных карточек из органайзера.

Затем попросила воспользоваться туалетом.

Проходя мимо зала, я заметила, что одна из декоративных подушек лежит на полу. Широкоэкранный телевизор, DVD-плейер и пара полок с дорогостоящим оборудованием стояли нетронутыми, однако с кофейного столика упал журнал. Я посмотрела в конец коридора. Мне раньше не доводилось бывать в спальне маэстро, но интуиция подсказывала, что Леонард не стал бы оставлять ящик комода выдвинутым. Быстро проверила окна, но они оказались плотно закрыты.

В комнате-кабинете все было вверх дном, на полу валялись папки и блокноты. Корзина для бумаг опрокинута, рядом — смятые бумажки и разодранная пленка.

Сердце у меня екнуло. Кто-то искал кассету.

Посмотрев вниз, я заметила свое имя на скомканном клочке и, подняв его и расправив, прочла: «Хэлли, прослушай все внимательно и прости меня». Следующая строчка была перечеркнута, далее следовало: «Если это не пригвоздит…»

Предложение обрывалось. Я положила бумажку в карман, огляделась, но больше ничего не нашла. Вдруг мне вспомнился звонок Леонарда прошлым вечером: «Не беспокойся, Хэлли, я обещаю не подвести тебя».

— Кажется, я нашла адрес! — выкрикнула Толанд из кухни, а я зашла в ванную.

Спустив воду, закрыла глаза и постаралась восстановить дыхание и включить мозги. Если кто-то нашел кассету и прочел записку, то он знает, что Леонард собирался отдать ее мне.

— Говорите, она живет в Коннектикуте? — спросила полицейский.

— Да! — отозвалась я из ванной. Затем повернула кран, думая, что делать дальше. Сказать ли Толанд о том, что квартиру обыскивали? Как бы поступил на моем месте Леонард?

Я так и не нашла признаков насильственного вторжения: ни открытых окон, ни взломанных замков. И электронное оборудование на месте. Если скажу полиции, что квартиру обыскивали, они начнут задавать уйму вопросов. Что тут искали? Откуда у Леонарда пленка? Почему такие важные улики скрываются от полиции? Это же нарушение закона. Лучше поехать сначала в больницу, посмотреть, в каком состоянии находится Леонард. Если пришел в сознание, спрошу у него совета.

Когда я зашла на кухню, Толанд протянула мне карточку, на которой Леонард написал имя «Эллен», не указав фамилии. Несколько адресов были вычеркнуты, последним значился Коннектикут. Напротив имени — аж четыре телефонных номера.

— Уверена, что это она, — согласилась я.

Несмотря на желание поскорее попасть в больницу, я дождалась, пока Толанд оповестит родственницу. Шагая по маленькой кухне с трубкой у уха, она тревожно ждала голоса на другом конце провода, и я подумала, насколько она еще молода. Тем более странно было услышать, каким взрослым и опытным тоном она заговорила в трубку. Хладнокровно и серьезно, чтобы не допустить истерики, Толанд велела Эллен приехать в больницу как можно раньше.

Я оставила свой телефонный номер на случай, если возникнут вопросы, и, оставив Толанд запирать квартиру, побежала к машине, вставила ключ зажигания и крутанула его с такой силой, что механизм дал сбой. «Спокойно. Возьми себя в руки», — сказала я себе и снова повернула ключ. Мотор заработал. Я медленно и осторожно дала задний ход.

Мир вокруг воспринимался острее и четче, когда я рванула вперед. Адреналин погнал меня на ближайшую заправочную станцию, где я купила бензина на пять долларов. Ожидая, пока наполнится бак, я молилась, чтобы с Леонардом все было хорошо. Захлопнув крышку, помчалась в больницу Род-Айленда.


Приемный покой для такой крупной больницы был просто крошечным и выглядел так, будто создан специально, чтобы отгородить врачей от родственников потерпевших. Персонал прятался за дымчатым стеклом, а пациентов приглашали в кабинеты размером с туалет, но с толстыми, плотно закрывавшимися дубовыми дверьми. В дальнем углу я заметила медсестру, однако она находилась за смотровым окошком.

Я постучала, чтобы привлечь внимание, и напугала мужчину, лежавшего рядом на носилках. Медсестра нахмурилась, подошла к двери и приоткрыла ее, образовав узкую щель.

— Скажите, пришел ли в сознание Леонард Марианни? — спросила я.

— Вы его жена?

— Друг.

— Сожалею, но мы должны дождаться родственников. Они скоро приедут.

Медсестра махнула на ряд стульев в зале ожидания и скрылась за дверью.

Я прижалась к окошку, вглядываясь в лица больных на носилках. Леонарда среди них не было. Девочка-подросток оперлась о локоть и вытянула шею, пытаясь разглядеть кого-то за мной. Ей тут явно наскучило. Как бы мне хотелось, чтобы травма у Леонарда была не серьезнее, чем у нее: пара швов над бровью, гипс на лодыжке или кисти.

Я сидела на стуле, периодически переводя взгляд с телевизора на подсвеченный рекламный плакат с изображением докторов и медсестер и слоганом: «Наша технология — самая передовая в мире». Мне так хотелось думать, что эти доктора и медсестры полны решимости спасти Леонарда, поставить его на ноги. При хорошем уходе он скоро поправится и вернется домой.

У двери я заметила два телефона-автомата и подумала, что следует позвонить Дороти и рассказать о несчастном случае. Несчастном? Ну я и выбрала слово. Сердце у меня учащенно забилось. Перед глазами возник образ серебристого седана, поджидающего Леонарда и преследующего его от самого дома. Какая разница, найдет полиция следы шин или нет?

Пока я рылась в рюкзаке в поиске монеты, в приемный покой вошла невысокая темноволосая женщина, обвешанная драгоценностями, а с ней заплаканная пожилая дама. Даже на расстоянии я уловила их сходство с Леонардом. Это были его сестра и мать.

Повернувшись, я откровенно уставилась на них. Медсестра в приемной поднялась и открыла перед ними дверь. Газета подождет, решила я и уселась на ближайший стул. Через десять минут они вышли, обе в слезах, обнимая друг друга.

Мне знакомо было это выражение: дважды оно искажало и мое лицо. Я не смогла подойти к ним, задать ужасный вопрос, выразить соболезнования. Но я и так все поняла. Мое сердце тоже болело. Однако не было смысла ни надеяться, ни молиться. Все кончено. Леонард мертв.


Я вернулась к машине, села за руль и замерла. Через парковку мне был виден вход в приемный покой. К нему подъехали четыре «скорые». Сейчас из них достанут людей на носилках. Возможно, у них тяжелейшие травмы, сердечный приступ, сильная кровопотеря. Их заберут в больницу, компетентные доктора с плаката окажут им помощь, и они выживут. Они, но не Леонард.

Медсестра не пожелала отвечать на мои вопросы. Однако по выражению ее лица, нервным жестам и нежеланию говорить со мной я поняла, что смерть Леонардо показалась ей странной, необъяснимой с медицинской точки зрения, как было и с моим братом Шоном. Минуты растворялись, возвращая меня в плотное серое прошлое. Я почувствовала, как холодно стало в салоне, и, подняв голову, обнаружила, что день сменился мрачным вечером. Пальцы занемели, прилипнув к рулю.

Я завела мотор и включила обогрев, ожидая, когда к кончикам пальцев прильет кровь. Шок начал постепенно сменяться гневом. Смерть Леонарда не случайность. Его убили. Вероятно, это сделал тот самый человек, который преследовал его в серебристом седане, тот самый, что обыскал квартиру. И угрожал расправиться со мной.

На Эдди-стрит я остановилась у первой же заправочной с телефонной будкой. Вскоре меня соединили с Дороти. Она сказала, что журналист из бюро Восточного залива уже узнал в полиции подробности несчастного случая.

— Это не был несчастный случай, — заявила я.

— Откуда ты знаешь?

Я вкратце изложила, что брала у Леонарда Марианни интервью на митинге в Наррагансете и он сообщил мне об аудиозаписи, полученной от Дрю Мазурски. На пленке были изложены причины убийства Барри.

На пару секунд Дороти затихла.

— Знаешь, Хэлли, Леонард всегда пытался раздуть из мухи слона, повлиять на общественное мнение и объективность журналистов.

— Знаю, знаю, но это не все. — И я рассказала ей о фальшивых лотерейных билетах, купленных у Барри, о своих подозрениях, что Мэтт уже давно ведет расследование этого дела.

— Почему ты не сообщила обо всем сегодня при встрече?

Я объяснила, что хотела собрать факты и раздобыть доказательства. Что как раз ехала к Леонарду, когда случилась эта авария. Добавила, что была в его квартире и увидела там явные следы обыска.

— Ты сказала что-нибудь полиции? — спросила Дороти.

— Пока нет.

Опять повисла тишина. Редактор не стала советовать мне быстренько ехать в участок Бэррингтона, хотя наверняка подумала об этом. Вместо этого она вздохнула и сменила тон.

— Не хочу откладывать историю с поддельными билетами на завтра. Насколько ты уверена, что между событиями есть связь?

— На сто процентов, — ответила я.

— Боже! Может ли существовать копия той кассеты? И где?

Я вспомнила коричневую картонную коробку в студии Леонарда, его архив.

— Возможно.

— Что именно, по словам Леонарда, на пленке?

— Он сказал, там излагается настоящая причина убийства Барри. Полицейские с самого начала знали, что это не вооруженное ограбление.

— Ясно. Будь осторожна. Не делай глупостей. Не подвергай себя опасности. Однако если ты считаешь, что сможешь, не рискуя, достать запись, если найдешь подтверждение, получится сенсация. Боже, это вытеснит с первой страницы даже чертов референдум!


Когда я приехала на радиостанцию, было почти семь вечера. Дул сухой, ледяной ветер из Канады, завывал прямо в моей «хонде», будто в окнах не было стекол. На парковке стояло всего лишь три автомобиля. Хорошо бы, один из них принадлежал Робин.

Борясь с ветром по пути к входу, я вконец устала и онемела. Вверху горел свет, внизу никого не было. На столе — пара чашек с недопитым кофе и развернутый номер «Кроникл». Я выкрикнула: «Здравствуйте!» — но не получила ответа. Медленно я направилась вдоль длинного узкого коридора в студию Леонарда. Заплаканная Робин сидела за столом.

— Ты уже в курсе? — спросила она.

Я кивнула. Мы почти не знали друг друга и все же обнялись. Холод переместился от конечностей к сердцу, и я ощущала себя так, будто нахожусь далеко отсюда и слышу свой голос со стороны. Я рассказываю о трагедии, о смятом велосипеде, и мне казалось, что я пишу статью о каком-то другом человеке, не о Леонарде.

Робин сказала, что у него были проблемы с сердцем. При аварии он получил серьезную черепно-мозговую травму, и даже если бы выжил, уже никогда бы не оправился. Мне продолжало казаться, будто речь идет о ком-то другом, о человеке старше, или слабее, или живущем в соседнем штате.

Я смотрела через стеклянное окно в студию. Вдруг мне привиделся Леонард в наушниках, как он стоит, не желая садиться, барабанит пальцами от нетерпения, отсоединяет дозвонившихся. Наушники до сих пор лежали на столе. Меня точно ножом полоснуло по сердцу. Он так отчаянно пытался заслужить мое прощение, искупить свою вину.

Мы сели: Робин за стол, я в кресло. Она случайно слышала, как Леонард звонил мне, чтобы предупредить о седане на парковке, однако там часто стоят странные машины.

— В автомобилях подростки курят марихуану и занимаются сексом, — сказала Робин. Она не могла поверить, что Леонарда больше нет, и снова заплакала. — По крайней мере он умер за любимым занятием.

— Верно.

Я хотела утешить ее, но у самой в груди словно перевернулось лезвие. У убийства не может быть положительных моментов. И особенно жестоко лишать человека жизни за его любимым занятием.

Было очень холодно. Я пошла на кухоньку заварить чай. Вернувшись с чашками, снова посмотрела в студию и заметила на полу коричневую коробку — архив Леонарда.

Я поставила на стол чай и попросила разрешения поискать то, что Леонард хотел мне отдать.

— Конечно. Вчера ему кровь из носу надо было с тобой поговорить, — сказала Робин. — Он был сам не свой.

Оставив чашку на столе, я зашла в студию, разминая занемевшие пальцы. Опустилась на колени и просмотрела содержимое коробки. Леонард хотел, чтобы я нашла кассету. Он был сам не свой. Именно этого он хотел. И это все, что я могу для него сделать. Я внимательно читала каждую надпись. Везде даты и тема передачи. Вот та, на которую пригласили меня. Пусть угрозу и убрали из эфира, ее скорее всего записали, подумала я и положила кассету в рюкзак.

Я стала просматривать оставшиеся кассеты во второй раз — одни записи передач, — как вдруг заметила мужчину в конце коридора. Он стоял и наблюдал за мной.

Я застыла.

Робин высунулась из кабинета в коридор:

— Ой! Совсем забыла вам позвонить.

Я встала и подошла ближе. Оказалось, это Грегори Айерс. На нем был деловой костюм и галстук, кейс в руке придавал официальный вид. Робин вскочила со стула и встала между нами.

— Извините, я должна была позвонить вам и отменить встречу, — сказала она. — Забыла, что вас пригласили на передачу. Я… — Робин беспомощно посмотрела на меня.

Я подошла поближе.

— Вы не слышали? — спросила я Айерса.

Он покачал головой.

— Произошел несчастный случай, — сообщила Робин.

Айерс окаменел, однако не удивился. В его возрасте людей перестает шокировать смерть. Робин снова залилась слезами. Грегори достал платок, отглаженный, старомодный, вероятно, с монограммой. Она уставилась на расшитый кусочек ткани, не зная, что с ним делать.

Айерс велел ей оставить платок у себя. Взял меня за руку и сказал, что очень опечален. Я вспомнила вечер в ресторане «Рафаэль», когда мы все встретились у барной стойки и я потерла руку Грегори Айерса на удачу. Тогда Леонард был полон жизни. Такие люди не должны покидать нас. Только не Леонард. Только не брат Шон. Сердце кольнуло, и к глазам подступили слезы. Я заморгала и быстро покинула студию.

Глава 20

Я припарковала машину у дома, выключила мотор и взглянула на окно квартиры. Представила, как поднимаюсь по темным ступенькам в пустое жилище, а там не могу сомкнуть глаз всю ночь, прислушиваясь к каждому шороху. Повернула ключ зажигания и снова завела машину. Больше всего мне хотелось поехать в казино, где ярко и шумно, где толпа народа.

Стрелка топливомера опять приближалась к нулю. О чем я думаю? У меня нет денег даже на бензин, не то что на блэк-джек. Я вырубила двигатель и открыла дверцу. В памяти мелькнул образ смятого велосипеда, и я захлопнула дверь.

Достала из кармана смятую бумажку, найденную на полу у Леонарда: «Хэлли, прослушай все внимательно и прости меня. Если это не пригвоздит…»

Кто бы ни нашел кассету, он наверняка прочел записку и знает, что Леонард собирался передать пленку мне. Он захочет узнать, что мне известно. Сколько Леонард успел рассказать.

Я бы просидела в машине дольше, но температура упала градусов на десять, и до меня дошло, что забраться ко мне в салон намного проще, чем в квартиру. Я сделала пару шагов по асфальту к двери. Вход освещала лампочка.

Вдруг мозг переключился в режим видеовоспроизведения и нарисовал силуэт мужчины в коридоре. Громила в куртке выжидающе прижимался к стене. Я представила, как огромная рука хватает меня за шею, металлическое дуло касается темечка. Я затрясла головой, пытаясь избавиться от галлюцинаций. Сзади послышался резкий хруст. Резко повернувшись, я увидела в темноте, как с дерева свисает ветка, подобно сломанной руке.

Из-за поворота появился мужчина. Он бежал мимо кафе «Старбакс» на Элмгроув. На нем была знакомая куртка с капюшоном.

— Мэтт! — выкрикнула я на всю улицу.

Он остановился, оглянулся через плечо в сторону «Старбакса». Я крикнула снова, и Мэтт повернулся ко мне.

Не успев сообразить, что делаю, я перебежала через дорогу, прямо к нему на тротуар. Мэтт тяжело дышал после пробежки, стирал пот со лба тыльной стороной ладони и взирал на меня с любопытством.

— Что случилось?

Я стояла, дрожа от холода и страха. Взглянула на сломанную ветку, не зная, как объяснить.

— Ты в порядке? — спросил Мэтт и подошел ближе.

— Слышал о Леонарде Марианни?

— Несчастный случай на велосипеде?

Я внимательно наблюдала реакцию Мэтта, надеясь, что он поймет все сам, но этого не произошло.

— Да.

— Он был тебе другом? — Вопрос прозвучал искренне, но несколько озадаченно.

— Что-то вроде того, — сказала я. Мэтту не все можно говорить, придется немного приврать. — Мы должны были встретиться сегодня. Я собиралась написать продолжение к статье о митинге, которая вышла вчера. Однако я застряла в пробке, образовавшейся из-за того самого несчастного случая. Пришлось опознать его для полиции. — У меня оборвался голос.

— Хочешь пойти куда-нибудь выпить? — сочувственно предложил Мэтт.

Я кивнула.

— Мне надо переодеться. Давай я зайду за тобой чуть позже.

— Нет!

Он посмотрел на мой дом, быстро оглядел улицу.

— Почему нет?

Я не ответила.

— Тебя преследуют?

Я покачала головой.

— Услышала резкий звук: наверно, ветка сломалась от ветра. Вижу кругом привидения… после трудного дня.

В голове снова возник смятый велосипед, и я закрыла глаза.

— Хорошо, хорошо. — У Мэтта был чудодейственный голос, теплый, как одеяло. — Поднимемся ко мне, подождешь, пока я переоденусь. Или, может, у меня в холодильнике есть пиво.


В его квартире пахло пиццей. Было грязнее, чем в прошлый раз, будто он слишком часто ел за телевизором на вельветовом диване. Стопка папок на столе заметно выросла, теперь там появился еще и ноутбук с принтером, пара проводов уходили к розетке на стене.

Мэтт отвел меня к дивану в зале и убрал с кофейного столика коробку из-под пиццы. Затем принес две бутылки пива и бумажный стаканчик с какой-то коричневой жидкостью. Поставил передо мной и то и другое.

— Чашек у меня нет, но это бренди, подогретый в микроволновке. На твоем месте я бы начал с него.

Он мог бы посмеяться над моей утренней смелостью, однако не стал этого делать. Вместо этого подтащил раскладное кресло к дивану, сел напротив, наклонился вперед, подперев голову руками, и внимательно посмотрел на меня. И тут я поняла, что прежний сарказм был показным.

Бумажный стаканчик был вымыт, и все же я почувствовала аромат кофе, глотая крепкий алкоголь. Обжигающее тепло успокаивало.

— Ладно. Так что именно так тебя напугало? — наконец спросил Мэтт.

Надо было придумать, что говорить, при этом не выкладывая всей правды. Я отхлебнула еще бренди и рассказала ему о серебристом седане, о том, как Леонард позвонил мне в офис и выразил опасение, будто за ним следят.

— Почему его преследовали?

На лице Мэтта не было маски, глаза смотрели прямо. Если он и ищет ту же самую пленку, то понятия не имеет, что она попала в руки Леонарда. Я не стала проводить параллель.

— Он не сказал, — солгала я.

Вдруг Мэтт изменился в лице, наклонился вперед так, что наши колени соприкоснулись, схватил меня за плечи и пристально посмотрел мне в глаза:

— Что ты от меня скрываешь?

— Ничего. Я ничего не знаю.

— Но ты догадываешься. О чем?

Я отвела взгляд.

— Ты ведь думаешь, его убили, так?

— Я… я не уверена.

Мэтт отпустил меня и прислонился к спинке кресла для полномасштабного вида.

— Ты отправилась к нему в квартиру, чтобы взять интервью, продолжение к вчерашнему митингу? А как же история с фальшивыми билетами? Как же все твои домыслы о смерти Мазурски? Ты обо всем этом забыла?

Проигнорировав его сердитый тон, я кивнула. Мэтт сложил руки на груди и задумчиво уставился на меня. Вдруг его осенило.

— Ты поехала к Леонарду сразу же после того, как я оставил тебя у здания лотереи?

Я могла добавить, что заглянула в редакцию, но в этом не было смысла. Глотнула бренди и ощутила жжение в желудке. Вспомнила, что за весь день так и не пообедала.

— Помчалась за продолжением истории к вчерашнему митингу? — Сарказм в его голосе нарастал, и я молчала. — А потом Леонард Марианни позвонил тебе сказать, что его караулят, но не упомянул, по какой причине. Теперь ты убеждена, что его убили и ты следующая в списке?

— Я такого не говорила.

— Если бы ты рассказала мне, зачем ехала к Леонарду и какое он имеет отношение к преследователям, мы могли бы поймать этих людей и упечь за решетку, пока они не добрались до тебя.

Я устала, проголодалась, мне надоело испытывать страх. Вот бы выложить сейчас все: про пленку, которую так и не нашла, про записку на полу разгромленной квартиры. Однако я не забыла разговор с Дороти. Не забыла многозначительное молчание. Она умышленно не посоветовала мне обратиться со своими подозрениями в полицию. Чтобы выиграть время, я сделала глоток бренди и тут заметила эмблему на бумажном стаканчике — магазин Мазурски. Неожиданно вспомнила Дрю. Он должен был сделать копию перед тем, как отдать кассету Леонарду.

— Просто на улице поднялся такой сильный ветер, — сказала я, поднимаясь. — Ты так часто предупреждал меня об опасности. Я размякла, но сейчас мне уже лучше.

Мэтт тоже встал.

— Ничего тебе не лучше. Ты невероятно упрямая и слепо амбициозная.

Бренди на голодный желудок сделал свое дело. Я почувствовала себя увереннее.

— Извини за беспокойство. Не знаю, что на меня нашло. Пойду-ка я к себе.

Я почти дошла до двери, как Мэтт схватил меня за руку и резко развернул.

— Хэлли, ты играешь со смертью. У тебя должно хватить ума бросить расследование…

Я молчала.

Он покачал головой и отпустил меня. Казалось, Мэтт откроет мне дверь, но он снова передумал. На этот раз сжал плечи обеими руками.

— Послушай, инстинкт самосохранения не дал тебе подняться в собственную квартиру, и ему надо верить. Ты же вся дрожала. Если я сейчас позволю тебе уйти и что-то случится… — Он недоговорил.

— Со мной все будет в порядке.

— С тобой, может, и да, но со мной нет. Я не смогу заснуть. Ты хоть ужинала сегодня? Могу предложить остатки пиццы. Сделай мне одолжение, останься.

Мы встретились взглядом, и проскочила искра. Я чувствовала это в прикосновении рук, их теплоте, в циркуляции крови по собственным венам. Секунду я надеялась, что Мэтт поцелует меня. Я забыла бы о Леонарде, о Барри, о следственной команде. Выпитый бренди будоражил воображение. Однако Мэтт умел себя сдерживать. Вместо поцелуя он развернул меня в направлении ванной.

— Я подогрею пиццу и достану чистую простыню. Ложись в спальне, — холодно произнес он. — Там есть защелка. Я все равно часто засыпаю на диване.


Когда я проснулась на следующее утро, на кровати лежали чистое, сложенное полотенце, зубная щетка и свежий номер «Кроникл». Под газетой была записка: «Апельсиновый сок и булочки в холодильнике. Не уходи. Я вернусь к одиннадцати».

Статья на первой странице о смерти Леонарда вызывала у меня только презрение. Там шли сплошные цитаты полиции о велосипедной аварии с якобы логичными гипотезами: сильный ветер, выбоина на асфальте, белочка выбежала на тропинку.

Мне вдруг стало тревожно. Уже десять тридцать. Нельзя терять время, сидя в квартире Мэтта. Я оставила ему записку, в которой поблагодарила его за ночлег и пообещала перезвонить позже. И прямиком направилась в магазин Мазурски.

Там была масса народу. За кассой стояла незнакомая женщина, и я поспешила в глубь магазина, надеясь найти Дрю за прилавком кондитерского отдела. Сандвичи делал молодой человек лет двадцати. По его словам, Дрю пошел домой, но обещал вернуться через полчаса. Я взяла кофе, выпила и попросила еще один, а затем стала ждать в магазине. Дрю так и не приехал. Когда покупатели рассосались, я подошла к женщине за кассой. Она была крупного телосложения и обильно потела в своем шелковом кимоно без рукавов. Встала на цыпочки, чтобы достать мужчине передо мной пачку «Мальборо».

— Вы, случайно, не знаете, когда придет Дрю?

Она отдышалась и затем вскинула руки вверх, изображая тем самым: «Кто его знает?»

— Но он же должен сегодня быть, верно?

— Если его не продержат весь день. — Я озадаченно на нее посмотрела. — Бедная семья! Когда же это все закончится?

— Что-то случилось с госпожой Мазурски? — спросила я. — Надеюсь, не сердечный приступ?

— Нет. Каково же ей сейчас! Мужа убили средь бела дня, то есть не бела дня, но прямо здесь, в собственном магазине, — поправилась она. — Застрелили. И что делает полиция? Обыскивает дом жертвы. Представляете? На прошлой неделе обыскали дом бедной Надин, сегодня утром она позвонила такая опечаленная. А теперь роются в квартире сына. Вот это наглость.

Я покачала головой.

Это не наглость полиции, а дерзость Мэтта Кавано, который перехитрил меня, оставил спать у себя дома, а сам ищет кассету, которая так мне нужна.

* * *

Я понимала, что у Мэтта такая работа, и все же пришла в ярость. И это после вчерашнего! Нет уж, больше к нему ни ногой, хотя мне нужно в душ.

Я открыла входную дверь своего дома и прислушалась к звукам на лестнице. Яркий свет солнечного ноябрьского дня придавал храбрости. Казалось, если простоять здесь достаточно долго, убедиться, что поблизости никто не шаркает и не переминается с ноги на ногу, не ходит по коридору, то я смогу подняться наверх, запереть за собой дверь и почувствовать себя в безопасности.

За несколько дней почтовый ящик переполнился. Я не могла расплатиться по всем этим счетам — погасить растущий долг, — а потому решила не вынимать их из ящика. Поднявшись в квартиру, я тщательно проверила каждый угол, заперла дверь на три замка и пошла в душ. Под горячей водой я почти забылась, но мысли мои все же вернулись к «Кроникл»: смогу ли я убедить редакторов в существовании аудиокассеты?

Я вышла из душа в теплую лужу, натекшую на пол. Дороти на свой страх и риск позволила мне написать статью о пристрастии Барри к азартным играм, и чем это закончилось? Без пленки никто не поверит, что Леонарда убили.

Я стояла в ванной, уже вытертая, и прислушивалась к звукам снаружи. Приоткрыв дверь, не заметила никаких следов присутствия постороннего. Сделала широкий шаг, чтобы посмотреть на входную дверь. Кроссовки для бега лежали там, где я их и оставила, — на кофейном столике. Прихватив их, я пробежала в спальню и прикрыла за собой дверь, чтобы переодеться.

С рекордной скоростью натянула водолазку и джинсы. Зашнуровав кроссовки, слегка расслабилась. Приготовила на скорую руку томатный суп и проглотила его вместе с сыром. Позвонила мама, я отвечала ей спокойно, собранно, словно в обычный выходной, и терпеливо выслушала об изменении свадебных планов кузины Сьюзен. Было почти три часа, когда позвонил Мэтт. Я не стала брать трубку. После гудка автоответчика он извинился за то, что задержался в офисе и не смог позвонить раньше. «Не уходи на работу, пока мы не поговорим, — сказал Мэтт. — Мне очень нужно тебя видеть».

Чтобы позлорадствовать? Проследить, как бы я не написала в завтрашний номер о его обыске? Я схватила желтую куртку для бега, решив слинять из квартиры, пока Мэтт не нанес мне личный визит.

Проходя по коридору, я снова обратила внимание на набитый почтовый ящик. Он так ломился от писем, что почтальон запросто мог отказаться меня обслуживать.

Я остановилась и с трудом вытащила все конверты, стараясь ничего не порвать. Как и следовало ожидать, это были счета: четыре от компаний по кредитным карточкам, одна с квитанцией за телефон с красной полосой предупреждения и письмо, подписанное вручную, — несомненно, от Хэла, владельца дома.

Если бы я выиграла десять тысяч долларов, все проблемы решились бы влет. Однако самый счастливый билет в моей жизни оказался фальшивкой. Не желая думать об удаче и о финансах, я засунула почту под мышку и направилась к машине.

Бросила стопку на пассажирское сиденье. Несколько конвертов упали на пол, обнажив самый толстый, с надписью, сделанной от руки. Знакомый почерк. И вовсе не Хэла.

Я заперла дверцы «хонды» и вскрыла конверт.

Хэлли!

Пригвозди его. На первой полосе. Позвони и скажи, что ты меня прощаешь. Как можно скорее.

Леонард

Внутри, завернутая в пузырчатую упаковку, лежала микрокассета.

Глава 21

Я проверила, на месте ли мой магнитофончик, и быстро отъехала от дома, чтобы Мэтт не заметил мою машину с Элмгроув.

На перекрестке зажегся красный, я взяла кассету, потыркала ее не той стороной и наконец-то вставила. Салон наполнил голос Барри, живой до мурашек по коже, будто он сидел на пассажирском кресле собственной персоной.

«Боже, это слишком много», — потрясенно произнес он.

У меня сжалось сердце, перед глазами все поплыло. Дорога словно растворилась. Сзади послышался гудок, и я выключила магнитофон, выронила его на колени. Я разобьюсь, если буду слушать запись на ходу.

Автомобиль просигналил второй раз, и я тронулась с места, осторожно следуя по Энджел-стрит. Как бы кого не задеть. Я вся кипела, стараясь не взорваться. Надо приехать в центр города, припарковаться в безопасном месте, где можно спокойно прослушать запись, перемотать обратно и прослушать снова.

Перед офисом «Кроникл» нет площадки для парковки. Я объехала здание трижды в поиске свободного места, с каждым разом сердце стучало все сильнее и отчаяннее. Сегодня же суббота, Христа ради, и негде приткнуться носом. Тут я заметила, как много на тротуарах людей, и вспомнила, что скоро «Уотер-Файр». Туристы уже стекаются к вечернему мероприятию.

Мне было не до праздника. Я думала лишь о пленке. Развернувшись, я направилась прочь от реки и туристов в часть города, именуемую деловой. Она находилась всего в пяти-шести кварталах от водного парка, а казалось, будто на другой планете. В старом коммерческом районе до сих пор шла реконструкция. В заброшенных магазинах, отчасти отремонтированных, открылось множество грязных ночных клубов и агентств социальных услуг. В этот час улицы будут пусты.

На Вестминстер-стрит было свободно, и я припарковалась у отеля «Лупос хартбрейк», вмещавшего ночной клуб, который бездействовал в дневное время. Я заперла дверцы машины, схватила магнитофон и перемотала пленку, чтобы прослушать ее с самого начала.

«Боже, это слишком много», — сказал Барри.

На этот раз я не онемела, не испугалась. Прибавила звук и закрыла глаза.

«У тебя снизились продажи?» — с искренней озабоченностью поинтересовался низкий мужской голос.

«Нет, просто… ты же знаешь… ну, может, совсем чуть-чуть», — ответил Барри.

Повисла долгая тишина.

«Пятидесятидолларовые выигрыши в той же коробке?» — спросил Барри. Послышалось трение карточек.

«Да», — подтвердил тот же мужской голос.

«Ты уверен, что их проверили?»

«У нас вышел прокол с печатью. Не беспокойся. Мы выкинули всю пачку. Проблема улажена», — уверил бас с неким раздражением.

Барри скептически ухмыльнулся. Раздался гудок, и я догадалась, что они едут куда-то в машине. Затем стало тихо, будто автомобиль попал в гараж. Послышался шум механизма, а затем некий предмет с хлопком приземлился на приборную панель.

«Вот еще одна партия», — сказал мужчина.

Я не знала, кто сидит за рулем, но представила, как Барри паркует машину. Мотор заглох. Раздался резкий недовольный шепот: «На этом еще можно сделать много денег. А ты испугался?»

«Я не испугался, — прошептал в ответ Барри. — Просто хочу увериться, что проколов больше не будет».

Последовал щелчок, и запись оборвалась. Я восхищалась Мазурски. Не тем, что он влип в грязную историю, а его актерским мастерством. Если он делал эту запись, значит, уже сговорился с Мэттом и пытался раздобыть доказательства для генеральной прокуратуры. Тем не менее он говорил, как мошенник, а не предатель.

Еще один щелчок, и уже другой голос поблагодарил Барри. Через минуту на панель управления посыпались монеты. Мотор заревел, вокруг ехали машины.

«Ты читал статью в „Кроникл“, в разделе бизнеса? О том, какое достижение техники вы, ребята, купили?» — спросил Мазурски.

Вы, ребята. Я остановила пленку, перемотала и включила снова. Не так давно в воскресном номере появлялся очерк о какой-то компании передовых технологий в Род-Айленде. Она изготавливает разное оборудование для лотерей. Вы, ребята. Значит ли это, что собеседник Барри из лотерейного бизнеса?

Кнопки на моем магнитофоне такие крошечные, что я всегда боюсь нажать не на ту и затереть пленку. С невероятной осторожностью я включила воспроизведение.

«Сканирующий прибор не страшен нашим билетам. Кто станет проверять билет без выигрыша? — сказал мужской голос. — Говорю же тебе, мы избавились от той пачки. Кончай дрейфить».

«Меня не беспокоит „Смит-Хилл“ и магазины Южного округа, но на площади продавать не буду. В доме напротив живет журналистка из „Кроникл“, она покупает все больше и больше билетов».

Черт! Это про меня.

«Разницу не заметил даже гребаный президент компании. У нас точнейшие копии. Все опрошенные из фокусной группы с ума сходят по этой игре. По зелененькому эльфу. Говорю тебе, на их фанатизме надо делать деньги».

Послышался шелест бумаги, молчание.

«Хорошо. Выглядит неплохо. Я должен возвращаться в офис. Высади меня у моей машины», — попросил мужчина.

Затем в голосе Барри прозвучала первая нотка напряжения.

«Эй, а как насчет того, чтобы подделать новую игру за десять долларов? Вы столько рекламы пустили на радио. Покупатели уже ее спрашивают».

Собеседник ответил прямо и тем же самодовольным тоном: «Ты шутишь? В этом и есть смысл всей бодяги с рекламой».

* * *

Я прослушала пленку трижды, пока до меня все дошло. Лотерейный агент. Фокус-группы. Реклама. Этот человек способен согласовать производство фальшивок с раскруткой лотерейной игры. Он аферист из самой системы.

Я достала микрокассету из магнитофона и теперь держала ее в руках. Она была такой маленькой, столь ценной и хрупкой, что я вдруг испугалась класть ее в рюкзак, где навалены блокноты, тампоны и скомканные бумаги. Надо поскорее доставить эту улику в редакцию, в безопасное место, ведь тут кроется объяснение уже не одного, а двух убийств. Найдя в сумочке упаковку мятных пастилок, я вытряхнула из нее пастилки, спрятала кассету в металлическую коробку, засунула ее в передний карман голубых джинсов и оглядела улицу — нет ли вокруг кого подозрительного.

Единственными представителями человеческого рода были трое угловатых подростков перед входом в клуб «Лупос хартбрейк». Они походили на манекенов, приставленных к фасаду. Этакая пародия на стильных завсегдатаев вечеринок с преувеличенно суровым, угрожающим видом. Я вышла из машины и, стараясь не смотреть в их сторону, повернула за угол.

Я шла вдоль Юнион-стрит — узкой улицы с высокими пустыми домами. По пути мне встретились двое пьяниц, которые протянули ладони, когда я проходила мимо. Я отрицательно покачала головой и ускорила шаг, будто ничего не вижу. «Вот стерва!» — послышалось вслед.

Тревожно заглядывая в каждый закоулок, я решительно направлялась к редакции «Кроникл», до которой оставалась пара кварталов. На Вашингтон-стрит пришлось остановиться. Машины ехали плотным потоком: прибывшие на «Уотер-Файр» туристы отчаянно искали свободное место для парковки. Я проскользнула меж автомобилей на другую сторону улицы.

Минуя местную пивную «Мерфи», вздрогнула от удара кулака по стеклу, повернулась и увидела в дверях Грегори Айерса. Стоя в твидовом пиджаке, вельветовых брюках со стрелками и туфлях на толстой подошве, он махал мне рукой. Лицо его казалось моложе, веселее, чем в прошлый вечер. Интересно, один он там? Или с женой?

— Я только что оставил вам сообщение в редакции, — сказал Айерс.

Сначала я подумала, что речь пойдет о смерти Леонарда, однако тон Грегори был деловым. Глядя на него пустым взглядом, я отчаянно соображала. Как главе лотерейной компании, Айерсу наверняка доложили о фальшивках, которые я им принесла. На витрине «Мерфи» висела эмблема лотереи: вероятно, он здесь по делу или по вопросу расследования поддельных билетов.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал Грегори, понизив голос до полушепота. — Мы хотели бы найти виновных как можно скорее.

Я почувствовала кислый запах из его рта, будто он недавно пил пиво, однако взгляд его, следивший за моей реакцией, был вполне трезвым.

— Хорошо, — ответила я, стараясь сохранять спокойствие, хотя сердце у меня стучало.

Интересно, догадывается ли он, что подделкой занимаются сами представители лотерейной компании? Если Айерсу нужна моя помощь, попытаюсь обменять ее на информацию.

— У вас есть минута?

Грегори приглашал меня пройти в пивную. В будние дни журналисты обожают здесь обедать, но в субботу, в такой час, внутри наверняка одни бармены.

У меня не было лишней минуты. В кармане лежала кассета, улика невероятной значимости, основание для сенсационной истории, которая прогремит на весь Род-Айленд. Ноги у меня подергивались от желания бежать в редакцию. Там Дороти прослушает запись, пока та мистическим образом не исчезла, и позвонит Натану, несмотря на выходной. Редакторы будут ломать голову, подбирая лучший заголовок. Мне хотелось крикнуть во все горло: «Остановите печать!» — прямо как в кино.

Однако я разрывалась между двумя возможностями. Все равно через час, когда я успокоюсь и сделаю набросок статьи, придется сесть на телефон и вызванивать того же Айерса. Кто из лотерейных агентов отвечает за территорию Уэйленд-сквер? Кто из подчиненных имеет доступ к результатам опроса общественного мнения?

— Всего лишь минутка, — настаивал Грегори.

На другой стороне улицы стоял черный «кадиллак». За рулем сидел водитель, очевидно в ожидании Айерса. Как знать, куда он сегодня поедет и смогу ли я поймать его вечером?

Я последовала за Грегори в пивную, к столу возле барной стойки. Половину стульев еще не расставили после вчерашней уборки. Из посетителей — только двое мужчин, уставившихся в экран телевизора. Мы сели около окна с видом на Юнион-стрит. Перед Айерсом уже стояла полная кружка пива и начатый сандвич с беконом. Он отодвинул в сторону и то и другое. За его спиной располагались два огромных автомата с лотерейными билетами.

— Сожалею, что вам пришлось пройти через все это, — сказал Грегори. — Хотите что-нибудь поесть? Пиво? — Он стал высматривать официантку.

Я покачала головой:

— Извините, у меня мало времени.

— Хорошо, хорошо, понимаю. Скажите мне только одну вещь. Я слышал, вы купили билеты в магазине Мазурски на Уэйленд-сквер. Когда это было? Недавно?

Я отвечала на этот вопрос полицейским, указала конкретное число, подчеркнув, что в тот день убили Барри Мазурски. Они, несомненно, передали всю информацию Айерсу. Видимо, он решил прибегнуть к излюбленному мной приему: задавать вопросы, на которые заранее знаешь ответ, чтобы установить контакт.

— Две недели назад. Когда погиб Мазурски.

Грегори оглянулся через плечо непонятно на что. На пустые стулья? На экран? Повернувшись, кивнул в знак признания ужасной трагедии, однако в его глазах не было искренности. Я поняла, почему Айерс выглядит моложе. На щеках его лежал слой светло-оранжевых румян и пудры. Видимо, на сегодня назначены съемки рекламы и телепередачи.

— Мне жаль, что вы пострадали из-за подделки билетов. — Он нахмурился, и на лбу его появилась вертикальная линия, подпортившая безупречный грим. Грегори снова показался старым.

Открылась дверь, вошли двое мужчин и направились прямо к бару. Послышался грохот стульев, опускаемых на пол.

— У вас есть предположения насчет того, каким образом удалось создать столь точные копии? — спросила я.

Айерс проигнорировал вопрос.

— Должно быть, для вас это стало большим разочарованием.

Грегори смотрел на меня многозначительным взглядом, но я не понимала, что он пытается мне сказать. Или это сопереживание? Сочувствие?

— Представляю, какой шок вы испытали, когда узнали, что это подделка, — продолжал он.

— Да, ситуация не из приятных.

— Сожалею, — повторил Айерс, и борозда на его лбу стала еще глубже.

Я пожала плечами.

— Такая громкая история с фальшивками может нанести серьезный удар по имиджу лотерейной компании. И это в то время, когда штату так нужны деньги, — сказал он.

Какой смысл говорить о том, что и так очевидно? У меня было такое ощущение, будто он выступает перед публикой. Я даже оглянулась, ожидая увидеть камеру и съемочную команду. У меня нет времени на разговоры. Надо убираться отсюда.

— Кто является лотерейным агентом на нашей территории?

Мне показалось или Грегори прищурился?

— Точно не знаю, — медленно произнес он. — Надо будет проверить.

Неужели Айерс до сих пор этого не сделал? Такие вещи выясняются при первом намеке на мошенничество.

— На мой взгляд, агент должен первым почувствовать неладное, ведь из-за фальшивок падают продажи настоящих билетов.

Грегори изменился в лице.

— Вы правы насчет распространения лотерейных билетов штата, однако штат страдает не только от временного падения доходов. Дурная слава может повлиять на прибыль в будущем, на программы, финансируемые нами.

У него засверкали глаза, и я догадалась, что все прежде заданные вопросы — лишь прелюдия. Цель Айерса состояла не в получении информации, а в том, чтобы отговорить меня писать статью о подделке билетов, да еще и от первого лица.

— Преждевременная огласка дурно скажется на расследовании, — продолжил он. — Я надеялся, мы сможем достигнуть некоего соглашения.

Отложить историю на несколько дней в обмен на эксклюзивное интервью? В обычных обстоятельствах это было бы вполне нормальным предложением, но не сейчас, ведь производство фальшивых билетов связано с двумя убийствами.

— Не думаю, что такое возможно.

Айерс нахмурился, и на его лбу проступила вторая вертикальная морщина. Молчание затянулось, я собралась уходить. Ясное дело, разговор подошел к концу. Однако Грегори остановил меня:

— Пожалуйста, еще одну минутку.

Нехотя я опустилась обратно на стул. Он полез в карман пиджака и достал оттуда лотерейный билет.

— Откровенно говоря, мне кажется, лотерейная компания в долгу перед вами…

Вот это да!

— В долгу передо мной?

— Да, ведь вы купили фальшивый билет.

У меня отвисла челюсть. Неужели он считает, что лотерея должна мне деньги?

— У вас был выигрышный билет. Вы не могли знать, что покупаете подделку.

Десять тысяч долларов. Сердце у меня забилось. Десять тысяч долларов! Айерс собирается дать мне такую сумму?

Он положил билет на стол и молча смотрел на него. Слова были излишни.

Я понизила голос:

— Это билет с выигрышем в десять тысяч долларов?

— Понятия не имею, — ответил Грегори. — Любой настоящий билет имеет шанс стать выигрышным. Под защитным слоем может скрываться и двести пятьдесят тысяч.

Он поднял лотерейный билет, поднес его к свету и ухмыльнулся. Так же он делает, объявляя по телевизору победителя, перед тем как похлопать счастливчика по плечу. В глазах его светилась отеческая доброта. И тут я поняла две вещи: Айерс держит в руках билет с выигрышем в четверть миллиона долларов, но никогда не скажет об этом вслух.

Я уставилась на яркий квадрат у него в руках. Грегори собирался отдать его мне. Однако не за однодневную задержку выхода статьи. Наши взгляды встретились. В баре кто-то кашлянул. Со звоном открылась касса. Айерс положил билет на стол.

— Знаете, я ведь видел вас в «Мохиган сан», за столом для игры в блэк-джек. И в курсе, что вам не повезло.

Я была поражена. Откуда ему знать, если за мной не следили? Сердце остановилось в груди. Перестало биться. Земля не вращалась, а время потекло вспять. Если ему докладывают обо всех моих действиях, то он должен знать, что пленка Леонарда у меня.

— Помните, мы повстречались в студии на радио? — Грегори прочел мои мысли. А затем очень тихо, едва слышным шепотом добавил: — Мы нашли единственную копию.

Вот что означал обыск квартиры Леонарда. Мы посмотрели друг другу в глаза. Это был глубокий, многозначительный взгляд.

— Вы видели, как я забрала запись передачи с моим участием. И все.

— Верно, — улыбнулся Айерс. — Запись. — Снова повисла тишина, и он придвинул билет ко мне. — Я хочу вручить вам настоящий билет в знак примирения.

Двести пятьдесят тысяч долларов. Я могла бы оплатить все медицинские счета отца. Маме не придется продавать дом. Отдам деньги за квартиру, долги канут в прошлое. Ладони защекотало, и я ощутила возбуждение сродни тому, что испытываешь за столом для игры в блэк-джек, когда идет карта. Двести пятьдесят тысяч долларов! И уже будет не важно, попаду ли я в следственную команду. Можно просто бросить работу в бюро. Стать фрилансером. Вернуться в Бостон. Написать хорошую книгу.

Сквозь окно я видела черный «кадиллак», ожидающий на Юнион-стрит. За водителем, на заднем сиденье, сидел мужчина.

Из торговых автоматов на меня смотрели самые разные лотерейные билеты, и среди них счастливый эльф из новой версии «Грин покера». Чтобы получить отчеты по фокус-группам, нужно находиться у самой вершины правления лотерейной компании. «Я не вышел бы на одну сцену с Грегори Айерсом», — сказал Леонард на митинге.

Грегори Айерс, глава лотерейного бизнеса, на самом деле мелкий мошенник, который рискует своим положением и популярностью ради дешевых махинаций с фальшивыми билетами? В голове не укладывается, однако Леонард, очевидно, докопался именно до этого. Поэтому и критиковал по радио своего единственного союзника. Айерс достал монету и протянул мне билет.

— Давайте посмотрим, повезет ли вам, Хэлли.

Я испытывала такое жгучее желание схватить билет и снять защитный слой, что у меня дрожали пальцы. Так хотелось увидеть под латексом заветное сочетание цифр! Я пыталась убедить себя, что не беру никаких обязательств. Всего лишь соглашаюсь потереть билет монетой.

Это была серия «Дворец Цезаря». Та самая, которую рекомендовал Барри. Я взяла билет и монету и удалила первый квадрат со стороны рулетки. Выигрышным номером была четверка. Потерла первую из цифр. Там значилось пятьдесят тысяч долларов. Адреналин ударил в голову.

— Продолжайте, — сказал Айерс.

За остальными четырьмя квадратами оказалось тоже по пятьдесят тысяч.

— Поздравляю.

Я крепко сжимала билет с уникальной комбинацией. Внутренний голос говорил: никто не знает, что у меня есть кассета. Ни Дороти. Ни Дрю. Ни Мэтт. Я могу спокойно отдать ее Айерсу.

Рука с зажатым в ней билетом дрожала. Двести пятьдесят тысяч долларов. Так ли мне нужно восстанавливать свое доброе имя в журналистике?

Мы встретились взглядами.

— Откуда мне знать, что это не фальшивка?

Айерс повернул билет обратной стороной и указал на полосу сканирования.

— Хотите поехать в офис компании и проверить его? А заодно выписать чек?

Я взглянула на припаркованный напротив «кадиллак».

— Прямо сейчас?

Он кивнул, и я перевернула билет. Барри хотел, чтобы я купила «Дворец Цезаря», потому что эта серия не подделывается. Я ладонью ощущала подлинность. И как мне отсюда выбраться, не заключив сделку с Грегори? Двух человек убили из-за этой кассеты. Если я не отдам ее Айерсу, он не станет церемониться.

— И вы обещаете, что, отдав вам пленку и покинув Род-Айленд, я никогда о вас не услышу?

Он одобрительно улыбнулся. Двести пятьдесят тысяч долларов. Я могла бы оплатить медицинские счета отца. Да, но что бы сказал мой отец?

Ответ на этот вопрос заглушил марширующий оркестр, который выстукивал на барабанах двести пятьдесят тысяч ударов. Квартира в престижном районе Бостона. Каждое утро я бы бегала по эспланаде. Работала фрилансером на разные журналы, а после обеда писала эссе. Возможно ли отказаться от такого предложения? От такой жизни?

Я кивнула и опустила лотерейный билет в рюкзак. Расстегнула молнию внутреннего кармашка и заметила маленький магнитофон. Серебристый металл сверкнул из-под бумажки.

Айерс по-отечески улыбнулся, однако я чувствовала растущее нетерпение. Он хотел быстрее разделаться с проблемой. Вытер лоб тыльной стороной ладони, размазав макияж.

— Вы сама хозяйка своей судьбы, — отметил Грегори, глядя на мой рюкзак, словно вспоминая о моей жадности в тот день, когда я потерла ему руку на счастье.

«Неужели я из тех, кто берет взятки?» — заговорила во мне совесть. Совесть девушки, выросшей в порядочной семье Вустера и неизменно посещавшей мессу по воскресеньям.

Я вспомнила, каким Леонард был тем вечером в баре. Леонард, жаждущий славы и высоких рейтингов. Несмотря на все это, он оказался неподкупным. Он победил демона. «Пристрастие к азартным играм меняет людей, — говорил он со знанием дела, которое мне тогда не было понятно. — Люди навлекают на себя несчастье».

Сказано обо мне. Оказавшись по уши в долгах, я так низко пала, что раздумываю, брать ли взятку.

Леонард умер из-за этого подонка в гриме, презренного, продажного старика, который улыбается в камеру и обманывает каждого болвана в штате. Мне вдруг страшно захотелось разорвать билет и бросить его Айерсу в лицо. Однако с новой волной возбуждения я поняла истинную цену лотерейного билета. Это же доказательство того, что он пытался дать мне взятку, замести следы и заполучить кассету, которую Леонард бросил мне в ящик перед смертью. Я уже представляла себе иллюстрацию на первой странице «Кроникл»: увеличенный в размере лотерейный билет с баснословным выигрышем.

Вместо того чтобы достать из кармана кассету, я начала рыться в рюкзаке; пальцы цеплялись за бумаги и ручки, пыль и песок застревали под ногтями. На самом дне я нашла недавно вынутую из магнитофона кассету с записью интервью Надин Мазурски, взятого две недели назад.

И отдала ее Айерсу: подарок от одного мошенника другому.


Я старалась выходить из пивной не спеша, как женщина, заключившая мир путем компромисса. Однако я знала: как только Айерс услышит мой голос на пленке, как только раздастся первый вопрос к Надин, он мгновенно все поймет. На тротуаре я бросила взгляд на черный «кадиллак», по-прежнему припаркованный на Юнион-стрит.

Ускорив шаг, я направилась к редакции, моля Бога, чтобы Айерс не сразу нашел магнитофон. На Фаунтин-стрит пришлось остановиться: по ней непрерывным потоком неслись машины туристов. Отсюда мне было видно, что у дверей «Кроникл» нет журналистов, которые обычно выходят покурить, и тут я поняла: сегодня суббота, и центральный вход будет заперт. Надо обежать здание вокруг — до служебных ворот на Сабин-стрит и найти в рюкзаке электронную карточку-ключ.

Машины пролетали по Фаунтин-стрит с такой скоростью, что в воздухе стояли клубы пыли. Скоро загорится красный, и они остановятся. Оглянувшись, я увидела, как открылась дверь «Мерфи» и Грегори Айерс быстро зашагал через улицу к «кадиллаку». Опустилось окошко, он передал что-то водителю и навис над автомобилем.

До меня вдруг дошел весь ужас содеянного. Айерс уже уничтожил Барри и Леонарда; какой шанс, что я останусь в живых? Сделав шаг с обочины на проезжую часть, я была готова пуститься бегом, но машины продолжали лететь по Фаунтин-стрит на желтый свет. Снова посмотрела назад. Айерс по-прежнему стоял над «кадиллаком», вдруг отступил и сердито замахал руками, указывая в моем направлении.

Из автомобиля вышел водитель — высокий широкоплечий мужчина в куртке цвета хаки, который тотчас метнулся за мной. Загорелся красный, однако, даже перебежав улицу, я не успею добраться до служебного входа в редакцию, отыскать ключ и отпереть дверь.

Оглядевшись вокруг, я заметила полицейскую машину перед Юнион-стейшн, у светофора. Зажав рюкзак под мышкой, помчалась вниз по Фаунтин-стрит и через Дорранс. На другой стороне улицы пришлось притормозить: тротуар был полон пешеходов, направлявшихся на «Уотер-Файр», — этакая пробка из неспешных туристов-зевак. К тому времени как я добралась до Юнион-стейшн, включился зеленый, и полицейская машина удалилась от меня на двадцать метров.

Мужчина в куртке цвета хаки пересекал Дорранс-стрит. Все вокруг мелькало яркими красками. Нервные импульсы заменили мысли. Ногами командовал адреналин. Я неслась к парку Уотер-Плейс. Там должна быть уйма полицейских. Там я найду помощь и защиту.

По другую сторону подземного перехода, у Стены надежды, вдоль реки пролегали пешие дорожки. Повернешь налево — уткнешься в непробиваемую толпу у бассейна, ожидающую, когда процессия из лодок зажжет огни. Я выбрала правый берег, ведущий в Ист-Сайд.

Начинало смеркаться, а людей становилось все больше, и без того узкая дорожка стала совсем непроходимой. Я тревожно оглянулась. Преследователь вынырнул из тоннеля и окинул взглядом толпу. Тотчас заметил меня. На мне же ярко-желтая куртка для бега, чтобы машины видели издалека. Надо ее снять.

Справа дорогу блокировала группа подростков. Слева на меня двигалась молодая мама с двойной коляской, создавая пробку.

— Пропустите! — крикнула я юнцам. Те недовольно повернули головы, но не двинулись с места. — Пожалуйста, это очень важно. Пропустите! — снова завопила я.

Я никак не могла снять куртку. Мужчина приближался, и я уже видела черты его лица. Даже на расстоянии я узнала его: широкие плечи, набухшее от ячменя веко. Именно он был в тот вечер в магазине Барри в молочном отделе. В длинной куртке с капюшоном.

Черт! Я протиснулась мимо подростков, чуть не сбив одного с ног. Волна страха прокатилась от сердца к пяткам. Сзади раздалась ругань, но я не останавливалась. Куртка цвета хаки. Эта куртка убьет меня! По парку разливалась симфония Бетховена. Я пыталась побороть страх, прогнать кошмар, поджидающий меня в засаде.

С каждым шагом я все болезненнее ощущала, как металлическая коробочка с кассетой впивается мне в бедро, напоминая, что поставлено на карту. Пленка — моя единственная защита. Человек в куртке цвета хаки не убьет меня, пока не получит кассету.

Бежать по булыжникам очень сложно. Лишь бы не упасть. По другую сторону пешеходного моста должна быть лестница или пологий подъем на Мемориал-бульвар. Если свернуть с дорожки незамеченной, преследователь может застрять в толпе и уйти вперед до Стипл-стрит, в направлении к Ист-Сайду.

Под пешеходным мостом была бы кромешная темень, если бы не тусклый свет от фонаря, подвешенного прямо над водой. Я бросила куртку в реку, и ее унесло течением. Сильный запах мочи смешивался с хвойным дымом костров на плоских чашах. Я кашлянула, нога подвернулась на скользком булыжнике, и я упала.

Интуитивно успела выставить вперед руки и перекатилась на дорожку в сторону моста. Содрала кожу на локтях, лодыжку пронзила острая боль. Толпа сочувственно обступила меня. Поднимаясь на колени, я заметила какие-то заросли вдоль реки, в зоне досягаемости. Быстро вытащив из кармана металлическую коробку, швырнула ее в листья.

Поднялась на ноги, с содроганием сделала пару шагов. Справа были ступени на Мемориал-бульвар. Я зашагала по ним, ощущая, как боль поднимается от лодыжки вверх по ноге. Высокий человек нагонял меня, но я не могла передвигаться быстрее.

— Вам нужна помощь? — спросила женщина за сорок, которая стояла в компании с пятью дамами в нарядных платьях, на высоких каблуках и при полном макияже.

— Да, мне нужна помощь! — Я махнула рукой. — Меня преследует вон тот человек.

Сгорбившись, я с трудом шагала вверх, как бегун, пересекший финишную линию. Женщины перестроились на своих высоких каблуках в кучу, чтобы блокировать выход. И вскоре я уже хромала по Мемориал-бульвару в поисках полицейских или патрульной машины.

Добравшись до Юнион-стейшн, я остановилась, чтобы перевести дыхание, обернулась и огляделась. У машины стояли двое парней. Ко мне приближались женщина с ребенком и мужчина с малышом на шее. Человека в куртке цвета хаки не видно.

Я юркнула за дом и прислонилась к стене, тяжело дыша. Неужели те дамочки не пропустили его на выходе? Или преследователь не заметил ступеней и продолжил бежать вдоль реки? Надо убираться отсюда, пока он не сообразил, где ошибся.

Нигде не было ни одного полицейского, зато и преследователя не видно. Редакция находилась через пару кварталов. На углу я не стала ждать, пока загорится зеленый. Проскочила мимо машин, срезая угол по Дорранс, чтобы попасть на Сабин-стрит. От боли голова шла кругом, и яркая вывеска на здании «Кроникл» развевалась как флаг в шторм.

У служебного входа я достала карточку-ключ и приложила ее к двери. Мелькнул красный сигнал. На Сабин-стрит повернула машина. Я повторила операцию второй раз и дернула дверь. Бесполезно.

«Успокойся, — говорила я себе, — вставляй ее медленнее, чтобы код прочитался». Однако трясущиеся руки не слушались. Хлопнула дверца автомобиля. Краем глаза я заметила черную машину у обочины. Наконец замок щелкнул, дверь подалась.

Твердый предмет уперся мне в спину, огромная ладонь зажала рот.

— Полезай в машину, — приказал мужской голос.

Глава 22

На заднем сиденье «кадиллака» пахло кожей, дымом и едким мужским одеколоном, от которого меня замутило.

Мир за окошком проносился мимо, будто я каталась на американских горках, молясь, чтобы механизм скорее остановился. Однако ужасу не было конца. За рулем «кадиллака» находился Грегори Айерс, а сидевший рядом мужчина приставил к моей шее дуло пистолета. У него было такое же суровое, невозмутимое лицо, как у преследователя в куртке цвета хаки. Но он был ниже ростом и с густыми темными волосами. Я вздрогнула, вспомнив фигуру, которую видела со спины в магазине перед убийством Барри. Это тот самый человек в серой шапке.

Айерс обращался к нему по имени — Рубен. На углу машина остановилась, на переднее сиденье сел громила Хаки. Айерс назвал его идиотом, Рубен тоже выругался — на каком-то восточноевропейском языке. Хаки ответил по-английски:

— Да пошли вы! Сами бы попробовали протиснуться сквозь эту толпу. Чтоб ты сдохла! — добавил он, сердито повернувшись ко мне.

— Что-то ты неважно выглядишь, — отметил Айерс, глядя на меня в зеркало заднего вида. Нажал кнопку, и окошко опустилось. — Если собралась блевать, делай это на другие машины. Не здесь.

— Вовсе нет, — ответила я, жалея, что в животе у меня пусто, а то бы я испачкала им весь салон. А выпрыгнуть на ходу у меня не хватит духу.

Мы ехали слишком быстро, то петляя по каким-то улочкам, то подрезая машины на шоссе. Рубен закрыл окошко, когда «кадиллак» сбавил скорость, чтобы съехать с автомагистрали и повернуть в незнакомый мне район Провиденса. Вдоль темных улиц стояли старые опечатанные здания с забитыми окнами.

Через десять минут мы припарковались у двухэтажного дома с вывеской «Ростбифы Бутси». Рубен вытащил меня из машины и подтолкнул вперед. Я попыталась сообразить, где нахожусь. К югу от больницы, если это по-прежнему Провиденс.

Айерс с Хаки тоже вылезли из «кадиллака» и повели меня к задней двери. Темная лестница уходила вверх, боль в лодыжке давала о себе знать при каждом шаге. Так хотелось услышать голоса посетителей, запах мяса, любой признак жизни, чтобы позвать на помощь. Однако Бутси, должно быть, уже много лет не жарит ростбифы. Вокруг никого, кроме Айерса, волосатого коротышки Рубена и плечистого громилы Хаки.

Наверху мы прошли по узкому коридору в обшарпанную квартиру. Грязный линолеум, пол уставлен запечатанными коробками. Меня пихнули в центр зала с карточным столом, покрытым драной рогожей, и двумя неустойчивыми складными стульями.

Свет исходил лишь от торшера без абажура, который стоял в самом конце коридора, рядом с кухней, среди коробок. Голая многоваттная лампочка заливала середину помещения резким светом, оставляя углы в полумраке.

Лодыжка болела, но я боялась присесть и продолжала стоять у стола, пока Айерс ругал своих людей за то, что они чуть меня не упустили. Хаки покорно сложил руки на груди и слушал, как Рубен дублирует проклятия на своем языке, не выпуская из рук пистолет.

Грим Айерса почти весь сошел, и все же вид у него оставался сюрреалистичный. Он сменил пиджак на кардиган, в котором был в день нашего знакомства в ресторане «Рафаэль». Айерс стянул рюкзак с моего плеча и вывалил содержимое на карточный стол. Бумажник, магнитофончик, отключившийся сотовый, ключи, квитанции из супермаркетов, расческа, блокнот и пара скомканных бумаг образовали внушительную кучу. Две ручки и помада скатились на пол.

— Где она? — выкрикнул он. — Где кассета?

Я молчала.

Держа рюкзак вверх тормашками, Айерс выбивал его о стену, как ковер. Кусочки ластика, мятные пастилки и выигрышный билет полетели на линолеум. Он поднял билет и положил себе в карман, снова ударил рюкзаком по стене, пока не стало ясно, что там ничего больше нет. От досады Грегори швырнул его в угол.

— Что ты сделала с пленкой?

Мозг отказывался работать. Я открыла рот, но ничего не смогла сказать. Айерс махнул Хаки, и тот обхватил меня сзади своими руками-бревнами, прижав спиной к своей груди. Ухо обдало горячим дыханием.

— Интересно, где она может быть.

Айерс хмыкнул, встал передо мной, прислонившись к стене, рядом с Рубеном, который опустил пистолет. Рубен отвернулся, но глаза Грегори сияли от предвкушения чего-то любопытного. Будто настал веселый момент и он с нетерпением ждет следующего действия Хаки.

— Есть много мест, где стоит поискать, — сказал громила, снизив голос до шепота.

Изо рта его несло луком. Предплечьем придерживая меня за шею, он засунул правую руку в передний карман моих джинсов, ткнув толстыми пальцами чуть выше промежности.

Я попыталась вырваться — бесполезно.

— И где же она? — спросил Хаки, теребя карман так, что ткань грозила вот-вот порваться.

— Там нет! — крикнула я.

Он вынул руку и медленно повел ею по телу, дюйм за дюймом, расправил пальцы, преодолевая рубеж от талии к груди. При этом громила обильно потел, и кожа его пахла тем же луком. Ладонь стиснула мою грудь, вызвав у Айерса смешок.

Затем рука его оказалась у моего правого уха. Пальцы схватились за гвоздик полумесяца моей сережки и резко крутанули его.

— Забавная побрякушка. Думаешь, дорогая?

Рубен покачал головой:

— Серебро. Говно.

— Хлам, — сказал Айерс.

Одним движением Хаки вырвал гвоздик из мочки. Боль ударила в висок. Я схватилась за мочку и почувствовала висящий на нитке кусок кожи. По пальцам потекла кровь.

Айерс ухмыльнулся. Вконец осмелевший громила взялся за задний карман и потянул джинсы вниз.

— Давайте-ка снимем все лишнее. Не беспокойтесь, я знаю, где припрятана кассета.

Я уставилась на кровь.

— Со мной ее нет!

Стены начали кружиться. Хватая ртом воздух, я вновь ощутила тошнотворный запах лука. Меня таки вырвет. Пульсация в ухе превратилась в стук. Это Грегори Айерс долбил кулаком по столу.

— Идиот! Кругом же кровь! — Кардиган его усеяли красные капли. — Рубен, принеси бумажное полотенце или тряпку из кухни. Она меня всего заляпает.

— И мой сотовый, — добавил Хаки.

— Сделай что-нибудь! — приказал Айерс.

Рубен вернулся из кухни с салфетками. Я села на складной стул и промокнула разорванное ухо, пытаясь склеить кожу, но только вздрогнула от новой вспышки боли.

Громила снял сотовый с ремня и принялся протирать его салфеткой. Айерс пошел к раковине, включил кран и попытался смыть пятна.

— Этому свитеру хана, — сетовал он.

Вернувшись в комнату, Грегори старался не смотреть на кровавую салфетку у моего уха.

— Тебе следовало отдать мне кассету. Почему ты сглупила? Зачем осложняешь себе жизнь?

Он бросил на Хаки и Рубена такой взгляд, будто ему самому было противно находиться с ними в одном помещении.

Надо соображать, обратить страх и нервные импульсы в усилия по созданию плана побега. Слова полились рекой.

— Она была в кармане куртки. Я сбросила ее, спасаясь от погони, — выпалила я и махнула на громилу, который продолжил тереть телефон. — Чтобы не бросаться в глаза.

Айерс посмотрел на Хаки, и тот подтвердил, что на мне была ярко-желтая куртка, которая потом куда-то пропала, отчего он потерял меня из виду.

— Куда ты выбросила куртку? — спросил Рубен.

— В реку. — Мой голос задрожал.

Лицо Айерса засияло: видимо, он решил, что если пленка уничтожена и улики больше нет, то он может спокойно убить строптивую журналистку. Поиск пленки был единственной причиной оставить меня в живых. Если я пообещаю показать, где она лежит, появится шанс выбраться отсюда. Или даже сбежать.

— Я… я вынула кассету из кармана и выбросила в кусты. Рядом с пешеходным мостом. Давайте вернемся туда, и я найду ее.

Хаки напрягся в попытке вспомнить кусты. Росли ли они вдоль дороги? У стены? Я и сама не знала.

— О чем это она? — спросил Айерс.

— Может, там и была пара кустов, — медленно произнес громила. — У стены.

У меня все внутри замерло. Я просто обязана убедить их отвезти меня обратно. Выпустить из этой жуткой квартиры.

— Я могу показать точное место.

Грегори кивнул своим шестеркам, и они направились в темноту коридора. Остановились у входной двери и стали совещаться. Мне не было слышно, о чем они говорят. Рубен сказал что-то громиле на незнакомом языке. Айерс прервал его, и споры продолжились.

Хаки оставил телефон среди моих вещей на столе. Я могла бы незаметно смахнуть его к себе на колени. Наклонившись к столу, потянулась за сотовым. Удалось.

Набрала 911, прошла целая вечность, пока из трубки не послышался официальный женский голос. И тут я выкрикнула:

— Не трогайте меня… пожалуйста… Отведите обратно в парк Уотер-Плейс, и я обещаю найти вам кассету.

Все трое тотчас замолчали, повернулись и уставились на меня в упор.

— Я пройду по своим же следам, — добавила я.

Рубен зашагал ко мне. Руки на коленях задрожали. Я со страхом думала, что он заметит телефон, однако бандит вдруг остановился и повернулся к Айерсу.

— Я же не могу наставлять на нее пушку посреди толпы, — с резким акцентом заявил он.

— Через час-другой туристы разойдутся, — уверила я.

— О, черт, мы же не собираемся ехать обратно? — спросил Хаки.

Я повесила трубку и продержала кнопку достаточно долго, чтобы отключить телефон на тот случай, если полицейским захочется перезвонить. Громила появился из тени, словно услышал щелчок. Судя по долгому суровому взгляду, он винил меня во всех бедах человечества. В горле у меня пересохло, по венам вновь полился чистый адреналин. Сейчас он посмотрит на стол, а потом переведет взгляд мне на колени.

Вместо этого Хаки почесал промежность и объявил, что ему надо отлить. Айерс показал, где туалет. Когда громила отвернулся, я сунула сотовый обратно.

Надежда отстучала в моей груди тридцать ударов.

Айерс вернулся к столу и пристально посмотрел на мое ухо.

— Слишком много крови, — отметил он, дождался Хаки и отдал новый приказ: — Поедешь туда один, когда разойдутся туристы. Мы будем ждать тебя здесь.

Я надеялась услышать возражения. Или хотя бы просьбу взять с собой Рубена. Я бы попыталась справиться с Айерсом один на один. Однако громила лишь взглянул на меня бешеными глазами, видимо, едва преодолевая желание оторвать мне второе ухо.

Айерс отыскал в шкафчике липкую ленту и обмотал мне кисти, соединив руки спереди. От натяжения кожа загорелась. Затем проделал то же самое с лодыжками, доставив мне немало боли, и привязал ремнем за талию к стулу. Потом отдал ленту Рубену и велел залепить мне мочку, чтобы не тратить салфетки.

Рубен выполнил поручение и пошел на кухню за пивом. Разлегся на полу и принялся листать журнал.

Айерс придвинул второй складной стул и присел рядом с Рубеном. Время текло в молчании. В висках стучало от боли. Липкая лента отклеилась от уха, и кровь закапала мне на плечо. Я попыталась высвободить руки, но лишь натерла докрасна кожу. Кровь сворачивалась и высыхала. Хаки наконец отправился искать в кустах кассету.

Казалось, прошло несколько часов, прежде чем в дверь раздался стук. Рубен и Айерс поднялись. В дверях появился громила.

— Гребаной кассеты нигде нет! — заявил он, гневно глядя в мою сторону. — Даже кустов нет.

— Снаружи пешеходного моста. У лестницы, — попыталась я разыграть удивление.

От бешенства Хаки разразился проклятиями:

— К черту пленку! Мне плевать! Давай избавимся от нее!

Затаив дыхание, я ждала, что ответит Айерс. Он подошел к запачканному окну и отодвинул занавеску. Стояла ночь. Судя по серому оттенку неба, через час-другой начнет светать.

— Я не могу так рисковать. Вдруг кто-нибудь случайно найдет запись, — сказал он громиле. — Возьми бинт или тряпку и завяжи ей ухо. Отведи к реке. Если не найдет кассету, делай с ней что пожелаешь.


На небе были такие плотные облака, что рассвет никак не наступал. Кожу щипало там, откуда Рубен содрал липкую ленту, боль в ухе пульсировала, постоянно напоминал о себе вывих лодыжки. Но меня это мало заботило. Выбравшись из жуткой квартиры, я почувствовала себя лучше, даже с Рубеном и Хаки по обе стороны и с пистолетом, приставленным к ребрам. Снаружи по крайней мере был воздух. И надежда.

Надежда на сообразительность диспетчера службы 911. Надежда на своевременное появление полиции. Надежда на побег.

Стояла промозглая ноябрьская ночь. Я шагала без куртки, правда, Хаки обхватил меня рукой. Рубен шел сзади. Запах лука преследовал меня. Через пару минут я снова стала задыхаться.

Когда мы вышли из тоннеля в парк, я осмотрела все вокруг, вглядываясь в тени сквозь тусклый свет. С момента моего звонка прошло много времени, но полицейские так быстро не сдаются. Наверняка они патрулируют парк в поиске подозрительных личностей.

Айерс с нами не поехал, лишь потребовал докладывать обо всем по телефону. Ему не терпелось узнать, что пленка уничтожена, и он позвонил, когда мы еще находились на парковке. От неожиданности Рубен вздрогнул, а громила проворчал что-то на непонятном языке.

Мы повернули направо и пошли вдоль реки, к первому пешеходному мосту. В такой час вода была черной, потухшие чаши колыхались на поверхности причудливыми тенями. Свет горел только на мостах. Я отчаянно искала глазами полицейских, надеясь, что они появятся из тени.

Стену от реки отделял необычайно узкий проход. Каменная стена уходила вверх на три-четыре метра, выступы меж камней создавали естественную опору для ног. Даже если я смогу вырваться из хватки Хаки, он застрелит меня.

— Мы не могли бы сбавить скорость? — спросила я хромая. — Я не поспеваю.

— Найдешь чертову кассету, тогда и сбавим, — ответил Хаки.

После второго пешеходного моста тропа стала шире, вдоль реки и у стены появились деревья. Громила зажал меня еще крепче, когда показалась лестница на Мемориал-драйв: не дай Бог, попытаюсь сбежать. Впереди, у моста на Стипл-стрит, опять будут ступени и выход на улицу.

Я вглядывалась в темноту, надеясь увидеть человека в форме. Или хотя бы уборщицу, расчищающую грязь после праздника «Уотер-Файр». Кого-нибудь, чтобы позвать на помощь. Но кругом была пустота.

— Где-то там, — сказала я, тыча в надпочвенный покров, куда на самом деле швырнула кассету. Вдоль самой реки шла узкая зеленая полоса.

— Какие ж это кусты? Это плющ, — заявил Хаки.

Наверное, он заметил, как бегают у меня глаза, и велел Рубену подождать у основания лестницы. Сердце у меня сжалось. Мимо него не проскочишь. Громила стоял надо мной с пистолетом, пока я ползала на коленях в метре от воды. Снова подняла взгляд, пытаясь силой воли притянуть сюда полицейского. Никого. Я искала в высокой траве металлическую коробочку.

На мосту не было ни души: ни бомжа, ни бегуна. Кричать некому. Слишком рано. До рассвета минимум полчаса. Пальцы впивались в землю, путались в корнях. Все тщетно. Никто не пришел. И не придет. Я продвинулась на метр вдоль берега, ближе к лестнице.

— Может, там? — предположила я, кивнув на другие заросли плюща.

Хаки не двинулся с места. Без лишних слов я перешла на соседний участок, потом еще дальше. Наконец это начало ему надоедать. Не сводя с меня пистолета, он попятился назад, к Рубену, который сидел на скамейке.

Приблизившись к зарослям плюща у воды, я заметила палку на поверхности грязной коричневой воды. Должно быть, упала с лодки с дровами во время «Уотер-Файр» или вылетела из костра. Я подумала, не выловить ли ее, чтобы использовать для самообороны. Однако тут мне в голову пришла другая мысль.

Река была меньше десяти метров в ширину, напротив по диагонали находилась пристань для гондол. Прямо передо мной, посередине реки осталась чаша для костра. Я занималась плаванием еще в школе, а легкие были в хорошей форме от бега. Если нырнуть, смогу проплыть под водой до чаши. Тут так темно и ничего не видно. Есть шанс.

Я приняла решение: к этим двум ублюдкам ни за что не вернусь. Только не обратно в «кадиллак». Лучше уж умереть при побеге, чем вернуться с Хаки в забегаловку «Бутси», где он меня точно изнасилует, а мой разлагающийся труп найдут через месяц.

Я знала, что, когда тонешь, наступает роковой момент и руки перестают биться о воду, а легкие вдыхать воздух. Меня это не пугало. Я не чувствовала ни страха, ни боли в лодыжке и ухе. Пусть ночь выдалась холодная и река промерзла.

Громила больше не целился в меня. Просто сидел на скамейке рядом с Рубеном, расслабив кисть, и наблюдал за мной. Я вздохнула, перебралась на самый край и обернулась в последний раз. Хаки вытянул ноги и сказал что-то своему подельнику.

И тут зазвонил телефон: видимо, Айерс хотел спросить, как идут поиски. Вовремя он решил отвлечь их внимание. Это мой шанс. Когда громила полез в карман, я оттолкнулась здоровой ногой и нырнула в реку.

Тело схватило холодом, будто оно погрузилось в снеговую кашу. Грудь напряглась, я открыла глаза, но ничего не увидела. Оставалось надеяться, что плыву в нужном направлении, по прямой линии, и дыхания хватит дотянуть до чаши.

Послышались отдаленные крики, воду рассекла пуля. Я как сумасшедшая плыла под ледяной грязной водой. Столкнулась с чем-то плотным и сферическим, вроде медузы, хотя в такой воде какие медузы? Запас кислорода заканчивался. Надо найти чашу. Надо всплывать.

Я стукнулась о твердый предмет и подняла голову. Еще один выстрел в воду. Передо мной было бревно. Видимо, я проплыла дальше чаши, и теперь до пристани остался всего метр.

Громкий всплеск заставил меня обернуться. Черт, за мной нырнул Рубен. Оцепеневшими руками я схватилась за пристань. Придется бежать, несмотря на боль в ноге. И надеяться, что Хаки — никудышный стрелок.

Боль поднималась по спирали от лодыжки к бедру. Игнорировать ее становилось все труднее. Каждый шаг приносил невероятное мучение. Уже у лестницы, ведущей к банку, пуля прожгла мне икру. Нога согнулась, и колено ударилось об асфальт. Я попыталась подняться, но не хватило сил, руки дрожали от холода. Вдалеке послышался скрежет тормозов и шин: на парковке остановился полицейский патруль. Из машины выпрыгнули двое полицейских.

Я стала звать на помощь. Через минуту меня подняли на руки.

— Вы истекаете кровью, — сказал полицейский. — В нее стреляли! — крикнул он напарнику.

Затем перед глазами потекла черная река, тело заколыхалось, будто я плыву сквозь иную субстанцию. Мелькнул луч солнца, и небо снова потемнело.


Видимо, я потеряла сознание, потому что оказалась под одеялом на кровати в больнице Род-Айленда. Нога горела.

На стуле висели мокрые джинсы. На мне была белая ночная рубашка. Медсестра обрабатывала мою ногу.

— Соляной раствор. Немного бетадина, — сказала она.

Я вздрогнула. Боль вернула мне память. Меня ранили.

— Пуля едва вас оцарапала. Доктор сказал, нанесем восемь стежков на икру и четыре на мочку.

Я приложила к уху руку и нащупала повязку. Пальцы пахли чем-то кислым. Речной водой.

— Ночью вы потеряли много крови. Необходимо пополнить силы, — добавила медсестра и подала мне пластиковый стаканчик.

Я сделала глоток. Яблочный сок. От наслаждения закрыла глаза. Все позади. Я в больнице, в безопасности.

Открыв глаза, увидела в дверях Мэтта Кавано. У него был весьма обеспокоенный взгляд, и я поняла, что сама тому причиной.

Мэтт выглядел крайне помято: в голубых джинсах и толстовке, волосы взъерошены. Он внимательно осмотрел мою ногу и ухо, покачал головой.

— Как себя чувствуешь?

Голос прозвучал ласково и заботливо, будто передо мной стоял друг, которого я знала всю жизнь, которому и положено переживать за меня. Затем он пригладил волосы, выпрямился, расправил плечи и снова превратился в обвинителя. Сделал шаг вперед и сложил руки на груди в молчаливом ожидании.

И тут до меня дошло, чего он ждет.

— Следовало бы тебя послушать, — сказала я.

Мэтт улыбнулся, но без особого энтузиазма.

Медсестра обработала рану, от боли я охнула. Мэтт подошел к кровати и сжал мне руку.

— Вы не можете вколоть обезболивающее? — спросил он.

— Все нормально, — успокоила его я.

Медсестра вдруг вспомнила, что мне нужны антибиотики, и куда-то удалилась. Мэтт опустился на стул, не выпуская моей руки. Полиция Провиденса сообщила ему о странном звонке.

— Я просидел всю ночь в участке. — Он понизил голос: — Мы поймали этих ублюдков. Того, который в тебя стрелял, и соучастника. Они арестованы.

Слава Богу!

— Они работают на Грегори Айерса! — выпалила я.

Мэтт не стал говорить, что это ему уже известно, однако и бровью не повел. Видимо, он с самого начала пытался доказать причастность Айерса.

Я вспомнила о пленке, о микрокассете в зарослях плюща. И зачем улика попала ко мне в карман? Она принадлежит не мне.

— Пленка… — Мэтт исполнился внимания. — Леонард оставил дубликат в моем почтовом ящике. Сейчас кассета лежит в плюще, что растет вдоль реки, в металлической коробке из-под мятных пастилок, после пешеходного моста перед Стипл-стрит.

— По другую сторону пристани для гондол?

Я кивнула.

В глазах Мэтта мелькнуло некое чувство. Наверное, благодарность. А я подумала, что любовь. Он еще раз нежно сжал мне руку и ушел.

Глава 23

В понедельник, когда я вернулась из больницы домой, вышла статья «Похищена журналистка „Кроникл“», написанная Джонатаном Фрицеллом. Заголовок, набранный огромным шрифтом, поместили на первой полосе вместе с моим чудовищным изображением — в белой рубашке, на больничной койке.

Всю следующую неделю меня осаждали просьбами дать интервью на радио и телевидении. Приезжали даже представители «Бостон леджер», где я некогда работала. Мне пришлось проконсультироваться с Дороти, чтобы не сказать лишнего и не помешать нашей следственной команде сорвать куш.

Грегори Айерса взяли дома. Ему предъявили обвинение в убийстве Барри Мазурски и отправили без права выпуска под залог в камеру, окно которой выходит на офис лотерейной компании. Еще ему грозило обвинение по статье о похищении человека, преступном нападении, мошенничестве с подрывом лотерейной системы штата и незаконном присвоении фондов. К нему должны были применить закон «О подпавших под влияние рэкетиров и коррумпированных организациях», что означало — Мэтту придется передать дело федералам.

Странно было оказаться предметом всеобщего обсуждения. Я стала лучше понимать людей, у которых мне доводилось брать интервью. Правильно ли я изложила их мысли? Или повернула их под иным углом ради плавных переходов в повествовании? Надеюсь, я ничего не исказила, потому что между сказанным и напечатанным возникает огромная разница. Получаются такие фразы, которые сам бы ни за что не сказал.

Вопросы неизменно повторялись. «Что вы чувствовали, когда вас похитили? Боялись ли за свою жизнь? Шокировало ли вас вероломство доброго старика Грегори Айерса?»

Я давала ответы, необходимые журналистам для статей, и старалась, чтобы цитаты получались яркими. Однако в душе очень переживала. Мне не хотелось быть материалом для статьи, мне хотелось подписаться под своей. Статья о коррупции таких масштабов тянула на Пулитцеровскую премию, однако редакторы выводили меня из игры и настаивали на отдыхе и восстановлении сил.

Так я и лежала на матрасе — с подвешенной ногой, опухшей от вывиха лодыжкой, зашитыми голенью и мочкой. Мне продолжал сниться громила, бегущий по пятам в таком плотном тумане, что ни видеть, ни дышать невозможно. Лучшим лечением было бы возвращение на работу: оно сняло бы боль и помогло забыть душевные муки. Пережить это все.

Я слушала сообщения о скандале по радио и перечитывала «Кроникл». Почти все статьи писал Фрицелл, который стал бесспорной кандидатурой в следственную команду.

После недели вынужденного безделья я лежала в кровати с последним очерком Фрицелла на коленях. В качестве иллюстрации художественный отдел напечатал выигрышный билет в двести пятьдесят тысяч долларов. Он стал эмблемой для серии статей.

— Вероятно, это была подделка, — сказал Уолтер.

Ему позвонила мама, не отходившая от меня несколько дней, и он примчался из Бостона сразу после работы. Теперь заботливый друг стоял у плиты и подогревал суп из кабачков, который приготовила для меня Джералин.

— Нет, Фрицелл пишет, что билет настоящий, — поправила я. — Мэр приказал провести расследование, чтобы выяснить, как Айерсу удалось это определить.

Многие журналисты, особенно с телевидения, выставили меня героиней, отказавшейся брать взятку. Однако не Фрицелл. Он подчеркнул, что Айерс попытался бы убить меня даже в случае успешной сделки, и я это понимала.

Я вынуждена была признать, что Фрицелл — мастер своего дела, добросовестно раскрывающий все подробности. Оставалось только восхищаться им. Я принялась пролистывать газету, подсчитывая, сколько раз его фамилия фигурирует под колонками новостей и в отдельных комментариях.

— У тебя патологическое любопытство, — отметил Уолтер, ставя тарелку супа на кофейный столик и забирая у меня газету.

Едва он положил сложенный номер «Кроникл» на полку, как зазвонил телефон. Уолтер схватил трубку и отдал ее мне.

Это была Дороти.

— Как себя чувствуешь?

— Неспокойно, — ответила я. — Очень неспокойно.

Она попросила меня прийти в понедельник в центральную редакцию, а не в бюро Южного округа.

— Мы с Натаном хотим, чтобы ты начала расследование о деятельности банды по подделке билетов. Почему они обратились к Барри, где раздобыли новую технику и тому подобное. В прокуратуре имеется тайная информация, которую они согласны передать только тебе.

— Прекрасно, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие, хотя голова шла кругом. Если у них и правда есть сведения лично для меня, то получится эксклюзив. — Буду в восемь.

После паузы Дороти добавила:

— В связи со скандалом ожидается вал статей, и Натан решил, что в команде найдется место для вас обоих: для Фрицелла и для тебя. Ты принята на испытательный срок.

Положив трубку, я вскочила на ноги, забыв о вывихе, и обняла Уолтера.

Мы простояли так долго, молча прощаясь со старыми ошибками, с Крисом Техианом и провалом в Бостоне. Наконец отпустив его, я ощутила невероятную легкость, словно все бинты сняли, а швы рассосались. Возмездие совершено, грехи отпущены. Мы смотрели друг на друга, понимая это без лишних слов. И теперь я могу сполна воспользоваться его советом: начать новую жизнь в маленьком штате.

На столе пылилась стопка неисписанных блокнотов; хотелось броситься к ним и прикинуть план расследования. Я поспешила в спальню, но Уолтер запротестовал:

— Во всем необходима мера. Слышала о таком, Хэлли? Мера и баланс.


Через две недели на первой странице воскресного номера вышла моя статья.

«Провиденс морнинг кроникл»


Убийство Мазурски: коррупция захлестнула казино и лотерею

Статья первая

Хэлли А. Ахерн

Следственная команда «Кроникл»


Он продал сеть продовольственных магазинов, потратил все деньги и три года посещал собрания Общества анонимных игроков. И все же Барри Мазурски не смог побороть демонов азарта.

Менеджер магазинов в Провиденсе, задолжавший ростовщикам сто пятьдесят тысяч, был убит месяц назад на Уэйленд-сквер прямо за кассой. «Он впал в отчаяние», — сказала в интервью его жена Надин Мазурски.

В результате он ввязался в махинации, связанные с подделкой лотерейных билетов, которая обошлась штату в два с половиной миллиона долларов убытков от потери предполагаемого дохода и позволила Барри расплатиться с долгами. Согласно утверждениям высокопоставленных чиновников, именно по этой причине его и лишили жизни.

Схема была достаточно простой. Закупив новейшее оборудование у подпольной фирмы, преступная группа принялась печатать пятидолларовые билеты. Продажи приносили стопроцентную прибыль без какого-либо риска, поскольку поначалу печатались только билеты без выигрыша. «Кто станет проверять несчастливый билет? Его сразу выбрасывают в мусорную корзину или прямо под ноги», — говорит прокурор Мэттью П. Кавано, начавший расследование по делу три месяца назад.

Читайте раздел «Мазурски» на странице В-14.

— Не могу поверить, что они пустили в продажу выигрышные билеты, — сказал Фрицелл.

Был понедельник, накануне опубликовали мою статью. Когда я вошла, он сидел один в аквариуме перед развернутой на столе газетой. Дороти и Натан еще не подъехали.

— Идея состояла в том, чтобы повысить продажи в магазине Уэйленда, — пояснила я. — Десяти- и пятнадцатидолларовые выигрыши доставались только постоянным клиентам, типа меня, которые обналичивали билеты у Барри. Попавший ко мне фальшивый билет ценой в десять тысяч долларов был напечатан по ошибке.

— Ошибка? — повторил Фрицелл и развернул внутреннюю страницу с моей колонкой. — И ты веришь в эту чушь? Думаешь, мэр знал о расследовании и специально солгал?

Фрицелл написал уже так много очерков, порочащих администрацию мэра, что не верил ни одному слову Билли Лопрести.

У меня сложилось иное мнение.

— В генеральной прокуратуре подтвердили, что полицию Провиденса поставили в известность относительно расследования по делу о подделке лотерейных билетов и попросили не разглашать информацию по делу об убийстве Мазурски, пока обвинители не разберутся во всем окончательно. Они выразили Билли благодарность за содействие.

Джонатана это не убедило. Он закрыл газету, чтобы положить конец обсуждению моей статьи, и принялся рассказывать о собственной работе: владелец ресторана дал взятку чиновнику из департамента здравоохранения, который угрожал закрыть заведение из-за им же сфабрикованного нарушения устава. Еще одно доказательство того, что мэр и его окружение — неисправимые подонки.

Мне было плевать на мэра. На голосовании все единодушно выступили против легализации азартных игр. Скорее всего на общественное мнение повлияла коррумпированность лотерейной компании, но мне хотелось верить, что это победа Леонарда, последняя дань и память его благородной агитации.

Джонатан замолчал при появлении Дороти и Натана, бросившего на стол папку-скоросшиватель. Это была независимая бухгалтерская отчетность лотерей штата за последние пять лет. Своевременно появившись перед пресс-конференцией, она продемонстрировала множество несоответствий.

Оказалось, махинации с подделкой лотерейных билетов были не первым преступлением Грегори Айерса. Очевидно, его жена Мардж страдала не только от алкогольной зависимости, но и имела страсть к дорогостоящим покупкам. Как только Грегори пытался урезать количество потребляемого спиртного, она мстила ему, пускаясь по магазинам и скупая меха, драгоценности, сумочки, даже мраморный камин, доставленный из Рима…

Похоже, Айерс присваивал себе разные суммы из фонда лотереи, чтобы покрывать растущие долги. Отстегивая деньги бухгалтерской фирме, он чувствовал себя в безопасности, однако референдум по легализации казино грозил разоблачением. Была создана независимая комиссия по азартным играм, включавшая представителя племени наррагансетов. Она и занялась проверкой доходов.

— Айерс возглавлял лотерейную компанию так долго, что ему стало казаться, будто он выплачивает победителям собственные деньги, — сказал Натан.

Для следующего воскресного выпуска редактор попросил меня развить теорию о том, что Айерс прибегнул к фальшивкам с целью вернуть украденные деньги до референдума. Мне предстояло восстановить развитие событий и изобразить моральное падение успешного человека, влекущее за собой отчаяние.

Дороти пододвинула ко мне бухгалтерский отчет.

— Федеральные прокуроры назначили на четыре пресс-конференцию. Думаю, собираются огласить дополнительные обвинения в адрес Айерса.

Никто не стал упоминать, что освещение пресс-конференции, назначенной на четыре часа, повлечет за собой задержку на работе до девяти вечера, хотя само понимание этого факта повисло в воздухе. Дороти знала: я пришла в редакцию в семь утра, но жаловаться не стану. Все-таки я на испытательном сроке, претендую на место в следственной команде, к тому же надо выплачивать горы долгов, и как тут без сверхурочных.

— Тогда тебе придется написать двадцать пять дюймов текста до завтра, — сказала она. — И аналитическую статью к воскресенью.

Джонатан, будучи, по слухам, совладельцем лыжного курорта в Нью-Хэмпшире, уже собирал вещи, поглядывая на дверь. Передо мной на секунду возник образ лотерейного билета с выигрышем в двести пятьдесят тысяч долларов. Умопомрачительная сумма. Квартира в Бэк-Бэй. По вечерам — эссе для души.

Дороти смотрела на меня с извиняющимся видом.

— Аналитическая статья может подождать до понедельника, если ты хочешь…

Всю предыдущую неделю я вынуждена была отдыхать и бездельничать. И сейчас у меня других планов не имелось. Вот оно, бодрое начало, моя эмоциональная свобода. Дороти ждала ответа.

— Не беспокойся. Я справлюсь.


Было около десяти вечера, и я стояла в магазине Мазурски с салатом в одной руке и пакетом молока в другой. Уставшая от трудного дня, но довольная. С голени сняли швы, однако из-за растяжения лодыжки запретили бегать еще неделю. Поэтому я тратила всю энергию на работу и по-прежнему сомневалась, что смогу заснуть ночью.

— В твоей воскресной статье есть неточности, — вдруг раздался громкий голос Мэтта Кавано.

Я закрыла дверцу холодильника с молочными продуктами и повернулась.

Он стоял с дипломатом в руке в конце ряда. В тот день пошел первый снег, и снежинки таяли на его волосах и пальто из верблюжьей шерсти. Из-под расстегнутого пальто выглядывал галстук, значит, Мэтт возвращался из офиса.

— Ты не проверила цитату.

Меня охватила тревога. Две недели я потратила на исследование и тщательно перенесла из блокнота слова каждого, в особенности интервью с Мэттом. Я трижды проверила каждый факт, каждую фразу.

— Неужели? Что же там не так?

— Я не одобряю, когда лотерейные билеты бросают прямо под ноги, — сказал он, приближаясь. — Так весь город можно замусорить.

На лице появилась саркастическая улыбка, в темных глазах сверкнуло озорство. Вместе с облегчением я поняла, насколько мне важна положительная оценка Мэтта, не меньше, чем Натана или Дороти. Он должен видеть, что я способна написать все правильно.

Принимая шутливый спор, я достала из рюкзака диктофон.

— Все записано на пленку. Если хочешь, послушаем.

— Прямо здесь? — Мэтт оглядел пустой магазин так, словно вокруг были люди, которые могли нас услышать.

— Я убавлю звук.

Он протянул руку, будто за диктофоном, но вместо этого забрал салат. Поморщился, глядя на пластиковую коробку, и спросил:

— Ты каждый вечер ешь эту зелень?

— Почти.

Мэтт покачал головой, дивясь моим гастрономическим пристрастиям.

— Может, послушаем пленку за ужином? — предложил он и добавил, чтобы я все правильно поняла: — За настоящим ужином.

— Прямо сейчас?

— Судя по всему, у тебя нет других планов.

Он широко улыбался. Я могла бы обидеться, если бы не горькая правда замечания. Или если бы он не был со мной в одной лодке. Только что с работы. Один в пятницу вечером. Я беспечно пожала плечами с довольным видом и с надеждой, что Мэтт не видит меня насквозь и не заметит излишнюю легкость в походке. Затем положила пакет молока обратно в холодильник и медленно вернула салат — величайшее жертвоприношение.

Мэтт ждал меня у кассы, где полная женщина пробивала литровую бутылку минералки и пачку сигарет юноше, которому едва исполнилось восемнадцать. Мэтт не обращал на них внимания, он смотрел в окно на опускающийся на Уэйленд-сквер снег. Огромные снежинки растворялись на асфальте и ложились на траву.

— Готова? — спросил он, повернувшись ко мне, и бросил взгляд на кассу. — Разве ты не хочешь купить пару лотерейных билетов?

— Ты же знаешь, я чуть не стала миллионершей, — напомнила я.

— Да, кажется, об этом писали в газетах, — вздохнул Мэтт.

— Так, значит, разбогатеть все-таки возможно.

Мэтт прищурился: красочные лотерейные билеты обещали легкие деньги.

— Маловероятно, — отметил он. — Практически нереально.

— Кому-нибудь где-нибудь достанется крупная сумма, — обнадежила продавец флегматичным хриплым голосом, прямо как в рекламе на радио, запущенной для восстановления пошатнувшегося бизнеса. — Чтобы выиграть, надо пробовать.

— Верная мысль, — согласилась я.

Видимо, Мэтт испугался, что я полезу в рюкзак за кошельком. Он взял меня за руку и повел к выходу. Мы переступили порог магазина Мазурски, так ничего и не купив.

Примечания

1

Город в США, штат Род-Айленд. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Бейсбольная команда штата Род-Айленд.

3

Кодекс молчания у членов мафии.


home | my bookshelf | | Конфиденциальный источник |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу