Book: Лжеправители



Лжеправители

Анна Корниенко

Лжеправители

Купить книгу "Лжеправители" Корниенко Анна

Из всех страстей человеческих, после самолюбия, самая сильная, самая свирепая – властолюбие.

Виссарион Григорьевич Белинский

Человек и власть

Начать разговор о личностях, вошедших в историю с малопривлекательным клеймом «лжеправитель», будет полезно с рассмотрения такого распространенного во всем мире явления как самозванство в целом. Конечно, не всем самозванцам удавалось пробиться к власти, как и не каждого лжеправителя, по большому счету, можно назвать самозванцем. Однако эти два понятия зачастую столь тесно переплетаются друг с другом, что их вполне можно рассматривать в едином русле.

Сотни томов художественных и научно-популярных произведений известных и малоизвестных авторов, бессчетное количество научных трудов посвящено этой невероятно интересной и интригующей теме.

Попробуем и мы вкратце проследить жизненный путь некоторых из них, из числа наиболее неординарных личностей своего времени, да и, пожалуй, человеческой истории в целом.

Итак, лжеправители. Кто они такие? Что заставляет людей называться чужим именем, приписывать себе чужие заслуги, присваивать место, по праву принадлежащее другому, как, собственно, в какой-то мере и чужую жизнь? Только ли жажда наживы, жажда власти и всеобщего признания, которых, бывает, невозможно добиться иным путем?

Только ли негативные моменты несет с собой это явление? Или, наоборот, может иногда оказаться благоприятным, если не спасительным, для народа и страны, в которой оно возникает?

На самом деле у самозванства, как и у вообще стремления человека к власти, причин более чем достаточно. Причины эти, порождающие желание править у разных людей, разные (хотя можно выделить ряд общих характерных черт и закономерностей), как не одинаковы и последствия их деятельности.

Вспомним сказку из «Тысячи и одной ночи» о злом, жадном и жестоком султане, который однажды решил развлечься, «подшутив» над нищим бездомным, оказавшимся похожим на него как две капли воды. Султан приказал напоить беднягу, а когда тот уснет, переодеть в дорогие одежды и уложить на собственное ложе во дворце. Придворным было строго-настрого запрещено открывать несчастному правду о том, что произошло. Наоборот, относиться к нему следовало так, как должно относиться к властителю.

И что из всего этого вышло?.. Скажем так: шутка не удалась. Проснувшийся во дворце, разодетый в бархат и золото бедняк поверил, хотя и с трудом, что он и есть султан. И начал править. За короткий срок он раскрылся как мудрый и добрый правитель, сумел победить в войне с захватчиками и утвердил ряд законов, приведших страну к процветанию. Вот так лжеправитель поневоле стал причиной благоденствия многих тысяч людей.

Сказка – сказкой, но похожие примеры истории тоже известны. Жаль только, что намного больше примеров других, когда человеческая алчность и властолюбие губят целые государства и доводят до крайней нищеты и полного отчаяния и без того измученные народы. Причем произойти подобное может очень легко как от рук самозваного претендента, так и от действий законного монарха – в этом случае разницы в принципе нет никакой.

Бхартрихари, индийский поэт VI–VII веков, вообще сравнивал царей – самозваных или законных, не имело значения, – со шлюхами, которые бесконечно смешивают правду с ложью, показную щедрость и милосердие – с жестокостью и бесстыдной жаждой наживы. С поэтом трудно не согласиться. Ложный ли правитель, настоящий ли, с прискорбием приходится признавать простую и горькую истину: мало кто из этих господ действительно пекся о людях, о народе, который волею судеб оказался от него зависим.

Отчего же так происходило, да и происходит иногда, к сожалению, по сей день? На этот вопрос трудно ответить односложно. Общепринятое мнение: деньги, власть и слава портят людей. Ведь недаром считается, что из трех легендарных испытаний – огнем, водой и медными трубами, третье, те самые «медные трубы», иначе говоря власть и слава, – самое трудное. И особенно трудным оно бывает в том случае, когда человек быстро, а еще правильнее будет сказать – резко, «перепрыгивая» через все возможные карьерные ступени, поднимается «наверх» с самых «низов», а в отношении самозваных правителей, как правило, так и случалось. Вряд ли среди нас найдутся люди, которые не сталкивались с подобным явлением в повседневной жизни. Популярная в народе поговорка – «из грязи в князи» – говорит именно о такой ситуации. Оглушенные скоропостижно навалившимся на них успехом «герои» зачастую теряют способность мыслить здраво, мгновенно забывая, откуда вышли сами и через что им самим довелось пройти. Поэтому, вопреки ожиданиям, вместо долгожданного понимания собственных проблем народ, как правило, получает совсем другое. Каким бы абсурдным это ни казалось на первый взгляд, но история доказывает, что наиболее жестокими тиранами становятся две категории людей: это выходцы из простого народа и те, кто завоевывают доверие того же народа, критикуя существующее правительство.

Однако все сказанное выше вовсе не означает, что потомственные правители – наследники высокородных династий – ограждены от подобного. За всю историю человечества правителей, независимо от знатности их происхождения, истинно заботившихся о благе государства и живущих в нем людей, можно счесть по пальцам.

Возьмем хотя бы ту же Древнюю Индию – лишающая дара речи роскошь дворцов раджей и шокирующая нищета простых индусов (в наши дни наблюдается примерно то же самое); вспомним и средневековую Францию – погрязшее в убогости, вымирающее от голода и болезней население страны и процветающий двор очередного из Людовиков. Читая письменные источники прошлых веков и даже прошлых тысячелетий и сравнивая описанные в них события с тем, что видишь вокруг себя, приходишь к неутешительному выводу: в ряде стран мало что изменилось.

Говорят, что всякий народ имеет такое правительство, которого заслуживает. Чтобы эта мысль не прозвучала как некое оправдание действий тиранов, дополним ее известным высказыванием Гийома Рейналя: «Сила тех, кто управляет, в действительности не что иное, как сила тех, кто позволяет собой управлять». Сведя воедино эти две крылатые фразы, можно сделать вывод: любое правительство будет обращаться с народом так, как сам народ позволит ему с собой обращаться.


Задумавшись обо всем, сказанном выше, читатель может задать вполне логичный вопрос: а зачем в таком случае вообще нужна власть, хоть «ложная», хоть «истинная», если она в любом случае зиждется на эксплуатации населения?

Ответить на него можно, пожалуй, так: человек живет в государстве, в обществе, и ни то ни другое не существует без власти. Общества без власти так же неизвестны истории, как и общества без семьи или без собственности. Государство и власть шагают рука об руку и трудно представить, что было бы, если бы сейчас вдруг кто-то взял и отменил все государственные органы и инстанции. Если бы завтра мы проснулись, а в мире не осталось бы ни одного управленца, ни одного руководителя ни на каком уровне, соответственно, ни одного закона (потому что закон – это часть власти), а общество смешалось бы в единую, совершенно равноправную массу, – что бы мы стали делать и как себя вести? Как бы зазвучало приятное для слуха слово «равноправие» в условиях, когда никто бы не правил в принципе? Сложно сказать, а еще сложнее представить.

Кто же в современном мире обладает властью в первую очередь? В первую очередь властью обладают президенты или монархи по отношению к гражданам своих стран. И это – наиболее яркий пример политической власти. Но власть, конечно, существует и вне политики. Ею наделены руководители по отношению к подчиненным, родители – по отношению к детям, супруги – по отношению друг к другу. И вряд ли кто-то возьмется отрицать, что, скажем, для семьи, где от проявления власти родителя зачастую зависит жизнь и здоровье ребенка, или для предприятия, где от власти руководителя зависит организованность, порядок и, в целом, успех всей его деятельности, власть жизненно необходима. Действительно, власть необходима практически во всех областях жизнедеятельности человека. Главное, чтобы она была разумна и не применялась во зло, впрочем, как и все остальное в нашей жизни.

Так что же такое власть вообще? Под словом «власть» следует понимать способность и возможность одних людей оказывать определяющее воздействие на других с помощью различных сил, средств и способов. По сути своей власть представляет одну из сторон неравенства, поскольку власть – это всегда господство и подчинение, независимо от того, идет ли речь об отдельных гражданах, группах людей, классах, нациях, народностях. Власть – это право, которым наделен человек или какая-то структура в силу своего социального статуса в обществе.

Субъектом власти всегда является конкретный человек, отношение которого к осуществлению собственных властных полномочий опять же субъективно. Какие бы правила и инструкции не были прописаны официально, любая правящая личность поймет и воплотит их по-своему. Кроме того, при всей широте собственных возможностей правитель может либо тяготиться властью, либо наоборот стремиться к еще большему расширению сфер своего влияния. Это касается каждого правителя и каждого претендента без исключения. Психологические особенности личности, а главное – мотивационные особенности определяют различия в использовании власти, последствия чего все мы ежечасно ощущаем на самих себе.

Но даже в том случае, если «власть» как таковую мы и не «ощущаем», она все равно существует. Этот эффект, носящий название «разрежения власти», возникает тогда, когда складывается впечатление, будто никто никому не подчиняется, хотя на самом деле это совсем не так. Эффект разрежения власти мы можем наблюдать в высокоразвитых демократических странах, где благодаря умелым действиям правительства и руководства разных уровней процесс жизнедеятельности государства организован на высочайшем уровне, причем население стран практически не испытывает на себе ровным счетом никакого давления со стороны властей.

Противоположностью «разрежения власти» является эффект «сгущения власти» – иначе говоря, очень большая, очень ощутимая власть одних людей над другими. Такая власть, что называется, давит, однако при этом далеко не всегда является действенной. Подчинить волю одних людей воле других можно разными методами: с помощью разума или через чувства – любви или страха, посулами или дачей материальных ценностей, угрозой нищеты, убеждением или принуждением.

Любые существующие объекты власти – народ, сотрудники организаций, религиозная община, семья – подчиняются властям (власти) в основном не просто так, механически, а исходя из собственной субъективной точки зрения на понятие справедливости. Хотя тут, конечно, стоит сделать оговорку: не подчиниться несправедливым, с точки зрения конкретного человека, требованиям мужа или жены, отца или матери, даже начальника организации или общины гораздо проще, чем, скажем, командиру в армии или полномочным представителям соответствующих государственных органов. В этом случае вопрос справедливости зачастую отходит на второй план, и субъективный взгляд на вещи растворяется под давящей массой объективной реальности бытия. Как говорил великий Платон, во всех государствах справедливостью считается одно и то же, а именно то, что выгодно существующей власти.

Государственная власть – это не одна из разновидностей власти наряду с властью разума, чувств, властью предрассудков и так далее. Государственная власть уникальна и отличается главным образом тем, что она – наиболее важное орудие принуждения, как бы жестко, на первый взгляд, это ни звучало. Она – единственная в своем роде, если иметь в виду мощь этого орудия, имеющего разветвленную сеть в каждом городе, районе, в любом населенном пункте, а также широту спектра средств и возможностей его воздействия на граждан.

Главным из созданных государством (конкретно эти слова относились к монархии, но в этом контексте между данными понятиями можно провести параллель) средств управления народом, как считал великий философ Бенедикт Спиноза, о чем он писал в своем «Теолого-политическом трактате», является вовсе не армия или полиция и так далее, а религия. Спиноза считал, что она является тем, что заставляет введенного в самое глубокое из всех своих заблуждений человека бороться за собственное рабство.

Откуда же берется в человеке это яростное, всепоглощающее порой стремление подчинять себе подобных? Некоторые исследователи считают, что отношения господства и подчинения, то есть собственно властные отношения, заложены в самой природе человека. Так это или нет – сказать трудно, поскольку существует слишком много причин, вызывающих у человека желание прийти к власти – не править, а именно прийти к власти, и никто не пробовал (поскольку это просто невозможно), устранив все эти причины, посмотреть, что же получится.

В подтверждение версии о врожденной жажде властвовать можно привести мнение Аристотеля, который, однако, считал, что желание править присуще не всем, а лишь отдельным людям и даже целым народам, которые по природе своей призваны властвовать, все же остальные – им подчиняться. Нельзя сказать, что пропаганда подобной идеи вполне безопасна. Яркий пример тому – итальянские фашисты и немецкие нацисты, придерживавшиеся, судя по всему, похожей точки зрения. К чему привела их деятельность – ни для кого не секрет.

О том, что властвовать желает (тайно или явно) каждый рожденный на земле, говорили многие великие люди. Позднее учеными – политическими психологами, не удовлетворенными исключительно таким объяснением, были сформулированы основные причины, толкающие человека на тернистый путь, ведущий к браздам правления. Источник властолюбия они видели и в страхе, когда власть давала возможность почувствовать себя более защищенным, в первую очередь – от собственной внутренней беспомощности (сюда относится так называемый невротический тип правителей – людей злобных, враждебных и часто неадекватных, с заниженной вплоть до комплекса неполноценности самооценкой[1]), и в жажде удовольствий, к которым можно отнести материальные и эмоциональные потребности, и в необходимости самоутвердиться; и в возможности самовыразиться, и в потребности быть личностью. Благодаря этой последней потребности, с помощью прихода к власти реализуется стремление человека делать что-то не только для себя, но и для других; к этой группе относится наиболее редкий и ценный тип правителей. Как мы видим из перечисленных примеров, материальный фактор (иначе говоря, деньги) в стремлении особы к власти играет, на удивление, не первую и не основную роль.

Кроме причины, побудившей некого среднестатистического правителя собственно правителем и стать, колоссальную роль в выборе им внутри– и внешнеполитического курса управляемой страны играет его личностная самооценка. Самооценка – это позитивное чувство в отношении себя, схожее с самоуважением. Лидеры с действительно высокой самооценкой, как правило, менее зависимы от внешних обстоятельств и внутренне более стабильны. Правители (впрочем, как и все другие люди) с низкой самооценкой более зависимы от взглядов других, более восприимчивы к чужим мнениям. Они склонны легко менять самооценку, равно как и собственные убеждения, в зависимости от одобрения или неодобрения другими людьми их намерений или действий.

Однако если у власть предержащего самооценка занижена, его недовольство собой может стать той движущей силой, которая будет толкать его на взятие все новых и новых политических высот, и этот момент можно считать положительным в том случае, если рвение соответствующего руководителя не будет идти вразрез со здравым смыслом. Лидеры с завышенной самооценкой, переоценивающие собственные возможности, склонны не замечать возможной негативной реакции общественности на курс своей политики, склонны упиваться собственным (зачастую мифическим) успехом и не воспринимать ни критики, ни реальных последствий своих усилий. Правители с адекватной самооценкой могут служить образцом политического деятеля, поскольку их действия не продиктованы ни стремлением к самоутверждению, ни манией величия. Они адекватно оценивают свои действительно высокие способности и, как правило, так же высоко оценивают других лидеров и уважительно к ним относятся. Они не боятся быть униженными или обойденными и добиваются поставленных целей здраво и последовательно, к всеобщей выгоде.

Ощущение власти над кем-то может возникать даже у самого обыкновенного человека в результате проявления его превосходства, под которым можно подразумевать особую физическую силу, некие таланты и способности, серьезный жизненный опыт, положение в семье, на работе и тому подобное. Из всего вышесказанного становится ясно, что свою жажду править, проявляющуюся иногда у любого из нас, человек может удовлетворить совсем не в политике, а и в других областях. К примеру – в армии, в религиозной сфере, просто в семье, да и, собственно говоря, где угодно, на любом практически поприще, в зависимости от силы собственных амбиций. Но всё же ничто в человеческой жизни не связано с властью в такой степени, как политика, и именно об этом мы и будем говорить.



Политическая власть предполагает подчинение максимального числа граждан и имеет наибольшее количество средств как убеждения, так и принуждения (правда, это касается власти уже утвердившейся; претенденты, законные или нет – особенно последние, – практически всегда ограничены как в первом, так и во втором).

В этой связи хочется сказать о таком «замечательном» явлении, характерном для любого общества, как экономически господствующая элита. Это «тайное правительство», как некоторые ее называют, делает так, что осуществляемая во всей стране государственная власть становится ее собственной властью, а воля государственного закона – ее собственной волей. Экономически господствующий класс, навязывая обществу выгодные исключительно для себя законы, обычно находит некую общенациональную идею, которой он прикрывает собственные корыстные цели и которая помогает удерживать у власти обеспечивающего соблюдение их личных интересов лидера. Подобное явление характерно, к сожалению, для многих стран мира.

Человек, жаждущий политической власти, как правило, ненасытен. В своей тяге он похож на наркомана: как и последний, он не остановится ни перед чем, пытаясь достигнуть желаемого. Все другие люди для него – только средство достижения власти. Причем личные эмоции играют тут главную роль. Осознание собственной значимости, собственной причастности к вопросам жизнедеятельности целого общества – вот момент истины каждого такого политического наркомана. Поэтому даже публичность не является необходимым условием: наслаждение от «осознания» – вот та «доза», которой требует его мозг, то, без чего он не мыслит своего существования.

Но опять-таки далеко не все правители, как и не все самозванцы, относятся к вышеназванной категории любителей острых ощущений. Какие же особенности характерны именно для самозваных правителей, самозваных претендентов на власть? Как и в случае с «законными» правителями, их несколько. Заметим, кстати, что полезным будет отличать друг от друга случаи, когда самозванцы знали о том, что они не те люди, за которых пытаются себя выдавать, и те, когда, как в приведенном выше «сказочном» примере, человек был обманным путем убежден другими людьми в своем происхождении или сам изначально в это искренне верил. Некоторые исследователи считают, что известнейший русский самозванец Лжедмитрий I мог искренне считать себя царевичем Дмитрием (хотя на итог его деятельности это, разумеется, никоим образом не повлияло), но это остается на уровне предположений. Такие же предположения делаются и относительно Анны Андерсон, самой известной из так называемых «романовских» самозванок, выдававшей себя за великую княжну Анастасию Николаевну.

Самозванцы могут выдавать себя за реального – живого или усопшего – человека или же за особу, никогда в действительности не существовавшую. Лица, становящиеся объектами самозванства, – это, естественно, те люди, которые пользовались влиянием, известностью и популярностью в то время и в том обществе, где действуют самозванцы. К примеру, в XVIII–XIX веках (предромантическую и романтическую эпоху) многие европейские авантюристы выдавали себя за представителей тех или иных экзотических народностей, по большей части – за соответствующих «принцев» и «принцесс». И это понятно: экзотика была в моде, шла рука об руку с романтикой, а сама возможность принадлежности к правящим династиям добавляла шарма и одухотворенной возвышенности создаваемому образу.

Ярким тому примером может стать самозванка, вошедшая в историю как княжна Тараканова. Эта таинственная женщина с самого начала сумела обратить на себя достаточно внимания, что далеко не просто, как может показаться на первый взгляд. О своем происхождении она рассказывала так же загадочно, как и вела себя. Явившись в Европу неизвестно откуда, она первое время презентовала себя как некую султаншу Али-Эмете. Потом список имен продолжился и весьма расширился: принцесса Азовская, госпожа Шель, мадам Тремуйль, мадам Франк и т. д. Апогеем перевоплощений самозванки стал образ российской княжны Елизаветы Владимирской, якобы рожденной императрицей Елизаветой Петровной от ее фаворита Алексея Разумовского.

И каким был итог всего этого? Женщина в некотором роде добилась своего: она обрела популярность, о ней говорили и писали. Хотя добраться до трона ей, как мы знаем, так и не удалось. Но, похоже, она не особо на него и претендовала.

На самом деле настоящая, как считают исследователи, дочь императрицы и Разумовского, княжна Тараканова, которую звали Августой, предположительно 1744 года рождения, была вначале вывезена за границу, а в возрасте 41 года по велению Екатерины II насильно привезена в Россию. Под именем Досифеи она была пострижена в московский Ивановский монастырь, где в абсолютном уединении и закончила свои дни.

Другой заслуживающий внимания пример – некая Мэри Бэйкер, выдававшая себя за принцессу Карабу с некоего таинственного острова в Индийском океане. Она появилась в Глостершире в 1817 году. Незнакомка была одета в экзотическую одежду, с тюрбаном на голове, и говорила на никому не известном «языке» (собственного, как потом выяснилось, производства). Некоторое время эта особа была в центре внимания всей общественности. Но в конце концов «принцессу» опознали: ею оказалась дочь местного сапожника, и последующую «карьеру» женщина строила, продавая пиявок в одной из английских больниц.

Загадочность, популярность, почет, тайна… Что ж, романтизм есть романтизм, тут можно обойтись без комментариев.

До XX века объектами самозванства были преимущественно царствующие особы и их родственники (лже-короли и королевы, лже-принцы и принцессы периодически появлялись практически во всех странах Европы), даже совсем не обязательно существовавшие в действительности. Искатели удачи сплошь и рядом «превращались» в царевичей, которых никогда не было на самом деле. Так, к примеру, на Руси появлялись «сыновья» Василия Шуйского, Федора Иоанновича и даже иноземных монархов. Подобное положение вещей значительно упрощало жизнь самозванцу: ему следовало доказывать лишь свою принадлежность к царскому роду, а не тождество с конкретным человеком, что было намного сложнее.

Подобный вид самозванства к романтике не имеет никакого отношения. Это уже чистой воды политическое самозванство, причины возникновения которого можно сопоставить с уже рассмотренными нами причинами стремления человека к власти вообще. К особенностям же самозванства как явления можно отнести следующее: недовольство народа существующим режимом и желание определенных слоев населения (не обязательно даже экономической элиты, монархическая Россия тому живой пример) возвести на престол собственного марионеточного правителя. Большую роль во всем этом играет как менталитет населения каждой конкретной страны, так и личные намерения человека, рвущегося к власти.

Политическое самозванство встречалось уже в глубокой древности. К примеру, в Древнем Египте трон фараона Менеса занял, правда лишь на очень короткий срок (пока настоящий царь был «в отъезде»), его «двойник»-самозванец, совершенно посторонний божественной семье (фараоны в Египте считались сыновьями и воплощениями бога на земле, в самом прямом смысле этого слова) человек. Каким же образом ему удалось это сделать? Самозванец оказался похож на фараона до такой степени, что даже придворные по возвращении истинного владыки не сразу смогли понять, кто есть кто. Кстати говоря, за время своего короткого правления «двойник» успел издать несколько очень полезных для страны законов. О его дальнейшей, после разоблачения, участи история умалчивает. Хотя не трудно догадаться, что именно могло ждать простолюдина, «осквернившего» священный трон земного бога…

Это был один из немногих случаев, когда исключительное внешнее сходство с царем сыграло решающую роль в жизни лжеправителя. Другой похожий случай описан Александром Дюма в его романе «Виконт де Бражелон», по мотивам которого снят популярный фильм «Человек в железной маске»; правда, лжеправителем несчастного узника Бастилии, принца крови и брата-близнеца правящего монарха Людовика XIV назвать можно лишь с большой натяжкой. Но, как правило, жаждущие дорваться до трона аферисты такую мелочь, как внешнюю схожесть, учитывают не всегда.

Древнюю Персию самозванцы также не обделили своим вниманием. Однажды претендентом на престол (а на некоторое время и правителем страны) стал маг[2] Гаумата, вошедший в историю как лже-Смердис (или лже-Бардия), поскольку выдавал себя за младшего сына царя Кира, Смердиса (Бардию), брата царя Камбиса. Ничем хорошим для самозваного правителя это не закончилось – он был свергнут и убит заговорщиками во главе с Дарием I.

В Англии в конце XV века престолу правящего монарха Генриха VII угрожал под именем сына Эдуарда IV самозванец Варбек. В Черногории в третьей четверти XVIII столетия под именем русского императора Петра III правил известный самозванец Стефан Малый. Во Франции в XIX веке появилась целая череда самозванцев, выдававших себя за дофина Людовика XVII (об этом мы расскажем подробнее).

Начиная с XX века и до наших дней самозванцы, кроме выдающихся государственных деятелей и их потомков, стали принимать облик известных актеров, певцов, спортсменов, их «сыновей» и «дочерей» (в этом случае тесно сплетаются между собой два уже известных нам момента: корысть и чувство собственной незначительности). Неспроста у Ильфа и Петрова родилась идея обыграть образ «сына лейтенанта Шмидта» в своих «Двенадцати стульях».

Некая Кэсси Чедвик (1857–1907) называлась незаконнорожденной дочерью Эндрю Карнеги, сталепромышленника из Шотландии. Искусно подделывая чеки, она получала деньги в банках, а однажды благодаря фальшивому векселю на сумму 2 млн долларов, якобы выданному ей «отцом», Чедвик сумела получить ссуды в разных банках на общую сумму от 10 до 20 млн долларов.

Другой мошенник, наш современник, афроамериканец Дэвид Хэмптон (1964–2003) выдавал себя за сына чернокожего актера и режиссера Сидни Пуатье. Поняв, что ему верят, Хэмптон, представляясь Дэвидом Пуатье, убедил многих знаменитостей, включая Мелани Гриффит и Кельвина Кляйна, дать ему денег.

Кристофер Роканкурт, известный как «фальшивый Рокфеллер», 1967 года рождения, француз по происхождению, утверждал, что он личный друг Билла Клинтона и член семьи Рокфеллеров. Под именем Кристофера Рокфеллера мошенник без зазрения совести откровенно рекламировал себя в СМИ и, введя в заблуждение десятки состоятельных американцев, выманил у них почти 1 млн долларов. На самом деле, по некоторым сведениям, его мать была проституткой, а отец – алкоголиком, а в возрасте 5 лет «любящие» родители сдали Кристофера в приют.

Последние примеры – яркое подтверждение тому, что в новейшее время самозванство носит неполитический характер. И что оно и по сей день, каким бы удивительным на первый взгляд это не показалось, явление весьма распространенное во всем мире. Его причины все те же – алчность и всепоглощающее честолюбие представителей одной стороны, невежество и суеверие – с другой.

Да, как это ни странно, но косвенной причиной самозванства может по праву считаться поведение самого народа, это самое самозванство не просто допускающего, но и поощряющего всеми своими действиями. Ведь, как говорят, спрос (а в данном случае и доходящая до абсурда доверчивость) рождает предложение.

Чрезвычайно много появляется мошенников, выдающих себя за всевозможных духовных лиц: «учителей», «гуру», «пророков», «мессий». Взрыв миссионерства, захлестнувший США и Европу и сдерживаемый непробиваемой стеной Советского Союза, мощной ударной волной ворвался в нашу страну после распада государства и не стихает вплоть до сегодняшнего дня. Вот где истинные лжеправители, подчиняющие своей воле определенные, иногда очень большие группы людей, настолько, что их порой откровенно безумные идеи воспринимаются толпой как единственная правда жизни.

Горько осознавать, что за прошедшие столетия и даже тысячелетия в отношении слепой веры людей и отсутствия у них критичного взгляда на подобные вещи практически ничего не изменилось. И за несколько тысяч лет до нашей эры, в эпоху всемогущего древнеегипетского жречества, и в так называемые средние века, во времена безумствующей в Европе католической инквизиции, и теперь, в современном обществе, простые люди боятся и слушаются вездесущих «божьих избранников», которые, как правило, движимы банальными корыстными мотивами, а отнюдь не человеколюбием. И мало кто способен задуматься о том, что в действительности все так называемые «откровения пророков» порождены вовсе не более совершенной душой оных, а двумя абсолютно не сверхъестественными причинами: жаждой власти и наживы; более живым, чем у большинства, воображением. Мало у кого возникает желание открыть учебник истории и узнать истинные причины происходящих в мире процессов (ответственность за это, в частности, лежит на нашей системе образования, формирующей у ребенка неправильное представление о предмете в целом).

Самозванство – явление, не имеющее национальности, однако практически нигде оно не достигало такого размаха, как в Российской империи. На протяжении XVII и вплоть до первой половины XIX века всевозможные «лже…» сыпались на страну, как горох из рваного мешка. И это было показателем неблагополучия в государстве.

Появление самозванцев стимулировало неудовольствие, господствовавшее в те времена в низших слоях населения. В отличие от Западной Европы в России недовольство местных жителей, выливающееся в бунты и мятежи, начиналось большей частью на окраинах и явственно проявлялось только тогда, когда среди недовольных появлялась достаточно мощная вооруженная сила. Этой силой в те времена было казачество.

Казачество, призывавшее народ к воле – в собственном оригинальном понимании смысла этого слова, то есть неподчинению властям и беспределу, – было совершенно разношерстным сборищем людей, недовольных существующим строем: беглых разбойников, каторжников, изгнанных за пределы государства инакомыслящих. В борьбе с центральной властью казачество выставляло собственного «изготовления» самозванцев или поддерживало уже возникших претендентов, будоража мирное население страны.

А кто составлял основную массу этого мирного населения? Конечно же крестьянство. Русский крестьянин всегда, испокон веков был недоволен существующим строем. Да, собственно говоря, это и понятно! Хотя, как доказывает история, в значительной мере виновными в собственном бедственном положении как раньше, так и теперь были и остаются сами русские люди – из-за собственной легендарной терпеливости. Ведь ничто так не развращает власть, не поощряет ее к откровенно преступным по отношению к жителям подвластной страны действиям, как нетребовательность и долготерпение народа.

Но это с одной стороны. А с другой – русского человека всегда привлекала мифическая идея о «добром царе-батюшке», царе-спасителе-освободителе-благодетеле. О том, кто поможет, защитит и рассудит. Именно миф, легенда делала образ государя столь притягательным. Такова парадоксальная ситуация, которая, как бы там ни было, упрочивала монархическое сознание народа и, соответственно, сам самодержавный строй. Хотя недовольство народа, выплескивающееся время от времени в кровавых бунтах, несло в себе реальную угрозу существующему режиму.

Исходя из подобного положения вещей, русские историки пришли к немаловажному выводу, что в России бороться с монархией можно было лишь во имя самой монархии. Успеха всей затеи можно было ожидать только в том случае, если борьба с властями происходила во имя защиты интересов той же самой власти: защиты прав «законного» наследника престола, якобы лишенного этих прав некими врагами или «чудом» спасшегося от смерти. Вот и появлялся самозванец, выдающий себя за такого «обиженного» монарха. А отсталость народных масс, доверявших всевозможным байкам тем больше, чем невероятнее они были, плюс обязательная в этом случае поддержка казачества, обеспечивали ему определенный, иногда достаточно значительный, успех.

Соответственно, за самозванцами шли не только тяготившиеся собственным бедственным положением люди, но и те, кто искренне верил, что вершится правое дело и защищаются права законного «Божьего избранника». И такая ситуация сохранялась вплоть до событий 1917 года, ставших поворотными не только в судьбе страны, но и в сознании большей части ее населения.


Первый (со времени установления в России официального монархического правления) известный самозванец, предположительно звавшийся в миру Григорием Отрепьевым, появляется в России в 1604 году. Претендент именовал себя царевичем Дмитрием Иоанновичем и вошел в историю как Лжедмитрий I. Хотя он и не был посажен на трон казаками, но нашел у них мощную поддержку. Стоит отметить, что этому лжеправителю удалось не просто захватить престол, но и восседать на нем почти год!



Всего через два года, еще при жизни первого лжемонарха, появляется лжеправитель номер два – лже-Петр, мнимый сын Феодора Иоанновича. В действительности самозваным наследником престола оказался побочный сын муромского жителя Ивана Коровина Илья.

После гибели Лжедмитрия I прошел слух, что по ошибке убит другой человек, в результате чего в Стародубе Северском появился новый самозванец, «окрещенный» Лжедмитрием II (или Тушинским вором). Через три года он был убит в Калуге.

В годы правления царя Василия Шуйского один за другим возникают самозванцы – выходцы из казачества. Первым в Астрахани объявляется «царевич Август», за ним следует «князь Иван», мнимый сын Иоанна IV. Далее – «царевич Лаврентий», мнимый внук Иоанна IV. Дальше – больше. В степях откуда ни возьмись появляются «сыновья» царя Федора Иоанновича: «царевич Федор», «царевич Клементий», «царевич Савелий», «царевич Семен», ставший известным под именем Лжесемена I; «царевич Василий», «царевич Ерошка», «царевич Гаврилка», «царевич Мартынка».

В 1611 году на псковских землях появляется третий лже-Дмитрий, Сидорка (по одному псковскому сказанию – Матюшка), «Ивангородский вор». Кстати, не стоит удивляться пренебрежительным, на наш взгляд, именам претендентов. Не будем забывать, где и когда все происходило. Вероятно, для крестьянина Петрушки был ближе, роднее и понятнее добрый царь Матюшка, чем, к примеру, великий князь Александр или Николай, и рисковать за него собственной головой было легче и, если можно так выразиться, приятнее.

Эти мрачные времена – времена засилий самозваных претендентов на престол – вошли в историю под названием смутных. Но и позднее, не остановленные жестокими расправами над предыдущими претендентами, самозванцы не перестают множиться. Исследователям известны такие самозванцы, как Лжеивашка I – некий Луба, появившийся в Польше во времена правления Михаила Федоровича и выдававший себя за сына Лжедмитрия I. «Принц Симеон», сын царя Василия Шуйского (иначе лже-Тимофей) и «великий князь пермский», на самом деле был Тимошкой Акундиновым, сыном волжского купца. Появившийся в 1644 году в Константинополе самозванец Лжеивашка II также выдавал себя за московского царевича Ивана Дмитриевича Долгоруких, сына царевича Дмитрия. На самом деле он был лубенским уроженцем по имени Ивашка Вергуненок.

Во время бунта Стеньки Разина с ним находился некто лже-Алексей (иначе Нечай), самозваный «сын» царя Алексея Михайловича, который на самом деле был атаманом разбойников Максимом Осиповым. Другой самозванец, составлявший компанию Разину, выдавал себя за патриарха Никона.

В самом конце правления Алексея Михайловича в среде запорожских казаков появился Лжесимеон II, самозваный царский «сын», и снова Матюшка, сын варшавского мещанина. В XVIII веке возникают два «брата-царевича» Алексей и Петр Петровичи, которыми назвались Ларион Стародубцев и Тимофей Труженик.

В 1768 году адъютант Опочинин (не слишком частый пример, когда благополучный, в общем-то, человек становится самозванцем) выдавал себя за сына императрицы Елизаветы и английского короля. Правда, за эту дерзость молодой человек не получил полагающейся самозванцам жесточайшей кары. Он поплатился лишь переводом в том же чине в гарнизон на линию боевых действий, так как во внимание были приняты его чистосердечное раскаяние и заслуги его отца. Подобный исход дела можно назвать исключением из правил, поскольку практически все остальные претенденты кончили, что называется, очень плохо.

Несколькими годами раньше стали появляться самозванцы, выдававшие себя за императора Петра III. К примеру, беглый солдат Гаврила Кременев с помощью попа Льва Евдокимова предстал пред жителями Воронежской и Белгородской губерний в образе вышеназванного монарха. За этим, что не удивительно, последовало наказание кнутом и ссылка в Сибирь «виновника торжества».

В 1767 году «предтечей» очередного самозваного царя стал беглый солдат Мамыкин. Он упорно распускал слухи, что Петр III жив и скоро придет, чтобы вернуть свое царство. Такая тактика дала отличный результат: оживший Петр прочно засел в умах российских обывателей, а через год о том же самом начали перешептываться заключенные Шлиссельбургской крепости, подстрекаемые подпоручиком Иоасафом Батуриным. Но все это продолжало оставаться на уровне слухов… до тех пор, пока среди яицких казаков не появился всем известный теперь самозваный Петр III – Емельян Пугачев. Восстание, умело подготовленное его соратниками и поднятое самим Пугачевым, было действительно яростным. Кровавая волна крестьянского гнева прокатилась тогда по всей Оренбургской области, Южному Уралу и Среднему Поволжью, наказав не только угнетателей в лице помещиков, но и всю Россию. В конце концов претендент был схвачен властями и казнен с неслыханной жестокостью.

Восстанием под предводительством Пугачева завершился «крестный ход» самозваных царей в XVIII веке. Но следующий век старую «добрую» традицию самозванства подхватил и продолжил, причем весьма успешно.

В XIX веке, после смерти великого князя Константина Павловича (в 1831 году) по стране поползли слухи о том, что, якобы, он не умер, а жив и заключен в Петропавловскую крепость. Вслед за чем, разумеется, возник очередной самозванец, некий житель Тамбовской губернии. После смерти в том же году и супруги великого князя, княгини Лович, в Московской губернии появилась женщина, выдававшая себя за покойную княгиню. Следующий «великий князь Константин Павлович» возникает среди уральского казачьего войска в 1842 году.


Идея самозванства прельщала самых разных по темпераменту и складу характера людей. Понятно, что дух авантюризма в разной мере был присущ им всем, как и ненасытное честолюбие. Однако особого внимания здесь требует другой момент, на который обратили внимание исследователи, а именно – конфликт с Богом.

Пожалуй, не стоит напоминать, какую роль играла религия и вера в жизни людей того времени. Даже сегодня православная церковь не приветствует такую профессию, как актер. Человек, «примеряющий на себя» чужую личину, чужую жизнь, оскорбляет Бога, давшего ему свою собственную, единственную и неповторимую. Что уж говорить о прошлых веках! Ведь когда-то лицедеев не считали за людей и даже запрещали хоронить на общественных кладбищах, в освященной земле. А человек, отрекшийся от веры (для этого достаточно было перестать соблюдать основные ее традиции) автоматически ставился на одну чашу весов с самоубийцей.

Можно представить, что должен чувствовать человек (а особенно житель сельской глубинки) XVII–XIX веков, сознательно отказывающийся от своего, данного при таинстве крещения имени, от Божьего покровительства, как, собственно, и от него самого и «дарованной» им жизни. Внутренний страх от подобного шага должен был быть, пожалуй, даже большим, чем страх внешний, – страх практически неизбежного – а всякий отдающий себе отчет в собственных действиях самозванец должен был это понимать – жестокого наказания, ссылки или мучительной казни (порка до смерти, дыба, виселица, четвертование – далеко не полный список «процедур», изобретенных «чадами Божьими» для того, чтобы лишать им же данной жизни себе подобных).

Следует помнить, что каждый самозванец был личностью. Личностью смелой, в какой-то мере талантливой, а главное – способной на поступок. Безусловно, самозваные правители умели вести за собой народ. Их «игра в царя» (как и «игра в мессию» некоторых современных «гуру») порой выглядит до смешного наивной. Однако на самом деле она имела сильную сторону: выходцы из низов, самозванцы прекрасно чувствовали психологию масс и выстраивали собственное поведение в соответствии с их ожиданиями. Они понимали, что поведение и дела искателя народного доверия порой играют решающую роль. Ибо, если претендент законен, – исходя все из того же мифологического образа «доброго государя», он должен действовать в интересах народа. Но вместе с этим или благодаря этому они умело «подгоняли» своих сторонников под себя, внушали им собственные идеи, искусно заставляли подчиняться своей воле.

Кстати говоря, подсознательной тягой видеть государя «добрым», «своим» можно объяснить такое совершенно непонятное и странное на первый взгляд явление в народной среде, как «ходоки» (тут же невольно всплывает перед глазами известная картина советских времен «Ходоки у Ленина» кисти В. Серова: что ж, ничего удивительного – смена власти «русской души» не изменила). Народ был твердо убежден, что стоит ходокам добраться до государя и пасть ему в ноги, как незамедлительно просьба будет удовлетворена. Иной вариант решения проблемы народным умом не допускался в принципе, а когда он следовал – тут же объяснялся вмешательством «злых» дворян, скрывающих «правду» либо от одной, либо от другой стороны.

Отсюда удивительное упорство челобитчиков, пытавшихся добраться до государя любой ценой, несмотря на всякого рода преграды и угрозы наказания вплоть до ареста и ссылки.

В формировании подобной убежденности, правда, огромная «заслуга» принадлежит и церкви. Во-первых, все помнят известные слова Иисуса Христа из Нагорной проповеди: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». Эту мысль можно дополнить словами Бенедикта Спинозы: «… если бы им [людям] всегда благоприятствовало счастье, то никакое суеверие не могло бы овладеть ими». Как и желание поклоняться себе подобным, вне зависимости от титулов, ими же самими друг другу присвоенных…

Каково же было разочарование толпы, когда существующий монарх «не оправдывал их доверия», и какова радость, когда очередной самозванец, благодаря своим «справедливым» действиям и решениям, отождествлялся с образом идеального государя, мгновенно превращаясь в «истинного правителя». Восседающий на троне самодержец автоматически становился «чужим», самозванец – своим (правда, ненадолго…). Положение последнего подкреплялось заверением в истинности собственного происхождения, неважно, на чем базирующемся – малограмотная, достаточно «обработанная» психологически толпа готова была принять всё что угодно.

Самозванство, как правило, начиналось с того, что самозванцем объявлялся правящий монарх. Последний обычно обвинялся в том, что он либо посягал на жизнь царевича-наследника, как это сделал Борис Годунов, либо занимал трон в условиях, когда существовали законные преемники, представители прежнего правящего дома (как это вышло с первыми Романовыми); или же истинный государь мог лишиться трона в результате заговора, как это случилось, например, с Петром III.

Далее следовали всевозможные постановления – грамоты самозванца с разнообразными обещаниями и пожалованиями, дополненными приказами о наказании «изменников»: дворян, воевод и т. д., что и создавало образ «справедливого государя». Тут можно провести тройную параллель: законный государь = богоданный = справедливый. Ну, а справедливый – значит законный. В этой связи неподчинение самозванцу = законному царю означало смертный грех в первую очередь, ну и преступление – во вторую. Все это вместе взятое избавляло от страха оказать поддержку самозванцу.

На самом же деле у сторонников самозванца, скорее всего, оставалось немало сомнений по поводу правомочности претензий данной особы. Но они верили ему, потому что хотели верить. И молчали о своих сомнениях, даже когда окончательно угасала первичная эйфория и наступало «прозрение». Большую роль в «неразвенчании» самозванцев самими «прозревшими» играла крестьянско-сельская община. Авторитет общины был безусловным, а ее порицание, так называемый «мирской приговор» – страшнее законов и тюрем, вместе взятых.


Исследователи обычно подразделяют самозванцев на бунтарей, авантюристов и марионеток. Все они по-своему были опасны для правящего режима. И постепенно такая опасность стала постоянным явлением русской жизни.

Со временем самозванство обрело и определенное функциональное значение. Оно напоминало властям об опасности абсолютного игнорирования представлений «низов» о «правде» и «добром и справедливом государе – Божьем ставленнике» и не давало политической элите возможности окончательно терять разум от упоения собственным положением, проявляя бездумное легкомыслие, оборачивающееся печально известными народными бунтами, легко могущими стать фатальными для любого правительства и большой проблемой для страны в целом. В связи с этим время от времени народу бросалась очередная «кость», благодаря которой его, стоящего на грани мятежа, удавалось удержать от выхода «за рамки».

Принимая во внимание исторически сформировавшийся менталитет нации, самозванцы в России успешно пользовались всегда страхом простого народа перед любым подобием сильной власти. Хотя тут стоит оговориться: подобное явление – страх, а еще точнее – внутреннее желание подчиняться тому, что считается властью, – свойственно всем людям, независимо от их национальной принадлежности.

Как считают исследователи, чрезвычайно большое значение в явлении самозванства имеет унижение личности, унижение, в первую очередь, в ее собственных глазах, а только потом уже и в глазах окружающих ее людей. Крайне редки, если не единичны, примеры того, когда занимающий высокое общественное положение человек, благополучный, а главное – ПРИЗНАННЫЙ, решил бы выдать себя за кого-то другого, даже более обеспеченного в материальном плане. Поэтому самозванство, конечно, стоит рассматривать и как протест против собственного бессилия, собственной незначимости (чем характеризуется начало «карьеры» каждого самозванца), в результате которого у человека появляется сознание своего величия, проявляется чувство самоуважения.

Хочется обратить внимание на то, что желание быть значимым на самом деле гнездится в душе каждого человека намного глубже, чем это может показаться на первый взгляд. Жажда ощутить собственную значимость, как в случаях с самозванцами, может быть сильна настолько, что даже ужас перед кошмарной смертной казнью, которой карали претендентов на чужой престол, не останавливал желающих занять не принадлежащее им место.

Хоремхеб. Как стать «сыном Бога»

Имя нашего первого героя, страстно стремившегося всенепременно оставить собственный след в истории, жаждавшего любой ценой пробиться к власти, но в итоге канувшего в вечность вместе с сотнями и тысячами таких же, как и он, – Хоремхеб, или, если следовать египетской традиции, – Великий фараон Египта, сын и воплощение бессмертного Господа Амона, бесстрашный и непобедимый Хоремхеб.


Но далеко не сразу удалось простому египетскому воину, жившему – жутко представить! – более трех тысяч лет назад, достичь высот, которых, по всем правилам престолонаследования Древнего Египта, достичь у него не было ровным счетом никаких шансов. Тут следует уточнить: мы понимаем, что, независимо от законов и традиций, трон со всеми вытекающими отсюда последствиями, как в Египте, так и в любой другой стране мира, можно было завоевать. Завоевать любому, совсем не обязательно знатному, но главное – способному на это человеку. Что, собственно говоря, и происходило сплошь и рядом. Завоеватель, то есть узурпатор власти, становился царем, королем, фараоном и так далее и тому подобное и правил ровно столько, сколько позволяли ему это делать сложившиеся обстоятельства.

Тут все ясно и понятно. Вот только в случае с нашим героем дело обстояло несколько иначе, о чем, собственно говоря, и пойдет речь в этом повествовании. Хоремхеб, безусловно великий во всех смыслах этого слова человек, был и остается неразрешимой загадкой до сегодняшнего дня не только благодаря своему воистину уникальному для той страны и эпохи «взлету», но и всему тому, что он сделал потом, когда путем титанических усилий внес собственное имя в перечень египетских правителей.


Только о том, сколько ученых, историков, исследователей в разные годы и в разных странах мира посвятили свои работы, а иногда и целые жизни Древнему Египту, его тайнам и, в частности, его царям, можно написать не одну книгу. И для того, чтобы нам хоть немного вникнуть в суть проблемы, без чего совершенно невозможно даже пытаться понять человека, жившего за полторы тысячи лет до нашей эры и о котором пойдет наш рассказ, попробуем понять, что же представляла собой эта таинственная и прекрасная страна в те невероятно далекие дни.

Древний Египет. Колыбель человечества, каковой многие его считают. Страна тысячи вопросов без ответов. И действительно, разве есть на свете место более таинственное, более загадочное и более непостижимое? Величественные пирамиды, уносящиеся своими некогда позолоченными вершинами в ослепительно-голубое небо. Невероятный сфинкс – Шесепанх, источенный беспощадными ливнями, тысячи лет назад проливавшимися там, где потом раскинулась бескрайняя пустыня, которая поглотила и скрыла от людских глаз его грандиозную фигуру, – сберегающий, по поверьям, под своими могучими лапами тайну рождения мира.

Как жили люди, возможно, видевшие своими глазами тех, кого впоследствии, утратив последние крохи воспоминаний о том, что было на самом деле, их растерянные потомки стали именовать странным и таинственным словом «боги»?

Забыто все. И даже те, кто называл себя жрецами тех самых великих богов (и первых и вторых в Египте, стоит заметить, было великое множество), уже не в состоянии соединить в единое, связное целое ни одну из многочисленных теорий.

Остались лишь довольно многочисленные памятники тех времен, происхождение и назначение многих из которых даже при всех современных технологиях нет никакой возможности объяснить. И обрывки, жалкие крупицы воспоминаний. Например, о том, что люди Земли – чему вторит христианская, да и многие другие традиции – были созданы. Кем созданы? Конечно же, богами. Но это еще не все. Кроме «созданий», у этих загадочных богов были также и «дети».

В чем заключалась разница между первыми и вторыми, было ясно даже самому, как сказали бы теперь, «малограмотному» (а таковых в стране того периода было, к прискорбию, подавляющее большинство) местному жителю: человечество в целом было сотворено, дети же, разумеется, были рождены.

Откуда же простому египетскому земледельцу или, скажем, рыбаку было это известно? Разумеется, от вездесущих жрецов, иначе говоря священнослужителей, которых, надо заметить, почитали едва ли не наравне с теми самыми богами. Которых уважали. Которых боялись.

Не углубляясь в дебри чрезвычайно запутанной древнеегипетской религиозной доктрины, в которой не просто было разобраться даже ее современникам, попытаемся вкратце сформулировать ее основные постулаты, касающиеся нашей темы. Как объясняли всезнающие жрецы, первые люди были «сотворены», иначе говоря, слеплены из глины специально выделенным для этой деятельности Богом-творцом и предназначались – как и все их, уже рожденные посредством известного процесса, потомки – непосредственно для услужения богам. Восхваление и прославление богов считалось единственной целью человеческой жизни.

Но у «детей» богов было совсем иное предназначение и никакой глиняной смеси в процессе их изначального «производства» никогда не использовалось.

Так кем же они были, «дети» богов?

«Детьми» богов в Древнем Египте считались даже не жрецы, которые, в принципе, были наделены практически безграничной властью в стране. Это были цари, позднее ставшие именоваться фараонами[3], властители Египта наряду со жрецами, постоянно соперничавшие с ними за эту самую власть. Надо заметить, что фараоны считались не только детьми, но и живыми воплощениями богов, точнее солнечного бога – Амона (Гора), не сотворенные, но рожденные от него самого и его божественной супруги, в роли которой, разумеется, выступала жена каждого очередного царя. В отличие от современных представлений, для древних египтян царь (фараон) был именно богом. В самом прямом смысле этого слова. Богом, жившим на земле и обладающим всеми соответствующими характеристиками последнего. Царица была земной богиней, родной дочерью и воплощением небесной богини Исиды. Момент соития царя и царицы был моментом соития богов, зачинали и рождали они, соответственно, тоже бога. И так далее и тому подобное.

Небесные боги правили в Небесном царстве. Их воплощения и «дети» – в земном. Отсюда никто, кроме детей богов – царей и их наследников, то есть их родных сыновей, – не имел права занимать египетский престол. Это был самый нерушимый из всех законов того времени. Посягнуть на него считалось святотатством, преступлением, равного которому трудно было даже представить.

Правда, существовал один маленький нюанс: различить, определить «истинного сына бога» (интересно, что хотя право наследования в древнем Египте передавалось по материнской линии, царями-фараонами в абсолютном большинстве своем были мужчины) мог только жрец. При возникновении любого рода сложности с «удостоверением личности» претендента на божественный престол разрешить ситуацию призывали священнослужителей. Когда могли возникнуть подобные ситуации? Тогда, например, когда фараон отходил в мир иной, не успев оставить потомства.

В связи с этим каждый, претендующий на трон и, соответственно, на собственное божественное происхождение, просто обязан был заиметь добрые отношения с лидирующими представителями могущественного жреческого сословия. И уж об этом-то очень хорошо знали и помнили все жаждущие украсить свое чело царским уреем[4], равно как и наш, весьма удачливый и в этом плане, и во всех остальных, герой – Хоремхеб.

Прежде чем перейти к рассмотрению невероятно любопытной карьеры самопровозглашенного «сына Амона» Хоремхеба, крайне полезно будет вспомнить об обстановке, сложившейся в самом Египте в те далекие годы, и о том, кем были непосредственные предшественники будущего новоиспеченного фараона, которым он, кстати говоря, во многом оказался обязан своим будущим успехом. Причем не иначе как в благодарность за оказанные ему благодеяния с некоторыми из них – да что там! – даже с памятью о них – поступил весьма своеобразно…


Пожалуй, начать разговор стоит с 1372 года до нашей эры. К слову, сами египтяне свою страну никогда не называли Египтом. В древности, благодаря остающимся после ежегодного разлива реки плодородным нильским наносам, она носила название Кемет, или «Черная земля» (в отличие от «Красной земли» – пустыни). Еще ее именовали «Мемфис – Хетт-Ка-Пта», то есть «Владения души господа Пта[5]», откуда и пошло, трансформированное греками, слово Египет. Современные арабы, населяющие эти земли, называют свою страну Миср. И социальные, и международные отношения Египта того времени нам довольно хорошо известны благодаря находке в эль-Амарне большого государственного архива египетских фараонов конца XVIII династии. В этом архиве сохранились дипломатические послания царей Вавилона, Ассирии, Хеттского государства и Кипра, а также многих сиро-палестинских князей и правителей к египетскому фараону. Письма Амарнского архива являются ценнейшими историческими документами, во всех красках демонстрирующими нам уровень развития дипломатии того времени. Судя по этим письмам, Египет в ту пору поддерживал торговые и дипломатические взаимоотношения с целым рядом государств Передней Азии. Переговоры между отдельными государствами велись устно, через специальных послов, и письменно, через «курьеров». Эти переговоры зачастую приводили к разрешению возникших конфликтов, заключению военно-политических союзов и соглашений, которые при этом принято было облекать покровом таинственности. Политические союзы часто скреплялись весьма полезными для обеих сторон династическими браками.

Упадок военного могущества Египта, заметно проявившийся еще в царствование Аменхотепа III, стал более заметен при его сыне и преемнике Аменхотепе IV (1424–1388 гг. до н. э.). Правда, Аменхотеп IV стал более известен миру как реформатор Эхнатон.

На деятельности фараона Эхнатона стоит остановиться подробнее, поскольку, как говорят источники, он первым заметил и особо высоко оценил действительно недюжинные способности нашего героя, Хоремхеба, и дал ему, как говорится, «путевку в жизнь». Многие исследователи предполагают, что на свою беду…

Практика показала, что ко времени царствования Эхнатона Египет уже не располагал достаточными военными силами, чтобы защищать свои прежние завоевания. Вполне вероятно, что и этот фактор сыграл определенную роль в том, что реформы нового фараона оказались недолговечны, а их последствия были жестоко пресечены одновременно со смертью их автора. Кем пресечены? Об этом немного позднее…

Так вот, важнейшим событием того времени стало проведение Аменхотепом IV так называемой большой религиозной реформы. Эта реформа была призвана заменить древнюю традиционную систему многобожия новым культом единого солнечного бога. Проект феноменальный по своей грандиозности, дерзости и размаху – сейчас мы объясним, что имеем в виду, говоря об этом, – превосходящий, наверное, даже введение христианства в Древней Руси, правда не столь удачный. И на это были свои причины. Одной из которых, без всяких сомнений, явился тот факт, что, кроме всего прочего, Аменхотеп пытался уничтожить теорию, гласившую, что жизнь продолжается после смерти. Теорию, на которую, если можно так выразиться, работала и на которой базировалась вся древнеегипетская культура.

Любой человек, независимо от того, к каким бы слоям общества он не принадлежал, скрыто или явно жаждет жить вечно. Это непреложная истина. Так вот, если нашим предкам, объявляя вне закона древних славянских богов (среди которых присутствовал, надо заметить, и общий для нас и древних египтян Ра), хотя бы оставили веру в то, что смерть – это еще не конец, веру в то, что, когда человек умирает, – для него, тем не менее, еще не все потеряно, то древних египтян по какой-то одному ему известной причине фараон Эхнатон решил лишить даже этого утешения. Почему? Эта тайна – одна из многих, которые Аменхотеп IV унес с собой в мир иной. Туда, где все тайное становится наконец явным…

Но пока еще владыка Эхнатон жив и активно занимается проведением в жизнь своей реформы. Для чего же новому царю понадобилось это делать?

Как уже было отмечено, к описываемому времени египетские фараоны были вынуждены отказаться от весьма удачной и довольно прибыльной захватнической политики своих предшественников. Этот отказ и нашел свое яркое отражение во всей деятельности фараона Аменхотепа IV. Ведь завоевательные войны фараонов XVIII династии привели к обогащению лишь небольшой группы придворной знати и тяжело сказались на положении простого народа. Наибольшие богатства скопились в храмах вообще, но главным образом – в руках фиванских жрецов Амона[6], которые в этом отношении к описываемому периоду времени запросто могли потягаться с самим царем. Религиозная реформа оказалась, таким образом, направленной в первую очередь против фактически безграничного господства невероятно разбогатевшего высшего фиванского жречества. Ведь даже непосвященным сложно, наверное, будет поверить в то, что именно заботой о вконец обнищавшем народе был движим в своей деятельности фараон. Правдоподобнее будет предположить, что власть служителей культа, несмотря на то что официально фараон тоже принадлежал к их числу – причем считался верховным жрецом всей страны, – становилась опасной для власти самого царя. В связи с чем он и решил приложить грандиозные усилия, чтобы и себя, и свое потомство от этой опасности оградить. Если смотреть правде в глаза, то становится очевидным, что это и была главная причина реформы, задуманной Аменхотепом. Главная, но, разумеется, не единственная. Другие, не столь меркантильные, тоже, без сомнения, присутствовали. Среди них такие, к примеру, полезные для страны причины, как прекращение религиозных распрей, которые на почве многобожия, безусловно, случались; сплочение населения страны благодаря вере в единого для всех небесного владыку и улучшению условий жизни людей в городах и областях за счет богатств, конфискованных у ставших «лишними» храмов других богов. Трудно преувеличить, насколько поклонение разным богам отделяло людей друг от друга, что было на руку верховным жрецам и их свите в каждой отдельно взятой местности. «Разделяй и властвуй» – знаменитая фраза, часто приписываемая Юлию Цезарю, первоисточник которой на самом деле так и остался неизвестен, актуальна во все времена. Идея единого и общего для всех бога могла послужить сплочению египетского народа, как «внутри себя», так и с населением некогда враждебных, а теперь подвластных ему территорий.

И раз уж религия являлась главной формой идеологии и на ней зиждились как общественная, так и частная жизнь жителей всей страны, вне зависимости от достатка и положения, – храмы являлись крупнейшими центрами культурного влияния в стране. Поэтому религиозная проповедь могла быть с легкостью использована правительством для укрепления собственного положения, как в самой «Черной земле», так и на близлежащих территориях. С этой целью, очевидно, и создавались понятные и доступные разноязычным и разноплеменным массам, населявшим соседние с Египтом земли, новые формы культа.

На эту составляющую религиозной реформы Эхнатона указывают некоторые фразы из большого гимна Атону. В гимне говорится о том, что бог солнца Атон восходит над каждой страной, что он как единый творец мира создал все страны – Египет, Сирию и Нубию, посылая жизнь каждой стране. Если прежние египетские боги изображались как покровители одного лишь Египта и египетского царя, обеспечивавшие ему победу над его врагами, то теперь новый бог Атон был объявлен богом не только Египта, но также и соседних стран.

Таким образом, вступив на престол, Аменхотеп IV начал открытую борьбу против жрецов, опираясь при этом на довольно широкие слои населения Египта, которым пришлась по душе предложенная новым царем перспектива поправить собственное бедственное материальное положение. Тем более что вряд ли Эхнатон начал свою агитработу с сообщения о том, что никакой жизни после смерти, как он предполагал, не существует в принципе. Ведь в этом случае ему бы не удалось привлечь хоть сколь-нибудь значительное количество последователей, хотя бы из числа простых граждан. Процесс переоценки ценностей происходил не в один день, причем он был достаточно грамотно построен и преподнесен. Тем не менее многие весьма серьезные причины – в том числе и желание жить вечно, если не в этом, то хотя бы в загробном мире, – перечеркнули в конце концов все многолетние труды Эхнатона. Тут он явно, как говорится, перегнул палку. Но, несмотря ни на что, результат, которого фараону все-таки удалось добиться, не может не вызвать уважения.

Итак, попытка свергнуть власть жрецов была невероятно трудной и настолько же опасной даже для «живого воплощения бога на Земле». Благодаря все тому же непомерному богатству в течение всех предыдущих царствований жрецы оказывали сильнейшее влияние как на внутреннюю, так и на внешнюю политику египетского правительства, и для того чтобы начать борьбу с подобным положением вещей, Аменхотеп IV просто обязан был сначала заручиться поддержкой хоть какой-то, пусть даже самой небольшой части представителей именно этого сословия. Новый фараон предпринял хитрый и чрезвычайно разумный маневр – он переманил на свою сторону провинциальное жречество, в частности священнослужителей двух главных городов страны – Гелиополя и Мемфиса. В этих городах со времен глубокой древности тоже процветал культ единого верховного солнечного божества, вот только не Амона. Поэтому для начала Аменхотеп IV стал выдвигать в противовес культу фиванского бога Амона культ гелиопольско-мемфисского бога Ра-Горахте (Гора, или Хора). Объявив себя первосвященником именно этого бога, фараон начал строить в Фивах его храм, провозгласив его самого при этом единственным существующим божеством.

Чтобы подчеркнуть значимость своей реформы, Аменхотеп IV все эти строительные работы проводил с большой пышностью. В надписи, обнаруженной на самом храме, говорится о том, что только лишь для работ по изготовлению одного большого обелиска царь призвал всех каменщиков от Элефантины до дельты. Именно к этому периоду относятся и самые многочисленные изображения солнечного божества Гора с головой сокола, украшенной солнечным диском.

Однако, как считал Аменхотеп, время для нанесения сокрушающего удара по фиванским жрецам, а вместе с ними и по всему древнему традиционному многобожию, еще не настало. Восстановление древнего культа и постройка храма солнечному богу в Фивах стали лишь первым этапом его реформы, перевернувшей – правда, только на время – тысячелетние устои целой страны.

Пока Аменхотеп выжидал подходящего момента, его деятельность вызвала мощную оппозицию со стороны лидеров фиванского жречества, что в свою очередь заставило царя окончательно порвать с ними. Культ прежнего «государственного» бога Амона и вся система древнего традиционного многобожия подверглись гонению. Храмы, не признававшие реформу Эхнатона, разрушались по всей стране и в невероятных количествах, жрецы изгонялись. Особо яростных противников политики нового фараона объявляли еретиками и просто казнили. Имя бога Амона, имена других богов Египта и даже само слово «боги» усердно уничтожались на всех памятниках, причем царь не пощадил даже имени своего отца, равно как и своего собственного, ибо в их состав входило имя Амона («Аменхотеп» означает «Амон доволен»).


Одновременно с расправами над жрецами Амона Аменхотеп IV выдвинул и официально утвердил новый культ. Он провозгласил культ единого солнечного бога Атона, который якобы лично снизошел к нему в святом откровении. В связи с чем фараон принял имя Эхнатон, что означало «блеск Атона». После этого Аменхотеп-Эхнатон навсегда покинул Фивы.

Поблизости от современной Эль-Амарны царь построил себе новую столицу, о красоте и роскоши которой будут слагать гимны многие его современники, и украсил ее дворцами и храмами. В этот город, получивший название Ахетатон, что в приблизительном переводе означает «горизонт Атона», Эхнатон и переселился вместе со всем своим двором, чиновниками и жрецами нового солнечного бога.

Производившиеся уже в наше время раскопки бывшей резиденции Эхнатона дали колоссальный материал для изучения жизни египетских городов той эпохи. Наряду с большим царским дворцом здесь были обнаружены здания государственных учреждений, в частности государственного архива и «школы писцов» (так называемого «дома жизни»), богатые усадьбы, принадлежавшие крупным аристократам и чиновникам, кроме того, дома, в которых жили представители средних слоев населения, мелкие торговцы и ремесленники. И наконец, целый квартал, когда-то населенный городской беднотой, скорее всего людьми, в те далекие времена трудившимися в некрополе {1}.

А неподалеку от города были обнаружены гробницы знатных вельмож того времени. Стены погребальных комнат в этих гробницах сохранили уникальную роспись с изображениями фрагментов жизни людей и богов, выполненными с невероятным мастерством. А еще – интереснейшие надписи (в частности, текст гимна в честь бога Атона), которые дают возможность довольно подробно изучить и саму эпоху в целом, и религиозную реформу, проведенную Эхнатоном.

Проводя свою реформу, Эхнатон опирался в основном на средние слои населения, представители которых образовали вокруг фараона новую группу придворного чиновничества. Вот с этого момента, насколько нам известно, и начинается карьера главного героя этого повествования – Хоремхеба. Эти новые вельможи находились в полной экономической зависимости от фараона. В оставленных после себя надписях в своих гробницах они гордятся главным образом не своей родовитостью и знатностью, а милостями фараона, которому они обязаны своим возвышением. Без его благосклонности, без его внимания и его щедрой руки они с легкостью снова оказались бы там, откуда «вытянул» их Аменхотеп, – на улице, без каких-либо надежд хоть что-то изменить. И к чести представителей новой египетской элиты стоит сказать, что они без ложного самодовольства откровенно это признавали: на стенах своих гробниц они часто изображали, как царь щедро вознаграждает их за верную службу и за то, что они следуют его новому религиозному учению, всячески поддерживая реформу, что было весьма честно и благородно с их стороны. Они, как только могли, подчеркивали свою верность египетскому царю в благодарность за его благодеяния и преданность новому религиозному учению, фанатичным проповедником которого был сам Эхнатон, не из альтруистических, разумеется, соображений, но тем не менее…

Следует отметить, что в те времена в Древнем Египте, как позже и в феодальной Европе и Азии, так называемая личная верность еще была в большой цене. Царь ценил верных ему людей, равно как и последние дорожили благосклонностью своего сюзерена. Правда, несмотря даже на все это, мероприятие, затеянное Аменхотепом, закончилось весьма печально.

Эхнатон, опираясь на это новое, созданное им и всецело ему преданное чиновничество, в течение всего времени своего царствования упорно и последовательно проводил в жизнь задуманную им реформу. Кроме своей новой столицы во всех крупнейших городах Египта, где были особенно сильны культы древних богов, – в Фивах, Мемфисе, Гелиополе и Гермонтисе – он построил храмы новому богу солнца Атону, который отныне был провозглашен единым «официальным» государственным богом. Больше того, культ Атона насаждался даже в Нубии, где еще при Аменхотепе III был основан новый город ниже третьего нильского порога, получивший название Гем-Атон. Эхнатон разрушил храм, построенный здесь его отцом в честь фиванского бога Амона, и воздвиг новый храм в честь собственного божества.

Борьба Эхнатона против Амона в лице фиванского жречества (или наоборот) вызывала вяло текущее, но стабильное, иногда и активное сопротивление со стороны той части населения страны, которая поддерживала фиванских жрецов и правителей номов[7]. В конце концов жрецы и номархи, недовольные новым курсом правительственной политики, подрывающей устои их правления, составили заговор с целью покушения на венценосного реформатора. На это указывает одно из изображений, сохранившееся на стенах гробницы начальника столичной полиции Маху. На нем можно увидеть, как Маху привозит на суд к везиру[8] и другим высшим чиновникам важных государственных преступников: одного египтянина и двух чужеземцев – организаторов заговора. Обрадованный тем, что покушение предотвращено, везир благословляет царя на долгую жизнь во здравии и благоденствии. Не без оснований гордясь собственной ролью, сыгранной им в раскрытии заговора, Маху изобразил эту сцену на стенах своей гробницы.

Какими бы благими намерениями не руководствовался Эхнатон в проводимой им деятельности, каких бы успехов не достиг – его религиозная реформа не привела к желаемому результату. Объединить население страны так и не получилось. Фараону удалось лишь на время, да и то не полностью, сломить могущество своих противников из могущественного клана жрецов прежних богов. Ставленники и, позднее, преемники Эхнатона не смогли защитить ни его, ни его реформу, ни даже себя самих.

Один из них, сын Эхнатона – Тутанхатон, ставший фараоном после смерти отца, царя-реформатора, – возможно, по молодости лет, а возможно, по слабости духа, вынужден был уступить притязаниям фиванского жречества и восстановить культ Амона на всей территории Египта. Мало того – в соответствии с этим он даже изменил, как некогда его отец, только в обратную сторону, свое имя на Тутанхамон, под которым и вошел в историю.

В гробнице юного Тутанхамона, обнаруженной в Долине царей около Фив в 1922 году, было найдено огромное количество всевозможных предметов и изображений, помогающих понять атмосферу, царившую в те незапамятные времена. В роскошном золотом гробу, который в свою очередь находился в деревянном, а тот – в каменном саркофаге, покоилась мумия молодого царя Тутанхамона. Замечательные предметы, обнаруженные в этой гробнице, почти нетронутые временем, явственно демонстрировали позицию полного подчинения фиванским жрецам, которую со временем занял фараон. Сначала царь приказал, чтобы на спинке трона его изобразили в сиянии солнечного диска – бога Атона, тем самым как бы выступая поборником Амарнской реформы. Однако позднее в своей большой надписи, обнаруженной в фиванском храме Амона, Тутанхамон выступает в качестве ревностного сторонника фиванского жречества и ликвидатора Амарнской реформы. В ярких красках описывает он те бедствия, которые претерпевал Египет при царе-еретике – его собственном отце, каковым именовали Эхнатона его враги, когда храмы были заброшены, а огромная масса жрецов осталась не у дел. Тутанхамон с гордостью повествует о том, как он восстановил изображения богов Амона и Пта и снова отстроил их храмы, при этом щедро наградив жрецов за пережитые ими лишения.


Как бы там ни было, но реформа Эхнатона с треском провалилась. Почему это произошло? Исследователи считают, что Аменхотеп IV потерпел поражение вследствие того, что при проведении своей реформы все-таки не имел достаточно мощной социальной опоры, необходимой для нанесения окончательного удара по господству жреческой аристократии. Средние слои населения, на которые опирался царь-реформатор, были еще достаточно слабы, немногочисленны и совершенно не организованы. Широкие массы народа, несмотря на красивые лозунги и призывы, все-таки сохраняли приверженность старым формам религии. Поэтому Эхнатон, несмотря на все попытки что-то изменить, был вынужден в конце концов оставить в прежнем виде и древние формы заупокойного культа, и древние представления о загробном мире, что, в принципе, никак не вязалось с его новой проповедью. С другой стороны, жреческая аристократия была невероятно сильна своими богатствами и клановой сплоченностью.

В итоге, в результате дворцового заговора Эхнатон был убит. Трон Египта, как уже было отмечено, занял его сын, на тот момент носивший имя Тутанхатон. Однако окончательным ликвидатором религиозной реформы, проведенной Аменхотепом IV, стал вовсе не он. Но кто же тогда? Начальник войск и предположительно друг Эхнатона Хоремхеб. Мало того, считается, что именно он стал основателем новой XIX династии фараонов. Но каким образом подобное могло произойти?

Бытует предположение, что Хоремхеб был одним из лидеров заговора против Эхнатона и именно ему выпала роль подать фараону яд, которым тот был отравлен, поскольку своему военачальнику царь доверял безмерно. А потом…

Потом произошло следующее. Малолетний Тутанхатон только формально считался фараоном. Его отец – легендарный фараон Эхнатон – величайший правитель, которого историки называют первым гением человечества, обладал выдающимся умом, но был физически уродлив. Эхнатон, возможно, страдал синдромом Фрелиха, вследствие чего его внешность претерпевала в течение жизни ужасающие изменения. На портретах, созданных в древности, великий фараон предстает женоподобным человеком с болезненно удлиненным лицом, отвислыми ушами и вытянутым носом. Кем была мать будущего Тутанхамона и что произошло с ней, неизвестно, но египтологи не сомневаются, что она, традиционно, была близкой родственницей Эхнатона. Возможно, именно это, да еще дефектные гены отца и привели к слабому здоровью и ранней смерти Тутанхамона (правда, версия о «естественной» кончине девятнадцатилетнего царя не пользуется популярностью). Сын не унаследовал от отца физического уродства, но его организм был слабым.

Как уже отмечалось, Тутанхатон взошел на престол, будучи совсем юным – ему исполнилось всего лишь восемь лет. Поэтому почетную, а главное выгодную обязанность «регента» при малолетнем правителе взяла на себя его ближайшая родственница – мачеха Тутанхатона, мудрая и прекрасная Нефертити и несколько приближенных к ее особе придворных чиновников.

Повзрослев, Тутанхатон попал под жесткое влияние жрецов Амона со всеми вытекающими отсюда последствиями. Что касается личной жизни молодого царя, то археологам удалось обнаружить надписи на древних барельефах, которые рассказывали о любовных отношениях между Тутанхамоном и Нефертити. По ряду не известных нам причин ей самой пришлось прервать эту связь, но утратить власть над царственным пасынком она не хотела. Потому вдова Эхнатона заранее позаботилась о судьбе своей дочери Анхесенамон, выдав ее замуж за Тутанхамона. Некоторые источники говорят, что это был очень счастливый брак.

Едва только Нефертити скончалась, как вокруг фараона начали плести придворные интриги могущественный жрец Эйе и энергичный и, безусловно, талантливый полководец Хоремхеб. Эти двое государственных мужей фактически стали полновластными и безраздельными хозяевами страны. А молодой царь в это время предавался развлечениям: охоте, спортивным состязаниям и утехам со своей нежно любимой женой. И пожалуй, трудно винить его за это: он был юн, красив и сказочно богат.

Несмотря на то что в гробнице Тутанхамона есть изображения фараона, жестоко расправлявшегося с врагами и убивавшего пленных, это не может служить окончательным подтверждением факта его участия в военных походах. Возможно, древний художник таким образом просто отдавал традиционную дань уважения имени царя. А вот возглавлявший армию Хоремхеб действительно делал это.

Недаром говорят, что талантливый человек талантлив во всем. Проявив себя как действительно великий полководец, позднее Хоремхеб сумел отличиться и на ином поприще, показав что он воистину исключительный политический и государственный деятель. Жаль лишь, что не одними только благими деяниями был выстлан путь к вершинам власти…

Время правления Тутанхамона было самым смутным в истории Древнего царства. Конфликт, начавшийся на почве религиозной реформы Эхнатона, продолжал набирать обороты. Служители культа, дождавшись смерти царя-еретика, интригами и обещаниями заставили его сына окончательно и бесповоротно отречься от веры отца, а Хоремхеб, бывший при юном царевиче, как говорится, с пеленок и имевший значительное влияние на мальчика, очень им в этом посодействовал.

В итоге Тутанхамон фактически установил диктатуру жрецов, а отца объявил предателем собственного народа. Но следует заметить, что сделал он это неосознанно – юноша был неопытным и слабым политиком, которому были глубоко чужды коварство и интриги. Когда же жаждущая возвращения былого могущества жреческая элита добилась своего, Тутанхамон стал им не нужен.

В пользу насильственной смерти молодого царя говорит тот факт, что немедля после этого на троне воцарился престарелый жрец Эйе, который вряд ли дождался бы естественной смерти властителя, если бы тот прожил хотя бы еще с десяток лет.

Смерть Тутанхамона, вне всяких сомнений, была неожиданной, по крайней мере для его сторонников. Это подтверждается отсутствием заранее подготовленной гробницы, хотя подобную предусмотрительность проявляли все царственные предшественники Тутанхамона, даже умершие в молодости. Если бы Тутанхамон умирал медленно, как обычно бывает при наследственном заболевании, он наверняка позаботился бы о месте своего вечного успокоения. Погребальные церемонии были проведены уже под руководством нового фараона Эйе, который унаследовал от юноши не только престол, но и его жену. Уйдя в мир иной, Тутанхамон практически поставил точку в истории XVIII династии – одной из самых славных в истории Древнего Египта. На этом юноше закончилась эпоха религиозных смут, но придворные интриги и роковые кровосмесительные браки продолжали расшатывать устои государства и истреблять его могущественных правителей.

Известный исследователь египтолог Говард Картер считал, что самым примечательным событием в жизни Тутанхамона была его смерть, окруженная невиданной роскошью. Но юный фараон оставил потомкам не только величественную и прекрасную гробницу, но и историю еще одного человека, чья любовь к людям и вера в торжество добра и справедливости были попраны хладнокровными, расчетливыми и бездушными придворными интриганами.

Но вернемся к нашему герою, Хоремхебу. Итак, период с 1580-го по 1085 год до н. э. вошел в историю Египта под названием «Новое царство» и ознаменовался правлением XVIII–XX царских династий.

Джесерхеперура Хоремхеб (дословно Хар-ма-ху – «Хор в празднестве» – имя, данное ему в честь бога Гора, которому он и считал себя обязанным собственным возвышением) – так звучит полное имя царя, который стал самопровозглашенным фараоном, правившим приблизительно в 1319–1292 годах до н. э., и оказался последним из фараонов XVIII династии (по мнению отдельных исследователей, его можно считать первым фараоном XIX династии).

Надо полагать, что Хоремхеб происходил из рода номархов города Ха-ниса (Хутнисут; то есть «Дом царя»), главного города 18-го нома Верхнего Египта. Город Ха-ниса в памятниках появляется и под другим именем, например Ха-бенну, то есть «Город Феникса»; это и Гиппонон греческих писателей, и Алебастрополь географа Птолемея.

Родители Хоремхеба неизвестны, и сам он в своих надписях никогда не называл их. Скорее всего, они были самыми обыкновенными, бедными египетскими селянами или горожанами. Поэтому с точки зрения человека тех далеких лет, иначе как Божьим провидением небывалый «взлет» их сына назвать трудно.

Очередность престолонаследия в стране считалась вопросом первостепенной важности. Корона передавалась от родителей к детям, в критических ситуациях – просто по семейной линии, но никак не за пределы оной. Во всяком случае, и жрецы, и сами фараоны делали все для того, чтобы так и было. Таким образом, никто из посторонних в принципе никак не мог затесаться в ряды «божественной» семьи. Не мог, но тем не менее это иногда происходило.

В царствование Эхнатона Хоремхеб занимал ряд административных и военных должностей. Возможно, именно он фигурирует в документах Амарнского периода как Паатонемхеб (Па-Атон-ем-хеб – то есть «Атон, присутствующий на празднике»). Это имя, зафиксированное в одной из гробниц в Тель Эль-Амарне (Ахетатоне), по мнению ряда исследователей, было новым именем Хоремхеба, принятым им в угоду культа Атона, проповедуемому Эхнатоном.

При слабых преемниках Эхнатона – Тутанхамоне и Эйе – Хоремхеб, постепенно поднимаясь по карьерной лестнице, сменяя должности и звания, занимал все более крупные государственные посты. При Тутанхамоне он вел египетские войска во время азиатского похода, поскольку сам царь был еще очень юн. Весьма вероятно, что в этот период вся реальная власть находилась именно в его руках. Юный фараон еще не имел физической возможности править, а никого из его близких родственников в живых не осталось. Потому и вышло так, что значительная доля ответственности легла на плечи главнокомандующего и еще на премьер-министра и жреца Эйе. На стенах своей гробницы в Саккаре, которая была построена в то время, когда он был все еще только чиновником, Хоремхеб уже называл себя «величайшим из великих, могущественнейшим из могущественных, великим повелителем народа… избранником царя, главенствующим над Обеими Странами (то есть Нижним и Верхним Египтом) в управлении, военачальником над военачальниками Двух Стран». Его политическое влияние в то время было весьма значительным, причем нужно учесть, что звание «повелителя» (дословно «того, кто при подданных») свойственно престолонаследникам и могущественнейшим временщикам. Предположение, что Хоремхеб назвал себя «повелителем» лишь для того, чтобы польстить своему самолюбию, не будучи таковым на самом деле, не имеет смысла. Надписи на гробницах делались не столько для жителей «этого» мира, сколько для путешествия в мир иной. Так называемая «загробная жизнь» была крайне важна для египтян. Можно смело сказать, что вся земная жизнь рассматривалась населением страны Пта как своеобразная подготовка к вечному существованию «по ту сторону», на чудесных полях Налу[9], «пропуск» куда давали мудрые и справедливые боги Тот и Маат на священном Суде Великого Владыки загробного мира Осириса. И ложь здесь не проходила ни под каким видом.

Став фараоном и по совету мачехи женившись на Анхесенамон (которая, кстати говоря, считается внучкой того самого главного царского советника, жреца Эйе, будущего фараона), Тутанхамон полюбил ее со всем своим юношеским пылом. В самом начале своего правления юный фараон жил в столице Эхнатона, но потом, скорее всего по чьему-то наущению, вернул свою резиденцию в Мемфис. Источники намекают на то, что отказаться от религии, пропагандируемой Эхнатоном, и обратить взор к старой вере молодого царя убедили именно Хоремхеб и Эйе.

Известно, что у юного фараона и его жены родились двое детей – две девочки, которые практически сразу умерли. А на девятнадцатом году жизни таинственным образом оборвалась жизнь и самого Тутанхамона. Как уже было отмечено, многим эта смерть кажется подозрительной. Вероятно, как только фараон Тутанхамон стал достаточно взрослым, он взял на себя роль народного лидера в полном объеме и, возможно, уже не захотел делиться властью ни с Эйе, ни с Хоремхебом. Потому-то и случилось так, что однажды он неожиданно и весьма неудачно, как говорят некоторые источники, упал с качелей и повредил ногу (по другой версии – голову). В результате этого падения в организме юного монарха начала стремительно распространяться инфекция, от которой он скоропостижно и скончался.

Правда, после вскрытия гроба Тутанхамона учеными был обнаружен именно на голове покойного след от сильного удара, который просто невозможно получить при падении с качелей. Хотя, по правде говоря, умертвить неугодного царя конкуренты могли и массой других способов, Эхнатон тому наглядный пример. Загадочная смерть Тутанхамона и по сей день не дает покоя исследователям из разных стран мира. Они проводят целые следствия для того, чтобы разгадать эту страшную тайну. Древний преступник, по их убеждениям, так же как и современный, для преступления должен иметь средства, возможность и мотив. Исследователь Купер говорит, что, принимая во внимание данный критерий, в первую очередь следует внимательно очертить и рассмотреть круг подозреваемых. Сделав это, ученые остановились на людях, наиболее приближенных к фараону. Круг подозреваемых сузился до четырех человек. Ими были: Майя – главный казначей Тутанхамона, Хоремхеб – его военачальник, Анхесенамон – жена покойного и Эйе – первый советник (в дальнейшем – один из главных участников заговора).

Майю вскоре вычеркнули из списка. Он меньше всего выигрывал от смерти царя, так как у него практически не было шансов получить пост в управлении государством при следующем правителе. «На самом деле, – говорит исследователь Кинг, – он должен был быть смещен со своего поста».

С главнокомандующим Хоремхебом, как мы уже знаем, дело обстояло намного сложнее. Купер и Кинг предполагали, что этот военачальник проводил много времени с царем, обучая его охоте и езде на колесницах – видам деятельности, наиболее подходящим для «запланированного» несчастного случая. Если бы Тутанхамон умер в дороге, то тело к тому времени, когда его доставили к бальзамировщикам, уже начало бы разлагаться. Это может объяснить такое большое количество благовоний, которыми был заполнен саркофаг. Мотивом Хоремхеба для цареубийства мог быть только захват трона, что было бы не так сложно сделать, имея за спиной целую армию. Однако история доказывает, что когда Тутанхамон умер, Хоремхеб остался на прежнем посту. Многие считают, что если бы Хоремхеб действительно хотел захватить трон, он, несомненно, уже тогда мог его получить. Однако не сделал этого. Потому, несмотря на то что Хоремхеба подозревают в непосредственной причастности к убийству Эхнатона, все говорит о том, что его сына он не предавал.

Анхесенамон также была вычеркнута из списка подозреваемых лиц. Для супруги фараона было практически невозможным наследовать трон после смерти мужа, а ее мотивом мог быть только захват власти. Возможно, было и другое развитие сценария – забота Анхесенамон о своем будущем потомстве. В гробнице Тутанхамона было найдено две мумии младенцев, которые считаются преждевременно или мертворожденными дочерьми царской четы. Если Тутанхамон был не способен произвести на свет здоровых детей, то его супруга хотела бы избавиться от него, чтобы выйти замуж за человека, который смог бы подарить ей радость материнства.

Но Купер и Кинг убеждены, что Анхесенамон и Тутанхамон были любящей парой. Они были сводными братом и сестрой и знали друг друга с детства. К слову: раньше генетики предполагали, что популярные среди царей всех времен и народов браки между близкими родственниками крайне негативно сказывались на их потомстве. На сегодняшний день бытует и противоположное мнение: если человек в принципе здоров, не имеет никакого значения, является ли ему родственником его брачный партнер – дети от такого брака в этом случае будут абсолютно полноценны.

Росписи в гробнице Тутанхамона изображают венценосную чету любящей парой, а факт мумификации нерожденных (если это действительно так) детей является практически уникальным. Все это указывает на очень тесные семейные отношения.

В таком случае самой подходящей кандидатурой остается Эйе. Главный советник и жрец, служивший, как и Хоремхеб, еще при дворе отца Тутанхамона, фактически и был правителем при несовершеннолетнем Тутанхамоне – наряду с деятельным военачальником, видимо, не жаждавшим на тот момент трона настолько сильно. Ничто, разумеется, не мешало Эйе страстно желать украсить уреем собственное чело. В итоге так и случилось после смерти Тутанхамона. Стенные росписи гробницы изображают Эйе, проводящего церемонию «отверзания уст» на похоронах царя, которую всегда проводил только преемник умершего фараона.

Источники говорят, что вдова Тутанхамона, Анхесенамон, подозревала Эйе в причастности к смерти мужа. Правда, это еще ничего не доказывает, однако перспектива выйти замуж за собственного деда, рвущегося к власти, мало кому покажется заманчивой. А такая перспектива у нее была, поскольку только таким образом старый жрец мог получить право стать фараоном. Кроме того, Анхесенамон, будучи царицей, естественно, видела в Эйе лишь слугу, что тоже мало способствовало возгоранию чувств. Равно как и возраст претендента.

Правда, многие исследователи, включая Купера и Кинга, полагают, что найденное при раскопках кольцо с именами Анхесенамон и Эйе говорит о том, что все же они были женаты. О том же самом повествуют и росписи на стенах гробниц обоих предполагаемых супругов. Однако это не убеждает некоторых исследователей. Они полагают, что строить свои заключения только на основе стенных росписей было бы, по меньшей мере, наивно. Росписи, как правило, изображают счастливые семейные отношения, они являются идеализированным воспроизведением фрагментов жизни, потому полагаться на них точно не стоит.

К тому же, вскоре после трагической гибели мужа сама Анхесенамон исчезает самым таинственным образом. Здесь можно предположить простую вещь: опасная для Эйе, молодая и сильная конкурентка, которая легко могла подыскать себе более подходящего «сына бога», по приказу мужа-деда была убита. В пользу этого предположения говорит удивительное письмо – «Послание Анхесенамон», дошедший до нас уникальнейший источник. Письмо царица отправила царю хеттов Суппилулиуме I. Государство хеттов в то время представляло реальную угрозу для Египта. В своем послании Анхесенамон, «царская вдова», просила хеттского царя, поскольку она знатна, молода, богата и красива, прислать ей в мужья одного из своих сыновей, который бы стал в этом случае фараоном Египта. И еще молодая царица признавалась в том, что перспектива выйти замуж «за кого-то из своих подданных» (возможно, здесь имелся в виду именно старый Эйе, любыми путями добивающийся престола) ее страшит.

Сначала хеттский царь просто не поверил в искренность вдовствующей царицы, поэтому послал людей разведать ситуацию, сложившуюся в Египте. Когда разведчики вернулись – Суппилулиуме поверил и послал к Анхесенамон своего сына Заннанзу. Однако хеттский царевич доехать до Египта не успел. По дороге он был жестоко убит противниками Анхесенамон, возможно, по приказу самого Эйе или Хоремхеба, что, в конечном счете, привело к жестокой войне Египта с Хеттским царством, которая закончилась сокрушительным поражением «Черной земли».

На самом деле до сих пор не доказано, что Анхесенамон писала письмо хеттскому царю. Некоторые ученые полагают, что его автором была не супруга Тутанхамона, а его мачеха Нефертити.

Оставив расследование смерти Тутанхамона в стороне, вернемся к официальной, бытующей на сегодняшний день версии. После странной смерти юного царя, не оставившего после себя наследников, на египетский трон взошел бывший царский министр старый жрец Эйе, объявивший себя при помощи других высокопоставленных жрецов «сыном и воплощением бога Гора (Амона)» и женившийся на собственной внучке, вдове Тутанхамона Анхесенамон. Именно этот брак позволил Эйе, в жилах которого не было ни капли царской крови, стать законным престолонаследником. Ну и, конечно, собственный жреческий сан. Переговорив наедине тихим вечером с богом Амоном, Эйе узнал от него великую тайну, а именно то, что, как уже было сказано, старый министр приходился ему родным сыном…

После недолгого правления и смерти Эйе, обскакавшего своего основного конкурента в «предвыборной гонке», трон занял, опираясь в том числе и на преданную ему армию, Хоремхеб. Возможно, к тому времени он пересмотрел собственные намерения касательно управления страной, а возможно, в глубине души он с самого начала жаждал посидеть хоть какое-то время на кубическом троне египетских царей, но реально расценивая шансы, вел себя предельно дипломатично и деликатно, в особенности во всем, что касалось Эйе.

Назвать их друзьями в прямом смысле этого слова, конечно, было нельзя – какая может быть дружба, если речь идет о власти над богатейшей страной Древнего мира? Правильнее сказать, что они были союзниками, а еще правильнее – сообщниками. Желая подняться настолько высоко, насколько будет возможно, Хоремхеб поддерживал Эйе в свершении его планов, не без оснований считая, что шансов законным путем заполучить трон у старого жреца намного больше, чем у него самого. Тот же, разумеется, как и каждый правитель, а особенно получивший власть таким путем, нуждался в поддержке и осыпал верного помощника всевозможными благами. Принимая их, хитрый военачальник укреплял свои позиции и делал это до тех пор, пока не подвернулся наиболее подходящий случай сыграть «ва-банк».

Так получилось, что собственным восхождением на престол Хоремхеб был в первую очередь обязан отнюдь не армии, а все тем же жрецам. По всей видимости (а иначе и быть не могло, если только он не планировал остаться на всё время своего правления «подлым узурпатором», вместо того чтобы быть причисленным к «лику богов» и иметь возможность передавать собственную «божественность» по наследству) ему усердно помогало жречество Амона, подвигнутое на сей шаг, возможно, высоким положением Хоремхеба, лояльностью в отношении самих себя и его тесной связью с Эйе. А может быть, и непосредственными распоряжениями последнего. Поэтому военная поддержка понадобилась претенденту, скорее всего, только для того, чтобы «убедить» в своих правах других, жаждущих оказаться на его месте потенциальных «сыновей бога».

Захватив царскую власть, Хоремхеб изобразил эту узурпацию как выполнение непосредственной божественной воли. В своем обращении к народу он пишет о том, что не он сам захотел властвовать, а сердце бога пожелало возвести своего сына на свой же вечный престол. Потому бог, ликуя, отправился в Фивы с возлюбленным сыном в объятиях, чтобы облечь его в сан царя. Верховные жрецы Амона, тайно «переговорив» со своим божественным патроном, во всеуслышание подтвердили, что именно так все и было. Для того же, чтобы окончательно закрепить свое положение на престоле, Хоремхеб женился на Мутнеджмет, которую большинство историков считают младшей сестрой легендарной Нефертити, хотя это и не подтверждено документальными источниками. Кстати говоря, как мы уже отмечали, некоторые исследователи полагают, что именно прекрасная царица Нефертити, а не Анхесенамон, вышла замуж за собственного отца, старого Эйе, когда тот, равно как и позднее Хоремхеб, не рискнул полагаться исключительно на рассказ о любящем «отце-боге», который привел его за руку на тысячелетний египетский трон.

Взойдя на престол, Хоремхеб, видимо в благодарность за поддержку, открыто объявил себя сторонником высшего фиванского жречества, восстановив одновременно с этим культ Амона. Затем, выполняя требования своих сообщников-жрецов, Хоремхеб начал полную ликвидацию Амарнской реформы Эхнатона и всех ее остатков.

В течение всего времени своего правления Хоремхеб постоянно подчеркивал законный характер собственной власти, тяготясь, видимо, тем, что на самом деле это было не так. В одной надписи он называет фараона Тутмоса III «отцом своих отцов», а на восьмом году своего царствования, как верный потомок своих великих предшественников, он поручил архитектору Майя восстановить гробницу Тутмоса IV, оскверненную грабителями могил. Этим он стремился продемонстрировать всем и каждому свою заботу о предках и, соответственно, собственную непосредственную связь с фараонами XVIII династии.

О тяжелом, даже невыносимом социально-экономическом положении Египта, доставшегося Хоремхебу после смерти Эйе, свидетельствует его знаменитый декрет, начертанный на стене Карнакского храма: «Его величество советовался со своим сердцем… чтобы прогнать зло и уничтожить неправду… он искал превосходного для Египта и исследовал причины утеснения страны».

Хочется заметить, что порой бывает не столь важно, сын ли ты бога или простого рыбака, главное, чтобы, заняв место у власти, ты сумел ему соответствовать. Хоремхеб сумел. Может быть, именно тот факт, что фараон в действительности не был человеком соответствующего происхождения, заставил его проявить все свои лучшие качества в вопросах управления страной. Безусловно, для этого необходим недюжинный ум и природный талант, которые у нового властителя, несомненно, были. А опыт, также необходимый любому профессионалу, Хоремхеб приобрел, практически всю свою сознательную жизнь находясь рядом с фараонами, наблюдая за ними и за их деятельностью. Благодаря исключительно своим способностям, он получал достаточно высокие посты, чтобы потом не растеряться, оказавшись «у руля» огромной страны, находившейся на грани экономического краха. Проведя ряд мощных реформ, Хоремхеб сумел значительно улучшить положение всех слоев населения Египта.

Что же касается вопросов религии, то новый фараон все-таки окончательно уничтожил культ Атона, введенный Эхнатоном и восстановил почитание старых богов.

И в этом он, как говорится, преуспел как никто другой. Уничтожая культ Атона, Хоремхеб подверг жестокому преследованию всех его сторонников. Бывший военачальник предал проклятию даже имя Эхнатона, сделавшего ему в свое время так много добра. Эхнатона стали называть не иначе как «преступником из Ахетатона», годы его царствования были причислены к годам царствования других царей.

Далее Хоремхеб приказал возобновить служения всем древним богам в их «жилищах»-храмах по всей территории страны. Он приказал заново изваять все их изображения, какие были прежде. Источники донесли до нас письмена с известиями о том, как откровенно радовался солнечный бог Ра, взирая, что возобновилось все, что было разрушено в предыдущее время… Хоремхеб посетил лежавшие в развалинах «города богов» и велел восстановить их в таком виде, какой они имели «от начала всех вещей». Фараон позаботился и об ежедневных празднествах, на которых собирались пожертвования для храмов, и о всей храмовой утвари, сделанной из золота и серебра. Он снабдил храмы святыми людьми (то есть жрецами, большую часть из которых Эхнатон просто разогнал за ненадобностью), и певцами, и лучшей охраной. Он подарил храмам пахотные земли, скот и рабов и снабдил их всем необходимым для проведения служб и собственного подобающего существования вообще.

Стремясь изгладить даже воспоминания о реформах Эхнатона, Хоремхеб безжалостно уничтожил все, что было связано не только с ним и культом Атона, но и со своими непосредственными двумя предшественниками – Тутанхамоном и Эйе. Зачем? Сложно сказать. Видимо, знал новый фараон нечто такое, отчего его ненависть к тем, кто правил непосредственно перед ним, превзошла все остальные мотивы. Он присвоил все их сооружения и статуи, стерев их имена и поставив взамен свое. Более того, он объявил себя непосредственным преемником Аменхотепа III, вообще исключив таким образом Эхнатона, Тутанхамона и Эйе из списка правивших фараонов, а годы их правления причислил к своему царствованию. В связи с этим для всех последующих поколений Хоремхеб стал первым законным царем после Аменхотепа III.

Город Ахетатон – столица Эхнатона, с его великолепными дворцами, домами и храмами – был по приказанию Хоремхеба разрушен до основания. Святилища Атона снесли. Гробницу Эйе разорили и стерли имена его и его жены. Также поступили и с гробницами приближенных Эйе и Тутанхамона. Почему гробница самого несчастного юноши осталась нетронутой – загадка и по сей день.

Но все-таки, отчего же Хоремхеб так безжалостно и, не побоимся этого слова, недостойно поступил с памятью о предыдущих правителях? Взять, к примеру, Эхнатона – своим первым возвышением Хоремхеб был обязан именно ему. Ни один источник не упоминает причины, по которой Хоремхеб мог бы столь яростно возненавидеть своего благодетеля. Насколько нам известно, от Аменхотепа IV Хоремхеб не видел ничего, кроме добра. Эхнатон безмерно ценил талантливого военачальника Хоремхеба, потому максимально приблизил его к собственной персоне, и, как показала жизнь, напрасно.


Прогрессивные реформы Эхнатона могли иметь однозначно положительные последствия для жизни страны уже хотя бы потому, что сократилось бы количество дармоедов – жрецов и их колоссального штата, живущих за счет простых людей, которые зачастую, дойдя до крайней нищеты, были вынуждены продавать себя в рабство тем же храмам в счет покрытия собственных долгов. Но чтобы завершить реформы, Эхнатону просто не хватило времени. Большинство местных жителей, воспитанных в старых традициях, тяжело принимали новый культ. Чрезвычайно же дальновидное жречество сориентировалось в происходящем намного быстрее и убрало со своего пути опасного царя.

Кроме уничтожения памяти об Эхнатоне и двух последующих фараонах, кроме действительно необходимых стране реформ, дошедшие до нас памятники времен Хоремхеба демонстрируют и другую сторону его деятельности, позволяющую уяснить, что он не обделил своим вниманием и тот слой египетского общества, на который еще в недалеком прошлом опирался Эхнатон. Свидетельством тому служит указ Хоремхеба, выбитый на каменных плитах во многих городах Египта (он сохранился и по сей день у десятого пилона в храме в Карнаке, а также вблизи Абидоса). Фараон грозит суровым наказанием – отрезанием носа и ссылкой в пограничную пустынную крепость Джару (Чару) – тем должностным лицам, которые совершают акты произвола по отношению к простому народу. Хоремхеб провозглашает меры по укреплению правосудия по всей стране, нарушение которого карается смертью.

Защита среднего служилого слоя населения, и особенно воинов, объявляется постоянной заботой фараона, а их материальное обеспечение гарантируется всем достоянием правителя. Хоремхеб реорганизовал налоговую систему, принял меры против мародерства воинов и взяточничества чиновников, грозя им всевозможными карами, вплоть до смертной казни. При царском дворе по-прежнему многие высшие должности занимают выходцы из среды мелкого и среднего служилого люда, чиновники, не связанные со старой потомственной знатью, местом сосредоточения которой, как и раньше, являлись Фивы. А вот египетские цари послереформенного времени не склонны были подолгу задерживаться в этом городе. Даже двор самого Тутанхамона пребывал в основном на севере, в Мемфисе. Сразу же после коронации туда выехал и Хоремхеб.

При новом фараоне была модернизирована армия, которую фараон разделил на две части в соответствии с двумя главными направлениями военной экспансии Египта: южном и северном, азиатском и эфиопском. Хоремхеб привел в порядок финансы, улучшил комплектование армии, причем во все больших масштабах он стал привлекать наемные войска, главным образом из среды западных, ливийских племен, укрепил командный состав и материальное обеспечение армии.

По-видимому, бывший военачальник, а отныне фараон и главнокомандующий войсками (в отличие от нашего времени, древнеегипетские цари сами водили свою армию в боевые походы и рисковали своими жизнями наравне с простыми солдатами), Хоремхеб достиг значительных военных успехов, хотя сведений о войнах с его участием сохранилось очень немного. Одним из наиболее важных его достижений считается поход в Нубию. Что это была за акция?

Во время правления Хоремхеба была предпринята военная экспедиция в эту страну, увековеченная на стене полускального храма в каменоломнях Гебель эс-Сильсила, где изображены нубийские пленные и победное шествие египетской армии при возвращении домой. На первом рельефе изображен сам стоящий фараон, держащий на плече боевую секиру. Он принимает от Амона-Ра символ божественной жизни. Ему дается, кроме того, власть подчинить себе север и победить юг. Внизу лежат нубийцы. Одни повергнуты на землю, другие простирают с мольбой руки к египтянину, ведущему их, который, судя по боковой надписи, упрекает их в том, что они замкнули сердца свои для мудрости и не слышали, когда им сообщали: «Смотри, вон лев, который вторгся в землю Куш».

На другой картине можно увидеть, как победоносного фараона несут на царских носилках, его окружают носители опахал. Впереди расчищают путь для процессии царские охранники, позади фараона идут воины, ведущие пленных неприятельских вождей. Другие вооруженные солдаты со щитами на плечах двигаются строем во главе с трубачом. Толпа египетских жрецов и сановников принимает царя, выражая ему свою преданность. Надпись иероглифами говорит, что «божественный благодетель» возвращается домой, подчинив себе князей всех стран. Что лук в своей руке он держит так, как будто он был господином Фив, богом войны Монту. Сильный, славный царь ведет с собой князей презренной земли Куш. Царь возвращается из Нубии с богатой добычей, взятой им в бою, как и было приказано ему отцом его, богом Амоном.

Кроме победоносного похода в Нубию, Хоремхеб совершил не менее удачный поход в Сирию. Изображения и надписи на IX пилоне Карнакского храма повествуют о захвате множества пленных и богатой добыче. В списках побежденных городов и стран значатся наряду с Пеллой (Пихил), Кадешем, Катной, Тунипом также северо-сирийский Угарит и, наконец, само царство Хатти и страна Арцава. Даже князья Хауинебу (Эгейских островов) изображены покорными фараону. Считать перечисление этих названий в списках побежденных городов пустой похвальбой весьма затруднительно, потому что Арцава, например, отсутствует в списках, дошедших до нас от более ранних царствований. Однако закрепить свои успехи на севере фараон был не в силах и заключил с хеттским царем мир на равных условиях с признанием создавшегося положения.

Известно, что Хоремхеб посылал также экспедицию в страну Пунт. Сохранились изображения в Карнакском храме, на которых князья этой земли являются перед фараоном, передавая ему многочисленные тяжелые мешки, наполненные золотом. Они говорят ему приблизительно следующее: «Слава тебе, царю Египта, солнцу девяти чужеземных народов! Клянемся именем твоим в верности тебе! Мы не знали Египта, отцы наши никогда не были в нем. Даруй нам свободу от руки твоей, и мы будем тебе честными подданными».

Продолжительность правления Хоремхеба остается предметом дискуссий среди исследователей и по сей день. Манефон отводит в своем списке царю, завершающему собой XVIII династию, период в 4 года и 1 месяц. Но, вероятно, тут историк (или комментаторы и переводчики, цитирующие его, так как сам труд Манефона не сохранился) путает Хоремхеба с предыдущим фараоном Эйе, правление которого действительно продолжалось около 4 лет.

Правда, в пользу предположения о непродолжительном времени правления Хоремхеба может некоторым образом свидетельствовать его гробница, поскольку складывается впечатление, что она не была завершена, так как видны различные стадии нанесения рисунка, а кое-где и исправления главного художника. А вот фараон, стоящий предпоследним в манефоновском списке царей XVIII династии, носит имя 'Aχερρης (Axeppec) и продолжительность его правления составляет 12 лет и 3 месяца. Разумно предположить, что тут перепутаны местами годы правлений Хоремхеба и Эйе, и 12 лет и 3 месяца более подходит Хоремхебу, чем Эйе. К тому же стоит отметить, что Манефон писал свой труд тысячу лет спустя, и сам толком не знал имена и порядок следования фараонов постамарнского периода из-за повсеместного их уничтожения на памятниках в последующее время.

Самый поздний достоверно известный год царствования Хоремхеба – 8-й. Хотя сохранилась пара печатей от винных сосудов, помеченных вроде как 13-м и даже 14-м годами его правления, найденных в его гробнице в Долине царей.

Очень интересно свидетельство одного почти современного ему памятника, а именно – надписи некого Меса, восходящей к эпохе Рамсеса II. В этой надписи на своей гробнице в Саккара Мес увековечил все перипетии бесконечно долгого семейного процесса о земельном наделе, который был предоставлен одному из предков Меса еще в эпоху Яхмоса I. Один из судебных актов в этом деле датирован 59-м годом правления Хоремхеба, что создало затруднительную ситуацию для современных египтологов. Хоремхеб, который начал свою карьеру еще при Эхнатоне, вряд ли мог быть таким долгожителем. Очевидно, из приведенной длительности правления Хоремхеба следует вычесть 31 или 32 года, на протяжении которых правили его «еретичные» предшественники, память о которых впоследствии тщательно уничтожалась.

Таким образом, сам фараон Хоремхеб, судя по всему, правил 27 или 28 лет. Эта догадка подтверждается и тем, что сохранилось анонимное граффити, относящееся к «9 дню первого месяца сезона шему 27 года Хоремхеба, любящего Амона и ненавидящего врагов его». Это надпись, нацарапанная на плече статуи из его поминального храма в Карнаке, опровергает теории некоторых исследователей о том, что Хоремхеб правил недолго и по этой причине не смог закончить работу над своей гробницей. Хотя вряд ли это доказательство может считаться таким уж убедительным.

Также нужно заметить, что обширные строительные объекты, возведенные Хоремхебом в Карнаке, тоже подтверждают теорию продолжительного нахождения у власти этого фараона. Поскольку окончательного и однозначного ответа на этот вопрос мы уже никогда не получим, принято считать, что правление Хоремхеба продолжалось не менее 27 лет.

Что же до построек времен правления Хоремхеба, то они действительно заслуживают самого пристального внимания. Весьма заинтересованный в поддержке фиванского жречества и стоящих за ним кругов, Хоремхеб в честь бога Амона продолжил строительство так называемого Гипостильного зала перед Карнакским храмом. Там он пристроил к центральному проходу, возведенному, видимо, еще Аменхотепом III, боковые части, покоящиеся на 126 колоннах высотой 13 м, поставленных в 7 рядов с каждой стороны среднего прохода. Хоремхеб возвел также в этом храме два двойных пилона, для которых он использовал готовые камни из храма Атона, построенного Эхнатоном.

Кроме того, Хоремхеб присвоил себе комплекс поминального храма Эйе в Мединет-Абу на противоположном от Карнака берегу Нила и предназначавшийся первоначально для Тутанхамона. Он лишь достроил и расширил его, а также записал вместо титулатуры Эйе свою титулатуру на колоссальной статуе более пяти с половиной метров высотой, находящейся в этом храме.

Заботясь о своем будущем «загробном» существовании, Хоремхеб соорудил для себя две гробницы. Первая – в Саккаре близ Мемфиса, выполненная для Хоремхеба до его воцарения, ставшая потом местом погребения его жен. Многие рельефы из этой гробницы находятся в настоящее время в Лейденском музее. Вторая, уже царская, усыпальница Хоремхеба находится в Долине царей {2}. Несмотря на длительное правление Хоремхеба, стенные росписи в его царской гробнице остались почему-то незавершенными.

Что касается семейного положения «сына и воплощения бога на земле» – у Хоремхеба было две жены. Первая – Амени. Она умерла еще до того, как Хоремхеб стал фараоном, видимо в начале правления Тутанхамона. В гробнице Хоремхеба в Саккаре, где она была похоронена, на рельефах подчеркивается ее высокое общественное положение.

Вторая супруга божественного царя, как уже было отмечено, звалась Мутнеджмет. Возможно, она была младшей сестрой царицы Нефертити. Умерла Мутнеджмет также раньше Хоремхеба и похоронена была в гробнице своего царственного супруга в Саккаре, рядом с его первой женой Амени. {3} На основании датировки печати от винного сосуда, найденного в этой гробнице, можно предположить, что Мутнеджмет скончалась вскоре после 13-го года правления Хоремхеба.

Таким образом, можно смело сказать, что именно Хоремхебом, несмотря на то что он являлся откровенным самозванцем, были заложены предпосылки для нового возвышения Египта. Этот царь, занявший трон с помощью ума, силы и хитрости, сумел вновь усилить страну после затяжного упадка в Амарнский период.

Конечно, Хоремхеба можно упрекнуть в том, что он отнял у потомков массу прекрасных произведений искусства, ожесточенно стирая с лица земли память о своих предшественниках. На то у великого фараона, видимо, были свои причины, которых нам никогда уже не узнать. Что сделано – то сделано, былого не вернуть. Вряд ли мы имеем право судить людей, живших тысячи лет назад, не имея ни малейшего представления о том, как они жили, чем дышали, что ими двигало.

Возможно, пройдут сотни лет, и наши далекие потомки, раскопав «останки» какого-нибудь торгового киоска, будут тщетно ломать себе голову над тем, зачем, кому и для чего все это могло понадобиться. И будут строить грандиозные и недоказуемые версии и теории об удивительных людях, живших в далеком XXI веке…

Подводя итоги, можно сказать следующее: Джесерхеперура Хоремхеб стал последним фараоном XVIII династии. Он закончил борьбу с единобожием (верой в Атона) и реставрацию культа Амона-Ра. Незаконно захватив власть в свои руки, не имея на самом деле никакого отношения к царскому роду, он, благодаря только собственным талантам и способностям, сумел преодолеть катастрофический социально-экономический кризис в стране, доставшейся ему «в наследство» от такого же, как и он, самозваного правителя, только намного менее успешного. Хоремхеб совершил ряд удачных завоевательных походов, развернул грандиозное строительство, и благодаря его достижениям потомки сохранили о нем добрую память {4}. Его преемники Рамсес I и Сети I, опираясь на укрепившийся благодаря деятельности своего предшественника военно-экономический потенциал, приступили к проведению энергичной внешней политики и в северном, и в южном направлениях. Окончательное восстановление Египта и усиление его роли в судьбах Ближнего Востока в XIII веке до н. э. произошло уже во времена правления Рамсеса II (1290–1224 гг. до н. э.).

Как и всех правителей во все времена, Хоремхеба чтили и ненавидели, презирали и боялись, ценили и уважали. Как и любой другой человек, даже не являвшийся «живым богом», он был любим своими женами, хотел быть счастливым и как мог боролся со скукой и с осознанием того, что, насколько бы «божественен» он ни был, конец его земной жизни наступит, рано или поздно. Что будет дальше, не знал ни он, ни убитый им самим по приказу жрецов Амона мечтатель Эхнатон, ни умерщвленный теперь уже по приказу его предшественника юный Тутанхамон, ни его горячо любимые покойные жены, ни верховный жрец Амона-Ра, с которым он так любил беседовать в часы, когда дневной зной сменяла сладостная вечерняя прохлада. И сколько ни просил Хоремхеб бога Амона открыть ему эту непостижимую тайну, тот молчал, словно вовсе забыл о существовании своего несчастного, заблудшего земного «сына».

«Норвежская Дева» – королева Шотландии?

В начале разговора об этой печальной истории небезынтересно будет узнать, что же представляла собой Шотландия в конце XIII века. И обсудить этот вопрос стоит, пожалуй, довольно подробно, поскольку этот период стал для страны настолько значимым, что явился определяющим для всей ее последующей судьбы и создал предпосылки того, что произошло позднее и чего, в принципе, не должно было случиться в стране, столь благополучной, как Шотландия. Речь идет о появлении человека, что заведомо обманным путем пытался заполучить трон страны (причем даже страны не одной), успех которой ковался долгими годами правления – не побоимся этого слова – гениальных правителей: Александра II и Александра III. Но, как говорится, «пути Господни неисповедимы». Любое, даже самое, казалось бы, непоколебимое благополучие в этом мире, увы, призрачно и может рухнуть в один короткий миг.


Смерть короля Александра II вновь отдала страну во власть несовершеннолетнего правителя, так как сыну усопшего монарха совсем недавно исполнилось всего 8 лет. Однако этот ребенок унаследовал престол, не столкнувшись при этом ни с какими препятствиями.

Как это было возможно? Дело в том, что его венценосный отец навел в государственных делах такой образцовый порядок, что, несмотря на теоретические опасности, машина государственного управления работала как хорошо отлаженный механизм вплоть до того времени, пока Александр III не достиг зрелости и не смог сознательно взять управление страной в свои руки. Без помех, хотя на первых порах и без каких-либо прорывов, продолжался экономический и социальный прогресс, которым ознаменовалось царствование Александра II.

Когда Александра III привезли на церемонию коронации в Скон, тут же возник спор. Шотландцев уже беспокоила череда несовершеннолетних королей, которая еще долгое время будет характерной чертой шотландской истории. Некоторые утверждали, что король не может быть коронован, пока он не посвящен в рыцарский сан. Возможно, чести посвятить короля в рыцари добивался Алан Дорвард, юстициарий и супруг внебрачной дочери покойного короля. Уолтер Комин, ярл[10] Ментейта, представитель могущественного норманнского рода, отверг это возражение, и епископ Сент-Эндрюса препоясал мальчика королевским мечом, произнеся за него королевскую клятву, переводя ее с латыни на французский язык, чтобы юный Александр III мог понять каждое слово.

Затем торжественная процессия двинулась к аббатству Керк, туда, где под большим крестом на церковном дворе стоял Священный Камень, покрытый шелком и золотом, – тот самый камень, который в стародавние времена Фергус привез из Ирландии. Александр III был возведен на престол со всеми обрядами, которые соблюдались при коронации его предшественников за семь предыдущих столетий. Лорды принесли ему вассальную клятву, и старый шеннахи в красном одеянии – хранитель истории и генеалогий – прочитал по-гэльски длинную родословную короля, потомка Альпина в четырнадцатом колене. Затем старик дошел до Фергуса Мак-Эрка, жившего приблизительно за 800 лет до этого времени, и далее, пока в конце концов не добрался до принцессы Скоты, дочери фараона, и ее супруга Гатула, сына Кекропа.

В общем и целом коронация прошла спокойно и успешно. Но те небольшие разногласия на церемонии оказались предвестниками будущих трагических событий. В тридцатисемилетнем правлении нового короля наиболее ярко проявились три процесса: с одной стороны, явственно прослеживается непрерывное продолжение, несмотря на различные помехи, прогресса и процветания в стране, объединение под властью короны всех земель, ныне составляющих территорию Шотландии, за исключением разве что Северных островов.

Однако, с другой стороны, именно тогда впервые начала просматриваться опасность, позднее ставшая настоящим бичом шотландской истории. Речь идет о возникновении среди вельмож королевства двух партий, одна из которых ориентировалась на чужеземные силы. С этого момента можно начинать говорить о национальной и проанглийской партиях. В самом формировании этих направлений отразился фундаментальный раскол, который отныне будет задавать тон всей будущей шотландской политике. Последняя партия всегда составляла меньшинство, но это меньшинство во все времена поддерживало союз с Англией, население которой было в 5–8 раз больше населения Шотландии. Позиции Англии были очень сильны из-за открытой границы между двумя странами, а главным принципом ее политики с самого момента возникновения стал лозунг, гласивший, что тем или иным образом независимость Шотландии должна быть уничтожена.

Несомненно, существовали предпосылки для объединения двух стран в одно государство, к примеру, каждое из них было некогда создано из нескольких государственных образований. При потомках Малькольма III Шотландия стала единым национальным государством. При Плантагенетах тот же процесс завершился и в Англии. Однако тогда все еще сохранялась возможность объединения обеих стран в федерацию под властью одной короны, поскольку отношения между ними становились все более и более теплыми и дружественными и в тесном союзе виделись очевидные обоюдные выгоды. Со временем, если бы объединение состоялось мирным путем (до Трехсотлетней войны), могло бы произойти даже полное слияние государств без какого-либо ущерба для обеих сторон. Однако из-за жадности и жестокости Эдуарда I такая возможность была утрачена.

В итоге к 1500 году, хотя интриги с англичанами оставались обычной уловкой вероломной знати, обе страны отстояли друг от друга дальше, чем в 1200-х или даже 1300-х годах. Их разделяли не только память о долгих и жестоких нападениях, с одной стороны, и сознание несмываемого позора, порожденного постоянной и безуспешной агрессией, с другой. В разных направлениях развивались и их национальные культуры. В XII веке Англия была страной, в гораздо большей степени ориентировавшейся на континент, чем Шотландия, в XIII веке в этом отношении они, по крайней мере, сравнялись. К 1500 году, после двух столетий гибельных французских войн, Англия отвернулась от континента и ограничила свои интересы островами. Напротив, Шотландия по-прежнему являлась неотъемлемой частью Европы.

Правда, федерация под властью одной короны была все еще возможна, если бы для ее достижения использовались мирные методы, как это и случилось много позднее. Потому, когда планы по образованию единого государства начали претворяться в жизнь, шотландцы стали делать все возможное, чтобы сорвать этот процесс.

Если бы после 1603 года англичане сумели забыть обиды за старые неудачи, если бы не начались вновь религиозные войны, уния вполне могла бы привести к счастливому итогу. Тем не менее, при создавшихся обстоятельствах как политическое, так и социальное слияние могло нанести только ущерб всему, что отличало Шотландию, что являлось предметом гордости шотландского народа. И если Англии, в конечном счете, пришлось заплатить за свою настойчивость тем, что высшие должности в государственном аппарате заняли шотландцы, то для самой Шотландии результаты слияния оказались еще менее выгодными. Но вернемся к молодому Александру III.

Первым публичным актом нового царствования стала канонизация святой Маргариты и перенос ее мощей в прекрасное новое святилище, украшенное золотом и самоцветами. Эта церемония состоялась 19 июня 1250 года в присутствии молодого короля и его матери.

Вскоре внешнее благополучие заметно омрачилось усилением раскола, наметившегося на церемонии коронации.

В 1250 году английский король Генрих III планировал присоединиться к Людовику IХ Святому и отправиться в крестовый поход. Он принудил церкви в своих личных владениях «добровольно» отдать ему десятину своих доходов, чтобы оплатить это предприятие, а затем попытался убедить Папу предоставить ему десятину, поступавшую в казну от шотландской церкви на основании того, что он является сюзереном Шотландии. Однако Папа резко осадил явно зарвавшегося короля, коротко ответив, что он не сделает ничего «умаляющего королевское достоинство» и что такое дарение «в королевстве другого, чужеземного, монарха есть нечто неслыханное». Несмотря на это, шотландские крестоносцы были вынуждены обратиться к Папе за специальной буллой, защищавшей их от вымогательств Генриха III.

Этот инцидент привел к явственному охлаждению отношений между двумя странами. Ходили даже слухи о близкой войне. Однако Генрих смирился и взялся за устройство бракосочетания маленького шотландского короля и своей дочери Маргариты, с которой Александр III (ему суждено впоследствии стать дедом главной героини нашего повествования) был обручен с колыбели.

Церемония состоялась в Йорке на Рождество 1251 года и прошла очень торжественно. Со своим сыном прибыла королева-мать Мария и большая свита из шотландцев и французов. Великолепие обряда было несколько омрачено скудностью приданого невесты, составлявшего 5000 мерков[11], причем Генрих такую же сумму уже был должен отцу жениха и прилагал все свои старания, чтобы уклониться от ее уплаты.

В день Рождества Христова юный король был посвящен в рыцари Генрихом вместе с двадцатью другими сквайрами {5} высокого ранга, и на следующий день дети сочетались браком в кафедральном соборе Йорка. Александру исполнилось на тот момент 10 лет, а Маргарита была немного старше своего супруга.

Далее Александр принес своему тестю оммаж {6} за унаследованные английские фьефы[12], а коварный Генрих попытался обманом заставить ребенка признать, что вассальная[13] клятва должна быть принесена и за Шотландское королевство. Вероятно, шотландская свита, хорошо знавшая Генриха, предвидела такую возможность и предварительно подготовила юного монарха. Он не поддался увещеваниям тестя и твердо отвечал Генриху, что приехал по приглашению короля с одной только целью: чтобы жениться на принцессе, а не затем, чтобы обсуждать важные государственные вопросы, по поводу которых он должен всегда советоваться со своим Советом. Настаивать было бы неблагоразумно, так как это могло вызвать скандал, а может быть, и войну, поэтому Генриху пришлось удовлетвориться полученным ответом.

Но этим случаем инциденты на свадьбе не закончились. Английский маршал (ярл Норфолка, супруг тетки короля) потребовал отдать ему коня Александра, заявив, что такова привилегия английского маршала на коронации вассала английской короны. Шотландцы пришли в негодование, поскольку Александр принял рыцарское звание от своего тестя, а не от феодального сюзерена. Собравшиеся начали роптать, и маршал получил отказ.

А затем произошли события, куда более серьезные, так как ярлы Ментейта и Мара обвинили Алана Дорварда в попытке (при поддержке канцлера аббата Данфермлайна) добиться у Папы признания его жены (сводной сестры Александра III и внебрачной дочери Александра II) законным ребенком Александра II, чтобы сделать свою дочь наследницей шотландской короны. Поведение Дорварда в прошлом вызывало вполне обоснованные подозрения, поэтому поднялся большой шум. Некоторые обвиняемые бежали обратно в Шотландию, а аббат был вынужден вернуть Большую печать, которую тут же передали священнику по имени Гамелин. Впоследствии оказалось, что это был чрезвычайно удачный выбор.

Затем Генрих III послал к молодому королю в качестве советника английского рыцаря Годфрида де Ленгли, который на посту хранителя королевских лесов в Англии стал крайне непопулярен. Эта непопулярность преследовала его и в Шотландии.

После церемонии бракосочетания Александр III вернулся на родину, и по его прибытии был назначен новый Королевский Совет. Генрих в это время продолжал плести свои интриги. В 1254 году он снова попросил у Иннокентия IV предоставить ему доходы шотландской церкви. Иннокентий отказал, но вскоре после этого скончался, а его преемник Александр IV уступил домогательствам английского короля.

В самой Шотландии партии все еще враждовали между собой, и к 1255 году установилась привычная политическая схема, регулярно повторявшаяся на протяжении последующих 350 лет при несовершеннолетних королях: две партии пытаются оказать влияние на монарха, причем в качестве союзницы одной из них выступает Англия, стремящаяся установить свою власть над соседним государством.

Летом того же года Генрих заявил, что с его дочерью в Шотландии плохо обращаются, и выступил во главе английских войск к шотландской границе. Оттуда он отправил посольство, которое должно было засвидетельствовать благородные цели английского короля, который обвинял Королевский Совет во враждебности и агрессивных замыслах против его «дорого сына» и юной королевы, но заявлял, что не желает нанести оскорбление королю и не намеревается расторгать его брак.

Шотландский Совет собрался в Эдинбурге, где находились также король и королева, и перенес свое заседание в Стерлинг. Но только члены Совета успели покинуть пределы города, как представители проанглийской партии силой захватили Эдинбургский замок, поставили в нем свой гарнизон и забрали венценосных детей с собой. А английскому королю была отправлена жалоба, гласившая, что юную королеву принуждали жить в замке подобно заключенной и не разрешали ей разделять постель с супругом (по этому поводу напомним, что ему было на тот момент тринадцать, а ей, вероятно, четырнадцать лет), однако теперь «несправедливость» устранена.

Генрих отвел свои войска. Затем этот «заботливый отец» во всеуслышание заявил, что он не собирается причинять Александру никакого вреда, но с целью дать ему хороший совет и защитить его королевство он, из «отцовской любви», желает поговорить с ним, и послал охранные грамоты королю и королеве. После чего короли встретились в Йорке и мирно разошлись. Александр на это время оставил свою молодую жену с ее больной матерью.

В начале сентября английский король прибыл в Роксборо с государственным визитом. Там, в церкви монастыря Келсо, 20 сентября Александра каким-то образом уговорили поставить свою печать под официальным документом, отдававшим управление страной в руки проанглийской партии Дорварда. Это, в сущности, означало передачу Шотландии под власть Генриха Английского. Активисты национальной партии – епископы Глазго и Данблейна, канцлер Гамелин, избранный епископ Сент-Эндрюса, ярл Мара, два ярла из рода Коминов и Джон Балиол – удалялись из окружения царственного ребенка на время, пока они «не загладят последствия своих дурных дел». Все члены партии Дорварда назначались королевскими опекунами на следующие семь лет и получали на этот срок все полномочия управлять государством. Их нельзя было сместить с должности без согласия Генриха, а сам он назначил себя главным советником короля Шотландии. И мимоходом конфисковал английские поместья, которыми владели Джон Балиол и другие представители национальной партии…

Летом 1256 года король и королева нанесли государственный визит в Англию. По этому случаю в Лондоне был устроен большой праздник, и Александр III вступил во владение Хантингдоном. Генрих приказал своим северным баронам оказать помощь его зятю в борьбе с мятежниками, то есть разорить земли представителей шотландской национальной партии.

К тому времени изгнанник Гамелин успел добраться до Рима, и 16 декабря Папа написал послание Генриху, приказав ему примирить Гамелина и регентов, осудив при этом действия последних. Генрих отказался выполнить приказ, но его принудил к этому его же Совет.

Между тем молодой король начал выказывать признаки зрелости. Не станем забывать о том факте, что в те времена люди вообще взрослели намного раньше, чем теперь, и восемнадцати-двадцатилетний молодой человек, который, по нашим меркам, является еще совсем юным, считался уже зрелым мужчиной. Так вот, королю было только 15 лет, но он явно больше не желал, чтобы его считали ребенком. В феврале 1257 года он написал Генриху из Роксборо, что Комины и Map умоляли его установить мир и спокойствие в королевстве. Генрих попытался проигнорировать обращение молодого короля, однако вернулся Гамелин, с которого Папа снял все обвинения его противников, и привез с собой папскую буллу, отлучавшую последних от церкви. Члены Совета, подвергшись отлучению, вынуждены были отступиться.

В тот момент также вернулась королева-мать Мария, некоторое время пребывавшая за границей и вышедшая замуж за Жана де Бриенна, сына короля Иерусалимского. К недовольству Генриха она приехала в сопровождении супруга. Ее симпатии были на стороне национальной партии. И отлучение сторонников Генриха дало ей прекрасный повод, чтобы вырвать своего сына из-под их опеки, так как было очевидно, что людям, отвергнутым церковью, не пристало воспитывать молодого короля. Национальная партия снова оказалась «на коне», и, чтобы недвусмысленно показать Генриху свои намерения, в марте был заключен союзный договор с Уэльсом, с которым английский король вел довольно безуспешную войну. Под влиянием национальной партии (а вероятно, и в соответствии с собственными желаниями) Александр III, которому было уже почти семнадцать лет, начал вести переговоры с тестем все более жестоким тоном.

Летом 1258 года Генрих, который все время вмешивался в шотландские дела, демонстрируя в качестве причин свои высокие моральные побуждения и бескорыстную привязанность к зятю, попал в довольно неловкое положение, лишившее его права впредь ссылаться на эти основания. Он получил от зятя письмо, в котором Александр указывал, что, хотя прошло уже шесть лет со времени его свадьбы, он до сих пор не получил приданого своей жены. Генрих принес все возможные извинения: он болел, его казначей умер, и он ничего не мог сделать до назначения нового казначея, смиренно прибавив «пожалуйста, не гневайтесь». Очевидно, он решил, что с этих пор лучше всего будет поддерживать дружественные отношения с обеими шотландскими партиями, и отправил посольство во главе с Симоном де Монфором, который должен был выступить в роли посредника и примирить враждующие стороны.

В сентябре Александр прибыл в Мелроз, где принял новое английское посольство во главе с ярлом Хертфордом, ярлом Альбемарлем и Джоном Балиолом, который был лордом Англии в той же мере, что и Шотландии. Король оставил свою армию в Джедборо и, подозревая, что англичане задумали его похитить, что было бы не последним подобным их замыслом, перенес встречу в этот город, так как присутствие в Джедвуде шотландских войск могло стать хорошим фоном для переговоров.

Переговоры продолжались три недели и ознаменовали подлинное начало царствования Александра III. В ходе них произошло примирение двух партий, и из представителей обеих был составлен новый Совет. В него вошли королева Мария, ее супруг и по четыре человека от каждой из сторон: два ярла из рода Коминов с Маром и Гамелином, а от другой партии – Дорвард, Стюарт, Роберт де Мейнер и Гильберт де Хей. Юстициарием был назначен ярл Бухана.

Интриги Генриха потерпели полный провал, шотландский король почти достиг зрелого возраста и обещал стать достойным мужем и истинным государем. И действительно, все 28 лет дальнейшего царствования Александра III (равно как и при его отце) в стране царили порядок и спокойствие. Дорвард прожил еще 20 лет, и в течение всего этого времени оставался верным слугой короля.

Что ж, можно утверждать, что Александр III, известный под именем Александр Миролюбивый, вырос во многом очень похожим на своего отца. У него была благородная внешность, он обладал огромным обаянием в сочетании с не менее сильным характером. Фордун говорил, что даже враги любили его, что королю была присуща такая великая врожденная властность, что если бы он приказал какому-либо человеку покончить с собой, тот без раздумий выполнил бы это приказание. Его сила проистекала от ясности ума и самодисциплины. Он был справедливо провозглашен королем и умел управлять как самим собой, так и своими подданными. Завоеванная им любовь основывалась на народном доверии, а доверие – на его беспристрастной справедливости по отношению ко всем, невзирая на социальное положение.

Лонеркостская хроника приписывает Александру слабость к женщинам, однако хронист был чрезвычайно враждебно настроен по отношению к шотландскому королевскому дому, и ни в каких источниках мы не встречаем упоминаний о том, что у Александра III были внебрачные дети.

Александр никогда не имел случая проявить свои военные дарования благодаря своему дипломатическому таланту и умению управлять, а единственная серьезная военная кампания, которая велась в годы его правления, проходила без его непосредственного участия и не была отмечена крупными сражениями, зато имела далеко идущие последствия, став последним этапом объединения шотландских земель.

Осенью 1260 года Александр III и королева посетили Англию. Шотландский король пожелал навестить свой фьеф Хантингдон, заявить о своих правах на поместья, которыми его отец владел в Тайндейле, и вновь потребовать приданое жены, которое так и не было выплачено. Когда они уже пересекли границу, королева сообщила Александру, что ждет ребенка. Маргарита была очень привязана к своей семье и, желая, чтобы ребенок родился среди ее родных, до поры скрывала свое положение.

Шотландцев встревожило это известие, поскольку к тому моменту и Александр и его спутники успели хорошо узнать Генриха. Ребенок сразу же стал бы законным наследником шотландской короны, поэтому не был желанным для английского монарха. Александр разрешил жене провести зиму с матерью, но, прежде чем покинуть ее, он предусмотрительно заставил Генриха поклясться в том, что королева сможет беспрепятственно отправиться домой через сорок дней после родов и что в случае смерти ее супруга или ее самой ребенок будет передан названным поименно шотландским лордам.

В Виндзоре 28 февраля 1261 года королева родила дочь, получившую при крещении традиционное имя Маргарита. Александру III было тогда уже около 20 лет, и Генрих то ли любил его, то ли понимал, что теперь он не может безнаказанно оказывать на него давление, но, так или иначе, два государства очень сблизились. Английский король прекратил свои интриги и в течение всего времени его правления между Шотландией и Англией сохранялись мирные и подлинно дружественные отношения.

Теперь Александр III окончательно стал настоящим главой государства. Успешно наладив отношения с Англией, он продолжил политику своего славно известного отца и обратил внимание на север и запад.

Летом 1261 года шотландский король отправил посольство в Норвегию, возможно с целью возобновить предложение купить острова. В это время ярл Росса и другие северные вассалы Александра вели частные войны с вассалами Хакона на островах, и Хакон задержал послов и потребовал удовлетворения. Александр тогда ожидал выплаты последних 1000 мерков из приданого своей жены: Генрих смог собрать только 500 (что, согласно его торжественному заверению, составляло все деньги, которыми он располагал), так что взамен недостающей суммы английский король взял на себя роль посредника в переговорах. Хакон отвечал, что он желал бы сохранить мир с Шотландией, но в 1262 году его вассалы вновь пожаловались на набеги своих шотландских соседей, и он решил объявить войну Александру.

В течение зимы и весны 1263 года Хакон тщательно готовился к военным действиям. В июле того же года он наконец отправился в плавание с самым мощным флотом, который когда-либо покидал берега Норвегии: в его состав входили 100 кораблей и королевская галера, сделанная из дуба с позолоченной носовой частью в виде дракона. В августе они прибыли на Оркнейские острова. Их прибытие сопровождалось солнечным затмением. Вожди островов присоединились к норвежскому войску и принесли вассальную клятву Хакону, который затем двинулся на юг вдоль береговой линии.

Когда флот Хакона проплывал мимо острова Рига, к нему явился Эвен Аргайлский. Он был вассалом Хакона по островным владениям, но подданным Александра как владелец земель на главном острове, острове Британия, и не желал сражаться против шотландского короля. Хакон надавил на него, и Эвен сложил с себя присягу, что, конечно же, означало для него потерю норвежских фьефов. Крепкий старый Хакон, узнававший человека с первого взгляда, позволил ему беспрепятственно удалиться с богатыми дарами, и Эвен пообещал сделать все от него зависящее для заключения мира.

Александр в это время произвел набор солдат в свое войско в западных провинциях и построил корабли в Эре для несения прибрежной сторожевой службы. Уже начались вражеские набеги, и остров Бьют был атакован неким Руари, лэрдом {7} этого острова, объявленным вне закона еще Александром II. Отряд изгнанника перебил весь гарнизон Ротсея. Хакон, обогнув Кинтайр, продвинулся вверх по Ферт-оф-Клайду и разграбил остров Арран.

Начались переговоры. Александр III послал к норвежскому королю нескольких святых отцов, а в ответ Хакон отправил своего посланца в город, где тогда находился шотландский государь. Некоторое время казалось, что они сумеют договориться. Александр признавал права Хакона на Гебридские острова, но выдвигал свои притязания на острова, располагавшиеся в заливе Ферт-оф-Клайд, то есть Бьют, Арран и Камбрес. Обсуждение условий мира затянулось, что, возможно, было сделано преднамеренно, чтобы шотландцы получили дополнительное время для подготовки и переменилась погода. Хакон, потеряв терпение, послал к королю некоего Колбейна, передав Александру, что выступает с войском, чтобы либо полюбовно уладить ссору, либо решить ее в сражении.

К началу сентября у норвежцев заканчивались запасы продовольствия, погода портилась. Хакон прервал переговоры и послал 60 кораблей в набег на Лох-Лонг во главе с Магнусом Мэнским и некоторыми вождями с островов. Они перетащили суда по суше к озеру Лох-Ломонд и разграбили все прилегающие окрестности до самого Стерлинга.

Войска Александра стояли в Каннингеме, ожидая перемены погоды. В последний день сентября начался шторм, нанесший значительный урон норвежскому флоту. У нескольких судов снесло мачты, а у флагмана Хакона, стоявшего на пяти якорях, вырвало швартовные кнехты, и он столкнулся с другим кораблем. Еще несколько кораблей выбросило на берег у Ларгса. На берегу были зажжены подготовленные для этого случая сигнальные огни, и окрестное население напало на потерпевших крушение норвежцев. Правда, нападение это было отбито.

Второго октября, когда шторм стих, Хакон высадил своих людей на берег, чтобы спасти груз. На них тотчас набросились шотландцы. Но вряд ли это было шотландское войско, так как оно к тому времени было рассредоточено по всему побережью Эршира и несло сторожевую службу. Отряд нападавших состоял из рыцарей, обладавших, естественно, большей свободой передвижения, чем пехота. С ними шло местное ополчение.

По всей вероятности, сам шотландский король находился в это время в другом месте, отчего отряд возглавлял Александр Стюарт. Норвежцы убедили Хакона вернуться на флагман и заняли оборону у выброшенных на берег кораблей. Там и завязалась жаркая схватка. Вновь поднялась буря, и норвежцы не смогли высадить подкрепление, но те, кто были на берегу, храбро сражались против превосходящих сил противника до наступления темноты, которая из-за широты месторасположения опустилась на землю уже вскоре после полудня. Тем не менее, норвежцы потерпели сокрушительное поражение.

В принципе, еще до того как сошлись войска, исход битвы был предрешен погодой. Но в итоге победа сыграла чрезвычайно важную роль для обеих стран, так как она отвела угрозу широкомасштабной войны. Хакон сжег выброшенные на берег корабли и ушел восвояси. Ирландцы пригласили его прибыть на юг и оказать им помощь в борьбе с англичанами, но у Хакона заканчивалось продовольствие и, кроме того, подул встречный ветер. Норвежский король прибыл на Оркнейские острова, чтобы перезимовать в Керкуолле. Там в ноябре он тяжело заболел и скончался 15 декабря. До наступления весны его тело было выставлено для прощания в Керкуоллском соборе, а затем его отвезли на родину и похоронили в Бергене.

Известно, что в тот же самый день, когда весть о смерти Хакона была передана Александру III, у него родился сын. Принц Шотландии, получивший при крещении также имя Александр, родился в Джедборо 21 января 1264 года. Вскоре после этого вожди Оркнейских островов спросили об условиях, на которых король был согласен прекратить военные действия, но Александр III отказался обсуждать с ними этот вопрос.

Когда наступило лето, послов для заключения мира с шотландцами направил Магнус VI, новый король Норвегии. Александр выказал свою готовность к переговорам, но его условия оказались слишком тяжелыми, и послы отказались их принять.

В 1265 году Александр сам возобновил мирные переговоры, направив к Магнусу VI некоего Реджинальда, монаха из Мелроза. В итоге Магнус согласился продать острова, возможно потому, что Александр и так уже фактически стал их повелителем. В связи с этим острова вновь стали частью Шотландии, и границы государства (с небольшими поправками) приняли те очертания, которые можно увидеть на современной карте.

Еще до окончательного разрешения конфликта с норвежцами в Англии разразилась война между Генрихом III и его баронами. Впрочем, в августе следующего года сын Генриха Эдуард победил мятежников в бою при Ившеме. Спустя некоторое время этот самый принц Эдуард, которому суждено будет очень хорошо познакомиться с Шотландией и в ходе непрестанных войн с ее жителями окончательно закалить их патриотический дух, приехал проведать свою сестру-королеву в Хеддингтон и был полностью покорен своими юными племянниками.

В ноябре 1272 года король Генрих III скончался. Принц Эдуард находился тогда в Палестине и короноваться смог только в августе 1274 года. На церемонию прибыли Александр III и Маргарита. Их кортеж был снаряжен с истинной роскошью, так как в то время шотландские короли были очень состоятельны. Похоже было, что Александр сомневался в своем шурине, так как прежде чем принять приглашение, он заручился у него ясным подтверждением того, что прибытие шотландского короля не подразумевает никаких вассальных отношений.

Во время этого визита королева Маргарита увидела родную страну в последний раз, так как 26 февраля 1275 года она скончалась от болезни в Купаре, оставив после себя троих детей: принцессу Маргариту, четырнадцати лет, принца Александра, которому исполнилось одиннадцать, и маленького принца Давида, которому не было тогда еще и двух. После смерти жены Александр III в течение девяти лет не предпринимал попыток жениться вторично, пока перед Шотландией не встал ребром вопрос о наследнике престола.

Вопрос о наследнике престола? Но как же это могло произойти? Ведь у венценосной семьи было трое детей, двое из которых – мужского пола? Об этом немного позже…

После смерти шотландской королевы ситуация внутри страны, равно как и отношения с Англией, долгое время продолжала оставаться безоблачной, если не считать нескольких конфликтов, связанных с восстанием на острове Мэн, которое было быстро подавлено, и вопросом границы между двумя странами. Эдуард I выказал недовольство существующим положением вещей, и Александр предложил создать комиссию для определения четкой линии границы. Вопрос затянулся до 1279 года, а в 1278 году у Эдуарда случилось помрачение сознания. Александр еще не приносил ему вассальной присяги за свои английские фьефы, но осенью 1278 года он предложил приехать на юг и выполнить этот долг. Судя по письму английского короля к одному из епископов, Эдуард пытался убедить себя, что Александр принесет оммаж за Шотландию.

28 октября 1278 года Александр принес клятву за английские земли, исключая, разумеется, собственное королевство. На требование принести оммаж за Шотландию Александр резко ответил, что такую клятву он может принести одному лишь Господу Богу. Но после этого случая мир между Шотландией и Англией сохранялся еще на протяжении десяти лет.

Внутри же самой страны лорды хранили верность своему королю, а его умелое руководство удерживало их от столкновений друг с другом. Александра любили все: к тому времени люди успели хорошо узнать своего короля, так как ему было уже около 40 лет, и они благоденствовали под его властью, как и в дни правления его отца; королевский закон строго соблюдался на всей территории Шотландии.

Однако летом 1281 года безмятежная жизнь была нарушена первым горестным событием. Скончался молодой принц Давид, которому было всего лишь 8 лет. После смерти юного принца остались еще принц и принцесса, уже достигшие зрелости. В течение следующих 18 месяцев принц женился, а принцесса вышла замуж, и их браки доставили Шотландии новых союзников.

В августе 1281 года мир с Норвегией, который больше никогда не нарушался, был скреплен свадьбой принцессы Маргариты и молодого (уточним – тринадцатилетнего) короля Эйрика II, только что унаследовавшего норвежскую корону. Приданое шотландской принцессы, составившее 14 000 мерков «новыми и уже ходившими монетами», позволяет судить о богатстве короны, особенно в сравнении с приданым ее матери, которое выплачивалось с такой неохотой. 15 ноября 1282 года в Роксборо принц Александр женился на другой Маргарите – дочери графа Фландрии, внука императора Востока, а сама Фландрия была тогда торговым центром Северной Европы.

На следующий год тучи начали сгущаться. Весной 1283 года, скорее всего в апреле, королева Маргарита Норвежская родила девочку, крошку Маргариту, и умерла при родах. В том же году тяжело заболел ее брат. Ненадолго ему стало лучше, но затем болезнь вернулась. На Новый год он лежал в Линдорсском аббатстве в мучительной лихорадке. Затем, 27 января, через шесть дней после своего двадцатого дня рождения, принц Александр заговорил ясно и отчетливо, предсказав, что на следующий день закатится солнце Шотландии. На следующий день он умер. Его молодая жена так и не принесла ему ребенка, и единственной наследницей Александра III (по крайней мере, его ближайшей родственницей, так как единственным другим претендентом мог считаться только правнук его двоюродного дяди) осталась маленькая внучка короля – Маргарита, дочь короля Эрика и Маргариты Шотландской, принцесса Норвежская.

Пятого февраля 1284 года, через неделю после смерти принца Александра, король созвал своих знатнейших вассалов на Совет в Сконе. На зов монарха приехали тринадцать ярлов, одиннадцать прелатов и двадцать пять лордов, и все они признали наследницей престола принцессу Маргариту. На Совет прибыли Роберт Брюс, лорд Аннандейла, Джеймс, главный сенешаль (стюард) Шотландии, недавно унаследовавший должность своего отца (его внук наденет шотландскую корону) и другие высокие чины.

Несмотря на то что наследница престола была определена, стало очевидным, что королю следует жениться во второй раз. Ему исполнилось всего лишь 42 года, он был полон сил и надеялся еще долго править своей страной. Как и его отец, Александр III нашел вторую жену во Франции. Ею стала Иоланта, дочь могущественного графа де Дре. К несчастью для Шотландии, она была слишком красива… Пара обвенчалась в большой монастырской церкви в Джедборо 14 октября 1285 года. Церемония венчания прошла с большой пышностью и блеском. Все, казалось, было хорошо. Красота молодой жены сделала короля ее пылким поклонником. Возможно, даже слишком пылким… Шотландское королевство продолжало процветать до марта следующего года.

19 марта 1286 года король собрал Совет в Эдинбургском замке. В это самое время разразилась сильная буря. Закончив с делами, Александр, несмотря на всеобщее недовольство – поскольку путешествие при такой жуткой погоде было предприятием весьма рискованным, – пожелал отправиться к королеве, находившейся в Кингхорне, за заливом Ферт-оф-Форт.

Страсть… Скольких великих людей она, прямо или косвенно, отправила на тот свет раньше времени! Перевозчик умолял короля остаться, но чувства Александра к собственной супруге пересилили благоразумие.

Какая горькая ирония судьбы! Гроза в благоустроенном городе XXI века сильно отличается от того же явления природы в полудикой местности в средневековье. Король благополучно переправился через реку и продолжил путь от Инверкейтинга только с тремя придворными и двумя проводниками. Но даже будь с ним двадцать человек, это вряд ли бы помогло. В темноте и буре все они заблудились поблизости от крутого обрыва и потеряли друг друга из виду. Лошадь короля оступилась. А утром тело Александра III нашли на берегу. Жена Александра осталась беременной, однако разрешилась мертвым ребенком.

Поскольку после смерти короля не осталось прямых наследников мужского пола, королевой Шотландии стала девочка, которой еще не исполнилось и трех лет – внучка Александра III. Она жила при норвежском дворе. Отец юной королевы, Эйрик II Магнусон (1268 – 15 июля 1299; место рождения, как и место и причина смерти, неизвестны), был сыном короля Норвегии Магнуса VI и Ингеборги Датской. Он находился у власти с 1280 года и до своей смерти в 1299 году.

Эйрик, как говорят источники, был правителем слабым и податливым, постоянно шел на поводу у членов Государственного совета. Тем не менее, он ухитрился испортить отношения с церковью, за что получил прозвище Гонитель попов. Поскольку по материнской линии Эйрик был потомком датских королей, он считал себя претендентом на датский трон.

Маленькая королева Маргарита Эриксдоттир номинально правила Шотландией четыре года. Поскольку в силу возраста девочка не могла, разумеется, править сама – до ее совершеннолетнего возраста был назначен регентский совет из шести высших вельмож. Старый Роберт Брюс попытался было захватить престол, но отказался от своих намерений, и мир не был нарушен.

Можно сказать, что Шотландия и Англия, столь долго сохранявшие мирные добрососедские отношения, в то время образовали наконец единую федерацию. Здравые и выверенные соглашения были призваны закрепить этот успех, не причинив вреда ни той, ни другой стране.

Но конец XIII века стал для Шотландии серьезным испытанием. В 1290 году королевство постигла очередная трагедия: крошка Маргарита неожиданно умерла, так и не успев ни осознать себя королевой, ни увидеть свое королевство. Как это произошло?

Король Англии Эдуард I попытался вновь обрести контроль над Шотландией и настоял на заключении брака между его сыном и наследником, будущим королем Эдуардом II, и королевой Маргаритой, несмотря на ее малый возраст. Но ни свадьбы, ни даже коронации королевы Маргариты не состоялось, ибо по дороге из Норвегии девочка простудилась (или возможно простудилась) и, не достигнув шотландской земли, умерла на Оркнейских островах. Тело ее было возвращено на родину и похоронено рядом с телом матери в церкви Христа.

К слову сказать, отец Маргариты, вдовствующий король Эйрик, пережил свою дочь на девять лет, успев вторично жениться на Изабелле Брюс, также представительнице шотландского королевского дома. Она умерла в один год со своим супругом, оставив после себя дочь Ингеборг.

Так как прямая ветвь пресеклась, у шотландской короны после смерти девочки не оказалось определенного наследника, но зато выявилось достаточно много вполне законных претендентов. В том же 1290 году претензии на престол страны выдвинуло сразу несколько кандидатов, в том числе Иоанн Баллиоль, внук старшей дочери Давида Хантингдонского, брата королей Малькольма IV и Вильгельма I Льва, и Роберт Брюс, 5-й лорд Аннандейла, сын средней дочери Давида. Начались жестокие междоусобицы.

В качестве ближайшего государя, главы дружественной нации и родственника покойных короля и королевы, разобрать этот вопрос попросили Эдуарда I Английского. Эдуард, собственно говоря, тоже был одним из претендентов, являясь потомком Матильды Шотландской. Но английский король, понимая свои невысокие шансы на избрание, предпочел возглавить суд для рассмотрения «великой тяжбы».

В 1292 году Эдуард I вынес решение в пользу Иоанна Баллиоля, получившего прозвище Джон – Пустой камзол, и 30 ноября 1292 года Иоанн был коронован (1292–1296). В качестве благодарности за поддержку Иоанн I Баллиоль признал вассальную зависимость Шотландии от английской короны. Править страной ему довелось всего 4 года.

Стоит отметить, что дальнейшие попытки Англии установить прямой контроль над шотландским правительством привели к неожиданному для Эдуарда I повороту событий. Верность Баллиоля английской короне была недолгой. Под давлением совета магнатов шотландский король в 1295 году вступил в военно-политический союз с основным тогдашним врагом Англии – Францией.

Началась англо-шотландская война, закончившаяся поражением шотландского королевства и введением прямого английского управления на его территории. Захваченный в плен Джон Баллиоль был вынужден подписать документ о признании сюзеренитета короля Англии и передаче ему в подчинение всего государства. Был положен конец свободе Шотландии и начало – Трехсотлетней войне за ее независимость.

Вот именно тогда, в 1296 году, после победы в войне с Шотландией, стремясь как можно сильнее унизить побежденных, Эдуард I и перевез шотландскую реликвию – Камень Судьбы Лиа Файл – в Вестминстерское аббатство и приказал вделать его в трон английских королей.


Итак, в 1292 году один из законных претендентов был возведен на шотландский престол. Однако кроме вышеназванной группы официальных, законных престолонаследников, появляются и другие, жаждущие занять уютное место на троне благодатной страны.

Возможно, таких претендентов, а точнее, претенденток, было несколько, но история сохранила одно только имя: лже-Маргарита.

Норвежская Дева

Год рождения следующей нашей героини точно не известен. Предполагают, что это 1260-й. Лже-Маргарита, прозванная Норвежской Девой, появилась в 1300 году и выдавала себя за королеву шотландцев и норвежцев (хотя троны обоих государств были на ту пору заняты), в надежде взойти на престол как одной, так и другой страны.

Вряд ли она тогда могла догадываться, что через каких-то примерно двенадцать месяцев все-таки произойдет ее восхождение, грандиозное восхождение, вот только не на шотландско-норвежский престол, а на костер, разведенный заботливыми руками инквизиции…

По правде говоря, смерть маленькой королевы, дочери венценосной норвежской четы и прямой наследницы шотландской короны, была покрыта тайной: чем болела девочка, что произошло с ней в пути, от чего она скончалась, никто не знал наверняка. Практически полное отсутствие официальных сведений и свидетелей породило многочисленные слухи и послужило поводом для появления самозванки.

Как в действительности звали претендентку на троны двух стран – так навсегда и осталось тайной, которую она унесла с собой в могилу. Самозваная Маргарита – некая немолодая (на этот момент стоит обратить особое внимание) немка, вместе со своим мужем (или любовником), тоже немцем по национальности, прибыла в Норвегию на корабле из Любека, города, расположенного в Германии. По прибытии она немедленно довела до сведения общественности, что она – повзрослевшая шотландская королева, дочь норвежского короля Эйрика II и королевы Маргариты, дочери короля Шотландии Александра III, королева, которая на самом деле не умерла по дороге из Норвегии в Шотландию, а выжила и теперь счастлива тем, что сумела, после долгих скитаний вдали от родины, наконец-то вернуться домой. Вслед за этим Норвежская Дева поведала чудесную легенду своего не менее чудесного спасения.

История ее мнимой смерти и «возвращения к жизни» выглядит следующим образом: юную королеву Маргариту на пути в Шотландию сопровождала фрейлина двора фру Ингеборг Эрлингсдаттер, а также ее муж Тор Хаконсон и норвежские епископы Андфинн и Наве. Претендентка уверяла, что некие «шотландцы», заинтересованные в том, чтобы трон достался их ставленнику, подкупили сопровождающих малолетнюю королеву особ. Иначе говоря, фру Ингеборг просто продала девочку за определенную сумму, а во время стоянки на Оркнейских островах было официально объявлено сначала о болезни, а затем о смерти несчастной юной Маргариты.

На самом же деле «шотландцы» якобы отвезли похищенную таким незамысловатым способом внучку Александра III в Германию, где она спокойно выросла и, достигнув соответствующего возраста, благополучно вышла замуж. И теперь «законная королева» явилась на родину, дабы требовать для себя шотландскую и норвежскую короны, принадлежащие ей по праву.

Нет никаких сомнений в том, что эта немка была самозванкой. По сохранившимся письмам епископа Бергена, ей было на вид около сорока лет, в волосах явственно виднелась седина. Принцессе же, останься она в живых, в тот год исполнилось бы только семнадцать.

Непонятно, о чем думала эта странная женщина, претендуя на роль юной шотландской королевы. Остается предполагать, что лже-Маргарита была попросту безумна (соответствующего независимого освидетельствования в те годы, разумеется, никто не проводил). Однако те, кому «посчастливилось» знать ее лично, не замечали ничего, что могло бы натолкнуть на подобный вывод.

Проанализировав этот загадочный случай, можно прийти к следующему умозаключению: на костер, разведенный норвежской государственной и церковной «администрацией», лже-Маргариту могли привести четыре вещи.

Если предположить, что самозванка действовала от собственного имени, то первая из них – отчаяние. Да, именно отчаяние, а не, к примеру, жажда прославиться (костер, явственно различимый в конце такого пути, – не самый лучший стимул для желающих самовыразиться подобным образом) или поправить свое материальное положение. Отчаяние, которое могло быть лишь косвенно или вообще никак не связано с денежными проблемами.

Ни для кого не секрет, что человек, доведенный до отчаяния, до состояния «нечего терять», способен на самые безумные, непредсказуемые и необъяснимые поступки. Что могло потрясти несчастную женщину настолько, что она решилась так ярко и яростно «покончить с собой»? Кто знает… Может быть, неожиданный (а разве бывает по-другому?) смертельный недуг? Или потеря по-настоящему близкого человека, возможно ребенка? (Один действительно мудрый человек сказал: когда ты теряешь ребенка – ты теряешь все на свете…) А может быть, просто разочарование? Разочарование, из которого плавно вытекает вторая причина, приведшая загадочную женщину к страшному концу.

И этой второй причиной, толкнувшей самозванку на тернистый путь к шотландско-норвежскому трону, мог стать протест. Против чего? Да против всего. Против этой глупой, пустой и бессмысленной жизни. И не следует думать, что конец XIII столетия, являвшийся ярчайшим периодом так называемых средних (во всех смыслах этого слова) веков, не мог породить никому не известного свободомыслящего человека разумного, гениального философа в юбке, у которого в один «прекрасный» момент сдали нервы. Возможно, живи лже-Маргарита веке эдак в XX – она бы просто начесала себе разноцветный «ирокез», сделала пирсинг и глушила бы безнадежность рок-музыкой. Но в этом плане ей не повезло, впрочем как и в любом другом тоже.

Третьей причиной (продолжаем считать, что самозванка действовала по собственной инициативе) может быть, увы, психическая патология, которую, скажем так, «на глаз» бывает абсолютно невозможно определить. И не имеет значения, что при женщине находился ее якобы супруг (претерпевший, кстати говоря, тоже немало…) – душевно больные люди могут быть чрезвычайно привлекательны – как внешне, так и внутренне – и обладать мощной харизмой (что могло бы объяснить на первый взгляд необъяснимую симпатию некоторых, весьма достойных, граждан обеих стран к «воскресшей» королеве).

Будучи, благодаря своему недугу, и сама убеждена в том, что она является королевой Шотландии, лже-Маргарита могла легко убедить в этом и других (для чего, собственно, совсем необязательно иметь психическое расстройство – разве мало нам известно всевозможных, вполне причем здоровых, лжепророков и лжемессий, ведущих за собой миллионы?). Потому вполне возможно и вовсе не удивительно, что женщине оказалось совсем не трудно повлиять на некоего мужчину, взявшего ее в жены и взошедшего ради нее на плаху.

Ну, а четвертой причиной могло быть манипулирование. Само манипулирование тоже можно разделить на два варианта: первое, скажем так, добровольное, второе – по принуждению.

Первый вариант в данном случае наиболее правдоподобен, хотя и тут имеются свои нюансы. С одной стороны, малограмотную (и малообеспеченную) женщину некие заинтересованные лица могли легко соблазнить байками о ждущих ее благах. Но тогда непонятно, отчего – когда иллюзии рассеялись и пламя костра запылало не где-то там, в туманной дали, а просто у нее перед носом – самозванка не отреклась от своих претензий в попытке (которая могла бы быть и безуспешной, но это было бы уже потом) избежать жуткой участи?

С другой стороны, женщина могла прекрасно осознавать, на что идет, но, тем не менее, согласиться с предложением лиц, оставшихся – если они все же существовали на самом деле – для истории неизвестными.

Основанием же для принуждения, скорее всего, мог стать шантаж. Шантаж такого масштаба, что супруги, если они являлись таковыми на самом деле, предпочли ужасную смерть отказу от затеянного. Тут предполагать можно все, что угодно: угрозу зверской расправы с семьей жертв, с ними самими, причем гарантированную (а так все-таки сохранялась надежда, что номер с лже-Маргаритой пройдет) и так далее и тому подобное.

Кроме того, женщиной, безусловно, мог манипулировать человек, назвавшийся ее мужем или бывший таковым. Страсть – сильное чувство, легко сводящее с ума, порой напрочь лишающее возможности мыслить здраво. Мания величия, часто сочетающаяся с комплексом неполноценности, могла заставить мужчину сделать эту немолодую уже женщину орудием в своих руках, заставить ее служить собственным корыстным и явно нездоровым интересам.

Как бы там ни было, лже-Маргарита явилась на норвежскую землю, и король Норвегии Хакон, абсолютно законным путем занявший трон после смерти старшего брата Эйрика II, немедленно приказал арестовать самозванку и тщательно расследовать ее происхождение и реальные цели.

К сожалению, следственные документы до нас не дошли. Известно только, что претендентку поддержали мелкие дворяне и часть духовенства (интересно, что в тот момент ими двигало – харизма Девы или полупризрачная надежда заменить неугодных некоторым королей обеих стран?), но вельможи двора, как принято считать, предпочли остаться в стороне от этой авантюры с более чем сомнительными шансами на успех.

Большая часть исследователей, пытавшихся реконструировать историю лже-Маргариты, все-таки склонна предполагать, что за спиной Норвежской Девы стояли куда более серьезные силы. Это были, вероятно, все-таки дворянские верхи, что легко объяснило бы информированность претендентки, то, что она знала подробности отбытия истинной королевы Маргариты в Шотландию, устройство дворца и так далее.

Недовольны были самовластием короля Хакона и немецкие купцы (в 1282 году вышло его распоряжение, ограничивающее для них свободу торговли). Называют и имя – Аудун Хуглейксон. Этот королевский юрист, представлявший Эйрика при нескольких иностранных дворах, оказался замешанным в заговоре против Хакона, однако был помилован и дал клятвенное обещание больше никогда не выступать против короля. Возможно, мятежный вельможа отнюдь не оставил своих намерений. В противном случае все-таки трудно будет предположить, что самозванка на свой страх и риск явилась в чужую страну требовать для себя короны. Слишком уж не соответствовала она выдвигаемой ею легенде и слишком однозначно плачевными могли стать для нее последствия подобного шага, что, впрочем, и произошло, несмотря на чьи-то симпатии.

Строго говоря, Хакону нечего было опасаться: по закону о престолонаследии он как старший имел преимущество перед дочерью короля, даже если предположить, что она осталась жива. Другое дело, что потенциальные инсургенты[14] могли проигнорировать закон о престолонаследии и возвести на трон ту, которая оказалась бы орудием в их руках. С этой точки зрения лже-Маргарита, иностранка, авантюристка, имела явное преимущество перед другой законной королевской дочерью – Ингеборг.

О Шотландии же можно даже и не говорить. Утратившей независимость и мечтавшей только о ее возвращении, измученной бесконечными войнами стране ко всем ее проблемам не хватало разве что самозваной королевы. Кроме того, Англия и близко бы не подпустила никакую Деву к трону непокорного государства.

Как бы там ни было, лже-Маргарита и ее муж были арестованы и находились под следствием до Рождества следующего, 1301 года. Что представляло собой так называемое «следствие» в те годы, представить не сложно. И особенно следствие по вопросу о религиозном преступлении. Почему религиозном? Дело в том, что самозванство в те времена, как, впрочем, и намного позднее, приравнивалось к религиозному преступлению. И все претенденты, жаждавшие занять чей-либо престол, знали об этом и все же решались на подобный шаг.

Пытки, порой самые жестокие, были распространенным средством воздействия на подследственных. И даже если бы до нас дошли официальные документы этого дела, даже если бы в них отрицался факт применения к заключенным так называемого «допроса с пристрастием» (а он, скорее всего, и не отрицался бы – зачем?..), это бы ни в коей мере не исключало того факта, что кандидатку и ее спутника все это время пытали самыми изощренными способами.

Непредвзятому человеку ясно, что пытка не может помочь узнать правду. Под пыткой человек скорее скажет все, что угодно, лишь бы только остановить мучения. Люди, что утвердили «законность» и «правомерность» подобного метода физического воздействия на человека и, словно в насмешку, именовали себя при этом «божьими избранниками» или «помазанниками», сделали это с какой угодно целью, но только не для того, чтобы докопаться до истины. Запугать всех и каждого, всех, кого необходимо держать в узде, – вот реальная цель подобного метода допроса. Потому и информация о нем должна была распространяться максимально широко (тем более в те мрачные времена, когда этот кошмар поддерживался «законом»). И она распространялась. Колоссальное количество источников донесли до нас сведения о так называемых «дыбах»[15], «испанских сапогах»[16] и многом другом. И о людях, которые, когда на них обрушивался весь этот ужас, подписывали любые, даже самые нелепые и бредовые документы, признавались в колдовстве, в интимных сношениях с дьяволом, в умении летать на метле, соглашались и с другими, не менее безумными обвинениями, предъявляемыми им «святыми» отцами церкви. О людях, жаждущих в тот момент только одного – нет, не свободы, это было весьма маловероятно – смерти. Желательно быстрой и безболезненной. Но на такое невероятное великодушие вершители закона были не способны.

Поэтому, отказались ли оба (или по отдельности) заключенных на самом деле от своих претензий или нет, нам никогда не узнать. Официально было объявлено только то, что на тот момент было выгодно объявить правящему кругу лиц.

Королевский суд (а скорее всего, и церковный) приговорил женщину к сожжению на костре как самозванку, а ее мужа – к обезглавливанию.

Отчего приговор оказался столь жесток, нас уже не удивляет. На костре казнили так называемых еретиков[17], то есть тех, кто выступал против Бога, церкви и ее устоев. Что, собственно, и сделала лже-Маргарита, объявив себя королевой.

Вызывает интерес и вот какой вопрос: была ли самозванка внешне привлекательной? И порожден он вовсе не праздным любопытством. Дело в том, что во времена инквизиции женщине достаточно было быть стройной и привлекательной, для того чтобы быть объявленной богоотступницей и приспешницей дьявола (доносы на таких особ очень часто писали менее красивые дамы…). И именно Норвегии тех лет это особенно касалось.

Для чего быть стройной? Для того, конечно, чтобы суметь протиснуться сквозь трубу, вылетая через нее на метле. Это не юмор. Это страшная правда жизни тех мрачных времен.

А красивой? Сложно сказать. Хотя сложно ли? Чужая зависть никому еще добра не приносила… Другая причина, которой можно попытаться объяснить ненависть отцов церкви к красивым женщинам, даже банальнее первой. Это целибат. Все католические священники были обязаны (в общем, как и теперь) соблюдать целибат, иначе говоря, абсолютное половое воздержание. Многие из них были не готовы к подобному шагу ни морально, ни физически. Однако в погоне за благами, которые несет с собой церковная служба, принимали обет. Потому в дальнейшем, легко перекладывая вину на чужие плечи, стремились завуалировать собственную похоть «бесовскими чарами» и «греховным искусительством» очередной миловидной приспешницы сатаны.

Может быть, будь самозваная Маргарита менее привлекательной, «справедливые» судьи смягчили бы ее страшную участь?..

Какие чувства испытала эта загадочная женщина, услышав приговор? Жалела ли она о том, что сделала? О чем думала в ту жуткую, бессонную ночь, предшествовавшую казни? Могла ли она поверить в то, что все происходящее – не страшный, дурной, нелепый сон, сон, который должен закончиться, как только она тряхнет головой с превратившимися в паклю, а когда-то пышными и шелковистыми волосами, в миг, когда первые лучи восходящего солнца ворвались сквозь зарешеченное оконце в ее камеру? В каких таинственных далях путешествовали ее мысли, когда палачи связали ее и вытолкнули на улицу, где собралась толпа зевак, жаждущих насладиться своим самым любимым зрелищем – мучением ДРУГОГО живого существа, и где уже поджидала повозка, чтобы доставить ее к месту казни.

Кстати говоря, в январе 1302 года, менее чем через месяц после казни самозваной королевы, был повешен Аудун Хуглейксон. Он был казнен как вдохновитель неудавшегося переворота…

После сожжения самозванки в Бергене возник и, несмотря на всевозможные запреты католической церкви, не менее сотни лет упорно держался культ святой мученицы Маргариты Норвежской Девы – дочери короля, вдохновленный группами населения, желавшими верить в то, что суд инквизиции отправил на костер настоящую королеву. Причиной этому – не станем забывать, о каких временах идет речь – могла служить глубоко укоренившаяся в душах людей ненависть к палачам так называемой святой инквизиции. Потому любая, пусть даже самая ничтожная возможность дискредитировать отцов-инквизиторов в глазах населения, многими принималась на ура.

Как бы там ни было, несмотря на запрет епископа, люди стали упорно тянуться к месту казни самозванки, чтобы поклониться ее праху. Мало того – через шестьдесят лет там, где когда-то запылал костер, отправивший на тот свет безымянную немку, даже была возведена церковь, срубленная из дерева. Церковь быстро богатела, наследуя имущество по многочисленным купеческим завещаниям (последнее из которых датировано 1515 годом). Службы в ней шли до самой Реформации, когда среди прочих католических церквей Святой Маргариты, церковь Святой Маргариты-мученицы была разрушена до основания.

Восемнадцатью годами позже произошедших событий в Исландской хронике появляется запись, в которой речь снова идет о лже-Маргарите. Эта запись однозначно говорит в пользу того, что загадочная немка, появившаяся в 1300 году на норвежской земле, действительно была шотландской королевой Маргаритой.

В летописи было сказано, что в год 1319 от Рождества Христова скончался некий Хафлиди Стейнссон, священник из Брейдаболстада. Он служил в Бергене, при дворе короля Эйрика, и присутствовал при отправке в Шотландию дочери норвежского короля, о чем якобы свидетельствовала она сама, перед тем как была сожжена в Нордессе.

Далее следовала информация о том, что, кроме всего прочего, «королева» показала ворота, через которые она прошла, когда ее провожали в Шотландию. Провожал же юную наследницу престола исландский священник по имени Хафлиди, служивший ее отцу. Когда церковный хор смолк, Хафлиди возгласил «Veni Creator!»[18]. Гимн закончился в тот самый момент, когда девочка взошла на корабль. Эти показания претендентки засвидетельствовал сам Хафлиди, слышавший их якобы собственными ушами, и именно в таком виде он и передал их, слова, ставшие последними ее словами, сказанными перед сожжением в Нордессе.

Речь здесь, по всей видимости, идет об одном из тех представителей духовенства, о которых мы уже упоминали, – они на свой страх и риск приняли по непонятным (или слишком понятным) для нас причинам сторону самозванки.

В завершение нашего повествования стоит рассказать о письме епископа Андфинна, сопровождавшего настоящую Маргариту в Шотландию и позже пытавшегося запретить культ мученицы Маргариты.

Первого февраля 1320 года в Бергене он написал целое воззвание против паломничества в Нордесс, к церкви Святой Маргариты. В своем послании епископ обращался ко всем христианам, которых называл «друзьями Господа», ныне здравствующим и даже тем, кому еще предстоит родиться на свет. В начале традиционно послав всем свое святое благословение, епископ повел речь о том, что многие мудрые люди земли упрекают служителей церкви Христовой за то, что она попустительствует столь великому количеству безумцев, вовлеченных в совершенно нелепое паломничество к месту казни преступницы-самозванки, и напоминают о том, что долг священнослужителя – наставлять паству истинной вере.

Обосновав таким образом свое обращение, епископ с горечью согласился с тем, что святые отцы церкви к великому стыду своему вынуждены лицезреть, как эту женщину, это дьявольское отродье, словно святую мученицу Господню окончательно утратившая способность мыслить здраво паства облекает покровом святости и поклоняется ей, совсем забыв о том, что она была схвачена и казнена за предательство, и не кого-нибудь, а Господа Всевышнего.

Епископ заявил, что несмотря на то что претендентка звала себя дочерью и наследницей блаженной памяти короля Норвегии Эйрика, ее лицемерие и ложь были ясно доказаны, именно поэтому по приговору лучших людей Норвегии она и была сожжена у столба в Нордессе, где казнят отъявленных преступников.

Далее, чтобы все, кто еще сумел сохранить сердечную чистоту, смог узнать наконец истинную правду, епископ клянется именем Бога в том, что вышеназванная женщина не была дочерью короля Эйрика и королевы Маргариты. Не была уже по той простой причине, что родилась на двадцать лет раньше того дня, когда король Эйрик вступил в законный брак со своей женой, дочерью шотландского короля Александра, Маргаритой. Эйрику тогда исполнилось только тринадцать лет, поэтому он никак не мог приходиться отцом столь старой женщины. И не было у него тогда других детей, кроме дочери от королевы Маргариты, которая, по приказу короля Александра Шотландского, в назначенный срок отбыла на родину и умерла по дороге, прибыв на Оркнейские острова. А если бы даже и были – все равно никто из них по возрасту не мог бы являться женщиной, о которой идет речь.

Венценосная же дева скончалась на руках святого отца епископа Наве, в присутствии многих лучших людей Норвегии, которые сопровождали ее с самого начала по приказу ее отца и засвидетельствовали ее кончину.

После же того как Господь принял ее душу, указанный епископ и другие достойные особы привезли тело юной королевы в Берген, где ее отец приказал открыть гроб, увидел свою дочь и удостоверился, что это была именно она. Король Эйрик приказал похоронить дитя рядом с матерью, королевой Маргаритой, в каменном склепе у северной стены под хорами.

Дальше епископ говорит о том, что некоторые из духовных лиц, преследуя собственные корыстные мотивы, сознательно солгали, будто узнали в указанной женщине, прибывшей в Берген из германского Любека, подлинную принцессу Маргариту.

Святая же церковь, будучи не в силах больше терпеть эту жалкую ложь и, как было указано ранее, терпимостью своей поощрять греховные молитвы, возносимые, словно святой, этой преступной женщине, сожженной в Нордессе, приказывала, чтобы отныне церковь так называемой святой мученицы Маргариты носила имя Святого Михаила, судии грехов человеческих.

Далее епископ именем Бога и всех святых запрещает всем и каждому под угрозой наказания в этой святой церкви молиться указанной женщине или славить ее имя подношениями, паломничеством и постом.

Напоследок епископ Андфинн предупреждает о том, что если кто-нибудь дерзнет заявить, что именем так называемой святой мученицы Маргариты совершались чудеса – чего до сих пор никем не было обнаружено, – то такому человеку необходимо будет предстать перед церковным судом, а также судом лучших людей страны (то есть судом государственным), чтобы и те и другие смогли убедиться в правдивости его слов.

Ни для кого не секрет, чем были чреваты как подобные заявления, так и соответствующие суды во времена «развитой» инквизиции. Наверное, именно по этой причине других, неожиданно воскресших «Дев», желающих посягнуть на норвежско-шотландский престол, больше не нашлось…

Исэ Синкуро. Тайна самурая

Среди неисчислимого количества тайн и загадок, окутывающих историю человеческого бытия, имя Исэ Синкуро Нагаудзи по праву может занять одно из наиболее значимых мест. Его жизнь – исключительный, уникальный пример того, как в стране с непоколебимыми традициями, правилами и устоями простой, никому не известный и довольно уже не молодой человек сумел, благодаря исключительно собственным способностям, подняться из нищеты и забвения практически до самых верхов иерархической лестницы. И действительно, Нагаудзи, провинциальный самурай из бедного рода, за достаточно короткий отрезок времени сумел добиться всего: богатства, славы, успеха, сумел заполучить власть над землями и народом, их населяющим, – при этом умудрился сохранить собственную жизнь и, в итоге, почить на лаврах в глубокой старости.

Правда, ходили слухи, которые господин Нагаудзи всячески поощрял и приветствовал, о том, что он, якобы, является потомком знатного и влиятельного рода японских аристократов (что давало ему право не чувствовать себя самозванцем среди представителей самурайских верхов). Но так ли это было на самом деле?

Многие исследователи пытались разобраться в этом вопросе. Выводы, к которым они приходили, не оставляли места двум мнениям: в истинном роду Ходзё, роду самураев-правителей, представителем которого объявил себя господин Нагаудзи, такого человека никогда не существовало.

Каким же образом нашему герою удалось совершить такое чудесное превращение? Чтобы это понять, попытаемся проследить его жизненный путь, а точнее – известный исследователям (самый важный и значимый!) его отрезок. Начнем с того, что попытаемся понять, кто же такие самураи? Не разобравшись в этом важнейшем вопросе, сложно, а пожалуй, и невозможно выработать правильные представления о японцах и Японии в целом, как средневековой, так и современной. Огромное количество исследователей из разных стран посвятили свои труды этой теме. Массу полезной и даже захватывающей информации можно почерпнуть, к примеру, в работах Стивена Тёрнбулла, написавшего о людях Страны восходящего солнца целую серию увлекательных книг.


Самураи. Вряд ли можно найти человека, который никогда бы не слышал об этом удивительном, загадочном, иногда вызывающем ужас и почти всегда – восхищение сословии.

Самое первое, что приходит на ум при упоминании слова «самурай», – это шокирующая для европейцев практика ритуальных самоубийств. Странное слово «харакири» на слуху у каждого из нас, хотя мало кто действительно знает, что скрывается за этим понятием. О сути и смысле традиции ритуального суицида мы поговорим немного позднее, а сейчас все же попытаемся кратко ответить на вопрос: кем были самураи на самом деле? Они были воинами, воинами-профессионалами.

В переводе с японского слово «самурай» означает «служитель». Кому же служили самураи? По созданной ими же легенде, они служили японскому императору, хотя на самом деле все было немного иначе.

Начало японской истории «от сотворения мира» описано в двух древних хрониках – «Кодзики» и «Нихонги», составленных в начале VIII века. В этих легендарных источниках также явственно прослеживаются основополагающие аспекты японской традиции, наиболее важные из которых – это концепция (далеко не новая и характерная, кстати говоря, практически для всех стран и народов земного шара) божественного происхождения правителей страны.

Считалось, что от начала времен род японских императоров не прерывался никогда. Официально именно они правили Японией с момента ее возникновения. Однако реальная власть в стране принадлежала, как правило, другим людям: регентам (сэссё), канцлерам (кампаку), премьер-министрам (сюсё) – элите из самурайского сословия, а также в течение нескольких столетий сёгунам. Сёгун – это военный правитель, которому принадлежала фактическая власть в государстве.

Слово «сёгун» (заимствованное из китайского языка слово «цзянцзюнь» – «генерал», «полководец», «командующий») – это сокращение титула «сэйи-тайсёгун» («великий полководец – каратель варваров»), который присуждался временному военному главнокомандующему армией страны. Титул «тайсёгун» первоначально обозначал главнокомандующего тремя армиями, каждая из которых управлялась простым сёгуном, но впоследствии стал обозначать любого командира, стоящего во главе самостоятельно действующей армии.

Сначала сэйисёгунами назначались полководцы, которых император отправлял сражаться с так называемыми «варварами» – эмиси – племенами, в далекие времена населявшими северо-восток страны. После того как эмиси были покорены, прежнее значение титула себя исчерпало, однако сам титул не исчез, но с течением времени приобрел совершенно другой смысл.

Сёгуны стали верховными главнокомандующими и военными диктаторами. Именно им принадлежала фактическая власть в стране, императору же они оставили почет и сакральные функции.

Сейчас трудно поверить, что до сравнительно недавнего времени (60-е годы XIX столетия) Япония была довольно отсталым феодальным государством, которое полностью отказалось от самоизоляции только с 1868 года, когда в нем начался процесс так называемой реставрации Мэйдзи. Под «реставрацией Мэйдзи» принято понимать восстановление власти императора, который больше не желал оставаться символической фигурой на фоне могущественных самурайских лидеров (сёгунов) и быть лишь гарантом легитимности {8} власти других людей.

На самом деле в реставрации Мэйдзи, во всяком случае на ранних ее этапах, было мало прогрессивного, поскольку осуществляла ее все та же самурайская верхушка. Однако всего за какой-то десяток лет новые правители направили Японию на путь мощных преобразований. Для того чтобы идти в ногу со временем и надеяться в будущем стать на одну ступень с высокоразвитыми странами мира, им пришлось отказаться от феодальных привилегий собственного класса. Но, несмотря на это, бывшие самураи так и продолжали оставаться лидерами во всех сферах жизни японского общества. Следует подчеркнуть, что именно они привнесли в новую эпоху дух воинской чести, который стал определять поведение японцев на много лет вперёд. Тут стоит вспомнить, что до конца Второй мировой войны японские солдаты, свято соблюдая традицию, ходили в бой со старинными самурайскими мечами – которым, кстати говоря, нет равных даже в современном мире – и массово гибли под огнем врага в откровенно самоубийственных, так называемых «психических» атаках {9}. Сколько нужно иметь мужества для того, чтобы принять участие в подобной акции, говорить не приходится.

История самураев – это история Японии на протяжении большей части прошедшего тысячелетия. Невозможно даже пытаться судить не только о нравах, бытовавших в стране, но и о японском искусстве и культуре в целом, которые развивались по понятным причинам в первую очередь в самурайской среде, не затрагивая этого загадочного для нас сословия.

Желание властвовать, как мы знаем, свойственно абсолютному большинству населения планеты. Преклонение перед физической силой, бесстрашие, верность долгу и традиции – характерные черты практически всех средневековых обществ мира. И даже ритуальный суицид – не собственное изобретение японских воинов, хотя окончательное оформление этого действа в торжественный акт произошло именно в Японии. Тогда что же исключительное, характерное только для них, было у самураев, что вызывает у множества такой живой интерес к ним и желание считать их идеалом воина?

Можно утверждать, что именно в Японии, в среде самураев все ценности средневекового феодального мира достигли своего апогея.

Кроме того, существует еще один, весьма специфический момент, характерный далеко не для каждой страны и не для каждой эпохи, на который стоит обратить внимание: каким образом самураи, изначально грубые, необразованные провинциальные солдаты (именно такими они представлялись аристократическому обществу периода Хэйан), сумели стать теми, кем они стали – высококультурными и в какой-то мере даже утонченными лидерами государства? Каким образом им удалось влиться в ряды правящего класса придворной аристократии и за счет постепенного вытеснения, а не уничтожения последней занять ее место? (До сих пор можно удивляться, почему аристократы позволили это сделать.)


Когда в Японии впервые появились самураи, исследователям достоверно не известно. Первые письменные источники, упоминающие об этом сословии, относятся к X веку. Однако формирование провинциального воинства, из которого и состоял вышеназванный класс изначально, должно было произойти гораздо раньше, возможно уже в IV–V веках, посредством объединения воинов-одиночек в группы профессионалов.

Традиционно продвижение самураев снизу вверх по иерархической лестнице выглядит следующим образом: постепенно, как это и бывает, различными путями накапливая богатства – что бы там ни говорили сами самураи о «презрении к деньгам» (что позднее, кстати говоря, было закреплено даже в их кодексе чести), – эти наемные солдаты, обладавшие, кроме всего прочего, необходимыми мужеством и решительностью, начали брать власть в свои руки. Считается, что восхищённые светскими манерами и культурой придворных, самураи – а они этого и не скрывали – начали во многом им подражать, благодаря чему со временем и произошла практически полная трансформация сословия. Да, видимо, все так и было. Правда, насколько просто и понятно это звучит на словах, настолько же сложно и невероятно выглядит на деле. Стоит также заметить, что подобные случаи вообще чрезвычайно редки. Существует масса примеров, когда новая власть (вне зависимости от того, какими путями она эту самую власть заполучила) стремилась всеми силами опорочить свою предшественницу, стараясь стереть любую добрую память о ней и исключить (во всяком случае, на словах, поскольку на деле это практически невозможно) любые заимствования.

Как бы там ни было, а уже X век ознаменовался быстрым ростом именно самурайских земельных владений, а к концу XII века верховная власть в Японии окончательно оказалась в руках самурайской знати.

А после того как в XIV веке центр военной власти был перенесен в Киото, самураи стали активно приобщаться к придворной жизни и получать светское образование, к чему стремились, надо сказать, всей душой. И это тоже можно назвать явлением весьма необычным: не всякий малообразованный человек с таким упорством и настойчивостью тянется к знаниям, к наукам и, в частности, к искусству, как это происходило в самурайской среде средневековой Японии. В конце концов вышло так, что многие из новых лидеров государства больше отличились на поприще покровительства искусствам, чем в деле войны и сохранения мира, отчего гражданские конфликты, к сожалению, начинали становиться в Японии обычным явлением.

Но когда в конце XVI века в долине Сэкигахара произошла битва, сделавшая самурая Токугава Иэясу безраздельным властителем Японии, войны прекратились. При сложившемся тогда сёгунате Токугава мир надолго воцарился в измученной междоусобицами стране. Именно в этот период «затишья» в среде самураев окончательно оформился не только кодекс поведения воина, но и традиция покровительства изящным искусствам (стихосложению, каллиграфии и так далее). Двести шестьдесят семь лет правления клана Токугава (1600–1867) обеспечили самураям чрезвычайно важную возможность управлять страной не одними лишь насильственными методами, что, безусловно, не могло не сказаться на всей дальнейшей истории государства. Достаточно большая продолжительность этого мирного периода явственно свидетельствует о хорошей приспособляемости самураев к новым условиям жизни, об их успешном превращении из военного сословия в сословие административное.

Однако даже во времена всеобщего мира самураев ни на миг не покидало осознание того, что они – воины. В своём знаменитом кодексе буси-до – «пути воина» – самураи воплотили те моральные принципы, которым японцы следовали ранее и продолжали следовать даже тогда, когда вмешательство так называемой западной цивилизации поставило их перед необходимостью в корне пересмотреть собственную жизнь.

Законы и принципы, которым должны были следовать воины (буси), совсем не новы, в большинстве своем нравственны и, во всяком случае на слух, весьма благородны и гуманны. А каким образом они воплощались в жизнь – это другой вопрос. Но отличало их от общепринятых человеческих ценностей то, что все они вытекали из одной основной, лидирующей в самурайском обществе идеи – особого отношения к смерти.

В самом начале известнейшего японского письменного источника «Хагакурэ» есть изречение, гласящее, что путь самурая есть смерть. (Заметим, что именно оно стало девизом летчиков-камикадзе во времена Второй мировой войны.)

Первая глава кодекса буси-до начинается с утверждения, что буси (воин) прежде всего обязан помнить, помнить всегда, днем и ночью, зимой и летом, в радости и в горе о том, что он должен умереть.

Правда, после этого автор книги рассуждает о долгой и благополучной жизни. Однако при этом настаивает на том, что, оказавшись в ситуации выбора, самураи должны без колебаний выбирать смерть. Надо заметить, что у самих отцов-вдохновителей самурайского движения, судя по всему, подобных ситуаций никогда не возникало, поскольку, в отличие от многих своих последователей, все они жили долго и умерли своей смертью.

Надо сказать, что составление всевозможных правил и кодексов, начиная от государственного и заканчивая семейным уровнем, – как мы это увидим на примере нашего героя – вообще одно из самых излюбленных занятий японцев в средние века. Что касается буси-до, который, собственно говоря, регламентировал также и повседневную жизнь самураев, можно с уверенностью утверждать, что он был не первым – задолго до периода Токугава какой-то воинский кодекс обязательно существовал, пусть даже это были некие элементарные правила, необходимые просто для выживания.

Но по мере развития самурайства появилась необходимость в создании «официальных» правил. Однако создание воинского кодекса было отложено до того времени, когда в Эдо[19] наступит мир. И вот это наконец произошло: так называемые кабинетные самураи, иначе говоря самураи-администраторы (или, как их еще называли, «самураи соломенных циновок», то есть люди, которые воинами являлись только формально), в сложившейся спокойной обстановке составили перечень доблестей и добродетелей, правил и законов жизни «идеального» воина. Этот перечень и стал, собственно, тем буси-до, которое теперь известно.

Лучшее изложение воинского кодекса в XVI веке принадлежит перу Цукухара Бокудэна, великому мастеру и учителю боевых искусств. Он заметил, что «воин, не знающий своего дела, подобен кошке, не умеющей ловить крыс». Иначе говоря, для того чтобы следовать путем воина, надо, собственно, воином и быть. Вне зависимости от того, что вокруг тебя сейчас – мир или война. Вот и всё.

Однако это не значило, что воин должен себя ограничивать только боевыми искусствами. Тут можно вспомнить о наставлениях, оставленных знаменитым Исэ Синкуро Нагаудзи своему сыну. Они заканчиваются словами о том, что как в литературе, так и в военном искусстве следует совершенствоваться постоянно; что грамота – это левая рука человека, а военное дело – правая. И ни тем, ни другим никогда не следует пренебрегать.

Поскольку основной упор в кодексе самурая делается на такие человеческие достоинства, как храбрость, честность, верность господину, умеренность, стоицизм и сыновняя почтительность, давайте посмотрим, насколько все это присутствует в истинной истории самураев.

О храбрости говорить не приходится. Мужество и презрение к смерти, выявляемые представителями этого сословия, не могут не производить глубокого впечатления на каждого, заинтересовавшегося историей Японии. По утверждению создателей буси-до, наивысшего уважения в среде самураев заслуживает только выдающаяся храбрость, которой не могут не восхищаться как друзья, так и враги.

Примеры настоящей, откровенной трусости (по крайней мере зафиксированные в истории) среди самураев чрезвычайно редки. Конечно, буси, как и другие люди, тоже в определенные моменты испытывали страх – некоторые основатели школ восточных единоборств прямо говорят о том, что не боятся только сумасшедшие. Но самураи воспитывали в себе такую силу духа, что могли превозмочь заложенный в каждом человеке инстинкт самосохранения.


Но есть и другая правда, которая наглядно демонстрирует, что самурайская традиция кончать жизнь самоубийством ради спасения чести при поражении (или другом виде так называемого «позора», а точнее будет сказать, того, что самураи считали таковым) приняла в соответствующей среде чрезвычайно массовый характер. Ни одна из стран мира, где существовали подобные традиции, ни в какие времена не могла с ней тягаться. Это стоило Японии многих талантливых военачальников, которые в противном случае могли бы остаться в живых и одержать победу в следующем сражении. Наглядным тому примером может стать корейский адмирал Ли Сунсин, которого арестовали, затем бросили в тюрьму, где жестоко пытали – и всё только за то, что его победы во время первой корейской войны с Японией вызвали зависть его же коллеги Вон-Гюна. Будь Ли Сунсин адмиралом японским, а не корейским, он, без всяких сомнений, покончил бы с собой. Но Ли не был японцем. Он вынес весь этот «позор» (человек с менталитетом, отличным от японского, мог заслуженно считать подобный стоицизм доблестью) и вернулся, чтобы снова воевать с врагом. Тут хочется добавить, что несмотря на то что Ли был воспитан вовсе не в самурайской традиции, силе его духа могли позавидовать многие буси. Однажды во время боя адмирал попал под вражеский огонь и был ранен в плечо. Тогда он взял нож и вырезал пулю из собственного тела и, невзирая на то что рана была глубока и кровоточила, продолжил бой к огромному неудовольствию своих взволнованных подчиненных.

Самоубийство, говоря откровенно, вообще никогда не представлялось выходом из затруднительного положения ни для самоубийцы, ни тем более для его близких. Ведь, будучи уже само по себе событием весьма драматичным, оно несло за собой зачастую не менее драматичные последствия для окружавших самоубийцу людей. Что, собственно, происходит и по сей день по всему миру: суицид, пусть и не ритуальный, – явление, к несчастью, весьма и весьма распространенное. По страшной статистике сегодня в мире каждые две секунды происходит три попытки самоубийства, одна из которых «успешна».

Пожалуй, одно из самых неординарных самоубийств в японской – а возможно, и мировой – истории было совершено полулегендарным самураем по имени Того Сигэтика. Того потерпел досадное поражение при штурме вражеской крепости. В порыве безудержного отчаяния он велел похоронить себя заживо, в полном вооружении, верхом на коне и при этом клялся отомстить врагам с того света. Не сложно понять, о чём сейчас мог подумать читатель… И хотя, разумеется, ни одно психологическое освидетельствование в те давние времена не проводилось, с огромной долей вероятности можно утверждать, что этот человек был абсолютно адекватен. Дело тут заключалось не в психических расстройствах, а исключительно в воспитании и давлении традиций.

Правда, нельзя сказать, что все воины, даже воспитанные по законам буси, всегда и с готовностью следовали жесточайшей, на взгляд европейца, рекомендации вспороть себе живот. Разумеется, нет. И на этой почве разгоралось множество конфликтов, которые в основной своей массе заканчивались не менее жестокой казнью «отступника», совершаемой через публичное отсечение головы (или иначе, если не было возможности обустроить ритуал соответственно).


Следующие доблести, которые обязан развивать в себе истинный самурай, – верность и честность. Согласитесь, это наиболее трудноразличимые с первого взгляда качества – их можно проверить только опытным путём и временем. Первая из них, верность, оказалась, как это ни печально признавать, в числе и самых первых военных потерь. Совет Мори Мотонари[20] не доверять никому, а в особенности родственникам и вообще близким людям (!), достаточно полно характеризует описываемый период. Более ранний, но очень схожий с ним период, когда междоусобицы еще не были прекращены, а кодекс буси существовал, но пока не был записан, породил такой образец (в кавычках или без них писать это слово – каждый может решить для себя сам, ознакомившись с историей жизни упомянутого человека) самурайской доблести и добродетели, как главный герой этого повествования.

Таким образом (как ни странно это на первый взгляд), вышло так, что в то время, когда боевой дух самураев в целом достиг своего апогея, верность оказалась наименее распространенной из воинских добродетелей. Ну, а о честности воинов того времени можно сказать словами Акэти Мицухидэ {10}, общепризнанного специалиста в области вероломства. Он сказал, что ложь воина вообще следует называть «стратегией», а не пороком, и что честные люди встречаются только среди крестьян и горожан. Комментарии, как говорится, излишни.

Кстати, к этим самым крестьянам и горожанам, иначе говоря простолюдинам, отношение у самураев было в корне отличным от рыцарского (в нашем понимании). {11} Вот тут-то и начинается наиболее ярко проявляться то, что можно назвать обратной стороной принципов буси-до.

На первый взгляд, многие из принципов «пути воина» кажутся, безусловно, положительными. Однако мораль самурайского сословия, как это часто бывает, служила интересам только этого сословия. Когда самураи пришли к власти, сформулированные ими самими высоконравственные принципы стали распространяться исключительно на военную аристократию, то есть на себя самих. Они совершенно не касались отношений буси с так называемыми «низшими» слоями населения, стоявшими вне всяких законов самурайской этики и морали.

К примеру, если скромность предписывала самураю вести себя со своим господином подчеркнуто вежливо, сдержанно и терпеливо, то в отношениях с простолюдином буси держался подчёркнуто высокомерно и заносчиво. Ни о какой вежливости и терпимости здесь и речи быть не могло. Самураи как будто забыли, откуда вышли сами, а своим явно недостойным в отношении простых людей поведением, казалось, подсознательно стремились стереть последние остатки памяти об этом. Самообладание, предписывавшее воину-самураю в совершенстве владеть собой, было абсолютно неприемлемо в отношении самурая к человеку «из народа». То же можно сказать и обо всех других нравственных заповедях этого класса. Профессиональные воины, привыкшие к жестокости, были очень далеки от милосердия, сострадания и чувства жалости к другим людям, как к «равным» себе, так – и тем более – ко всем остальным. Многочисленные войны, шедшие на протяжении нескольких веков вплоть до объединения страны под властью сёгуната Токугава, велись при непосредственном участии самураев, которым было абсолютно чуждо (благодаря все тому же воспитанию, традициям, да и всему образу их жизни) сознание ценности человеческой жизни. Подобные понятия прививались как мальчикам, так и девочкам еще с пеленок, и всячески поощрялись. Тут достаточно вспомнить о том, что отцы дарили малолетним сыновьям свитки с подробными указаниями в текстах и картинках, как правильно выполнить харакири.

Призываемые покончить с собой по практически любому, даже самому незначительному для нас, иностранцев, поводу, самураи чужие жизни не ставили вообще ни во что. А уж жизни простолюдинов, которые своим тяжким трудом обеспечивали их благополучие, и подавно. Мимоходом убить простолюдина не считалось чем-то достойным даже внимания, не то что осуждения. Самураи с легкостью совершали самые жестокие поступки и в итоге развили в себе черты, вообще не совместимые с понятием человечности. Поэтому, возможно, массовое преклонение простых людей перед самураями было вызвано совсем не каким-то особым уважением к этому сословию, а элементарным страхом раба пред жестоким господином, в связи с чем можно предположить, что ореол романтизма, которым иностранцы склонны окружать понятие «самурай», не слишком заслужен.

Каждое новое убийство на поле брани всячески поощрялось и должно было стимулировать личную храбрость самурая. В качестве военных трофеев воинам рекомендовалось брать отрубленные головы своих врагов. Враг становился своеобразным «тренажером» для отваги буси.

Отсюда же, по-видимому, берет начало и варварский людоедский ритуал кимо-тори. Считалось, что источником отваги человека является печень (кимо). Исходя из этого, самурай, съевший сырую печень поверженного врага, просто обязан был получить новый заряд смелости. Наиболее кровожадные самураи рассекали врага надвое от левого плеча до правого бока специальным приемом кэса-гири («монашеский плащ») и тут же, выхватив из еще живого тела трепещущую печень, пожирали ее.

Теперь обратимся к добродетели, которая, в понимании самурая, вообще была чрезвычайно сложной системой моральных установок. Японские исследователи склоняются к тому, что вся традиционная этика их народа базируется на так называемой идее «он», то есть «отплаты за благодеяния». Из «он» берут начало и иерархические связи и отношения между людьми в целом. Воздание добром за добро, безусловно, благородный принцип. Однако немедленно возникает вопрос: а на что мог рассчитывать тот, кто не сумел или не успел оказать самураю услугу, за которую тот смог бы соответственно отплатить?

Способ воплощения в жизнь этого самого «долга благодарности» для самурая заключался в практическом следовании пяти классическим правилам: соблюдению гуманного, справедливого, благонравного отношения, мудрости и правдивости. Все эти добродетельные качества призваны были регламентировать «го рин», то есть нормы важнейших социальных отношений: между господином и слугой, родителем и ребёнком, мужем и женой, старшим и младшим, между друзьями. Самурайская мораль предъявляла к буси жесткие требования по исполнению «он». Эти требования способствовали преобразованию абстрактных правил в четкую практическую систему. Но тут же хочется спросить: а что именно скрывалось за сухим и ни о чем не говорящем штампом – «жесткие требования»? Как мы понимаем, люди есть люди, и, сколько правил не создай, какими бы логичными, разумными и обоснованными они бы ни казались (а в отношении самураев, во всяком случае в понимании европейцев, есть масса вещей, не поддающихся вообще никакой логике), нет никакой гарантии, что необходимое большинство станет их соблюдать.

Ответ на этот вопрос выглядит так: за невыполнение любых (!) предписаний самурайского кодекса чести, как и в случае с харакири, предписывалось это самое, «смывающее» позор, харакири, а в случае отказа и от него – смертная казнь. Максимально убедительный довод для всех потенциальных нарушителей установленного порядка.

Но несмотря на страх перед жестокой расправой, нарушители законов, традиций и правил, разумеется, были. И особенно это касалось даже не тех глобальных случаев, когда требовалось лишить себя жизни, а тех моментов, когда подчиняться требованиям устава становилось слишком мучительно. К примеру, когда обнищавший, страдающий от голода самурай (или еще хуже – самурай, видящий соответственные страдания своего ребенка, членов своей семьи), вопреки велению закона, просил материальной помощи у друзей и знакомых, не имея «официального» права этого делать. Или другой яркий пример, касающийся все того же ритуального самоубийства, когда странные, если не сказать, страшные, сотворенные людьми правила самурайской этики предписывали всем воинам отряда немедленно покончить с собой в случае, если в бою был убит их командир. Никаким здравым смыслом вообще мы не сможем объяснить подобные правила. Не могли этого сделать и некоторые самураи…

Но, как мы уже знаем, не все законы в кодексе буси были таковыми. Много было действительно стоящего, например положение о том, что каждый воин в первую очередь должен воспитывать в себе альтруизм, иначе говоря отрешенность от личного блага, который в итоге развивался в сознательное самопожертвование ради интересов общества. Поставив общественные интересы во главу угла, самурай должен был направлять все силы на достижение всеобщего блага в доступных ему пределах: своего рода, клана и так далее. Немаловажную роль здесь начинал играть принцип взаимной защиты и поддержки.

Кстати говоря, возможно, именно этот принцип, который старались соблюдать самураи и который к нашему времени в большинстве стран мира практически перестал существовать (увы!) даже на словах, обеспечил как средневековому японскому рыцарству, так и его далеким потомкам такой успех во всех сферах жизни.


И вот теперь, для того чтобы портрет воина-самурая окончательно оформился в нашем сознании, уместным будет немного подробнее остановиться на том самом, печально известном обряде харакири, который неразрывно связан с кодексом буси-до. Этот мрачный обряд возник в период становления и развития феодализма в Японии. Как мы уже знаем, под словом «харакири» подразумевается вспарывание живота – и не просто, а особым способом. А вот способы эти были разными… Путь, который должен был проделать нож во время харакири, тщательно прорисовывался и заучивался во всех подробностях. Хотя, положа руку на сердце, весьма трудно даже представить, что человек, вскрывающий сам себе живот, смог бы в этот момент думать о точности предписанного уставом «маршрута».

Отцы-создатели кодекса буси-до рекомендовали применять харакири без лишних раздумий во всех соответствующих ситуациях, к которым могли быть отнесены как случаи реального оскорбления чести или совершение буси недостойного (позорящего имя воина) поступка, так и личный протест против какой-то вопиющей несправедливости и так далее.

Поскольку позором в среде самураев могло считаться практически все, что угодно, харакири как способ восстановить своё доброе имя являлось в понимании буси наилучшим – поскольку было безотказным и радикальным – средством. Но это еще не все: оно считалось привилегией буси. Самураи гордились тем, что они могут свободно распоряжаться своей жизнью, подчеркивая свершением этого драматического обряда собственную силу духа, самообладание и презрение к смерти.

Такая логика стороннему наблюдателю может показаться странной. И заслуженно: с тем же успехом любой другой человек, живущий на планете, может собой «распорядиться». Хотя насчет силы духа самураи были, безусловно, правы. Любой, даже самый малоопытный психотерапевт подтвердит, что настоящие самоубийцы – не те, кто шантажирует окружающих истеричными (и никогда не выполняемыми) угрозами «прыгнуть с крыши», не те, кто вскрывает себе вены так, что их обязательно обнаруживают и спасают, а те, кто делает это быстро, молча и наверняка, люди, на самом деле обладающие чрезвычайной силой духа. Каким бы простым ни казался для некоторых – при взгляде со стороны – «последний шаг», в реальности дело обстоит совсем иначе. Самураи, посвящавшие вопросам смерти большую часть своей жизни, об этом знали.

В дословном переводе «харакири» означает «резать живот», но на самом деле у этого слова есть очень сложный философский смысл. По представлениям буддистов, местом средоточия жизни, иначе говоря жизненным центром, является не сердце, а живот. Таким образом, именно его исповедующие учение Будды японцы рассматривают как внутренний источник существования, а вскрытие этого источника путем харакири символизирует открытие самых сокровенных и истинных намерений, доказывающих чистоту помыслов и устремлений.

Начиная с эпохи Хэйан (IX–XII века), харакири уже становится традицией буси, а к концу XII века среди самураев приобретает массовый характер. В конце концов эта разновидность суицида стала универсальным «выходом» из фактически любого жизненного затруднения, и опытные наставники обучали ему юношей наравне с владением оружием.

В практике харакири присутствовал один, чрезвычайно важный момент: самоубийца должен был не просто убить себя, а сделать это красиво, иначе все мучения могли оказаться напрасны. Поэтому юных самураев учили, как правильно начать и довести до конца процедуру, сохранив при этом собственное достоинство. Однако, несмотря на воспитание умения владеть собой, самурай во время «процесса» мог потерять контроль над своими действиями вследствие ужасающей боли, застонать или закричать, упасть на землю или попытаться остановить начатое, чем окончательно и уже бесповоротно опозорил бы свое имя. Решением этой проблемы стала практика обряда кайсякунин, суть которого заключалась в помощи ассистента тому, кто проводит харакири. Иначе говоря, другой самурай, увидев, что живот уже вскрыт, а самоубийца на пределе, отсекал ему мечом голову.


Что касается религиозных верований самураев, то в их среде наибольшее распространение получило учение буддийской секты дзэн. В первую очередь по причине своей простоты. В то же время оно импонировало воинам необходимостью внутренней работы над собой, развитием умения невзирая ни на что идти к своей цели. В переводе с японского дзэн означает «погружение в молчаливое созерцание». Считается, что благодаря такой практике, аналогичной практике медитации, можно овладеть некими духовными силами и достичь просветления, в результате чего человек постигает истину и избавляется от угрозы нового рождения на полной страданий земле.

Кроме того, самураи верили в карму, так называемый космический закон причин и следствий, утверждавший, что все поступки, совершенные человеком в одной жизни, влияют как на его текущую судьбу, так и на жизнь в следующем воплощении, наряду, разумеется, с волей богов.

Чрезвычайно важным, можно сказать жизненно важным, вопросом для каждого буси было его вооружение. Вооружение самураев оставалось неизменным на всём протяжении существования этого сословия. Плотные кожаные доспехи, надевавшиеся поверх кимоно, шлем, короткий и длинный мечи со сменными рукоятями, копьё, лук, кинжал и палка были практически единственной, во все времена доступной для буси экипировкой. И надо заметить, что самурай в полном боевом облачении, дополненном огнем ярости и бесстрашия в его глазах, выглядел очень красиво и невероятно устрашающе. Непревзойденная отвага буси и память о подвигах этих некогда непобедимых воинов заставляла даже вооруженных огнестрельным оружием противников дрожать от ужаса и обращаться в бегство при одном виде идущего в сражение отряда самураев.

Меч же вообще считался у буси священной реликвией. Самураи были убеждены, что в нем заключена душа воина. Клинок свято берегли и продать его, даже в том случае, если его владельцу приходилось голодать, было позорным шагом.

Вот так примерно и выглядел самурай – знаменитый средневековый японский рыцарь-буси. И каждый вправе решать для себя сам, насколько привлекателен этот прошедший сквозь столетия образ. Время же показало, что несмотря на то что после сокрушительного поражения во Второй мировой войне японцы какое-то время перестали заострять внимание на кодексе буси-до, по прошествии некоторого времени путь воина стал в Японии снова актуален и продолжает оставаться таковым до сих пор. Яркое героическое прошлое народа Страны восходящего солнца, от которого никуда не деться, по-прежнему вдохновляет как новые поколения японцев, так и миллионы людей по всему миру, вне зависимости от национальности, страны проживания и вероисповедания. К примеру, японские боевые искусства, такие как айкидо, каратэ и так далее, несущие, кроме мощной физической подготовки, еще и яркий философско-этический элемент, безусловно несут на себе отпечаток самурайского мировоззрения и пользуются популярностью во всех уголках земного шара.


Вспомнив, что представляли собой самураи на самом деле, можно перейти непосредственно к клану Ходзё. Для начала – к истинному, или первому клану, чтобы понять, отчего это имя оказалось столь привлекательным для нашего героя.

Итак, первый клан Ходзё (Ходзёси) относился к так называемой династии регентов-сиккэнов {12}. Поскольку, как и императоры, сёгуны часто теряли фактическую власть над страной, почти всё время сёгуната Камакура страной правили представители Ходзё. Семейство было основано Тайра-но Токииэ, принявшим затем имя Ходзё.

В 1184 году Минамото Ёсинака во главе большой армии захватил тогдашнюю столицу Японии Киото. Остаткам армии Тайра удалось бежать на юг. Ёсинака, идя на поводу у собственных амбиций, решил окончательно разделаться с противником, а заодно укрепить свой собственный статус. Он добился, чтобы император присвоил ему звание сэйи-тайсёгун, поскольку с его собственной подачи «варварами» теперь стали считаться «враги государства» – Тайра-Ходзё. Ёсинака надеялся получить исключительное право на командование императорскими войсками. Однако его собственный двоюродный брат Ёритомо спутал ему все планы…

Поначалу в этом конфликте, несмотря на все старания Минамото, везение было на стороне Тайра. Действия сторонников Тайра были успешны настолько, что Ёритомо Минамото попал к ним в плен. Внук Тайра-но Токииэ Ходзё Токимаса (1138–1215) был назначен опекуном (а точнее – надсмотрщиком) Ёритомо, по ряду причин оставленным в живых. Однако вышло так, что со временем Токимаса стал сподвижником Ёритомо, который даже женился на дочери своего бывшего врага, которую звали Ходзё Масако. После этого Ёритомо собрал собственную армию и – согласно всем правилам и законам буси – уничтожил своего кузена Ёсинаку.

Когда Минамото Ёритомо основал полевую ставку нового военного правительства в Камакуре в 1185 году, Токимаса активно помогал ему в этом. В 1192 году Ёритомо добился от императора того же назначения, что и его кузен. Он стал сёгуном, и все это время мужская часть семьи Ходзё – поскольку женщины в те времена, конечно не по собственному выбору, занимались исключительно домашним хозяйством – находилась рядом с ним. Ёритомо сумел создать вокруг себя настоящий правительственный аппарат, с помощью которого он реально управлял страной. Правительство Ёритомо получило название «бакуфу» – «палаточная ставка». Изначально этот термин обозначал полевой лагерь тайсёгунов. Европейским синонимом слова «бакуфу» и стало понятие «сёгунат».

Именно Ёритомо установил наследственную передачу титула «сёгун», который в результате этого превратился в исключительную привилегию рода Минамото. Исключением стал лишь знатнейший род Фудзивара и особы императорской крови.

Автоматической передачи титула «сёгун» не было: всякий раз устраивалась пышная церемония, во время которой император жаловал новому сёгуну символ военной власти – церемониальный меч сэтто.

Через семь лет Ёритомо умер, и управление подвластными территориями перешло в руки Ходзё Токимаса, который в 1203 году стал легальным регентом при сёгуне. Последним же стал юный старший сын Ходзё Масако Ёрииэ, рождённый, как и его младший брат Санэтомо, от Ёритомо Минамото. Этим юношам, к сожалению, суждено было прожить всего лишь двадцать два года и двадцать семь лет соответственно.

И вот казус: даже то, что его мать принадлежала к роду Ходзё, не помешало молодому правителю Ёрииэ стать яростным противником этого дома. Как оказалось – на собственную беду. Не сумев противопоставить ненавистным родственникам ничего, кроме собственной ярости, в 1204 году Ёрииэ был убит.

Следующим сёгуном стал младший сын Масако, Санэтомо. Это устраивало Токимасу. В 1204 году он вновь был назначен регентом, но стремился к еще большему упрочению своего положения и надеялся сделать сёгуном своего зятя и сторонника клана Ходзё – Томомасу. Но сторонник сегодня может стать противником завтра. Это прекрасно понимала Масако Ходзё. Кроме того, она надеялась видеть сёгуном только своего младшего сына, повлиять на которого она, в связи с его юным возрастом и собственным материнским статусом, еще имела возможность. Потому Масако, которую положение бессловесной домохозяйки вовсе не устраивало, не желала подобных перемен. Масако всем сердцем надеялась «слепить» из сына такого правителя, который был нужен ей и её клану и которого не удалось воспитать из Ёрииэ. В Томомаса же она видела лишь ненужного конкурента и противника собственных интересов. Благодаря целому ряду интриг эта деятельная женщина добилась того, что ее родной отец-регент оставил пост, стал буддийским монахом и уехал в провинцию Идзу, перестав, таким образом, представлять для нее опасность. Вслед за этим Томомаса был убит. Сиккэном (регентом) стал брат Масако – Ёситоки (1163–1224).

Ходзё Ёситоки попытался проводить политику, направленную на упрочение своего собственного влияния среди самураев, но встретил яростное сопротивление со стороны некоторых весьма влиятельных военных домов. В итоге дошло до того, что в 1213 году Ёситоки спровоцировал на заговор против себя главу самурайского управления Ваду Ёсимори. Однако этот заговор был раскрыт, а Ёситоки расширил свои владения за счет земель, конфискованных у заговорщиков.

Через четыре года после описываемых событий Масако постигла новая, на этот раз непоправимая, беда – молодой сёгун Санэтомо был убит. В связи с этим Ёситоки приобрел огромное влияние и право подписи под указами сёгуната. Теперь его главным противником на политической арене стал сам император Го-Тоба.

В 1221 году Го-Тоба объявил Ёситоки своим личным врагом и узурпатором власти. К императору примкнули многие бывшие вассалы Минамото, и начался открытый вооруженный конфликт, вошедший в историю, как бунт годов Дзёкю. Ходзё Ёситоки и его сын Ясутоки выступили с войском на Киото и разгромили армию Го-Тобы. Экс-император и его сын были сосланы, а их земли конфискованы. Благодаря этой акции Ходзё заметно укрепили свое положение в качестве наследственных регентов, фактически же став правителями государства.

В 1224 году на смену умершему Ёситоки пришел его сын Ясутоки (1183–1242). К этому времени Ясутоки уже был хорошо известен как смелый воин и грамотный военачальник, образованный человек и активный сторонник конфуцианства {13}.

Еще через год скончалась Ходзё Масако.

Следует заметить, что правитель, искренне разделяющий философские взгляды Конфуция, – большая находка для жителей любой страны. Отказавшийся от тактики тирании и деспотизма Ясутоки уже в самом начале своего правления ввел институт сорегентов – рэнсё, которые, хотя и назначались только из дома Ходзё, но даже в такой форме создавали некую видимость (в положительном смысле этого слова) коллегиальности и даже демократии. С той же целью был создан Государственный совет – хёдзёсю, ставший высшим органом бакуфу.

В этих условиях Ходзё полностью развязали себе руки. Теперь, в отличие от сёгуна, которому для принятия решений требовалось формальное одобрение императора, регенты, обосновывая свои указы, ссылались на коллегиальность в принятии решений и были гораздо более свободны в этом отношении. Такую систему закрепил юридический кодекс «Госэмбай сикимоку», принятый в 1232 году (инициатором его создания был Ходзё Ясутоки).

Этот человек стал вторым в истории Японии (после Минамото Ёритомо) выдающимся создателем военного государства. Но, в отличие от Ёритомо, который однозначно был военным диктатором, Ясутоки стремился к соблюдению законности и сохранению конфуцианских принципов в управлении государством.

К сожалению, период благополучия, установившегося при Ходзё Ясутоки, был не долгим. В 1242 году Ясутоки скончался, а в бакуфу начался период нестабильности. Сыновья главного регента страны умерли раньше него, и сиккэном стал внук Ясутоки Цунэтоки (1224–1246), которому было предначертано простоять у руля власти всего четыре года. Когда умер и он, его место занял младший брат Ходзё Токиёри. В том же году Токиёри предотвратил мятеж, организованный собственными, недовольными его правлением родственниками, а затем уничтожил своего главного конкурента в борьбе за власть – второй по могуществу клан в стране – Миура.

Ходзё Токиёри, так же как и его предок Ясутоки, стремился к укреплению «просвещенного правления». Он изучал старинные китайские теории по управлению государством, а его родственник Санэтака стал основателем знаменитой библиотеки «Канадзава бунко». В своем стремлении к справедливому правлению Токиёри дошел до невероятного: он инкогнито путешествовал по стране, чтобы лично увидеть жизнь простого народа. Будучи крайне непритязательным в жилье и пище, он стремился сделать жизнь всех людей, а особенно в Камакуре, как можно более скромной и праведной. Во время его правления значительные усилия направлялись на поддержание общественного порядка, чистоты и сохранения морального облика населения страны. Роскошь, как и стремление к ней не поощрялись в принципе, запрещена была также продажа сакэ[21]. За поведением самураев осуществлялся строжайший надзор. Кроме всего прочего Токиёри уделял большое внимание установлению нормальных отношений с императорским двором.

В 1256 году Токиёри оставил пост и, удалившись от мирской суеты, стал буддийским монахом, сохранив по традиции влияние на государственную политику. Весьма интересный факт – будучи яростным противником денежного обращения, Токиёри приказал изготовить знаменитую ныне статую большого Будды в Камакуре, использовав при ее литье огромное количество медных монет, специально с этой целью собранных монахами в качестве пожертвования по всей стране. Стремление к экономии и спартанско-буддийскому образу жизни заставило Токиёри ограничить даже внешнюю торговлю, в результате чего финансовая система Китая оказалась под угрозой.

Несмотря на то что официально он давно отошел от власти, через пять лет Токиёри ввел ряд новых законов. Он практически запретил охоту и ограничил отлов рыбы. Особенно жесткие требования предъявлялись к буддийским и синтоистским[22] монахам. Запрещены были азартные игры и продажа рабов. В целом Токиёри пытался вернуться в управлении страной к принципам полулегендарных китайских императоров-конфуцианцев, но при этом зачастую утрачивал связь с действительностью и не владел реальной обстановкой, сложившейся в государстве.

Скончался Ходзё Токиёри в 1263 году, а сменивший его Нагатоки – всего на год позже. Новому сиккэну Токимунэ было всего 14 лет, и потому временно этот пост занял сорегент Масамура. Но их обоих вскоре ждало тяжелое испытание.

В 1267 году Япония получила первое письмо от внука Чингисхана Хубилая с предложением «установить дружественные отношения». Императорский двор и военное правительство встали перед выбором: ответить на предложение Хубилая согласием, что означало признать подчиненное положение Японии по отношению к монголам, или ожидать войны. Решение принял восемнадцатилетний Ходзё Токимунэ (1251–1284), ставший регентом сёгуна. Он провозгласил жесткую политику по защите национальных интересов и приказал готовить страну к обороне.

Политика юного Токимунэ оказалась более чем успешной – монгольское нашествие было отражено. Правда, после этого Ходзё столкнулись с новыми трудностями, на этот раз внутри собственной страны. Война подорвала экономику, разоренные крестьяне, не имевшие возможности нести тяжелое бремя налогов, стали активно покидать свои земли. Японию заполонили банды разбойников. Ослабела центральная власть. Для спасения положения Ходзё назначили на ведущие должности членов своей семьи, благодаря чему фактическая власть в стране законным путем окончательно перешла в руки одного рода, сохранив при этом видимость коллегиальности.

После смерти Токимунэ в 1284 году регентом стал четырнадцатилетний Садатоки. При нем положение клана Ходзё сохранилось и упрочилось. Правда, для усиления правящей роли Ходзё Садатоки пришлось пойти на некоторые непопулярные среди его окружения меры, которые привели к серии мятежей в 1285–1293 годах. Все они были быстро и жестко подавлены. Садатоки стал единоличным военным правителем Японии и оставался им вплоть до самой своей смерти в 1311 году.

Сиккэном после Садатоки стал девятилетний Такатоки. Мальчик не мог исполнять своих обязанностей сначала из-за малого возраста, а затем по причине слабого здоровья. Зато столичный двор во главе с императором Го-Дайго тут же воспользовался ситуацией и объявил войну Ходзё. В 1333 году, когда армии императора приблизились к Киото, командующий войсками сёгуната Асикага Такаудзи, вопреки всем законам самурайской этики, предал своего хозяина, в результате чего сёгунат пал. Последствия произошедшего оказались предельно трагичными: все члены дома Ходзё во главе с Такатоки совершили самоубийство.


На этой печальной ноте и закончил свое существование этот без сомнения выдающийся клан. И тут стали происходить события, начало которым положил уроженец Киото Исэ Синкуро Нагаудзи – впоследствии Ходзё Соун – богатый, известный и удачливый администратор, каковым он, правда, стал лишь тогда, когда ему перевалило далеко за пятьдесят…

Мы знаем годы жизни этого человека – 1432–1519, большая часть из которых так и осталась тайной, покрытой мраком. Никто ничего не знал о нем наверняка. Исэ Синкуро часто изображают бедным самураем или даже ронином[23], но некоторые исследователи предполагают, что на самом деле Нагаудзи происходил из очень знатной семьи, что, правда, никем не доказано. А в те далёкие времена многие считали, что когда-то Исэ был буддийским послушником, но так и не стал монахом. В трудные годы он якобы бежал из столицы к своему родственнику Имагава Ёситада, за которого выдали его старшую сестру, в провинцию Суруга, где стал одним из его вассалов. После гибели в бою Ёситада в 1476 (по другим сведениям – в 1480) году в разгоревшейся семейной распре Синкуро принял сторону своего племянника Ёситика, которому угрожала потеря наследства. В результате из конфликтной ситуации Ёситика вышел победителем и в благодарность за помощь пожаловал своему верному вассалу замок Кококудзи, отряд самураев и право использовать иероглиф из своего имени. Так бывший послушник Синкуро, получивший известность под именем Исэ Нагаудзи, стал приближенным одного из сильнейших феодалов Японии и владельцем собственного замка.

Случай продвинуться еще выше подвернулся в 1490 (по другим сведениям в 1493) году, когда в семье даймё соседней провинции Идзу Асикага произошло трагичное, но весьма, к сожалению, характерное для того времени событие. Асикага Масатомо приказал своему сыну Тадамару уйти в монастырь. Сын отказался, убил своего отца, потом мать и напоследок младшего брата, назначенного наследником. И никакие, хотя и витавшие в воздухе, но еще не изложенные в письменном виде законы буси не помогли избежать этой трагедии.

Но правила есть правила, пусть даже и не записанные на бумаге. И они, эти правила, требовали наказать отцеубийцу. Тем более что кроме этих правил существовал еще и государственный закон. Такое преступление – великолепный предлог для любого солдата удачи поправить свое материальное положение, а заодно и попрактиковаться в ратном деле. Воспылав праведным гневом, Исэ Синкуро Нагаудзи со своим отрядом окружил отцеубийцу в замке Хоригоэ, на северной оконечности острова Идзу, где тот, осознав безнадежность собственного положения, сделал себе харакири. Вассалы умершего Асикага, не успевшие, по всей видимости, получить приказ последовать за своим господином, без особых сомнений и мук совести присоединились к победителю. В итоге Исэ Нагаудзи обеспечил себе власть над всей провинцией.

Когда Нагаудзи столь неожиданно стал правителем провинции Идзу (в современной префектуре Сидзуока), ему исполнился, ни много ни мало, шестьдесят один год. Вслед за этим он без каких-либо угрызений совести взял себе старинную самурайскую фамилию Ходзё и основал клан, просуществовавший без малого пять поколений.

Вообще смена имени была обычным делом в среде самураев. Но это происходило не совсем так, как сделал новоиспеченный правитель Идзу. Титул и имя, переходящие исключительно от отца к сыну, постороннему человеку можно было унаследовать лишь в случае, если кто-либо из представителей рода его усыновит. Хотя, если поверить в то, что наш герой действительно каким-то образом был связан с этим японским аристократическим родом, то все становится на свои места. Но отчего бы ему тогда не объявить об этом раньше, а не влачить жизнь в нищете и безызвестности? Что могло послужить тому причиной? Стыд от собственного бесславного положения? Мало кто в это верил.

Современные исследователи по большей части убеждены, что ни послушник Синкуро, ни комендант Нагаудзи никоим образом не были связаны с прежней истинной линией регентов Ходзё, трагически оборвавшейся в XIV веке. И именно потому династию, основанную Исэ Синкуро, стали понимать не как продолжение династии Ходзё, а назвали Го-Ходзё, то есть второй династией Ходзё, которая, судя по всему, не имела к первой никакого отношения. Тем не менее Нагаудзи решился на этот мало соответствующий высокому морально-этическому кодексу самураев шаг. Зачем? Имя прославленных аристократов приятно звучало как для ушей его подчиненных, так и для самого Исэ, вмиг поднятого до небывалых высот одним лишь росчерком пера.

Правда, бытует еще одна версия, гласящая о том, что якобы самозванец Исэ Синкуро объявил себя аристократом из дома Ходзё по еще менее привлекательной причине: чтобы замять убийство собственного сюзерена, чьи владения он якобы захватил. А впоследствии, чтобы перестать быть самозванцем, он женился на женщине, действительно принадлежавшей к клану Ходзё, таким образом и став основателем нового дома. Некоторые исследователи считают, что Синкуро попытался узаконить самовольно принятое им имя, женив своего сына (а не женившись сам) на девушке, происходившей из настоящего регентского дома Ходзё. Как бы там ни было, новый клан начал свое существование.

Если закрыть глаза на подобные этические моменты, Нагаудзи может считаться образцом самурайского полководца раннего периода Сенгоку с классической карьерой «великого воина». В 1480 году Исэ Синкуро Нагаудзи имел под своим началом всего шестерых солдат, а когда в 1590 году умер его праправнук, осталась армия численностью в несколько десятков тысяч воинов, что само по себе говорит о многом.


Через какое-то время после победы над Тадамару и утверждения в Идзу взор Нагаудзи стала притягивать расположенная неподалёку восточная провинция Сагами с городом-крепостью Одавара. Город этот стратегически был расположен очень удачно и давал возможность контролировать всю равнину Канто, принадлежавшую клану Уэсуги. Владел крепостью и всей провинцией недавно унаследовавший её молодой князь Омори Фудзиёри.

События эти происходили в 1494 году. Быстро подружившись с князем, Нагаудзи однажды пригласил его на охоту на оленя, где и убил. «Отличный» поступок с точки зрения любой морали и этики, не говоря уже о буси-до. Ситуация неприглядная, но, к сожалению, вполне типичная для того времени. Правда, другая версия гибели молодого Фудзиёри говорит о его смерти в результате несчастного случая, что – окажись это правдой – сняло бы с Нагаудзи обвинение в еще одном предательстве из обширной серии подобных прецедентов в его жизни. Обвинение, разумеется, теоретическое: никакое правосудие, могущее его предъявить, это дело, конечно, не рассматривало.

В результате этого трагического происшествия провинция Сагами к 1495 году осталась без правителя, и новоявленный Ходзё со своими солдатами быстро и без особых усилий прибрал к своим рукам сперва Одавара, вследствие чего получил прозвище Одавара-Ходзё, а к 1518 году – и всю провинцию Сагами. Затем по его приказу были выстроены крепости, защищавшие ее северные фланги.


В 1512 году Камакура, старинная столица сёгунов, также перешла во владение клана Го-Ходзё. К слову, некоторые исследователи считают, что именно благодаря этому приобретению Исэ и поменял фамилию на Ходзё, так как Камакура была столицей старого клана Ходзё. Надо сказать, что Нагаудзи без зазрения совести перенял не только фамилию, но и герб (мон) регентской династии. Далее Нагаудзи обратил свое внимание на провинцию Мусаси и на один из районов современного Токио. В 1518 году к его владениям был присоединён замок Арай, известный тем, что в нем покончил с собой Миура Ёсимото.

Постепенно расширяя свои владения, Исэ Нагаудзи-Ходзё все больше и больше раскрывался как талантливый военачальник, тактик и стратег, прирожденный администратор, политик и дипломат, подтверждая тем самым простую истину, что успешно начать и не менее успешно продолжить любое дело можно в практически любом возрасте. И на это нельзя закрыть глаза, даже принимая во внимание то, что, кроме личных талантов, Исэ Синкуро выявлял также неприкрытую агрессию, откровенное предательство и интриганство. Его армия увеличивалась и крепла с завидным постоянством. Его богатства неустанно преумножались, а вместе с ними стремительно росло и уважение к имени Ходзё-Нагаудзи.

Таким образом, Исэ Синкуро Нагаудзи стал родоначальником семейства, вышедшего, по мнению большинства, из ниоткуда, никому, кроме самого себя, ничем не обязанного, но, тем не менее, достигшего самого вершин власти. И всё это в стране с несокрушимой силой традиций, силой настолько мощной, что многие без раздумий жертвовали своими жизнями, отдавая дань этой силе.

Некоторые исследователи, в том числе С. Тёрнбулл, считают, что все это смогло произойти по причине ослабления роли сёгуната в жизни общества. Если бы сёгунат Асикага на то время сохранял свое прежнее влияние, появление такого уникального явления, как самозваный Ходзё, было бы невозможно. Но к XVI веку власть бакуфу стала призрачной, а предательство и коварство в среде самураев рассматривались, что уже было отмечено, исключительно как стратегия воина.

Искусная внешняя политика и хорошо обученная армия помогла в дальнейшем сыну Нагаудзи Удзицуне и его наследникам полностью сокрушить могущественный клан Уэсуги, который в течение двух сотен лет владел Канто, и к середине XVI века расширить свои владения до восьми провинций. Удзицуна, воспользовавшись раздорами внутри семьи Уэсуги, которые, надо сказать, ко времени нападения на них Нагаудзи фактически сами разорвали на куски свой собственный клан, попытался захватить замок Эдо, находящийся на месте современной резиденции императора в Токио. Армии выстроились вдоль берегов реки Сумида. Началась долгая осада. Однако закончить начатое Удзицуна не успел… После смерти отца сын Удзицуны Удзиясу довел до конца замысел деда, полностью разгромив войска Уэсуги.

Последним из прежде могущественного семейства Уэсуги, кто противостоял напору клана Го-Ходзё, был Норимаса, который в 1551 году бежал из Канто в Этиго, дикую горную провинцию на Хокурикудо. Здесь он вынужден был просить защиты у одного из своих бывших вассалов, Нагао Кагэтора. Как и Ходзё Нагаудзи, Кагэтора отлично понимал цену аристократического имени. Он охотно дал прибежище бывшему сюзерену, но добился того, что Норимаса Уэсуги его усыновил. Затем он сменил имя, став зваться Уэсуги Кэнсин – одно из самых прославленных имен в военных анналах XVI века – и предпринял несколько кампаний против Ходзё.


Изведав нищету, добравшись до вершин власти с помощью хитрости, коварства и меча, шагая по трупам поверженных врагов и тех, кто просто мешал его карьерному росту, Нагаудзи на старости лет тем не менее не ожесточился окончательно. Своими владениями, как говорят источники, он управлял просто и мудро. Ходзё Нагаудзи снизил налоги, которые платило сельское население, до необходимого минимума, старался справедливо разбирать конфликты между подданными и – хоть в это верится с трудом – больше заботился о благосостоянии своих вассалов, чем о собственном богатстве. Потому и популярность клана Го-Ходзё среди населения непрерывно росла.

Возможно, все так и было на самом деле. Но следует заметить, что ко времени начала своего «справедливого» правления Нагаудзи был уже достаточно стар и готов, пожалуй, задуматься наконец о карме, в которую верили буддисты. К тому же он уже имел достаточно много денег, чтобы о них не думать.

Как бы там ни было, в истории Ходзё Нагаудзи навсегда останется не только образцом японского средневекового полководца, но и образцом коварного, беспринципного и кровожадного даймё, открывшего так называемую Эпоху воюющих провинций, которая продолжилась и после его смерти. Но узнать об этом Нагаудзи уже было не суждено. Прославившись как смелый воин и искусный управленец, на старости лет он принял монашество и именно с тех пор стал зваться своим последним именем – Соун, что означает «Быстрое Облако».


Да, чего только не случается в жизни. Трудно представить себе этого беспощадного и жестокого буси, никогда не расстававшегося со своим верным мечом, с глазами, налитыми яростью, в черных одеждах дзэн-буддийского монаха, с чернильницей для письма, со смирением во взоре и скромной улыбкой на устах. Но факт остается фактом. Пресытившись (о чем и предупреждает нас буддизм) погоней за властью и славой, бывший воин, пыл которого кроме всего прочего укротило и безжалостное время, стал монахом, исповедующим дзэн. Слово «дзэн» является производным от индийского слова «дхьяна», означающего медитацию[24]. Дзен-буддисты считают, что учение Будды можно понять, погрузившись в глубины собственного сердца и разума. Монахи-дзэн отказывались (как происходит и по сей день) от прилежного изучения священных книг и философских дискуссий, а посвящали жизнь тихому сидению и несложному физическому труду в ожидании момента, когда их постигнет желанное «просветление», позволяющее освободиться от круговорота реинкарнаций-перевоплощений, в который затянул всех живущих этот материальный мир.

Скончался Исэ Синкуро – Нагаудзи-Ходзё – Соун в 1519 году в мире и покое в возрасте 88 лет. Неизвестно, сумел ли он к этому времени достичь благословенного просветления. Ничего не известно и о жене славного воителя. Кроме имени сына Исэ Нагаудзи Удзицуны, история сохранила следующие имена его потомков: Ходзё Удзиясу, Ходзё Удзимаса, Ходзё Удзитэру и Ходзё Геннан.

Ходзё Удзиясу (1515–1571), даймё Сагами, приходился внуком Ходзё Соуну и сыном Ходзё Удзицуны, умершего в 1541 году. Известно, что он сражался с Такэдой Сингэном и Уэсуги Кэнсином за регионы Канто и Суруга. В 1562 году Удзиясу заключил с Такэдой союз и передал ему своего седьмого сына – Ходзё Удзихидэ (Сингэн дал ему имя Сабуро). Но союз разрушился, и Удзихидэ вернулся в клан Ходзё. Когда в 1569 году союзниками стали Ходзё и Уэсуги, Удзихидэ отправили заложником к Уэсуги Кэнсину в обмен на Какизаки Харуиэ (Кэнсин усыновил его, дав ему имя Кагетора).

Ходзё Удзимаса (1538–1590) был старшим сыном Удзиясу, а после его смерти стал главой клана Ходзё.

Ходзё Удзитэру (1539–1590) – второй сын Удзиясу. На момент его смерти армия клана Ходзё была в расцвете своего могущества и насчитывала несколько десятков тысяч человек.

Ходзё Геннан (1493–1589) также известен как Ходзё Нагацуна. Во времена Сенгоку Нагацуна был полководцем клана Ходзё в Сагами и приходился третьим сыном самому Ходзё Соуну. У него было шесть родных сыновей и один приемный – Ходзё Удзихидэ (Уэсуги Кагетора). Нагацуна являлся главой храма Конгооин, где и получил имя Геннан, что в переводе означало «Одинокий Призрак». Говорили, что он мастерски владел искусством верховой езды и стрельбы из лука, будучи при этом весьма культурным и образованным человеком. Он умер в возрасте 97 лет, и это в средние-то века! Что ж, недаром говорят, что Япония – страна долгожителей. А через восемь месяцев после его смерти клан Ходзё был атакован Тоётоми Хидэёси и уничтожен, но об этом немного позже.


Итак, Исэ Синкуро скончался. Мы знаем, что перед смертью он оставил своему сыну небезынтересный семейный кодекс, известный теперь в мире как «Двадцать одно правило Ходзё Соуна». Но, скорее всего, изначально наставления господина Соуна предназначались для вассалов-самураев, а не для наследников дома Ходзё. Эти правила, конечно, не кодекс буси-до, но, беря во внимание, кем и когда они были написаны, они стоят того, чтобы с ними ознакомиться. Уже сами по себе они достаточно много говорят как о человеке, их изложившем, о его мыслях, чувствах и устремлениях, так и о временах, в которые ему пришлось жить.

Тем более что среди так называемых «домашних законов» (кахо) и «домашних уроков» (какун), составленных полководцами и самураями средневековой Японии, «Соун-дзи доно идзюити кадзё» («Двадцать одно правило господина Соуна») отличаются простотой и практичностью предлагаемых советов. Смело можно сказать, что они стали отражением всего нелегкого жизненного опыта их автора. «Правила» Ходзё Соуна устанавливают нормы жизни и поведения простого воина и свидетельствуют о том, что написавший их человек был хорошо знаком с образом и условиями существования низших слоев населения. Спектр советов чрезвычайно широк: от призыва к изучению грамоты и поэзии, овладению искусством войны и верховой езды, до запрета на игру в шахматы и наставлений, как лучше защищать свой дом и поддерживать в нем порядок.

Как же выглядели эти правила? Давайте посмотрим.

Правило первое гласило, что прежде всего каждому самураю необходимо верить в Будду и богов синто.

Нет ничего удивительного в том, что буддийский монах считал делом первоочередной важности верить в Будду. Хотя сам принц Гаутама, обретя просветление и став собственно Буддой, никогда и никого не призывал к тому, чтобы в него «верили». Он предлагал каждому желающему открытый им «срединный» путь в качестве учения, помогающего избавиться от страданий, никогда не обожествляя ни себя, ни кого бы то ни было другого. Поэтому учение Будды самое, пожалуй, свободное от образов богов учение. Однако трансформация, которой за прошедшие тысячелетия подвергся буддизм (и которой, в принципе, не избежала ни одна религия мира), сделала его тем, чем он и стал на сегодняшний день.

Во втором своем правиле господин Соун рекомендовал самураям вставать непременно ранним утром. Он считал, что если человек встает поздно, то даже слуги такого буси станут ленивыми и непригодными для работы. Сам же он вообще не сможет исполнять свои дела, как общественные, так и личные. А если это произойдет, то и его господин, разумеется, откажется от такого воина, что не сулило последнему ничего хорошего.

Встав утром, за несколько часов до восхода солнца, автор рекомендовал осмотреть дворовые постройки, сад и конюшни и приказать слугам тщательно убрать те места, которые более всего в этом нуждались. Потом умыться холодной водой, расходуя ее экономно, и вознести молитву богам. Приведя себя в порядок и отдав распоряжения на день жене, детям и вассалам, нужно было начинать трудиться еще до восхода.

Напомним, что в ту пору в среде самураев только лишь у самых обнищавших ронинов не было слуг, многие из которых влачили настолько жалкое существование, что охотно трудились исключительно за какую-никакую еду и крышу над головой. Что же до раннего подъема, то известная всем нам пословица «Кто рано встает, тому Бог дает» однозначно перекликается с представлениями средневекового японца о режиме дня.

Третье правило призывало ложиться спать не позднее чем через два часа после захода солнца. Господин Быстрое Облако объяснял это, как ни странно, не тем, что к тому времени встающий до рассвета человек уже просто-напросто изрядно устанет и естественным образом захочет уснуть, а тем, что ночные разбойники чаще всего появляются с десяти вечера до двух часов ночи. И если тратить время напрасно, к примеру на праздные разговоры, и ложиться спать около полуночи, то в конце концов можно оказаться ограбленным или, того хуже, убитым.

Немного странная логика: неужели воры в средневековой Японии обирали исключительно тех, кто в указанное время не спит? Но, положа руку на сердце, любому из нас порой бывает не просто понять даже своих современников, не то что людей, живших несколько сотен лет назад.

Тут же господин Соун советовал не жечь бесцельно по вечерам дерево и масло. Вот это уже исключительно понятный и практичный совет – и то и другое стоило денег, которых далеко не у каждого буси было в избытке.

Громкий кашель, по мнению Нагаудзи, даже в собственном доме, подчеркивал невнимательность к другим людям. Поэтому, если человек кашлял (чихал или сморкался), то он должен был делать это незаметно, проявляя уважение к чувствам окружающих его особ.

Следующее – четвертое – правило призывало к молитве. Молиться, как полагал Соун, нужно было ради своего же блага. Ради него также следовало быть прямым и гибким, честным и законопослушным, почтительным к тем, кто выше тебя, и сострадательным к тем, кто ниже. Вещи, по мнению Нагаудзи, следовало принимать такими, какие они есть, и смиряться, если владеешь малым. Интересно, что по этому поводу думал сам господин Синкуро, когда «по головам» врагов и друзей прокладывал себе путь к власти? Видимо, эти рекомендации действительно не распространялись на членов дома Ходзё…

Довольствоваться тем что имеешь, по мнению господина Соуна, означало следовать воле Будды и божеств синто. Даже если человек при этом не возносил молитвы, он, тем не менее, обретал покровительство божеств. Причем если тот же человек возносил молитвы, но сердце его при этом оставалось неправедным, иначе говоря, если он молился неискренне, он рисковал навсегда потерять благосклонность Неба.

Пятое правило предлагало пользоваться однажды приобретёнными вещами до тех пор, пока они совсем не придут в негодность, даже в том случае, если человек видит, что кто-то одет или вооружен лучше, чем он. «Но если начнешь приобретать то, чего у тебя нет… [не имея при этом, судя по всему, материальной возможности для совершения подобных покупок] станешь еще беднее и превратишься в посмешище». Разумное правило. Вряд ли тут можно еще что-то добавить.

Шестое правило: непременно с самого утра следовало позаботиться о своей прическе (возможно, тут имелся в виду и внешний вид вообще), даже в том случае, если самурай решил остаться дома из-за болезни или для решения вопросов личного характера. Не говоря уже о тех случаях, когда ему предстояло выполнять свой долг. Появляться перед людьми неопрятным, считал Соун, это отвратительно и заслуживает всяческого порицания. Кроме того, считал автор, слуги всегда подражают господину. И если они начнут подражать его неряшливости, это не приведет ни к чему хорошему.

Что же касается прически, то в те времена прическа у мужчин была довольно сложной и действительно требовала ежедневной заботы. Она сочетала в себе тщательно выбритую макушку и замысловатый узел из волос на затылке. Такая конструкция физически не могла выглядеть аккуратной, если регулярно не поддерживалась или делалась наспех.

Седьмое правило представляет собой рекомендации относительно того, как правильно строить отношения с начальством. Когда самурай отправлялся на службу, по мнению Нагаудзи, ему никогда не следовало идти прямо к своему господину. Лучше было ждать при входе и наблюдать за поведением других. Чтобы не раздражать господина, следовало появляться перед ним только тогда, когда вызовут. Иначе, несмотря на «терпимость» самураев, и особенно самураев у власти, можно было легко нарваться на неприятности.

Однозначно благоразумный совет! Неожиданно попасть под «горячую руку» вставшего не с той ноги начальника (а тем более начальника-воина с практически безграничной властью) желающих и теперь найдется не много. Развивая эту мысль, Соун поучает самураев, как важно правильно и четко выполнять приказы господина, учит их уважительному к нему отношению. С учетом того что смертную казнь в те времена легко можно было «схлопотать» буквально за все, ценность подобных наставлений трудно преувеличить.

Восьмое правило: самурай не должен пытаться превозносить свои таланты. Иначе говоря, здесь Ходзё Соун советовал развивать в себе такую безусловную добродетель, как скромность. Также, в зависимости от ситуации, воину необходимо было спрашивать совета мудрых людей о том, что и как правильно передать господину. Господин Соун считал неблагоразумным полагаться во всем только на себя одного.

И вновь сложно не согласиться. Скромность в кодексе буси – хоть в писаном, хоть нет – всегда занимала важное место. Что же до ценности совета мудрого человека, она ни у кого не вызовет сомнений. Вопрос в другом: где такого мудреца найти? Но, судя по всему, в среде самураев особых трудностей с этим не возникало.

Девятое правило: в присутствии господина не следовало сидеть возле сплетников. Оставаться в стороне от них – как считал господин Соун – было оптимальным решением. В противном же случае можно легко потерять и покровителей, и друзей. Безусловно, разумный совет для всех времён и народов.

Правило десятое гласило: «Делай все вместе с другими, и тогда избегнешь несчастья. Полагайся на других во всем». Предложение делать все вместе с другими, возможно, содержало в себе не только совет облегчать свой ежедневный труд за счёт взаимопомощи, но и скрытый намек на разделение ответственности, что бывает иногда действительно немаловажным. Ну, а с вопросами доверия к людям, о чём говорили и вышеназванные примеры, во все времена возникали проблемы.

В одиннадцатом правиле господин Быстрое Облако советовал упорно и настойчиво практиковаться в чтении и письме. С тем, что человеку необходима грамота, вряд ли кто-то поспорит. Принимая во внимание сложную иероглифическую систему записи текстов, бытовавшую и бытующую в Японии до сих пор, ценность кропотливых тренировок трудно преувеличить – иначе грамотой просто не овладеть.

Правило двенадцатое: если выпала необходимость пройти перед старшими, пришедшими на аудиенцию к господину, следовало сделать это максимально просто и незаметно. Ни в коем случае, по мнению господина Соуна, не следовало подчеркивать собственную значимость и даже выявлять уважение или смирение, а надо было просто проскользнуть мимо них. Такое поведение призвано было подчеркнуть почтительность и скромность самурая.

Правило тринадцатое: никогда и никому, даже шутя, не следовало лгать или говорить полуправды, вне зависимости от того, знатный человек это или низкого происхождения. Лживость, как считал Соун, имеет свойство входить в привычку. В конце концов, обманутые люди начнут предъявлять претензии своему обидчику, в результате чего он останется в одиночестве. Если же кто-то прилюдно обвинит самурая во лжи, это будет позором на всю жизнь.

Что тут можно сказать? Видимо, к старости самозваный Ходзё в корне пересмотрел свои прежние убеждения…

Правило под номером четырнадцать гласило: тот, кто не умеет слагать стихов – бездарен и неинтересен. Господин Быстрое Облако рекомендовал всем изучать стихосложение, видя в этом, судя по всему, практику для тренировки мысли и развития речи, поскольку далее он подчеркивает необходимость всегда следить за тем, что говоришь. Ведь даже по одному слову люди могут догадаться о том, что думает человек на самом деле.

Правило пятнадцатое: все свободное от службы господину время следовало посвящать упражнениям в верховой езде, спрашивая при этом советов у опытных наездников. Верховая езда для самурая была – наравне с владением оружием – жизненно необходима. Что тут добавить?

Следующее правило (номер шестнадцать) рекомендовало обзаводиться для учебы хорошими друзьями. Плохих друзей следовало избегать даже в играх. Не знать об этом, по мнению господина Соуна, не было постыдным, но если помнить об этом, то будет лучше. Уже даже просто потому, что тогда человек не потеряет напрасно времени ни на игру, не приносящую удовлетворения, ни на плохих друзей.

Вот еще одно, очень интересное мнение, изложенное господином Нагаудзи: хорош человек или плох – целиком зависит от его друзей. «Куда бы не отправились трое, среди них всегда найдется один, достойный быть учителем. Выбери этого одного и следуй за ним. Наблюдая за тем, кто не хорош, исправляешь собственные ошибки».

Аналогичная современная присказка вторит: «Скажи мне, кто твой друг…» Тут, правда, стоит оговориться: автором этого высказывания официально являлся не господин Быстрое Облако, а Конфуций, причем последний не просто изрек его мимоходом, а поместил в книге номер семь своих «Бесед и рассуждений». Но, может быть, новоиспеченный буддийский монах об этом не знал? Или просто произошло удивительное совпадение? Вряд ли. Да и стиль изложения, можно заметить, разительно отличается от всего, сказанного самим господином Нагаудзи. Тем не менее, будем снисходительны и по-человечески простим Ходзё Соуну это маленькое желание показаться более великим, чем он был на самом деле.

Правило семнадцатое предлагает самураю вечером, когда он возвращается домой со службы, проверить лично, не полагаясь на прилежание слуг, правильно ли выполнены его приказания и все ли в его хозяйстве в порядке. Господин Соун предостерегал, что даже самые верные слуги склонны к недосмотру, что подобное происходит со всеми, и напоминал о необходимости самому владельцу дома быть бдительным.

Следующее, восемнадцатое правило. На закате, советовал Исэ Синкуро, следовало накрепко запереть ворота и отпирать их только тогда, когда кому-то нужно войти или выйти. В противном случае может случиться беда. Если вспомнить о промышлявших во все времена ночных разбойниках – чрезвычайно полезное наставление.

Девятнадцатое правило: вечером необходимо проверить, как горит огонь на кухне и в комнате жены, чтобы не случился пожар. Муж, по мнению Соуна, должен постоянно контролировать в этом плане свою жену, поскольку женщины, знатные они или нет, беспечны и обычно не думают о таких вещах. Они разбрасывают повсюду свою одежду и ценности и могут запросто оставить на ночь открытый огонь в светильнике, отчего может возникнуть пожар.

Вряд ли это действительно так и было, особенно с учетом того, что абсолютно всю работу по дому делали женщины, ибо мужчины-самураи считали участие в домашнем хозяйстве ниже своего достоинства. Это правило может быть ценно тем, что в общих чертах дает представление об отношении средневековых японцев к прекрасному полу. Протест женщин, услышавших подобное заявление, предсказуем…

Еще одна рекомендация, вылившаяся в правило под номером двадцать, звучит примерно так: если у тебя есть слуги (а они, как мы уже отмечали, были у абсолютного большинства самураев), не полагайся на то, что обо всем сказал им. Всегда все делай первым, чтобы знать, как в действительности обстоят дела. И только потом думай о том, как заставить сделать это других.

Можно легко заметить, что господин Соун повторяется: примерно та же мысль уже была озвучена в предыдущих правилах.

Правда, и последнее правило (под номером двадцать один) родоначальника Го-Ходзё тоже оригинальностью не отличается. В нём вновь напоминается о необходимости постоянно совершенствоваться в чтении, письме, военном искусстве, стрельбе из лука и езде на лошади, о чем уже нет необходимости говорить подробно.

«Пусть ученость будет в левой руке, а военное искусство – в правой, – говорил Исэ Синкуро, самопровозглашенный Ходзё, который, преодолев долгий и тернистый жизненный путь, на старости лет взялся наставлять молодых самураев, которым еще предстояло пройти эту тяжелую школу, имя которой человеческая жизнь, – ибо таков закон с древних времен. Никогда не пренебрегай им».

Что ж, пусть и не претендующие на самобытность, но вполне применимые и в сегодняшней жизни правила. Правда, как тогда, так и теперь, вряд ли найдется много желающих к ним прислушаться…


На этом заканчивается известная нам история яркого представителя средневекового японского рыцарства господина Исэ Синкуро Нагаудзи-Ходзё. Но что же произошло с кланом Го-Ходзё после смерти его основателя? В итоге всех перипетий и этот дом постигла печальная участь. В конце эпохи Сэнгоку после гибели правителя Оды Нобунаги власть над Японией захватил его первый генерал Тоётоми Хидэёси. Наибольшее сопротивление захватчику оказали кланы Го-Ходзё и Датэ.

Хидэёси пытался мирно договориться с тогдашним главой клана Го-Ходзё Удзимасой и пригласил его вместе с сыном Удзинао посетить свой дворец в Киото. Но Ходзё, проявив необдуманное высокомерие, отказались иметь дело с безродным (кто бы говорил!) выскочкой, и в 1590 году оскорбленный Хидэёси послал против обидчиков двухсоттысячное войско, значительную часть которого составляли высокородные даймё и самураи Токугавы Иэясу.

Ходзё сумели выставить тридцатипятитысячную армию (по другим сведениям у них было до пятидесяти тысяч воинов), сравнительно большую по тем меркам, но явно не способную противостоять объединенным силам Хидэёси.

Потеряв в боях и армию и вассалов, лидеры Ходзё укрылись в своей хорошо укрепленной крепости Одавара. Хидэёси осадил неприступный замок, решив взять врагов измором. Ходзё надеялись, что войска противника сами не выдержат долгой осады и будут вынуждены отступить. Однако Хидэёси очень хорошо подготовился к этому походу…

Оказавшись заключенными в собственном убежище, члены клана Ходзё поняли, что крепость Одавара превратилась для них в западню. Через три месяца томительной осады Ходзё Удзимаса совершил харакири. Другие лидеры клана последовали его примеру. Гарнизон замка и часть войска, которому удалось остаться в живых, сдались на милость победителей.

После этой победы Хидэёси отдал бывшие владения Ходзё – все шесть провинций Канто – в собственность Токугаве Иэясу.


Этим для кого-то трагичным, для кого-то радостным событием и закончилась история дома Го-Ходзё. Имя Исэ Синкуро Нагаудзи, как и имена многих других предводителей, полководцев, завоевателей, кануло в Лету. Осталась лишь смутная память о людях, которые жили и любили, воевали и завоевывали, рождались и умирали, к чему-то стремились, что-то ненавидели, придумывали полезные и нелепые правила, придавали значение ничего на самом деле не значащим вещам, следуя, по сути, всего лишь странному сценарию, написанному для них неким таинственным и загадочным сценаристом.

Каракасал. Безымянный «наследник» ханского престола

Человек, о котором пойдет речь, в свое время был неразрешимой загадкой, да и остался ею по сей день. Действовавший во времена правления в России царицы Анны Иоанновны бесстрашный и непобедимый предводитель башкирского восстания 1735–1741 годов по праву может считаться одной из самых таинственных и замечательных личностей в истории Евразии колониального периода. Никто толком не знает даже, как его звали в действительности: Каракасал, Карасакал, Шуно, а может быть, еще как-нибудь? Но каким бы ни было его настоящее имя, он умудрился проявить себя настолько ярко, что целый народ стал слагать о нем песни и сказания, как о национальном герое. Его происхождение покрыто мраком, о нем ничего не известно вплоть до 1735 года, когда он неожиданно возник в киргизских степях. Кстати говоря, некоторые источники сообщают, что явление будущего главного бунтаря произошло вовсе не в киргизских, а в казахских степях. Что ж, история базируется на версиях. Однако прославился наш герой главным образом не среди киргизов или казахов, а среди их соседей-башкир, для которых он стал еще одним Салаватом Юлаевым {14}, что само по себе говорит уже о многом. Известные историки и исследователи, такие как Рычков, Алекторов, Позднеев и другие, посвятили ему свои работы, но так и не пришли к единому мнению, кем же в действительности был Каракасал: попавшим в затруднительное положение джунгарским {15} ханом или чрезвычайно талантливым, но все-таки лжеправителем?

И раз уж речь, так или иначе, пойдет о Башкирии, небезынтересно будет вспомнить, с чего же все начиналось.

Башкиры – это тюркский народ, живущий преимущественно на западных склонах и предгорьях Урала и в окрестных равнинах. Но во второй половине XVI века им принадлежала, по большей части, вся земля между Камой и Волгой до Самары, Оренбурга и Орска, которых тогда еще не существовало, и на восток по Исети, Тоболу и Иртышу до самой Оби. Башкиры, несомненно, народ пришлый, обосновавшийся на месте какого-то другого народа.

Русско-башкирские отношения – история достаточно давняя и захватывающая, а в чем-то уникальная, порой трагичная, иногда – противоречивая и весьма поучительная. И поскольку она напрямую коснулась наших ближайших соседей, а среди них – людей безусловно выдающихся, стоит о ней рассказать подробнее. Началось все задолго до покорения Россией Казани. И началось, следует заметить, наилучшим для обоих народов образом – мирной торговлей. Предприимчивые новгородцы, поняв собственную выгоду, стали торговать с башкирами, поскольку соседняя Вятская сторона заселялась новгородскими выходцами еще в XII веке, а три реки – Вятка, Кама и Белая, служили естественным путем для сообщений между народами, жившими вдоль их течения.

В источниках отмечается, что в 1468 году, когда на Руси правил Иоанн III, его воеводы ходили воевать в Белую Воложку, то есть проникали до самой реки Белой – собственно владений башкир. Правда, после этого ничто не указывало на вторжение русских в Башкирию, и только с 1553 года, то есть со времени завоевания Казани, появляются сведения о том, что русское войско усмиряло народы, зависевшие от Казанского ханства, и разоряло татарские поселения на башкирских территориях вплоть до самых отдаленных областей.

Исследователи предполагают, что именно тогда башкиры, измученные набегами казахских орд, с одной стороны, и видя усиливающуюся власть московского царя – с другой, добровольно – а точнее, благоразумно – приняли русское подданство. Они оказались одним из немногих зауральских народов России, кто именно таким образом вошел в состав Московского государства. Подобный шаг легко объясним и понятен (хотя однозначно точных данных по этому поводу нет) – они просто пытались выжить.

Надо заметить, что от набегов казахов, да и не только их одних, страдали также русские люди, поскольку казахи и калмыки, не ограничиваясь бесконечной борьбой между собой, при первом удобном случае нападали на проходящие по степи караваны и устраивали разорительные вторжения в русские поселения.

Одной из главных, а возможно, и самой главной проблемой для башкир в этот ответственный момент их жизни оказалось вероисповедание. Дело в том, что башкиры были мусульманами, а Россия – государством христианским. Башкиры опасались, и не без оснований, жестоких гонений со стороны российского правительства – холодящие кровь даже видавшим виды азиатам слухи о том, как русские князья огнем и мечом насаждали среди инакомыслящих собственную религию, были распространены довольно широко. Но правивший тогда Иван Грозный особым указом клятвенно обязался не принуждать этот народ к переходу в христианство. Рычков писал, что в 1557 году Иван Грозный, официально приняв башкир под свой патронат, выдал им грамоту на вечное владение всей их землей (которой они, собственно говоря, владели и без того) и заодно обложил их ясаком[25], который приказал вносить через казанских воевод, доставляя своими силами в этот славный город. Ясак обычно состоял из мёда, мехов и денег. А в завещании, написанном Грозным в 1572 году, царь вручал своему сыну Казанское ханство уже вместе с землями башкир.

Многие башкиры были освобождены от ясака, но зато обязаны были нести военную службу, став именоваться тарханами. Тарханы не считались служилыми людьми в строгом смысле этого слова, как, например, ясачные или тяглые люди (холопы и крестьяне). Они составляли особый класс служилого сословия в Московском государстве и обязаны были нести воинскую службу, но не получали за нее определенного пропитания. Тарханы жили на одних землях с ясачными и тяглыми людьми, занимались с ними одним и тем же, подлежали ведению одних и тех же органов управления, отличаясь только тем, что не платили ясака.

Во время военных походов, которые в те давние времена были обычным делом, из тарханов составлялись особые отряды в войске, к ним присоединялось ополчение, набиравшееся из тяглых и ясачных людей. Руководило тарханами всегда русское начальство.

Вскоре после принятия русского подданства башкиры поняли, что печать на бумаге никак не оградит их от разорительных набегов воинственных соседей, а войска нового сильного сюзерена находятся, как правило, слишком далеко, чтобы иметь физическую возможность обеспечить им стабильную защиту. Кроме того, обоснованно находя довольно сложным делом на собственном, как говорится, горбу доставлять ясак в Казань, они обратились к русскому царю с прошением построить на их земле город-крепость. Город, в котором постоянно будет дислоцироваться русский гарнизон и где будет производиться «расчет» за предоставляемые Москвой «услуги».

В скором времени просьба башкир была удовлетворена. В 1586 году воевода Иван Нагой приступил к строительству города Уфы, который стал первым русским поселением в Башкирии, если не считать Елабуги, ранее построенной на самой границе башкирских земель.

В том же 1586 году, несмотря на противодействие ногайского князя Уруса, была построена и Самара. В воеводском наказе от 1645 года упоминается также о Мензелинске, а в 1658 году – о Челябинске, лежащем у реки Исети, для защиты слобод. В 1663 году Бирск, находившийся между Камой и Уфой, перестраивается в укрепленный форт.

Какими бы мирными на первый взгляд ни выглядели разворачивающиеся события, на самом деле все было далеко не так гладко, поскольку в то же самое время в самой Башкирии, которая, казалось бы, должна была быть удовлетворена действиями русских, начались волнения среди местных жителей, направленные против власти Москвы. Их причины, по мнению большинства исследователей, заключались в положении, которое Башкирия приобрела с момента падения мусульманских царств, прежде ее контролировавших. Дело в том, что это была большая и относительно свободная страна, на которую до принятия башкирами российского подданства мало кто обращал внимание.

Татарские князья и муллы, властвовавшие в Башкирии, заботились только о сборе дани с населения и пополнении собственной казны. Но стоило кому-то обратить внимание на эти земли, как они тотчас понадобились всем. Поэтому одновременно с построением Уфы начинается активная колонизация края: татары, черемисы[26], русские и другие чужестранцы, по разным причинам покинувшие свое отечество, стали селиться у башкир – и стали называться «новобашкирами». Они арендовали у коренных башкир земли за оброк. Таким образом, Башкирия превратилась в убежище для многих, в том числе беглых преступников и, в частности, для тех мусульман, которые не хотели оставаться на российских территориях. Она же стала новым домом для лиц, которые не теряли надежды на восстановление сильного мусульманского царства. Отсутствие собственно башкирских городов и слабость правительственного надзора облегчали жизнь беглецов, враждебно настроенных по отношению к Москве.

Русское руководство чувствовало затаившуюся в башкирской глухомани опасность для своих интересов и всячески старалось укрепить собственное положение. С его легкой руки башкиры были разделены на волости, которые образовали 4 дороги (то есть части): сибирскую, казанскую, ногайскую и осинскую. По рекам Волге, Каме и Уралу появилась сеть укрепленных поселений – городов. Некоторые из этих городов становились центрами уездного или областного управления, которым подчинялись и бывшие иностранцы, приписанные к данному уезду.

Коренные башкиры вошли в состав казанского, уфимского, кунгурского и мензелинского уездов. Города и уезды сообщались между собой большей частью по рекам, но кое-где прокладывались и сухопутные дороги, состояние которых, однако, оставляло желать лучшего. В каждой отдельной области город с подведомственными ему поселениями разделял иностранное население на части и не допускал, чтобы эти части соединились в прежнее единое целое. Тут стоит вспомнить крылатую фразу «Разделяй и властвуй», бытовавшую еще в Риме. Что ж, разобщенными людьми легче управлять, и правители никогда об этом не забывали.

С той же целью при российском императоре Алексее Михайловиче города, построенные по линии Ерыклинск – Тиинск – Билярск – Новошешминск – Заинек – Мензелинск, были заселены пленными поляками. Но этого оказалось недостаточно для полного разобщения башкир. Муллы, выходцы из бывшего Казанского царства, подстрекали башкирское население к бунтам. Масла в огонь подливали бесконечные поборы воевод и беспардонные захваты башкирских земель российскими ставленниками.

Таким образом, уже в первой половине XVII века на башкирских землях начинаются серьезные антиправительственные волнения. Напрасно Соборное Уложение 1649 года запрещало покупку башкирских земель и даже их аренду на продолжительные сроки, напрасно отсылались царские указы о непритеснении башкир при сборе ясака – так называемый человеческий фактор сыграл свою роль. Центральное правительство было не в силах обуздать алчность и своеволие собственных управляющих на столь отдаленных участках. И беда не заставила себя долго ждать…


В 1662 году вспыхнуло восстание под предводительством крупных башкирских феодалов – Иш-Мухаммеда, Конкаса и других, стремившихся использовать в собственных корыстных целях недовольство народных масс захватом русскими на местах башкирских территорий, злоупотреблениями при сборе ясака и так далее. Поводом к нему послужило то, что царское правительство запретило башкирам совершать грабительские набеги на калмыков, с которыми они враждовали. Такое решение вряд ли было вызвано искренней заботой о благополучии калмыкского народа, а скорее стремлением утихомирить воинственных степняков и выставить себя в хорошем свете перед Европой, что для России также было немаловажным. Не секрет, что «дикие нравы» кочевых племен в так называемом цивилизованном мире шокировали многих. Причина этого, усугубленная памятью о татаро-монгольских завоеваниях, крылась главным образом в страхе перед их необузданной и неуемной мощью, время от времени порождавшей таких величайших деятелей, как Чингиз и Тимур. Это гуманистическое решение откровенно ущемляло интересы башкирских феодалов, ограничивая пополнение их казны. А уж от этого-то они отказываться вовсе не собирались. Потому и желанный покой в степи не наступил.

Восстание было кровопролитным, его конечной целью было ни много ни мало возрождение мусульманской независимости во всем Казанском крае и Сибири. Движение охватило как саму Башкирию, так и некоторые близлежащие территории. Для подавления восстания российская монархия направила в Башкирию значительные воинские силы. Тем не менее, справиться с бунтарями удалось только к лету 1664 года. Вслед за этим местным российским управленцам снова было строжайше запрещено притеснять башкир. Спокойствие в крае было восстановлено, но ненадолго.

В 1681–1683 годах произошло еще одно мощное восстание. Поводом к нему стали слухи о насильственной христианизации башкир и другого нерусского населения Поволжья и Приуралья. Кто мог распространять подобные слухи? Тот, разумеется, кому это было выгодно. А выгодно это было в первую очередь башкирской знати. И дальнейший ход событий это подтвердил.

Причины же конфликта, судя по всему, были старые. «Сколько волка не корми, он все равно в лес смотрит». Сколько не запрещай феодалам и воеводам грабить и обирать народ, при первой же подходящей возможности они возьмут свое. А козлами отпущения в обоих случаях будут простые люди.

Во главе восстания выступили башкирские феодалы Сеит Саафер (Садиир), все тот же Иш-Мухаммед и другие. Они объявили русским джихад[27] и обратились за помощью к калмыкам. К тем самым калмыкам, которых царская Россия пыталась в свое время защитить от этих же башкир. И калмыки пришли! Но под видом помощи эти новоиспеченные «союзники», решив расквитаться за все, попытались подчинить себе башкирское население. Возможно, только поэтому калмыки и согласились на этот шаг, и осуждать их трудно, принимая во внимание историю их отношений с башкирами. «В бою побеждает сильнейший». Или хитрейший, что сути дела не меняет.

Вот тут-то калмыки и вспомнили все свои обиды. Беспрепятственно, поскольку их ожидали как друзей, войдя на башкирскую территорию, они начали убивать мужчин, насиловать женщин, разорять кочевья, захватывать пленных, уводить скот. Уж теперь-то башкирам стало точно не до Москвы.

Итог событий: полнейшее разочарование башкирского народа в действенности восстания и жизненная необходимость в срочном порядке избавиться от присутствия калмыкских «друзей» в собственном доме поспособствовало тому, что в 1683 году борьба была прекращена. Ко всему прочему российское правительство громогласно заявило о том, что никаких распоряжений о насильственном крещении башкир и калмыков оно не давало и давать не собирается. Что, собственно, соответствовало действительности.

После всего случившегося в череде кровавых волнений наступил перерыв. Период затишья длился немногим более десяти лет, чтобы взорваться в конце концов новым кровопролитным бунтом.

Видимость покоя на башкирских землях испарилась, как дым, ближе к 1705 году, когда все по тем же причинам вспыхнуло восстание, еще более яростное, чем прежние. Повод новый: в 1704 году царское правительство ввело ряд новых налогов, дополнив их требованием поставлять башкирских лошадей для русской армии.

И снова восстанием руководили крупные башкирские феодалы. Теперь это были Алдар Исекеев и Кучум Тюлекеев. Эти представители местной элиты отказались от русского подданства и упорно пытались создать башкирское ханство под патронатом Турции или Крымского ханства.

В 1707 году один из башкир, называвший себя Святым Султаном, с целью восстановления магометанского царства побывал в Крыму и Константинополе, на Кубани и у горских народов: чеченцев, мичкисов, аксайцев. Он нашел много последователей, в том числе кумыков, аграханских казаков-раскольников, татар, но 26 февраля того же года в битве под Терком он был разбит наголову, а его воины разбежались.

Но это было, конечно, еще не все. Вождями следующего этапа восстания выступили сразу три человека. Как сообщают источники, на Осинской дороге это был Кусюм, на Казанской – Измаил, на Ногайской – Алдар. И их действия, следует отметить, были весьма успешными. Башкиры подвергли яростной осаде Уфу, Бирск и Мензелинск, выжгли дотла ряд сел по рекам Белой, Каме и Самаре и, в конце концов, подступили к самой Казани.

Тогдашний русский царь Петр I, занятый в это время войной со шведами, не мог отправить против них значительных войск. Боярин князь Петр Иванович Хованский вступил в мирные переговоры с бунтовщиками. Те обвиняли русских, и по праву, в непомерной тяжести новых налогов, роптали на рекрутскую повинность и заявляли, что восстанием хотят дать знать о своем негодовании русскому царю, поскольку, как они подозревали, их челобитные на это и на бесконечные притеснения воевод до него не доходят. Но умелые действия русского руководства в этот трудный и ответственный момент заставили восставших на время смириться с создавшимся положением. Царское правительство, скрепя сердце, вынуждено было пойти на некоторые уступки. Мятежникам, в свою очередь, было объявлено официальное прощение.

Бунтари разошлись по домам, но несмотря ни на какие договоренности у стен Казани, внутри самой Башкирии мятеж не утихал. К прежним причинам добавилась еще одна, тоже весьма понятная: башкиры были ограничены в праве владения лесами, произраставшими на их же собственных землях. Леса эти были подразделены на заповедные и незаповедные. Использовать заповедные леса для собственных нужд запрещалось категорически. Детям этих самых лесов и степей такое, разумное с точки зрения современного человека, требование принять было не просто. Лес был источником и частью их жизни, и подобное ограничение, тем более исходящее со стороны чужеземцев, они, естественно, могли воспринять как очередное покушение на собственную жизнь и свободу.

В связи с этим актом неповиновения взбешенный царь Петр I, который терпимостью вообще никогда не отличался, разрешил собрать народное ополчение и истреблять недовольных башкир всеми доступными способами.

На зов царя явились, конечно, калмыки. Две орды, по 10 000 человек каждая, под начальством стольника Бахметева. Калмыки вторглись в Башкирию, сжигая все на своем пути, грабя местных жителей, угоняя скот. Ордынцы резали мужчин, уводили в плен женщин и детей. В итоге башкирское восстание было жестоко подавлено. Но трудно сломить гордый дух кочевого народа: едва калмыки ушли с башкирских земель, восстание вспыхнуло с удвоенной яростью. Калмыки повернули назад – и все «мероприятие» повторилось снова. Убедившись, что одной лишь силой с башкирскими бунтами не справиться, российским руководством было решено принять более действенные меры.

В 1720 году стоявший с войсками в Мензелинске граф Головкин был отправлен в Уфу с грамотой царя, который обещал башкирам прощение, но при условии, что они выдадут беглых бунтарей и впредь принимать их у себя не станут. В то же время Головкину было поручено разобраться наконец в истинных причинах народных волнений. Башкиры, смирившись – временно – со сложившейся ситуацией, обещали выдать всех беглых, прибывших за последние десять лет. И действительно, с 1720-го по 1722 год в Казань было доставлено около пяти тысяч беглых семей. Но волнения не прекращались.

Петр I намеревался применить более действенные методы для умиротворения башкирского края, но смерть не дала ему этого сделать. Вместе с его кончиной мысль о наведении порядка на башкирских землях на время покинула головы российских лидеров.

В 1728 году в Москву явилась башкирская делегация, во главе которой стоял Ярней Янчурин, с челобитной от башкир всех четырех дорог. Башкиры вновь указывали на поборы воевод, на захваты их земель. Правительство милостиво приняло челобитную и, согласно пожеланиям башкир, отделило в 1729 году Уфимскую провинцию от Казанской губернии, подчинив ее непосредственно сенату. Удовлетворены были и другие жалобы башкирского народа. В том же году он был освобожден и от рекрутской повинности, впредь до нового указа.

Но, несмотря на эти миролюбивые действия, некоторые члены российского правительства были крайне негативно настроены в отношении башкир. В записке одного государственного чиновника подчеркивалось, что башкиры – мусульмане (и по сей день многие воспринимают ислам как религию, призывающую к войне с инакомыслящими), напоминалось об их прежнем жестоком отношении к русским и указывалось на необходимость, в связи со всем вышеизложенным, держать в Уфе грамотного воеводу. Правда, кроме этого в ней содержались также полезные хозяйственные рекомендации и советы по поддержанию безопасности в крае.

По поводу наведения порядка на башкирских землях еще решительнее выступил в 1734 году один из петровских питомцев, Кирилов, составитель первого атласа России. Кирилов слышал лично от Петра пожелание взять Башкирию под контроль и только и ждал подходящего для этого случая. И случай представился.

На территориях от Алтайских гор до Аральского моря, Хивы и Бухары кочевали казахские орды, сгруппировавшиеся еще в конце XV века из разных тюркских племен около одного ханского дома. Теснимые джунгарским ханом Галдан-Цэрэном[28], две орды – Средняя и Младшая – в описываемый промежуток времени появились поблизости от русских границ.

После столкновения с башкирами, калмыками и уральскими казаками, хан Младшей орды Абуль-Хаир попросил Россию предоставить ему подданство, а также построить город на реке Ори, в котором бы он мог найти себе убежище в случае необходимости. Вот тогда-то со своим предложением и выступил Кирилов. Он представил проект основания города-крепости (будущего Оренбурга), о котором мечтал еще Петр Великий, при впадении реки Ори в Урал. Возможно, именно эта мощная крепость и виделась Петру новым действенным средством контроля за порядком в крае.

Императрица Анна Иоанновна, в соответствии с желанием Петра и своим собственным желанием, подтвердила и утвердила проект строительства новой крепости, дав будущему городу имя Орск. Работы были начаты. Башкиры, конечно же, увидели в строительстве этой цитадели попытку подчинить их самих прямому контролю Москвы, что и послужило причиной продолжения народных волнений.

Кирилов же указывал на то, что из города на Ори может распространяться русская колонизация в башкирскую землю. Необходимость такой целенаправленной колонизации, которая, собственно говоря, уже началась одновременно с распространением заводов, сознавал и Петр, приказывая искать руду на башкирских землях. Отсюда же, полагал Кирилов, согласно предписаниям царя русское влияние должно было распространиться и на Среднюю Азию, поскольку открывался путь отечественным товарам в Бухару, Бадахшан и Индию.

Важный момент: чтобы поддерживать власть над башкирами, Кирилов советовал не давать им примириться с соседями – казахами и киргизами. Поэтому он предполагал сделать новый город не только крепостью и административным центром, но и торговым и промышленным центром: в отличие от русских, в качестве экономических партнеров казахи и киргизы не должны были представлять интереса для башкир.

Все эти предложения были приняты, и строящийся Орск-Оренбург получил большие льготы: было разрешено селиться в нем и русским, и иностранцам любых верований и званий. Земля под постройки давалась поселенцам бесплатно, учреждался магистрат.

Руководить строительством города был послан сам Кирилов; для охраны ему был дан отряд солдат из местных войск. Прибыв в Уфу, Кирилов занялся подготовкой к строительству. Туда съехались башкиры, которых он прельстил всевозможными, причем вполне реальными льготами: правительство всеми силами старалось склонить их на свою сторону. Башкирам была обещана охрана землевладений, разрешалось оставаться на своих местах беглым и так далее.

Башкиры, казалось, были удовлетворены, но, как показала жизнь, это вновь была только видимость. Ведь восстания продолжались, хотя их причины изменились: мусульманская пропаганда постепенно утратила свое значение, надежды на восстановление исламского государства почти исчезли, но башкиры, раньше жаловавшиеся на единичные захваты своих земель, стали опасаться за само существование своих земельных владений. И виной тому стала русская колонизация, которая мощным потоком надвигалась на Башкирию, выплескиваясь в массовое строительство заводов. Еще в 1699 году началось строительство Невьянского завода, подаренного Петром в 1702 году предприимчивому Демидову. Затем появились Уктусский, Каменский, Алапаевский, Сысертский, Тагильский, Исетский и другие заводы, возник Екатеринбург – место главного управления горными заводами. К концу царствования Петра I на одних только казенных заводах трудилось около пяти с половиной тысяч человек. И хотя все эти заводы лежали за пределами башкирских земель, они подступали к ним уже достаточно близко. В постройке же города Оренбурга башкиры увидели лишь дальнейшее средство лишения их земельной собственности; они ждали возведения новых заводов теперь уже непосредственно у своих домов. Поэтому башкиры вновь решили сопротивляться.

В 1735 году на юге и юго-западе башкирских земель вспыхнуло очередное мощное восстание под предводительством Кильмяк-Абыза, Акая Кусюмова и других феодалов. Именно в этот период впервые обратил на себя внимание сильный и отважный воин, именовавший себя Каракасалом.

На вид ему можно было дать 30–35 лет, что для того времени было весьма зрелым возрастом. По описанию современников, Каракасал был человеком высокого роста, крепкого телосложения, очень смуглым. Он носил черную бороду, из-за чего, по всей видимости, и получил свое прозвище, ведь Каракасал в переводе с казахского означает «чернобородый». Его нос был сломан, а на руке отсутствовал мизинец. Неожиданный союзник восставших башкир был ревностным мусульманином, непобедимым и храбрым настолько, что подвиги его вскоре стали притчей во языцех. Но доблесть, сила и отвага были не единственным, чем мог удивить народ этот незнакомец, – по-прошествии времени он во всеуслышание объявил, что является законным наследником ханского престола.

Одни считали Каракасала истинным героем, другие видели в нем авантюриста, искателя приключений, который был подвержен мимолетным порывам и не умел дорожить жизнью – ни чужой, ни своей собственной. Скорее всего, правы были и те и другие. Доблесть, вне всяких сомнений, порой можно расценивать как безрассудство, а отважно бросаясь в бой, весьма проблематично думать о сохранении жизни. Но главный, волнующий всех вопрос заключается даже не в этом, а в том, кем же все-таки на самом деле был Каракасал – наследником ханского титула и трона или невероятно талантливым простолюдином? Именно это не давало покоя ни современникам Чернобородого, ни потомкам, ни исследователям.

Что мы знаем об этом таинственном человеке? О его происхождении известно, к сожалению, чрезвычайно мало. Вплоть до настоящего времени в соответствии с официальной версией его принято считать башкиром по имени Минлигул (Миндигул) Юлаев. Тем не менее, как утверждают некоторые исследователи, существуют свидетельства того, что Каракасал действительно являлся потомком последнего сибирского хана Кучума I. Однако другие, тоже заслуживающие доверия источники доказывают, что на самом деле наш герой был самозванцем. Он лишь назвался потомком хана и сделал это для того, чтобы занять соответствующее место, завоевать авторитет и иметь возможность повести за собой людей. Если это так, то мотивы у него были весьма благородными, могущими оправдать подобную хитрость. Тем более, принимая во внимание, что ханом Каракасал объявил себя именно в период жестокой борьбы, когда вопрос личной выгоды (к примеру, возможности разбогатеть на чужом имени) практически не стоял. Не стоит забывать, какому риску подвергался новоявленный предводитель. То, что он не закончил свою жизненную карьеру так же трагично, как многие из его соратников, – на плахе, возведенной для бунтовщиков российским правительством, – можно объяснить только счастливой случайностью. Хотя, по правде сказать, неизвестно, была ли его смерть менее мучительной.

Правду о бесстрашном вожаке народных масс жаждали узнать многие. Ее пытался выяснить и генерал князь Урусов, руководитель карательных войск, который позднее будет прислан в Оренбург для борьбы с повстанцами. Опросив 300 пленных башкир, Урусов пришел к выводу, что Каракасал на самом деле был простым кочевником, родом из Юрматынской волости Ногайской дороги и проживал на реке Селеук.

Версия, гласившая о том, что претендент – самозванец-простолюдин, была изложена в указе, разосланном Урусовым по всем башкирским селениям, но вряд ли ее стоило принимать всерьез. Скорее всего, это был просто хитрый политический ход, призванный подорвать влияние и авторитет Чернобородого среди подчиненных.

На самом деле подобному предположению явно противоречили образованность претендента и знание им многих иностранных языков, что для простолюдина в то время вряд ли было возможно. Что же касается вопроса национальной принадлежности, то трудно поверить и в то, что Каракасал был башкиром, так как, во-первых, казахи, враждовавшие с этим народом, вряд ли предоставили бы ему в этом случае убежище (что сделали впоследствии) и помогли снарядить армию в поход на джунгарского хана. А во-вторых, киргизы всегда презирали башкир и отказались бы иметь дело с одним из них, в то время как Каракасал был весьма популярной личностью среди представителей этого народа.

Версия самого претендента выглядела следующим образом: якобы он, сын джунгарского хана по имени Шуно, много лет назад, спасая свою жизнь, был вынужден бежать из родных земель. После чего, гонимый нуждой, он скитался по разным странам, ведя тяжелую жизнь, недостойную его высокого положения. Каждый миг тоскуя по родине, он при первой же подходящей возможности смог наконец вернуться, объявить во всеуслышание свое настоящее имя и потребовать для себя положенный ему по закону ханский престол.

Петр Иванович Рычков, много лет проживший на Урале, изучая дело Каракасала, предполагал, что, странствуя по Кубани, тот мог услышать историю о ханском сыне Шуно и использовать ее в своих интересах. Имя Каракасал, по мнению Рычкова, безусловно, было вымышленным, чтобы этим казахским словом ввести киргизов в заблуждение относительно собственной национальной принадлежности. Однако возможности того, что Каракасал и на самом деле не был башкиром, исследователь тоже не исключил.

Внимательно проанализировав все, что нам известно, можно прийти к выводу, что Каракасал все-таки не был и джунгаром (жителем джунгарского ханства). Это доказывается его ярой приверженностью к исламу, ведь джунгары всегда были буддистами.

Некоторые башкирские историографы по сей день придерживаются мнения, что тайна, окутавшая личность Чернобородого, кое для кого в свое время тайной все-таки не являлась. Что, возможно, все высокородные башкиры, поддержавшие мятеж, знали правду о Каракасале, но скрывали ее от рядовых повстанцев.

Возможно, так и было, но до нас эта правда, к сожалению, не дошла, в связи с чем – и поскольку не удалось установить ничего иного – за этим таинственным человеком и закрепилось имя Каракасал, и в этом виде оно вошло в русские документы. Следует отметить, что, как показывают источники, правильнее было бы называть претендента не Каракасал, а Карасахал – так называли его русские путешественники тех далеких времен.

Среди современников Каракасал прославился не только своей непревзойденной отвагой, благодаря которой очень скоро стал лидером всего народного движения. Он проявил себя также и как яростный борец за веру и свободу, и красноречивый, а главное, убедительный оратор, что, безусловно, помогло ему в его восхождении. Он в совершенстве знал арабский, а также много других языков, знал наизусть Коран, совершил паломничество в Мекку и Медину, где, отдавая дань традиции, должен побывать каждый уважающий себя мусульманин, много путешествовал по всем среднеазиатским государствам. И ко всему прочему, вел, как некоторые говорили, безукоризненный образ жизни. Но и этого мало – он еще обладал и даром целителя.

Но многие исследователи не без основания считают, что бурная деятельность Каракасала была слишком противоречивой и непоследовательной. Тем, кто хотел знать подробности его жизни и происхождения, он с удовольствием рассказывал захватывающую и то и дело обрастающую новыми деталями историю о том, что он был сыном джунгарского хана и сводным братом ныне здравствующего Галдан-Цэрэна, который захватил власть в 1729 году и жестоко расправился со своей мачехой – дочерью правителя волжских калмыков Аюки, которую считал (возможно, и небезосновательно) виновницей смерти своего отца. Жестокий Галдан-Цэрэн подверг гонениям своих собственных братьев – главных конкурентов в борьбе за престол, вследствие чего один из них – Лоузан Шуна (то есть сам Каракасал) – успел бежать к родственникам матери, а затем вынужден был скитаться по чужим странам под чужим именем. Поскольку он обладал своими недюжинными способностями и был любимцем народа, враги Галдан-Цэрэна пытались использовать опального Шуну против самого Галдан-Цэрэна. А к киргизам он, Шуна-Каракасал, явился просить помощи для похода против чжунгаров, чтобы возвратить себе чжунгарский престол.

На самом деле в 1731 году китайский император Иньчжен отправил послов на Волгу с целью предложить настоящему Шуне свою помощь. Однако всего через год после этого Шуна внезапно умер, так и не успев ничего предпринять. С большой долей вероятности можно предполагать, что Каракасал не только знал об этом, но и был лично знаком с некоторыми участниками этой драмы.

Увлекательные рассказы Каракасала охотно слушали, а его непревзойденная доблесть восхищала настолько, что имя нового героя загремело с такой силой, что затмила имена поднявших восстание феодалов. Но те были не в обиде: мощная поддержка движению в лице Каракасала служила, разумеется, и их собственным интересам.

При первых слухах о восстании против мятежников и их нового предводителя Каракасала было направлено войско под командованием казанского губернатора Мусина-Пушкина. Однако справиться с бесстрашным бунтовщиком даже регулярным частям оказалось не под силу.

Александр Иванович Румянцев (отец прославленного полководца), сменивший на посту Мусина-Пушкина в 1736 году, также был направлен в Башкирию, чтобы утихомирить главного виновника всех бед. Несмотря на шедшую в это же время русско-турецкую войну, правительство с этой целью выделило войска, которые под предводительством Румянцева и двинулись в Башкирию, после чего большая часть ее земель была выжжена и разорена. Но это ни к чему не привело: восстание продолжалось, ненависть башкир к Москве крепла день ото дня.

Кроме всего прочего, Румянцев назначил большую награду за голову столь стремительно вырвавшегося в лидеры таинственного бунтовщика, само имя которого заставляло трепетать его врагов, а друзей – становиться бесстрашными. Возможно, именно по этой причине желающих получить обещанную награду так и не нашлось. И вот вопрос: неужели среди башкир – да и не только башкир – не оказалось ни одного предателя, польстившегося на деньги? Этот факт не без оснований может показаться весьма сомнительным. Скорее всего, дело было вовсе не в исключительной честности соратников Каракасала, а в том, что он на то время был достаточно силен и надежно защищен действительно преданными ему людьми. Возможно, не так уж и трудно было кому-то из «своих» в подходящий момент вонзить кинжал или пустить стрелу в спину прославленному вожаку, другое дело – самому после этого остаться в живых и дождаться обещанной награды.

Проявив себя как грамотный полководец, Каракасал сумел так четко и правильно скоординировать действия своих людей, что карательные отряды русских постоянно терпели поражение от бесстрашных всадников Чернобородого, наносивших молниеносные удары и мгновенно исчезавших в лесах и степях. Подобная наглость сводила с ума русское руководство, что выливалось в еще более жестокие расправы над бунтарями.

Одновременно с этим правительством России практиковалось всевозможное поощрение русских и благонадежных лиц из местного населения. Указом от 1736 года русским разрешено было приобретать башкирские земли, а мещерякам {16}, оставшимся верными русскому патронату и не участвовавшим в бунтах, предоставлено было право собственности на те земли, которые они до того арендовали у башкир-бунтовщиков.

По той же причине в 1739 году тептяри {17} и бобыли {18}, которые являлись крепостными природных башкир, были освобождены от платежа оброка башкирам-бунтовщикам, а тем из них, которые не желали платить оброка и башкирам, оставшимся верными своим патронам, предоставлено было право занимать земли башкир-бунтовщиков без всякого вознаграждения прежних собственников.

Позднее вместо Румянцева в Башкирию был прислан другой видный российский деятель, Хрущов, который, правда, отличился тем, что сначала забирая взбунтовавшихся башкир в плен в качестве заложников, затем просто казнил их.

Между тем в апреле 1737 года умер от чахотки Кирилов. Его место в Оренбурге занял известный историк В. Н. Татищев, бывший главным начальником горных заводов в Сибири и Перми. Татищев не был поклонником методов Хрущова: он только разоружал пленных бунтовщиков и заставлял их присягать на верность на Коране. Он предлагал перенести Оренбург дальше к Красной горе, а для окончательного умиротворения края считал необходимым применять не только военные и карательные экспедиции, но, главным образом, внести реальные улучшения в сферу управления и аграрных отношений башкир и мещеряков. Татищев предложил ряд соответствующих мероприятий, которые могли бы действительно исправить создавшуюся ситуацию, но сделать ничего не успел, так как через год был сменен.

На его место главным командиром Оренбургской экспедиции и был назначен тот самый князь Урусов, который пустил по башкирским землям слух о том, что Каракасал – самозванец. Несмотря на то что Урусов был профессионалом, при нем восстание не только не утихло, но вспыхнуло с еще большей силой и яростью. Отряды восставших вели нещадную борьбу с правительственными войсками, нападали на укрепления, жгли поселения русских крестьян, а также нерусского населения, отказавшегося поддержать восставших. Сраженные отвагой Каракасала, башкиры безоговорочно поверили его рассказам о том, что он является потомком хана, и, наученные прошлым горьким опытом и стремящиеся найти себе действительно сильного руководителя, провозгласили его в 1739 году своим ханом Султан-Гиреем, а в дальнейшем все движение 1735–1741 годов получило название «восстание Каракасала». После принятия титула Султан-Гирей перекочевал в более безопасное место – за Урал, поближе к киргизам.

Почему туда? Каракасал привлекал к себе многих, киргизов в том числе. В первую очередь своей преданностью мусульманству и обещанием установить религию Мухаммеда в Джунгарии. Правда, слушать его они, конечно, слушали, но, боясь поражения, не решились позднее воевать за него с джунгарами.

Район набегов восставших на русские поселения ограничивался сначала левым берегом Урала, ближе к киргизским степям, где можно было скрыться в случае опасности. На первом этапе новому лидеру сопутствовала удача, пока на его пути несокрушимой стеной не встал Оренбург. Противостоять многочисленному гарнизону крепости Каракасал не мог, однако у города имелось свое слабое место – основанный в глухой степи, он был на 500 верст отдален от сплошных русских поселений и нуждался как в боеприпасах, так и в провианте для гарнизона. Каракасал принял все меры, чтобы отрезать Оренбург от подвоза боеприпасов и провианта, постоянно разбивая подходившие обозы. Он устроил настоящую партизанскую войну, стараясь нападать на небольшие русские отряды и скрываться в степи, отрываясь от погони. Он решил не подпускать к новой русской крепости никого из своих противников. Постоянно отбивая любые попытки русских проникнуть в город, он сделал положение войск в Оренбурге весьма затруднительным.

Успехи нового хана заставили башкир еще больше сплотиться вокруг него. В это самое время Урусов продолжал рассылать «универсалы» о том, что Каракасал – самозванец. Он снова и снова убеждал как русских, так и иностранцев принять все возможные меры к его поимке. Узнав об этом, Каракасал попытался поднять против Урусова казахов. Надо сказать, что попытка оказалась весьма успешной: его усилиями в Исети начался жестокий мятеж.

Однако удача постепенно оставила Султан-Гирея. Урусов послал на Исеть сильные карательные отряды, которые раз за разом разбивали его войска. После серии жесточайших, кровопролитных столкновений в 1740 году князь Урусов подавляет наконец восстание, возглавляемое Каракасалом. При этом было сожжено и разорено 696 деревень, согласно только официальным данным, башкиры потеряли убитыми 16 634 человека, сосланными в разные места оказалось до 4000 человек; кроме того, 301 человек был покаран жуткой позорной казнью – отрезанием носов и ушей. У всех поверженных бунтовщиков был отобран скот, огромное количество верблюдов, лошадей и другой живности.

Всего лишь через год после этих кровопролитных событий князь Урусов скончался в Самаре.

О том, как ситуация складывалась дальше, достоверно неизвестно, в связи с чем бытует несколько версий. Первая гласит о том, что Каракасал, тяжело раненный, терпящий поражение за поражением, с жалким остатком войска бежал в казахскую степь. По дороге он был еще раз разбит русским отрядом Дмитрия Павлуцкого, после чего с пятьюдесятью нукерами {19} добрался наконец до ставки казахского хана Абуль-хаира. Стоит заметить, что еще в 1737 году Абуль-хаир вместе с султаном Среднего жуза {20} Аблаем совершал грабительские набеги на башкир. Поэтому, в принципе, было бы не удивительно, если бы Абуль-хаир выдал беглых бунтарей русскому правительству, тем более принимая во внимание, что к собственной роли российского подданного хан относился с воодушевлением. Но по непонятным причинам Абуль-хаир этого не сделал.

Именно здесь, в Младшей орде, произошло событие, оказавшееся спасительным для Каракасала. На требование Павлуцкого выдать беглеца Абуль-хаир смиренно ответил, что, несмотря на все его глубочайшее уважение к Белому царю (так в те давние времена жители Азии называли русских монархов), по обычаю своей страны казахи не могут выдать своего гостя, тем более такого почтенного, как сын джунгарского хана Султан-Гирей.

Если бы Абуль-хаир ответил иначе, вряд ли нашлась бы сила, способная спасти бесстрашного бунтовщика. Понимая это, Каракасал остался жить у казахов. И надо сказать, он жил там как истинный хан. В это время Каракасал пережил свой второй «взлет». Он невероятно разбогател, приобрел огромное количество – как говорят источники, 7000 – лошадей и верблюдов и с разрешения ханов всех казахских орд стал собирать добровольцев для похода на джунгаров, чтобы свергнуть коварного «брата» и вернуть себе «свой законный» трон.

Жаль, что так и осталось неизвестным, как на отказ казахского хана выдать Каракасала отреагировала Москва… Да и, положа руку на сердце, слабо верится в то, что симпатизирующий России Абуль-хаир повел себя подобным образом, сколь бы привлекательным лично ему не показался чернобородый воитель.

Следующие события изрядно подпортили некий идеализированный образ Каракасала как всеобщего народного любимца и героя. Весной 1741 года он таки двинулся в Джунгарию, где совершил ряд набегов на ханские земли, грабя и убивая местное население. Галдан-Цэрэн выставил против него двадцатитысячное войско, причем его действия оказались весьма успешными. Наголову разбитый Каракасал скрылся в неизвестном направлении, после этого след его теряется уже окончательно.

Это – первая версия, в которой Абуль-хаир предстает покровителем, если не другом Чернобородого. Вторая же версия говорит о том, что подобных отношений между Каракасалом и казахским ханом не было. Да и вообще отношения с казахами у него складывались сначала не самым лучшим образом, даже несмотря на присвоенный титул. Почему все-таки присвоенный? Потому что вряд ли казахи сделали бы то, что они сделают далее, поверь они, что перед ними настоящий джунгарский принц.

Из второго варианта развития событий становится известно, что после полученного от Урусова поражения раненый Каракасал вновь-таки бежал в казахские степи. Урусов потребовал от казахов схватить и доставить к нему беглых бунтовщиков, а главное – их предводителя. За голову самого Султан-Гирея была назначена огромная по тем временам награда в 1000 рублей золотом.

Предположительно 26 июня близ реки Олькейек повстанцы подверглись нападению людей Абуль-хаира. В итоге едва живой Каракасал был схвачен казахами, позарившимися на вознаграждение, обещанное за его голову, и привезен в улус[29] Канджагалы-Аргынского рода, а примерно через месяц после этого вместе с теми своими сторонниками, которые тоже попали в плен, был выдан Урусову казахским старшиной Букенбаем.

Беглых восставших ожидала страшная участь: сотни соратников Каракасала были подвергнуты мучительной казни: посажены на кол, повешены, обезглавлены. Однако самому Чернобородому неизвестным образом удалось спастись, получив убежище у влиятельных казахских старейшин братьев Казбек-бия и Кабанбай-батыра. Можно сказать, что именно с этого момента отношение казахов к Чернобородому в корне меняется. Многие влиятельные представители этого народа протягивают ему руку помощи, и помимо Казбек-бия и Кабанбай-батыра его покровителями становятся также сильные и влиятельные султаны Барак и Батыр.

Что касается Барака, султана Средней орды, то в сентябре 1740 года он, являвшийся одним из претендентов на джунгарский престол, совершил набег на Джунгарию. В этом походе принимали участие и беглые башкиры. Барак тогда был очень встревожен появлением «конкурента» в лице Каракасала. Но потом, видимо, успокоился, хотя, как станет видно из дальнейших событий, ничего хорошего патронат этого честолюбивого и властолюбивого человека, постоянно враждовавшего с соседними ханами, Каракасалу не принес.

Итак, Каракасал стал жить среди казахов и сумел произвести на них самое лучшее впечатление. И в первую очередь – своей безусловной храбростью, которую проявил, бросив вызов такому могущественному государству, как Российская империя. Казахская аристократия, видимо, поверив в историю о Шуне, приняла его в свои ряды: он был назначен правителем племени найманом, а затем получил титул хана. Интересно, что в течение многих лет самозваного – или все-таки нет? – принца сопровождали преданные люди из калмыков и казахов, готовые подтвердить его, по большей части невероятные, истории.

Далее эта версия развития событий сообщает, что Галдан-Цэрэн направил в Казахстан войско – теперь уже тридцать тысяч конников под командованием полководца Сарыманжи, которые заняли Ташкент, Туркестан и оттеснили казахов к самому Оренбургу. Надо сказать, что в ходе боев был взят в плен и султан Аблай. Галдан-Цэрэн потребовал выдачи Каракасала, поскольку именно его, а даже не Барака, он считал настоящей угрозой своему правлению. Однако казахи, в том числе и Абуль-хаир, решили сделать все, чтобы обезопасить Чернобородого. Даже Аблай не согласился получить свободу в обмен на его голову и всем советовал любой ценой сохранить жизнь Каракасалу.

В обеих версиях казахи, раньше или позже, становятся союзниками Чернобородого. Возможно, так оно и было, поскольку обрывочные сведения, которые сохранились о предводителе башкирского восстания, говорят о его тесной связи с представителями именно этого народа.

Разлетевшиеся во все стороны слухи о явлении «воскресшего» Шуны привели к тому, что в 1742 году к «принцу» прибыли из Джунгарии настоящие братья Шуны – Кашка и Барга, по версии претендента так же, как и он сам, гонимые подлым Галдан-Цэрэном.

О… Много бы дал князь Урусов, да и не только он один, чтобы присутствовать на этой встрече! Ведь она могла стать ответом на вопрос, даже сотни лет спустя терзающий умы исследователей: кем же в действительности был Чернобородый?!

Как могла выглядеть эта встреча – двух джунгарских принцев крови и загадочного человека, бесстрашного или безумного настолько, что он решился назваться их братом? Отчего доблестные джунгары, изрядно уставшие от всей этой истории об их несчастном Шуне, не убили на месте наглого самозванца, если он в действительности не был тем, за кого себя выдавал?

А почему, собственно говоря, не убили? Ведь чем дело закончилось, нам, увы, не известно. И вряд ли станет известно когда-нибудь. Вдруг в течение последующих семи лет по степям гулял вовсе не человек, а только лишь его тень, призрак отважного бунтаря, из-за чего он, собственно, и был так неуловим? Призрак, которого все, кому не лень, использовали в своих корыстных целях?

Хотя, возможно, джунгарские принцы, признав в претенденте самозванца, каким-то образом полюбовно уладили с ним это дело. Причины? Причины могут быть какие угодно. В любом случае такую возможность тоже нельзя исключать.

Но если предположить, что Кашка и Барга, прибыв к Каракасалу, встретились – о чудо! – с сильно изменившимся, но по-прежнему дорогим их сердцу Шуной, – отчего они не предприняли никаких действий, чтобы, как минимум, объявить об этом миру?

Впрочем, казахский историк Чокан Валиханов свидетельствует, что уже в середине XIX века в преданиях казахов, киргизов, джунгар и калмыков имя Каракасала больше вообще не встречается, чего не скажешь о Шуне. Вот только неясно, почему. Не потому ли, что признанный братьями Чернобородый попросту стал зваться своим подлинным именем, данным ему при рождении, которое и осталось в более поздних источниках?

Русские власти, оставив попытки выяснить личность «главного бунтаря», предпочли считать его «подлым башкиром», чтобы было удобнее требовать его выдачи. На требования российского правительства казахская знать отвечала, что «преступника Каракасала» поймать они, при всем своем старании, просто не могут, иначе они непременно выполнили бы требования Москвы.

Появление опасного конкурента в лице Каракасала никоим образом не поколебало положения самого Галдан-Цэрэна. Джунгария было единым и сильным государством, потому и Барак, и Батыр, и даже Абуль-хаир решили в конце концов ему покориться, поскольку от самой России никакого особого проку они не видели. Разумеется, это было сделано, как говорится, не от хорошей жизни. Однако самому Каракасалу стало хуже, поскольку теперь уже не только Россия, но и Джунгария «официально» требовали от казахов выдачи самозванца. Но несмотря на это, Султан-Гирей развернул активную деятельность. Во главе оставшихся преданными ему людей, он совершил набег на российскую границу в Сибири.

Отдельно от своего бывшего предводителя борьбу с Москвой продолжали вести некоторые его бывшие соратники. Так, Мусса-батыр, башкир Усерганской волости, собрав войско из восьмисот башкир и каракалпаков, напал на крепости по реке Иртыш. Другая группа в том же национальном составе совершила рейд по реке Тобол. Инициаторы этих акций башкиры агитировали казахов и каракалпаков, красочно обрисовывая им их «светлое» будущее в том случае, если они откажутся от ведения военных действий.

В конце концов против Мусса-батыра выступил сам Галдан-Цэрэн и разбил его армию в пух и прах. После такого сокрушительного поражения часть башкир ушла от своего вождя к хану так называемых «верхних» (живших в верховьях Сырдарьи) каракалпаков, еще одной загадочной личности, фигурировавшей в разное время под разными именами: Абдрахмана, башкирского хана Султан-Мурата, Хаджи. Этот человек, похоже, был также и участником восстания в Башкирии, откуда бежал около 1739 года.

Находясь в Азии, он рассказывал о своих похождениях в России, утверждал, что однажды был схвачен русскими в Астрахани, после чего в Казани был подвергнут жестокой казни – повешению за ребро, в доказательство чему демонстрировал шрам от крюка пониже груди, на боку. Якобы благодаря собственной «святости» он сумел выжить (один из излюбленных вариантов «чудесного спасения» многих самозванцев) и бежать от своих палачей. Скорее всего, тут имелся в виду случай с известным башкирским ханом Муратом, который в 1707 году поднял восстание в Дагестане, после чего был схвачен у стен Терской крепости и действительно повешен в Казани. Не менее воинственный, чем сам Каракасал, каракалпакский хан в 1741 году совершил набег на Тобольский уезд, сражался с казахами. Здесь и столкнулись два бывших единомышленника.

Каракасал дважды в течение 1742 года воевал с «верхними» каракалпаками. Говорят, что он это делал по просьбе своего племянника, хана «средних» каракалпаков Шайбака, людей которого Султан-Мурат переманил на свою сторону.

В июне 1742 года новый оренбургский начальник Иван Неплюев предложил Сенату использовать бывшего башкирского возмутителя общественного спокойствия в интересах России. Такое, неожиданное на первый взгляд, предложение было вызвано посланием самого Каракасала предыдущему начальнику края генералу Л. Я. Соймонову, в котором Шуна извещал, что жаждет искупить свою вину перед императрицей и в данный момент занят войной с противником России каракалпакским ханом Хаджи.

А всё началось с того, что осенью 1741 года Каракасал сообщил Соймонову о своем намерении явиться с повинной. Один из яростнейших усмирителей башкирского бунта с радостью воспринял эту новость. Он заверил Каракасала, что тот может приезжать в любой момент и без всякого опасения за свою жизнь, положившись на милость ее императорского величества. На самом же деле русским правительством было решено немедленно по прибытии схватить главного бунтовщика и доставить в Петербург.

Однако тогда Каракасал так и не явился, поэтому теперь уже Неплюев сам предлагал башкирскому бунтовщику, находившемуся недалеко от Орской крепости, явиться для «получения прощения». Конечно же ни о какой явке с повинной не могло быть и речи. Вся дипломатическая игра Каракасала велась с одной лишь целью – на как можно более длительный период обезопасить себя от врагов. Проницательный Неплюев тоже это отлично понимал. Поэтому с помощью интриг он стремился посеять раздор в стане врагов, чтобы изолировать Каракасала, ослабить его позиции среди казахов и, в конечном счете, разделаться с ненавистным противником.

В августе 1742 года в Орск прибыла группа представителей всех трех жузов для принятия присяги на верность российской короне. Осенью у себя в орде при помощи посланника Неплюева переводчика Уразлина присягнул и Барак. Следует заметить, что, несмотря на это, верным союзником России он так и не стал. Барак обещал склонить на это предприятие и каракалпакского хана Шайбака. При этом султан откровенно намекал на материальное вознаграждение. Надо сказать, что казахские правители не получали доходов со своих подданных в виде налогов и потому, живя в основном лишь добычей от войн и набегов, были порой сильно стеснены в средствах. Кроме того, знаки внимания со стороны монарха огромной страны явно льстили самолюбию тщеславной степной знати.

Для демонстрации своих верноподданнических отношений Барак отправляет в российскую столицу своего представителя. Этот поступок немедленно привел к охлаждению его отношений с Каракасалом, который отделился от султана и стал кочевать по реке Колутон в верховьях Ишима. Но после того, что произошло (благодаря в том числе и политике уфимского воеводы П. Д. Аксакова, добившегося объявления амнистии башкирским беженцам), от Султан-Гирея стали уходить и казахи, и бывшие башкирские соратники. Вряд ли их стоит осуждать за это. Годы мытарств, голод и холод, постоянный риск быть в лучшем случае просто убитым, а в худшем – варварски казненным на плахе, жгучая тоска по семьям и дому подточили их силы. Люди измучились и устали. Влияние Каракасала стало стремительно падать.

Оказывая определенное внимание влиятельному Бараку, Неплюев преследовал несколько целей. При этом он хотел, чтобы Средний и Большой жуз отвернулись от представлявшей реальную угрозу для российского влияния в Казахстане Джунгарии, а также стремился противопоставить Барака Абуль-хаиру, чьи действия стали противоречить интересам российской администрации.


В 1743 году происходит событие чрезвычайной важности. Галдан-Цэрэн, которому надоело гоняться за призраком, принимает радикальное решение: он с почестями отпускает Аблая, пообещав отдать Ташкент и Туркестан, но требует от казахов схватить и доставить к нему ненавистного самозванца.

В связи с этим опасность для Каракасала стала реальной как никогда. Он утратил всех друзей, за исключением только лишь Казбек-бия и Кабанбая-батыра, у которого жил в последнее время. В октябре 1744 года из Петербурга вернулся посланник Барака, принимавший участие в торжествах по случаю объявления царевича Петра Федоровича наследником престола. Он привез своему господину императорскую грамоту, именную золотую саблю и множество других подарков, которые, по свидетельству современников, вызвали огромную радость Барака и зависть всех остальных. Сопровождал посланника от Оренбурга в Казахстан Тюкан Болтачев, бывший соратник Каракасала. Сразу же после этого несколько представителей знати, в том числе якобы и Кабанбай, будто бы заявили о своем желании присягнуть на верность Москве.

Тогда, как рассказывают нам источники, Каракасал пригласил Болтачева в свой улус и спросил, каким образом он, бежавший с ним в 1740 году, получил прощение и возможность открыто ездить в Оренбург? И, мало того, оказался милостиво награжден ее императорским величеством? На что Тюкан ответил, что если и сам Каракасал придет к императрице с повинной, то и он тоже получит прощение. А в дальнейшем сможет рассчитывать на многие милости от царского двора…

После этого Каракасал, Кабанбай-батыр, Казбек-бий и другие знатные люди собрались на совет, где якобы приняли решение принять подданство ее императорского величества и выразили готовность действовать против врага российского государства Галдан-Цэрэна.

Тюркан Болтачев свидетельствовал, что отношения Каракасала с Бараком ухудшились не в связи с тем, что Барак принял присягу на верность России, а после того, как последний согласился с предложением джунгарского хана обменять своего сына, находившегося в то время в заложниках в Джунгарии, на Каракасала. Конечно, стремление любой ценой освободить от опасности собственное дитя (пусть уже даже взрослого человека) мало у кого вызовет удивление или осуждение. Однако коварное предательство бывшего союзника, безусловно, далекий от благородства шаг. Хотя, кто знает, как бы повели себя мы сами, находясь на его месте?..

Для того чтобы заманить Султан-Гирея в ловушку, Барак обещал ему в жены свою сестру, но Чернобородый на эту уловку не поддался. Поспешно распрощавшись с Бараком, он вместе с Кабанбаем батыром перебрался к Казбек-бию.

Зимой 1744/45 года эта отважная троица со своими людьми напала на каракалпаков, которые, по наущению Барака, хотели принять российское подданство. Конечно, Каракасал со товарищи бился за независимость Степи от власти Москвы и с «предателями» разделывался решительно и беспощадно. Вспомним, в какие времена все происходило! Средневековая степь – это ведь не Европа XXI века! Тогда о гуманности и любви к ближнему мало кто всерьез задумывался. И поскольку если не на родине, о которой мы достоверно ничего не знаем, то в стране, на территории которой действовал Каракасал, многие – вплоть до настоящего времени – считают его образцом народного героя, согласимся и мы с установившейся традицией.

В июне 1745 года сакмарский казак ногаец Кубек доложил оренбургскому начальству о действиях Барака в отношении Каракасала. Он сообщил, что султан, несмотря на то что он раньше считал «башкирского бунтаря» истинным принцем Шуной, теперь уверен, что Каракасал – самозванец. А поскольку этот самозванец правит теперь найманским родом Средней орды, то есть его собственными владениями, ему, Бараку, это чрезвычайно неприятно. В связи с чем султан приказывает джунгарским калмыкам схватить Каракасала и доставить его к Галдан-Цэрэну, потому что казахи защищать его больше не будут из страха перед джунгарским ханом.

В том же 1745 году Каракасал пишет российской императрице два письма, уверяя ее в своей лояльности и преданности, именуя себя при этом Шуной-батыром. В ответ на эти послания Неплюев сообщает Каракасалу, что письма императрицей получены, но для того чтобы принять московское подданство, ему, Каракасалу, именующему себя Шуной, необходимо лично явиться в Орскую крепость и принять «формальную» присягу.

Однако позднее говорили, что на самом деле Каракасал написал совсем другое письмо, в котором называл себя властителем джунгар, казахов и акзеловского народа (жителей Ферганской долины) и требовал, чтобы российское государство относилось к нему с почтением, а если такового он не дождется, то и поступать будет соответствующим образом. Правда все это или нет, исследователям установить так и не удалось.

В августе 1745 года по Оренбургу пошли слухи, что Каракасал намерен в случае серьезной опасности от Галдан-Цэрэна скрыться у своего союзника, правителя Андижана и Намангана Абдулкаримбека. Такая опасность, конечно, существовала, но сделал Чернобородый то, что предполагалось, или нет, сказать трудно.

Подводя итог, можно отметить, что оренбургские власти в течение девяти лет неусыпно следили за Султан-Гиреем и не оставляли попыток схватить его. Попыток, которые раз за разом ни к чему не приводили.

В конце жизни Галдан-Цэрэн все-таки примирился с казахами и отпустил на свободу сыновей Барака. После его смерти в сентябре 1745 года отношения Каракасала с Бараком, судя по всему, значительно улучшились. Во всяком случае, есть сведения, что в 1748 году Каракасал посетил своего бывшего покровителя и даже гостил у него какое-то время. К слову говоря, в том же году Барак убил хана Абуль-хаира, которого всю свою жизнь люто ненавидел.


На этом сведения об отважном предводителе башкирских восстаний практически исчерпываются. Последняя информация, которой мы располагаем, гласит о том, что умер Каракасал – или, скорее всего, был убит – предположительно в мае 1749 года, в возрасте 58 лет, при невыясненных обстоятельствах. По слухам, виновником его смерти был все тот же Барак, искренности в отношениях с которым, судя по всему, добиться так больше и не удалось. Сам же султан скончался двумя годами позже. Есть предположение, что он умер от яда, подсыпанного ему в пищу кем-то из многочисленных «доброжелателей».

Людовик XVII. О чем молчит Тампль

Предыстория

Судьба ребенка, о котором пойдет речь, настолько уникальна, что затмит собой судьбы массы успевших посидеть на престоле его старших «товарищей». Сейчас почти невозможно поверить в то, что во Франции, в одной из наиболее развитых на сегодняшний день стран мира, могли происходить такие мрачные и горестные события. Но, как говорится, «из песни слов не выкинешь», хотя трагическая история несчастного Луи-Шарля де Бурбона – именно то, о чем современные французы, пожалуй, не отказались бы забыть.

Начнем сначала. Настоящий дофин Людовик-Карл (Луи-Шарль) де Бурбон, герцог Нормандский родился в Версале в 1785 году. Это, пожалуй, один из немногих фактов, которые не оспаривают авторы десятков монографий, посвященных жизни несчастного французского принца. Став наследником престола за 10 дней до начала Французской революции, Луи-Шарль де Бурбон, герцог Нормандский, известный под именем Людовика XVII, так никогда и не правил своей страной: хаос Французской революции смел монархию Бурбонов. Людовика XVI и его супругу Марию-Антуанетту ждала ужасная смерть на гильотине[30]. Национальный конвент, казнивший монархов, провозгласил Францию республикой. В 1795 году было официально объявлено и о смерти Луи-Шарля, молодого короля без королевства, и его дядя, граф Прованский, занял несуществующий престол под именем Людовика XVIII. И тем не менее, не только во Франции, но и в других странах до сего дня выходят десятки книг, посвященных именно Людовику XVII. Складывается впечатление, что он привлек к себе куда больше внимания, чем его венценосные родственники.

Известно, что у французской королевской четы – Людовика XVI и Марии-Антуанетты – долгое время после свадьбы не было детей. Сейчас этот факт мало кого способен заинтересовать, но в 70-х годах XVIII века проблема бездетности монархов вызывала тревогу не только при французском, но и при австрийском дворе. Пока у короля не было сына, наследниками считались два его младших брата: граф Прованский и граф д'Артуа. Оба они мечтали о троне и оба в конце концов его получили.

После приезда в Париж брата королевы Иосифа, императора Священной Римской империи, уговорившего короля на хирургическое вмешательство, в 1778 году у четы рождается сначала дочь – Мария-Тереза-Шарлотта, а через три года и сын – Луи-Жозеф-Ксавье.

Рождение наследника престола внесло раскол в королевскую семью, и с этого времени оба брата короля становятся его врагами. Некоторое время они пытаются доказать, что отец ребенка совсем не Людовик, а когда это не удается – организуют целую кампанию по дискредитации королевской четы.

Тем временем у королевы появляются еще двое детей: в 1785 году – Луи-Шарль, получивший титул герцога Нормандского, а в 1786 году – Софи, которая меньше чем через год умирает. Накануне революции смерть от туберкулеза настигает и старшего сына короля; всего за месяц до штурма Бастилии наследником престола – дофином объявляют Луи-Шарля.

Уже само появление на свет этого ребенка было окружено тайной. Луи-Шарль родился в первый день Пасхи. Его беззаботное, как и полагается отпрыску венценосной четы, детство прошло в Версале. Но в день его рождения отец новорожденного наследника престола король Людовик XVI отчего-то помечает в своем дневнике, что родился «герцог Нормандский» (а не «мой сын»!) и что роды прошли удачно, добавляя при этом – и это совсем уж непонятно и неожиданно, – что все прошло так же, как и с его сыном…

В то же время известно, что граф Ферзен, которого принято считать фаворитом Марии-Антуанетты, не только был в июне 1784 года в Париже, но и встречался с королевой наедине. Более того, годы спустя узнав о смерти Людовика XVII, Ферзен запишет в дневнике, что утратил последний и единственный интерес, который у него оставался во Франции, и что всего, к чему он был привязан, больше не существует…

Все приближенные двора подмечали: король чаще именовал Луи-Шарля герцогом Нормандским, чем сыном (кстати говоря, данный титул был очень редким, последний раз он присваивался в королевской семье в XV веке). Разумеется, само по себе это еще ничего не доказывает. Остается надеяться на внешнее сходство, но и тут возникает проблема: на различных дореволюционных портретах у дофина совсем разные лица.

Естественно, что в начале революции юный принц не играл никакой политической роли в стране. Впервые он появляется на сцене только после казни своего отца. На протяжении пяти лет, с тех самых пор, когда толпа парижан 14 июля 1789 года штурмом взяла Бастилию, Франция находилась в брожении. Разрушение ненавистной тюрьмы, символа монархии Бурбонов, ознаменовало собой начало Великой французской революции. В октябре толпа голодных женщин отправилась в Версаль и принудила короля Людовика XVI, его жену Марию-Антуанетту и их двоих детей вернуться вместе с ними в город, где короля заставили утвердить довольно скромные реформы Национального собрания.

Надо сказать, что Людовик XVI, в общем-то, был человеком доброго сердца, но незначительного ума и нерешительного характера (что, правда, не помешало ему очень достойно встретить собственную смерть). Его отец, Людовик XV, не любил сына за его негативное отношение к придворному образу жизни и держал вдали от государственных дел. Воспитание, данное Людовику герцогом Вогюйоном, дало ему мало как теоретических, так и практических знаний. Наибольшую склонность он выказывал к физическим занятиям, а особенно – к слесарному мастерству и охоте. Несмотря на разврат окружавшего его двора, он сохранил чистоту нравов, отличался честностью, простотой в общении и ненавистью к роскоши. С самыми добрыми чувствами вступал он на престол, желая работать на пользу народа и мечтая уничтожить существовавшие злоупотребления, но не обладал необходимым умением смело идти вперед к сознательно намеченной цели. Он подчинялся влиянию окружающих, то теток, то братьев, то министров, то королевы, отменял принятые решения, не доводил до конца начатые реформы.

Осознавая, какая опасность нависла над ним, в июне 1791 года французский монарх Людовик XVI, вместе с семьей бежит из Парижа. В ночь на 21 июня они тайно выехали в карете в сторону восточной границы. Стоит заметить, что побег подготовил и осуществил шведский дворянин Ханс Аксель фон Ферзен, который был безумно влюблен в королеву Марию-Антуанетту. И все бы у королевской четы и их союзника получилось, если бы не вмешался так называемый человеческий фактор.

Владелец почты Друэ узнал в выезжающей из Парижа карете короля и, чтобы удостовериться в этом, вскочил на коня и пустился вдогонку. В Варенне, удостоверившись, что не ошибся, он ударил в набат. Сбежались люди. Король и королева были схвачены и под конвоем доставлены в Париж. Возвращение монархов было встречено гробовым молчанием народа, столпившегося на улицах.

14 сентября 1791 года Людовик, которому не оставалось ничего другого, принес присягу новой конституции, но продолжал вести переговоры с эмигрантами и иностранными державами даже тогда, когда официально угрожал им через министерство. А 22 апреля 1792 года (как говорили, со слезами на глазах) объявил войну Австрии. Отказ Людовика санкционировать декрет собрания против эмигрантов и мятежных священников и удаление навязанного ему патриотического министерства вызвали волнение, а доказанные связи с иностранными государствами и эмигрантами привели к восстанию 10 августа. И уже 21 сентября 1792 года Национальный конвент проголосовал за упразднение монархии и провозгласил Францию республикой. Короля Людовика XVI судили как предателя страны и народа и приговорили к смертной казни за заговор против нации и ряд покушений на безопасность государства.

Низложенный монарх, титул которого был упразднен, вместе со всей семьей был заключен в замок-тюрьму Тампль. Все члены королевской семьи с этих самых пор стали именоваться по имени их предка Гуго Капета, просто «гражданами Капетами».

11 января 1793 года начался суд над королем в Конвенте. Людовик, как сообщают источники, держал себя с достоинством и, не удовлетворенный речами назначенных ему защитников, сам защищался против возводимых на него обвинений, ссылаясь на права, данные ему конституцией. Это не помогло. 20 января большинством голосов он был приговорен к смертной казни.

Людовик с большим спокойствием выслушал приговор и 21 января взошел на эшафот[31].

Его последними, произнесенными с эшафота, словами были слова о том, что он не виновен в преступлениях, в которых его обвиняют. «Говорю вам это с эшафота, – провозгласил Людовик, – готовясь предстать перед Богом. И прощаю всех, кто повинен в моей смерти».

Кстати говоря, имеются сведения, что во время казни Людовика XVI произошло весьма странное происшествие. В тот самый миг, когда нож гильотины отсек голову низложенному монарху, какой-то человек стремительно взобрался на эшафот, обмакнул руку в кровь поверженного короля и громко воскликнул: «Жак де Моле! Ты отмщен!»

Что это означало? Некогда замок Тампль, ставший впоследствии тюрьмой, был храмом рыцарей ордена тамплиеров. Тогда, в результате интриг по приказу правящего в то время монарха Филиппа IV Красивого и приговору церкви, возглавляемой Папой Климентом V, лидеры ордена были заживо сожжены. Жак де Моле, последний великий магистр храмовников, взойдя на костер, призвал на Божий суд троих, виновных в его смерти: французского короля Филиппа IV, его советника Гийома де Ногарэ и Папу Римского Климента V. Окутанный клубами дыма, тамплиер пообещал, что они не переживут его больше, чем на год. «Папа Климент! – вскричал Жак де Моле. – Король Филипп! Гийом де Ногарэ! Не пройдет и года, как я призову вас на суд Божий! Проклинаю вас! Проклятие на ваш род до тринадцатого колена!..»

Итог его проклятия поразителен и страшен. Климент V скоропостижно скончался уже месяц спустя. Гийом де Ногарэ умер через месяц после папы. Филипп IV – через семь месяцев после своего советника. Все это исторически подтвержденные факты. Что же касается проклятия до тринадцатого колена, то Людовик XVI был именно тринадцатым по счету представителем правящей династии от того момента. И как мы видим, он не умер своей смертью в кругу скорбящих друзей и близких.

Мистика? Магия? Может быть. А может быть, удивительное и непостижимое стечение обстоятельств. Верить или не верить в возможность реализации подобных «проклятий» – личное дело каждого. Тут следует лишь напомнить, что судьбы французских монархов всех тринадцати колен складывались явно не наилучшим образом.

Непонятным остается только одно: за что пострадал четырнадцатый представитель королевского рода, несчастный дофин, он же Людовик XVII? В связи с этим кое-кто пытается «подредактировать» предсмертное проклятие тамплиера и заменить тринадцать проклятых колен четырнадцатью. Но вряд ли это имеет какое-либо значение.

Так вот, именно там, в Тампле, утром 22 января Мария-Антуанетта, ее дочь Мария-Тереза, сестра Людовика XVI Елизавета и его камердинер Клери преклонили колени перед дофином и присягнули ему как Людовику XVII, следуя вековой традиции «Король умер – да здравствует король». Разумеется, ни о каких официальных процедурах, тем более о коронации, речи быть не могло. Однако это не помешало всем ведущим европейским державам заочно признать нового короля. Вслед за тем 28 января старший брат казненного монарха, граф Прованский, объявил в специальной декларации, что он принимает на себя регентство до совершеннолетия своего племянника, законного короля, и назначает графа д'Артуа наместником королевства. К этой декларации присоединилось большинство королевских домов Европы, а также республиканское правительство США, не признавшее, кстати говоря, Французской революции. Эмигранты чеканили монеты и медали с изображением Людовика XVII, издавали документы от его имени и выписывали паспорта за его подписью. Организовывались монархистские заговоры с целью освободить законного короля. От имени Людовика XVII с мая по декабрь 1793 года действовало роялистское[32] правительство во время осады Тулона.

Вообще, большинство роялистских выступлений, как во Франции, так и за ее пределами, отныне проходили от имени или во имя Людовика XVII. А сам несчастный дофин все это время продолжал оставаться в Тампле, отнятый у матери через пять месяцев после казни отца, переживший смерть ее самой и тети и разлученный с сестрой, одинокий и всеми покинутый.

Королева Мария-Антуанетта была осуждена на смерть через девять месяцев после казни короля. Суд был скорым и непреклонным. И, как говорят исследователи, бесчестным. Обвинительный акт королева получила в ночь на 14 октября, а утром следующего дня уже стояла перед судьями. Во время процесса она была спокойна и казалась погруженной в себя. Складывалось впечатление, что происходящее вокруг ее вовсе не интересует. Или она просто не могла поверить, что все это – реально…

Двое суток измученную женщину терзали грязными вопросами и обвинениями, на которые она, словно очнувшись ото сна, отвечала с яростью и негодованием. Ей вменяли в вину все подряд. Даже такие абсурдные вещи, как кровосмешение и сожительство с собственным сыном. Исходящие ненавистью якобинцы {21} пытались заставить и малолетнего Луи-Шарля дать показания против собственной матери. И вот 16 октября 1793 года в 4 часа утра судьи вынесли ей смертный приговор. Большинство исследователей Французской революции считают эту историю одной из самых позорных ее страниц…

Откладывать исполнение приговора никто не стал. По всему Парижу было расставлено невероятное количество вооруженной охраны и орудий на случай возможных беспорядков. В одиннадцать часов телега с Марией-Антуанеттой прибыла к месту казни. Там уже собралась огромная толпа, ожидавшая бесплатного развлечения – убийства бывшей первой дамы Франции. Порой отказываешься верить в то, насколько бесчувственны к чужой боли могут быть те, кто называет себя людьми…

С руками, связанными за спиной, королева, как описывали впоследствии этот трагический момент современники, держалась с восхитительным достоинством. Она была напряжена, но спокойна, а на ее бледном лице не читалось ни страха, ни страданий. Казалось, что душой своей она уже перешла в мир иной и все, что происходит вокруг, не имеет к ней больше никакого отношения. С громким лязгом упало лезвие гильотины. Когда палач высоко поднял отрубленную кровоточащую голову, мертвую тишину разорвал вопль толпы, тот же, что и при казни Людовика XVI: «Да здравствует Республика!»

Стоит напомнить, что после казни короля роялисты, находившиеся в изгнании, вслед за самой находящейся в заточении монаршей семьей провозгласили малолетнего дофина королем Людовиком XVII и назначили его дядю, графа Прованского, регентом до достижения Луи-Шарлем совершеннолетия. Действия роялистов противоречили решению Национального конвента, в соответствии с которым дофина предполагалось отдать на попечение сапожника Антуана Симона и его жены, что, собственно и было сделано. 4 августа 1793 года Симон с женой переехали в Тампль.

Так и хочется спросить: почему же не наоборот? Почему несчастный юный король, каковым его признали даже мировые державы, так и продолжал оставаться в заточении? Ответа на этот вопрос нет. Точнее, он-то, конечно, есть. Но он настолько горек, что любому гуманному человеку даже сложно будет его озвучить. Игрушка. Несчастный дофин стал просто игрушкой, никому ненужной, всем и каждому безразличной, он стал игрушкой в грязных политических играх бесчестных и аморальных политиков.

Единственный «плюс» приезда четы Симон состоял в том, что ребенок был переведен в более просторное помещение, и только. Хотя в свете того, что происходило дальше, «плюсом» это назвать будет затруднительно. Обращаясь с мальчиком так же, как они обращались бы с любым человеком своего класса, грубо и фамильярно, подвергая унижениям и побоям, поселившаяся в Тампле супружеская пара пыталась превратить монарха в республиканца. Они пытались любой ценой вытравить из ребенка всю память о прошлом, о собственных родителях и, мало того, научиться эту самую память оскорблять. В своих изощрениях они дошли даже до того, что принуждали Луи-Шарля громко петь «Марсельезу». Позднее, когда все вернулось на круги своя, садистские наклонности Симона и его жены получили достойное осуждение. Но какое это уже имело значение?

В январе 1794 года сапожник отказался от опеки над дофином, и мальчик снова был помещен в ту же самую камеру в башне Тампля, которая стала последней тюрьмой его отца. И его собственной. Его собственной?.. Вот тут-то и возникает вопрос, вопрос, который по сей день не дает покоя многим исследователям.

Итак, порученный заботам четырех охранников, которые ежедневно сменялись, ребенок оказался в такой изоляции, что Мария-Тереза, заточенная этажом выше, думала, что ее брат либо мертв, либо переведен из Тампля в другое место.

Надзор стражи заключался в охране (то есть исключении побега) и кормлении ребенка, о его лечении, умственном развитии, общении, даже физической чистоте не заботился вообще никто.

А что же в это самое время происходило за стенами Тампля?

Идейным вдохновителем эпохи революционного террора был бескомпромиссный революционер Максимильен Робеспьер. А через год, 27 июля 1794 года, лезвие гильотины, на которую он отправил так много людей, перечеркнуло и его собственную жизнь.

Если рассуждать логически, этот факт мог сыграть решающую роль в судьбе заключенного в Тампле несчастного короля без королевства.

В этот день – день возмездия тирану – Поль де Баррас, лидер Национального конвента, игравший решающую роль в устранении Робеспьера, прямо с места казни поспешил в Тампль, расположенный, кстати говоря, в самом центре города. И отправился он туда не просто так: у него была особая миссия. Де Баррас должен был засвидетельствовать состояние двух царственных заключенных, осиротевших детей Людовика XVI и Марии-Антуанетты: дочери монархов Марии-Терезы шестнадцати лет и девятилетнего сына Людовика Луи-Шарля.

Всеми покинутый дофин, которого Баррас посетил 28 июля, был крайне изможден. Ребенок, который предстал перед посетителем, совсем не напоминал некогда жизнерадостного юного принца. Баррас в своем отчете отмечал вялость и молчаливость мальчика, рассеянность его реакций. Возмутившись до предела, лидер Национального конвента настоял на более гуманном обращении с ребенком. Он дал указание перевести его (снова, снова перевести, но не выпустить, несмотря на свержение якобинской диктатуры!) в сравнительно просторное помещение. И даже это было по не совсем понятным причинам выполнено только в августе.

С мальчиком опять начали заниматься, уже не ставя задач перевоспитания. Правда, к этому времени дофин был уже очень болезненным и психологически деградировавшим; неоднократно посещавшие его члены термидорианского Конвента так же, как и Баррас, отмечали его вялость, молчаливость на грани немоты и крайнее физическое истощение.

Забота Барраса и Конвента, разумеется, не была вызвана соображениями гуманности. Сложившаяся в стране ситуация – падение популярности якобинцев и общенародная ностальгия по временам монархической стабильности – позволяла найти определенный компромисс между двумя противоборствующими силами. Достаточно очевидно, что установление в стране республики в сентябре 1792 года не привело к тому, что на следующий день все ее жители стали республиканцами. Роялистская оппозиция существовала даже в самые опасные времена якобинского террора, но вот во всеуслышание заявить о своем существовании получила возможность только после переворота 9 термидора. Еще в декабре 1792 года Конвент постановил, «что смертная казнь грозила всякому, кто предложил бы или попытался бы установить во Франции королевскую власть», и это постановление так и не было отменено. Но после падения Робеспьера тот же самый Конвент, что совсем недавно с восторгом принимал все его предложения, возвращает в свое лоно изгнанных депутатов и продолжает работу – на этот раз по переходу от экономической и политической диктатуры к либеральному парламентскому режиму, по выходу из создавшегося кризиса. На повестке дня встает задача закончить революцию, а это, по мнению большинства современников, было невозможно сделать без принятия новой конституции.

Разговоры о том, что необходим пересмотр конституции 1793 года велись еще весной, но только к концу июня 1795 года специально избранная комиссия (получившая по количеству своих членов название Комиссии одиннадцати) представляет для обсуждения свой проект, по которому Франция оставалась республикой с новым двухпалатным парламентом, состоявшим из Совета старейшин и Совета пятисот. Однако это произойдет несколько позже.

Первые месяцы 1795 года были, быть может, самой благоприятной возможностью для реставрации конституционной монархии во Франции. Каким же образом могла произойти эта реставрация? Изучение исторических материалов того времени приводит к выводу, что здесь главные надежды роялистов возлагались, как это ни удивительно, не на эмиграцию и не на графа Прованского, а именно на юного Людовика XVII, который, сам того не сознавая, стал на некоторое время одним из решающих факторов европейской политики. Этот легитимный король Франции своим присутствием на троне примирил бы нацию с ее правительством, и от его имени с помощью обновленной Конституции 1791 года новые правители государства могли бы находиться у власти, не боясь контрреволюции и, следовательно, не прибегая к террору.

Разумеется, сам десятилетний мальчик никак не мог возглавить страну в столь бурное время. Но в этом и не было никакой необходимости. Ему достаточно было бы стать символом, вокруг которого могла бы объединиться нация. Тем более что сын Людовика XVI мог «переехать» из Тампля в Тюильри без вмешательства иностранцев, не привнеся с собой ни восстановления старого порядка, ни крайне непопулярной интервенции.

Есть свидетельства о том, что Баррас и другой влиятельный термидорианец, Тальен, даже вступили в переговоры с роялистами, выдвигая следующие условия: не копаться в прошлом и сохранить революционерам нажитые за время революции состояния. По другим сведениям, подобные переговоры вели даже некоторые члены Комиссии одиннадцати. Кроме того, у термидорианцев были планы поставить во главе своего правительства короля-марионетку, и, по их мнению, это не только не ослабило бы власть членов Конвента, но и сделало бы ее более прочной.

В июне 1795 года прямо в Конвенте делегация города Орлеана осмелилась потребовать отпустить на свободу дочь короля, а незадолго до того сам Баррас распорядился, чтобы принцессе предоставили все необходимое для нормальной жизни и дали компаньонку. В скором времени Марию-Терезу выпускают на свободу. На этот же месяц, насколько можно судить, приходится и пик ширящихся по стране слухов об официальном признании Конвентом Людовика XVII королем Франции. Но сам ребенок по-прежнему продолжает оставаться в тюрьме…

В начале следующего года Конвент проголосовал за замену тюремного заключения Луи-Шарля ссылкой, однако мальчик к тому времени оказался уже слишком слаб для путешествия. 28 июня 1795 года дофин (а для других – Людовик XVII) скончался в Тампле.

О неожиданной смерти принца официально было объявлено тогда же, в июне 1795 года, и с тех пор Людовик XVII не выходит из поля зрения исследователей. Подавляющее большинство его биографов уверены, что на самом деле дофин остался жив, а на парижском кладбище Святой Маргариты похоронен совсем другой мальчик.

На момент смерти Луи-Шарлю было десять лет и два месяца. Было проведено вскрытие тела, назвавшее причиной смерти туберкулез лимфатических желез (от этой же болезни умерли дед, бабка, дядя и старший брат Людовика). Тело Людовика-Карла де Бурбона, герцога Нормандского было тайно погребено в общей могиле.


Вот так и произошло, что, став наследником престола и фактически королем после казни своего отца, Людовика XVI, юный отпрыск венценосной династии не только никогда не был коронован, но и ни единого дня не правил страной. Граф Прованский, узнав за границей о смерти племянника, провозгласил себя королем Людовиком XVIII. Под этим именем он занял французский престол в 1814 году де-факто, но отсчитывал начало правления с 1795 года; подписанная им Конституционная хартия 1814 года заканчивалась датой: «лета Господня 1814, царствования же нашего в девятнадцатое». Таким образом, несчастный ребенок из Тампля занял свое символическое место в среде французских королей.

Смерть короля-ребенка в июне 1795 года положила конец всем планам Барраса и Конвента; она оказалась не просто одним из наиболее трагичных эпизодов революционной истории, но и значительным политическим событием, которое вдребезги разбило все проекты роялистов, нанесло серьезный и непоправимый удар по их надеждам и устремлениям.

Даже нам, отделенным от происходящих тогда событий двумя веками, не трудно представить себе, какое впечатление в той обстановке произвела смерть молодого короля, на которого возлагалось столько надежд. Сразу же поползли слухи и сплетни; общество подозревало, что ребенок был убит, а точнее – отравлен. Но это было еще не все. Гораздо более неприятными и опасными были другие слухи: король жив, а в Тампле умер совсем другой ребенок. Король же спасен преданными ему дворянами и вскоре будет готов возглавить сохранившие верность войска…

Вот он, тот вопрос без ответа, о котором мы упоминали выше. К сожалению, убедительные доводы, говорящие в пользу спасения Людовика XVII, теряются в противоречиях, возбужденных самими исследователями, которые вплоть до сегодняшнего дня не отказались от попыток докопаться до истины. И по сей день вопросы: с чьей же все-таки помощью дофин мог бежать из Тампля, где содержалась в то время под стражей королевская семья, когда и кем был подменен, не стояла ли за всем этим какая-нибудь крупная политическая фигура Французской революции (нередко на эту роль назначается Робеспьер), заинтересованная в столь важном заложнике, – так и остаются без ответа. Но из-за появления версий о том, что на самом деле имела место не одна, а две или даже три подмены, совершенные в течение 1794–1795 годов, многие исследователи окончательно утратили интерес к несчастному Луи-Шарлю.

Но если же продолжать рассуждения о возможном спасении малолетнего дофина, стоит подумать в первую очередь о том, кому это было выгодно? Первый приходящий в голову ответ, конечно, таков: фанатично преданным своей идее роялистам. Если же это были не они, то для того, чтобы кто-то другой был заинтересован в исчезновении Людовика XVII из тюрьмы, в любом случае необходимо, чтобы политические условия Франции того времени допускали возможность восстановления монархии, ведь иначе спасать короля просто не за чем. Давайте посмотрим, так ли это было…

В ответе на этот вопрос исследователи тоже отнюдь не единодушны. В то время как одни из них уверены, что в последние годы XVIII века роялисты были абсолютно неспособны серьезно угрожать республике, другие, наоборот, удивлены тем, что павшая монархия тогда не оказалась восстановленной. Однако ни те, ни другие в подтверждение своих точек зрения, как правило, не приводят никаких аргументов, ссылаясь исключительно на так называемую личную убежденность. Ну, а любые версии без аргументов принять сложно.

При этом многочисленные документы, датируемые именно 1795 годом – письма и петиции в высший законодательный и исполнительный орган страны (Конвент), пресса и памфлеты – недвусмысленно указывают на реальную опасность роялистской реставрации {22}. Монархизм, как мы уже говорили, становился еще более популярным благодаря тому, что королевская власть после стольких лет хаоса революции начинала ассоциироваться со стабильностью и порядком. Жажду перемен сменяло ностальгическое стремление к покою.

С другой стороны, существуют многочисленные свидетельства о том, что подобная возможность существовала: депутаты Конвента вели о ней переговоры как с роялистами в эмиграции, так и с руководителями Вандейского мятежа {23}.

Нельзя не учитывать и тот факт, что именно весной 1795 года Конвентом было принято решение о создании новой конституции Франции, для чего и была избрана соответствующая комиссия, та самая Комиссия одиннадцати. Некоторые исследователи уверены, что ее члены также участвовали в упоминавшихся выше переговорах с роялистами; а среди современников встречаются даже намеки на то, что первоначально Комиссия хотела предложить проект отнюдь не республиканской конституции или же выступить за создание сильной единоличной власти (например, учредив пост президента), способной эволюционировать в монархическую форму правления.

Защитников версии о спасении дофина обычно условно делят на «эвазионистов» и сторонников конкретных претендентов на престол, выдававших себя за Людовика XVII (а таковых в истории Франции было около шести десятков). Если последние отстаивают подлинность полюбившегося им «героя», то первые просто утверждают, что юному королю так или иначе удалось спастись.

Однако если все-таки принять версию о чудесном спасении юного короля, остается непонятным, почему же те силы, которые смогли похитить его из Тампля, не объявили во всеуслышание о том, что он жив, после заявления Конвента о смерти узника.

Ответить на этот вопрос можно так: во-первых, сразу же после того как стало известно о смерти дофина, граф Прованский поспешил издать декларацию о собственном воцарении и о готовности возглавить роялистское движение. Лидеры Вандейского мятежа также заявили о смерти Людовика XVII в специальном манифесте от 26 июня 1795 года. В этих условиях появление «спасенного» дофина могло только внести раскол в ряды монархистов.

Во-вторых, существует огромное количество свидетельств того, что роялисты планировали выиграть выборы в новые органы власти, а это дало бы вполне реальную возможность для реставрации мирным путем, причем в форме не абсолютной, а конституционной монархии.

Таким образом, объяснить, почему Людовик XVII – если он действительно избежал смерти – не был предъявлен мировой общественности, вполне возможно. Кроме того, очевидно, что сам десятилетний мальчик вряд ли мог рискнуть в то время (да и в любое другое тоже) самостоятельно объявить о своих претензиях на трон.

Кроме всего прочего следует заметить, что смерть юного принца сопровождалась рядом странных и весьма необычных обстоятельств. Памятуя об этом, сторонники версии о спасении дофина задают массу вопросов, безусловно требующих ответов.

Но вернемся к тем событиям, что предшествовали смерти дофина. В октябре 1794 года Комитет общественной безопасности усиливает охрану здания тюрьмы, принимая постановление о направлении в помощь постоянной охране еще и членов секций. С тех пор в Тампле побывало более двухсот представителей населения столицы. Можно ли предположить, что никто из них никогда не видел наследника престола? А если видел, неужели не поднял бы шум, если бы обнаружил подмену (благо обвинить в ней могли Робеспьера)? Это одно из самых «труднопроходимых» мест теории о спасении Луи-Шарля. Преодолеть его можно двумя путями: либо бегство датируется еще январем 1794 года, либо правда то, что только девять членов секций знали кронпринца прежде (а их свидетельства весьма спорны, хотя и подтверждены документально).

Тут можно добавить, что неоднократно навещавшие царственного узника члены Конвента (если им верить) утверждали, что, по крайней мере, с июля 1794 года по февраль 1795-го перед ними представал один и тот же мальчик. При этом все отмечали его апатию, переходящую в умственную отсталость, равнодушие, крайнюю молчаливость.

В начале мая 1795 года, когда велись переговоры с Испанией о выдаче Людовика XVII, охрана докладывает в Комитет о прогрессирующем ухудшении состояния здоровья узника. К нему немедленно присылают доктора Дессо, весьма известного в Париже медика. Сохранилось его свидетельство о первой встрече с дофином, где он говорит о том, что нашел в камере Тампля ребенка-идиота, практически умирающего, жертву абсолютной нищеты, полностью заброшенное, опустившееся от жестокого обращения существо. Дессо прописывает мальчику лечение от истощения, а во второй половине мая направляет в Конвент доклад, который таинственным образом исчезает, так и не достигнув адресата. В тот же день Дессо обедает с некоторыми депутатами Конвента, а по возвращении домой у него проявляются симптомы сильного отравления, в результате которого врач умирает.

Впоследствии жена племянника Дессо утверждала, что дядя ее мужа во время своего визита в Тампль не узнал в больном принца, о чем и известил Конвент. Если это так – то не удивительно, что почтенный доктор был поспешно отправлен на тот свет. Ведь маловероятно, что подменить узника Тампля могли без ведома членов Конвента.

6 июня в Тампле появляется новый эскулап, никогда до того ребенка не видевший, – доктор Пеллетен. А 8 июня мальчик умирает. Однако по приказу Комитета общественного спасения факт этой смерти тщательно скрывается даже от охраны, увидевшей останки только после вскрытия. Тогда же было организовано и некое подобие опознания, в котором участвовали комиссары секций и полиции. Знал ли кто-нибудь из них настоящего сына короля в лицо, трудно сказать.

На этом странности, сопровождающие смерть наследника престола, не заканчиваются. По закону того времени свидетельство о смерти любого гражданина обязательно должно было быть подписано «двумя наиболее близкими родственниками или соседями». Самый близкий родственник дофина, то есть его сестра, находился в непосредственной близости, в Париже жило немало бывших слуг королевской семьи и гувернантка принца мадам де Турзель. Их адреса были прекрасно известны Комитету, и тем не менее никто из них не был приглашен. Таким образом, можно утверждать, что настоящее опознание проведено не было.

Еще большее количество вопросов порождает сам протокол вскрытия. Врачи якобы забыли указать хотя бы одну так называемую особую примету на теле мальчика, что, как правило, в то время делалось, а также каким-то образом ухитрились ни в одном месте документа не написать, что было произведено вскрытие именно Луи-Шарля де Бурбона. В протоколе было указано лишь то, что медики, войдя в камеру, обнаружили в кровати тело ребенка, которому на вид было около 10 лет и который, со слов комиссаров, был сыном покойного Луи Капета. Двое из новоприбывших узнали в умершем мальчике ребенка, которого лечили на протяжении нескольких дней. Надо сказать, что руководивший вскрытием доктор Жанруа долгое время был консультантом Людовика XVI и не мог не знать его сына. Зачем бы ему спрашивать у комиссаров, кто перед ним?

Идем дальше. Дважды, в 1846-м и 1894 году, на кладбище Святой Маргариты проводились поиски могилы дофина и эксгумация трупа. Так вот, установлено, что ребенку, найденному на том месте, где похоронили узника Тампля, было от 15 до 18 лет. Кстати говоря, тот же доктор Жанруа то ли по неосторожности, то ли с умыслом потом отметил, что за сорок лет своей практики никогда не видел у десятилетнего ребенка столь развитого мозга.

Не удивительно, что все эти факты наводили исследователей на вполне определенные мысли. Неужели дофину все-таки удалось бежать? Если да, то как? Возможно, о его спасении позаботился сам Конвент?

Здесь источники предлагают массу вариантов ответов. Многие исследователи ссылаются на хранившееся в архивах Тампля свидетельство о том, что 18 июня 1795 года во время инспекции была обнаружена секретная дверь, через которую можно было пробраться в замок незамеченным. Кое-кто верит в многократно повторявшееся свидетельство вдовы Симон о том, что Луи-Шарль не только остался жив, но и даже приходил ее навестить (но если вспомнить, как она и ее муж обращались с несчастным дофином, то не совсем понятно, с чего бы ему это делать?). В качестве организаторов побега называют практически всех охранников Луи-Шарля, давая полную свободу воображению в ответе на вопрос о том, кто же мог стоять за их спинами.

Тут стоит рассказать и еще об одной версии, по которой Людовик XVII на самом деле умер еще в январе 1794 года и был похоронен у подножия башни – когда Тампль сносили, там и в самом деле был найден какой-то скелет. Почему же еще тогда не заявили о смерти дофина?

Приходится констатировать, что такое важное событие, как смерть прямого наследника престола, не было надлежащим образом зафиксировано ни революционерами, ни сторонниками реставрации. Но можно ли объяснить это случайностью и безответственностью? Вряд ли.

Как у версии о чудесном спасении дофина, так и у предположений о его трагической смерти в холодных тюремных застенках было, есть и будет достаточное количество поклонников. Но существует ряд вопросов, ответы на которые помогут нам сформировать собственное отношение ко всей этой ситуации.

Начать хотя бы с того, что, как мы уже упоминали, после смерти Людовика XVI его сына сразу же признали королем все крупнейшие европейские державы (Англия, Испания, Россия, Австрия, Пруссия, Сардиния), а Екатерина II даже подписала специальный указ, по которому высылке из Российской империи подлежали все французы, отказавшиеся присягнуть новому королю. А вот после смерти дофина признавать королем графа Прованского, провозгласившего себя Людовиком XVIII, мировые лидеры совсем не торопились. В июне 1795 года министр иностранных дел Австрии Тугут писал послу в Лондоне, что нет никаких реальных доказательств смерти мальчика. А один из офицеров армии Конде позднее отметил в своих воспоминаниях, что на самом деле никто не верил в безвременную кончину юного наследника престола.

На чем же основывалась эта уверенность? Если говорить о русском царе, то достоверно известно, что Александр I до 1813 года практически не отвечал на письма Людовика XVIII, обращавшегося к нему «господин мой брат и кузен», а если же и удостаивал ответом, то титуловал лишь «господином графом».

Кстати говоря, даже в заключенной в апреле 1814 года конвенции о перемирии с Францией Людовик XVIII называется не королем, а «Его Королевское Высочество Мсье Сын Франции, Брат Короля, Наместник Французского королевства».

После Реставрации Людовик XVIII приказал провести эксгумацию тел своего брата, сестры и Марии-Антуанетты, а также распорядился поставить им памятник, не проявив при этом ни малейшего интереса к телу и памяти Людовика XVII, несмотря на многочисленные петиции. Неслыханное событие. И оно, конечно же, не осталось незамеченным современниками.

В конце концов власти отдают распоряжение провести исследования на кладбище Святой Маргариты, где было захоронено тело ребенка, умершего в Тампле. Останки обнаружены, однако внезапно все работы почему-то прекращаются. А в Искупительной часовне, иначе говоря, склепе, воздвигнутом Людовиком XVIII вскоре после этого события, места усопшему дофину опять не нашлось.

До 1821 года во многих церквях, в соответствии с распоряжением правительства, служили заупокойные мессы по убиенным Людовику XVI и Марии-Антуанетте. Службы по дофину не заказывались. И это неудивительно, поскольку король сам вычеркнул имя племянника из утвержденного им текста молитвы «Memento». Более того, когда духовенство по собственной инициативе решает провести в 1817 году соответствующую службу, уже объявленную в «Moniteur», Людовик XVIII отменяет ее, а на удивленный вопрос руководителя придворного церемониала отвечает: «Мы не совсем уверены в смерти нашего племянника». При повторной попытке отслужить заупокойную мессу в июне 1821 года ее в последний момент по приказу из дворца заменяют обычной поминальной молитвой. По католическим законам служить заупокойную мессу по живому рассматривалось как наведение порчи, и король, безусловно, это знал. Правда, многие рассматривали нежелание Людовика XVIII давать разрешение на проведение заупокойных месс по дофину не уверенностью или подозрением, что его племянник жив, а простой жадностью, неуважением и безразличием к покойному. 21 января и 16 октября – дни смерти королевской четы – всегда считались при дворе траурными, в то время как 8 июня нередко устраивались балы, как и в обычные дни.

В склепе в аббатстве Сен-Дени, где покоятся останки казненных членов королевской семьи, имеются два медальона с изображением обоих дофинов: Луи-Жозефа-Ксавье и Луи-Шарля. На первом – даты рождения и смерти, на втором – лишь надпись: «Людовик XVII, король Франции и Наварры».

Ну и еще одно: чем можно объяснить удивительную снисходительность правительства Реставрации к некоторым активнейшим участникам революции? Известно, что в то время, когда большая часть республиканцев была выслана из страны, Поль Баррас не только не был отправлен в ссылку, не только сохранил звание генерала, но и был принят на государственную службу, а после его смерти в 1829 году гроб разрешили покрыть трехцветным революционным стягом. Возможно, эту редкостную благосклонность короля поможет объяснить сообщение одной из придворных дам о том, что еще в 1803 году Баррас уверял ее в том, что дофин остался жив?

Кроме того, достоверно известно, что при всех последующих режимах, в том числе и при Реставрации, получала пенсию (с перерывом в несколько лет) сестра Робеспьера Шарлотта. И если еще можно принять в качестве аргумента, что Наполеон был благодарен Робеспьеру-младшему, которого знал лично, то чем объяснить благосклонность Людовика XVIII? Некоторые исследователи высказывают мнение, что король был благодарен Робеспьеру, поскольку тот казнил нелюбимого им брата. Но тогда абсолютно нелепыми начинают казаться репрессии против остальных «цареубийц». Правда, существует версия, что Шарлотта с самого начала было попросту агентом Людовика XVIII. Но при нем ее пенсия была уменьшена втрое по сравнению с периодом Империи…

Среди всех этих мнений, фактов и вымыслов кажутся наиболее правдоподобными две точки зрения. Первая, которой придерживался хорошо знавший Шарлотту в последние годы ее жизни А. Лапоннере: Людовик XVIII платил Шарлотте за то, чтобы она не публиковала свои мемуары. Но в тексте, который был в конце концов напечатан, нет ничего, подрывающего устои монархии, а с другой – полиция даже не пыталась его конфисковать. Сторонники второй точки зрения уверены в том, что Шарлотта наверняка знала от брата, что дофин остался жив, и именно за это ей и платили.

Идем дальше. Широко известна фраза Наполеона, произнесенная им однажды в ярости в адрес европейских дворов и французского правительства в эмиграции: «Если я захочу сбить с толку все их притязания, я заставлю появиться человека, чье существование удивит весь мир!»

Кого имел в виду император? Кого имела в виду его возлюбленная Жозефина, когда говорила: «Знайте, мои дети, что не все мертвые покоятся в своих могилах»? Кстати, учитывая давние связи Жозефины с Баррасом, а также то, что одного из охранников дофина порекомендовала именно она, не исключена ее особая осведомленность о происшедшем. Существует даже легенда о том, что императрица по неосторожности поделилась этой исключительно важной информацией с Александром I в момент его пребывания в Париже. А через несколько дней после этого события Жозефина внезапно умерла…

Кроме всего прочего известно, что одна из секретных статей Парижского договора от 30 мая 1815 года гласила о том, что, хотя высокие договаривающиеся стороны не уверены в смерти сына Людовика XVI, ситуация в Европе и общественные интересы требуют, чтобы ими был поставлен у власти Луи-Станислав-Ксавье, граф Прованский, с официальным титулом короля. Но два года после этого он будет на самом деле только регентом, пока не подтвердится, что он – истинный государь. Текст с такой информацией опубликовал в 1831 году Лабрели де Фонтен – библиотекарь герцогини Орлеанской. Что имели в виду высокие договаривающиеся стороны? Способность графа Прованского управлять вообще? Вряд ли она нуждалась в подтверждениях.

И еще один момент: когда после Реставрации Людовик XVIII захотел обновить конкордат[33] с Папой, тот отклонил формулировку «Людовик XVIII, возведенный на свой трон» и после долгих переговоров согласился на «возведенный на трон, который занимали его предки». Весьма интригующее изменение формулировки, не так ли?

Большинство исследователей отмечают двойственную позицию сестры дофина Марии-Терезы-Шарлотты (впоследствии герцогини Ангулемской) в вопросе о том, мог ли Луи-Шарль остаться в живых. Следует учесть, что она о смерти матери, тети и брата узнала одновременно, уже после Термидора. По выходе из тюрьмы дочь казненного короля пишет Людовику XVIII письмо, наполненное скорбью о гибели отца, матери и тети. О смерти брата ей к тому времени было прекрасно известно, однако в письме о нем нет ни слова. После смерти Марии-Терезы остались письма к ее доверенному лицу, барону Шарле, из которых ясно видно, что она все же не была уверена в смерти брата и надеялась, что ему удалось спастись, но с каждым новым лжедофином эти надежды таяли. В 1849 году герцогиня Ангулемская составляет завещание, в начале которого идет речь о том, что она сама скоро воссоединится с душами своих отца, матери и тети. И вновь ни слова о брате. Не исключено, конечно, что у всего этого были некие корыстные мотивы, докопаться до которых исследователям, впрочем, так и не удалось.

Кстати, во время вскрытия ребенка, умершего в Тампле, доктор Пеллетен извлек сердце умершего и бережно хранил его все эти годы. Зачем бы ему это делать, если умерший не был кронпринцем? Может ли быть так, что сам доктор оказался введенным в заблуждение? Или он преследовал некие собственные интересы, не зависящие от того, был ли покойный дофином или нет? Ведь после Реставрации Пеллетен пытался предложить сердце узника Тампля и герцогине Ангулемской, и Людовику XVIII. Оба отказались…

Тогда же, во время вскрытия, комиссар Дамон срезал у ребенка прядь волос. И вновь августейшие особы отклонили попытки вручить им эту реликвию. Кроме того, когда впоследствии было проведено сравнение ее и пряди, хранившейся у Марии-Антуанетты, экспертиза показала, что образцы не имеют ничего общего. Был ли Дамон простым обманщиком, или причина несовпадения кроется гораздо глубже?

Все, кто знал лично сестру Луи-Шарля, дочь Марии-Антуанетты Марию-Терезу, утверждали, что герцогиня Ангулемская до конца своих дней так и не была уверена в том, что ее брат мертв.

Попытки установить точное место захоронения дофина и идентифицировать его останки, предпринимавшиеся и в XIX, и в XX веке, не увенчались успехом. В 2000 году был проведен анализ ДНК сердца, которое, как принято считать, было изъято при предполагаемом (с тем, что таковое вообще имело место, тоже можно поспорить) вскрытии Людовика XVII и сохранено в спирте потомками врача, а затем переходило от одного европейского аристократа к другому. Эксперты пришли к выводу о том, что его генетические признаки совпадают с признаками ДНК, извлеченной из волос Марии-Антуанетты и волос сестры Людовика. Этот факт считается доказательством того, что дофин действительно умер в Тампле в 1795 году. (Впрочем, этой точки зрения также нашлись оппоненты.)

После проведения этой экспертизы 8 июня 2004 года сердце было погребено в базилике Сен-Дени под Парижем, усыпальнице французских монархов. Сосуд с сердцем поместили в гроб, покрытый синим знаменем с золотыми королевскими лилиями. На погребении присутствовали представители всех королевских домов Европы.


Теперь стоит попытаться ответить на последний и самый главный вопрос, если Луи-Шарль все же спасся: почему же ни при одном из последующих режимов права принца так и не были признаны? Вряд ли реальной причиной могло стать обилие лжедофинов, которое, конечно отнимало время и силы специалистов на идентификацию личности каждого претендента. Что же помешало Луи-Шарлю в действительности «восстать из мертвых»? Что и когда пошло не так у тех, кто дергал за веревочки в трагическом спектакле под названием «Людовик XVII»? Ответа на это история до сих пор не знает.

Однако если предположить, что юному королю так или иначе удалось спастись, но «авторы» сего действа по каким-то причинам утратили к нему интерес, то возникает следующий вопрос: неужели до конца своей жизни сам Луи-Шарль так и не открыл никому из окружающих тайны своего происхождения? Это маловероятно. Ситуация осложняется тем, что подобной «тайной» спешили поделиться около 60 человек. Вполне возможно, что истинный кронпринц и заявлял о себе, но так и остался неузнанным. Кто же именно из массы кандидатов был подлинным Людовиком XVII (если он вообще входил в их число)?


Основная масса явившихся миру лжедофинов не представляет для нас ровным счетом никакого интереса, поскольку абсурдные претензии этих претендентов не вызовут у читателя ничего, кроме смеха и ощущения напрасно потраченного времени. Но есть несколько человек, по праву заслуживающих самого пристального внимания. И первый из них, о ком стоит рассказать, это Карл-Вильгельм Наундорф. Он был, пожалуй, самым убедительным из претендентов, хотя на первый взгляд казалось, что претензии этого «часовщика из Веймара» (как он сам вначале себя рекомендовал), говорящего на немецком и даже не знающего французского языка, просто нелепы.

Никому не известный прежде, Наундорф в 1810 году появился в Берлине (как потом сам объяснил, под давлением обстоятельств). Он открыл прусскому министру полиции по фамилии Ле Кок свое «настоящее» имя и якобы представил ему даже соответствующие документы, в частности письмо, подписанное Людовиком XVI. Ле Кок, приняв документы для передачи прусскому королю, взамен выдал претенденту паспорт на имя Наундорфа.

Так что же это были за обстоятельства, вынудившие претендента раскрыться и рассказать о себе «всю правду»? Ведь это произошло не в 1810-м, а только в 1825 году, когда он оказался замешан в мошенничестве при продаже дома и попал под суд. При проверке документов и установлении личности выяснилось, что в Веймаре никогда не проживал человек с таким именем, то есть прусские власти выдали ему фальшивый паспорт. Суд не поверил рассказам авантюриста о его «королевском происхождении» и приговорил самозванца к трем годам тюрьмы. Но ему удалось бежать из Пруссии в Париж.

Здесь следует отметить, что когда в 1833 году претендент, оставив в Пруссии семью, приехал в Париж, его признало множество людей, прекрасно знавших дофина: бывшие слуги королевской семьи, де Жоли, последний министр юстиции Людовика XVI, де Бремон, бывший секретарь монарха, де Рамбо, бывшая воспитательница принца. Дошло до того, что даже сестра Луи-Шарля, герцогиня Ангулемская, вынуждена была обратить пристальное внимание на претендента и прислала к нему своего представителя с целым опросным листом. Правда, от встречи с людьми Марии-Терезы ее «брат» по непонятным причинам отказался. Специально занимавшиеся этой проблемой исследователи отмечают, что Наундорф сохранил воспоминания о детстве дофина, даже самые интимные, что он так хорошо знал Тампль, Версаль, Рамбуйе и Тюильри, что без труда смог указать, какие изменения произошли во дворцах со времени пребывания там королевской четы.

Таким образом, все развитие событий показало, что Наундорф действительно знает и помнит факты, которые могли быть известны только Людовику XVII. Но как это возможно, если на самом деле он не был кронпринцем?

Несмотря на все доводы, права Карла-Вильгельма Наундорфа на престол так и остались непризнанными. После провала всех попыток занять место на французском троне Наундорф был вынужден эмигрировать в Англию, а затем в Голландию.

После отъезда из Франции «дофин» стал посвящать время изобретательству, в частности созданию новых взрывчатых веществ, причем, как говорили, весьма успешно. Не удовлетворившись этим, Наундорф сделался еще и «пророком». К нему регулярно стал наведываться лично Иисус Христос, утешать и хвалить его и его сторонников. Был ли Наундорф настоящим Людовиком XVII? Уже два века профессиональные исследователи и любители ищут ответ на этот вопрос. Ряд придуманных претендентом историй явно фантастичен. В двух изданных томах его переписки никаких признаков того, что все это писал сын короля, нет. Он ничего не рассказывал даже собственной жене о каких-либо местах в Париже, связанных с его «родителями», зато сообщает дату рождения. И это после шестнадцати лет совместной жизни!

Один из исследователей выяснил, что в мае 1788 года дофину делали прививку от оспы на обе руки. В то же время известно, что при посмертном осмотре тела Наундорфа был найден след от прививки только на одной руке. Это и не удивительно: в 1810 году все жители Берлина принудительно вакцинировались против оспы. В то же время все остальные отметины, присущие дофину, на теле Наундорфа имелись. Практически совпадают и антропометрические данные.

К тому же до сих пор не придумано никаких объяснений удивительной осведомленности Наундорфа. Проведенное почерковедческое исследование показало большое сходство его почерка с почерком дофина. Остается только согласиться с тем, что наряду с загадкой Людовика XVII существует и загадка Наундорфа. Даже если он и не был сыном Людовика XVI, считают некоторые исследователи, Наундорф был каким-то образом замешан в деле исчезновения дофина. Иного логичного объяснения его исключительной осведомленности нет.

По утверждениям претендента, на него не раз совершались покушения в Париже, а затем и в Лондоне. Как уже упоминалось, последние годы жизни авантюрист (или нет?..) жил в Голландии, где король дал ему и его потомкам право носить фамилию Бурбон.

Карл-Вильгельм Наундорф умер в августе 1845 года. Вот свидетельство его лечащих врачей: «Мысли больного в бреду в основном возвращались к его несчастному отцу Людовику XVI, к жуткому зрелищу гильотины, или же он соединял руки для молитвы и сбивчиво просил о скорой встрече на небе со своим царственным отцом».

Трудно лгать в бреду… Вывод из всего этого напрашивается следующий: либо претендент настолько жаждал стать монархом Франции, что эта мысль стала доминирующей в его сознании и не покидала Наундорфа до последнего вздоха, либо он на самом деле удивительным образом спасшийся из Тампля дофин Луи-Шарль де Бурбон. Или его предсмертный бред – только игра?.. Играл, даже находясь на смертном одре? На его могиле в Делфте написано: «Здесь покоится Людовик XVII, герцог Нормандский, король Франции и Наварры. Родился 27 марта 1785 года, скончался в Делфте 10 августа 1845 года».

Однако со смертью Наундорфа эта история не закончилась. Еще более удивительным может показаться поведение его многочисленных потомков, которые, несмотря на то что они и так официально носят фамилию де Бурбон, до сегодняшнего дня не перестают обращаться в различные судебные инстанции с требованием признать их происхождение и объявить не имеющим силу акт о смерти Людовика XVII. Более того, именно Карл Людовик Эдмонд де Бурбон выступил с предложением провести экспертизу ДНК с привлечением независимых экспертов. Это само по себе говорит уже о многом. Соответствующие инстанции сие прошение проигнорировали. Тогда одна из сторонниц Наундорфа передала его семье медальон с прядью волос Марии-Антуанетты, который и был подвергнут исследованию вместе с останками претендента. Помимо этого, при личной встрече с Монсеньером – как Наундорфа называют его сторонники – не может не поражать его удивительное сходство с Генрихом IV. Сама по себе эта деталь, безусловно, не может служить доказательством принадлежности «кандидата в дофины» к царскому дому, но и не может не давать еще одного козыря всем стремящимся видеть в Карле-Вильгельме Наундорфе своего принца.

Одним словом, эта драма до сих пор продолжается. Так называемое «дело Людовика XVII» в отношении Карла-Вильгельма Наундорфа и по сей день нельзя считать закрытым.


Следующего прогремевшего на весь мир кандидата в дофины звали Брюно Матюрен.

Родившийся 10 мая 1784 года и проживший всего 41 год Брюно Матюрен выдавал себя за дофина Луи-Шарля де Бурбона, он известен также под прозвищем Принц-башмачник. С достаточной точностью установлено, что этот претендент на трон Франции появился на свет в семье сапожника Брюно в Везене в префектуре Шоле. Оставшись сиротой в очень юном возрасте, он перешел на попечение старшей сестры, бывшей в то время замужем также за сапожником, неким Делоне.

Впрочем, судьба ремесленника явно пришлась не по вкусу будущему претенденту на роль дофина, поэтому в возрасте 11 лет он ушел из дома. Его первым прибежищем стала скромная ферма в 50 милях от родительского дома. На вопрос хозяина о его имени, Матюрен отрекомендовался «малым из Везена», что было понято как то, что он «сын барона Везена», эмигрировавшего из Франции во время революции. Матюрен спорить не стал – ему, как и всем остальным самозванцам, чужое легковерие было на руку.

Правда, в этой ситуации прямого обмана, можно сказать, не было. Похоже на то, что изначально молодой человек лгать и не собирался. Все произошло как-то само собой. Обстоятельства указали ему путь, правда, пошел по нему он уже по собственной инициативе. Вскоре Брюно начал осознавать, что ему повезло дважды – семья, в которой он оказался, тайно поддерживала вандейцев. Слух о том, что сын барона Везена прячется в крестьянском доме, дошел до ушей виконтессы Тюрпен де Кресси, и она с готовностью приняла мнимого беглеца в своем замке Ангри. Брюно, быстро сообразив, что легковерие аристократки сулит ему сытую и беспечную жизнь, охотно поддерживал ее версию. Стараясь особо не распространяться, чтобы ненароком не выдать себя, о собственном раннем детстве, он уверял, что последние годы воспитывался в приемной семье, и жаловался на лишения, которые ему приходилось терпеть. Виконтесса охотно верила каждому его слову, не обращая внимания на предостережения друзей, настроенных по отношению к новоявленному «виконту» более скептически.

Идиллия закончилась в один день, когда история о «сыне барона де Везена» доходит до ушей его мнимого «отца». Тот незамедлительно пишет виконтессе, которая, осознав наконец, что ее обманули, немедленно отправляет Матюрена назад на родину. Но старшая сестра Брюно Жанна Делоне не горит желанием заниматься воспитанием «изгнанника». Она умоляет виконтессу дать ему какую-нибудь работу, и та, по доброте душевной, идет ей навстречу – и бывший «виконт де Везен» становится подручным на псарне.

К хорошему, как говорят, привыкаешь быстро. «Падение» с высоты оказалось слишком болезненным для бывшего «сына де Везена». Работать Матюрен не желает, причем не только на псарне, но и вообще, поэтому несколько месяцев спустя виконтесса Тюрпен все-таки отсылает его домой.

Шурин пытается научить будущего «дофина» тачать сапоги, но и это занятие не приходится по вкусу будущему претенденту на королевский престол. Через два года он вновь уходит из дому, и следы его теряются вплоть до 1803 года, когда он был арестован в Сен-Дени за бродяжничество и приказом префекта полиции Дюбуа определен на 10 лет канониром в 4-й полк морской артиллерии. По странной иронии судьбы Матюрен попадает служить на фрегат «Cyblle», который всего лишь через три года увезет в ссылку еще одного «кандидата» в дофины – Эрваго.

Из армии Матюрен бежал. В Норфолке он дезертировал с корабля, за что его приговорили заочно к 7 годам исправительных работ и штрафу в 1500 франков. Далее в Америке он выступает в роли булочника при французе Одюке, живущем в Филадельфии, затем в Нью-Йорке поступает в услужение в богатую семью.

В 1815 году Матюрен решил вернуться во Францию и здесь вновь продолжил карьеру самозванца. Некий моряк в Мен-на-Луаре принимает его за некоего Филиппо, человека, пропавшего без вести в 1807 году. Узнав, что жена пропавшего состоятельна, Брюно охотно соглашается и на эту роль. Его признают, хотя и не без сомнений.

В декабре того же года Матюрен был арестован в Сен-Крепене за пьянство в общественном месте. И вот тут-то на допросе он назвал себя Шарлем Наваррским. В какой момент подобная идея пришла ему в голову – сказать трудно. Полиция, не обращая никакого внимания на это заявление, проверив его американский паспорт и убедившись, что немного денег у арестанта все же имеется (то есть его нельзя обвинить в бродяжничестве), ограничивается предупреждением.

Второй раз Матюрен был арестован – все по той же причине – несколько дней спустя в Сен-Мало. На этот раз он оказался без паспорта, а его совершенно невероятные рассказы о себе вызвали у полицейских сомнения в адекватности арестованного. Для выяснения его личности полиция начинает расследование.

Достаточно быстро удается разыскать жену Филиппо, которая теперь уже называет арестованного своим сыном. Однако тот отрекается от новоявленной «матушки», объявляет себя «сыном Людовика XVI» и тут же в тюрьме диктует (по причине собственной неграмотности) письмо на имя правящего монарха с требованием аудиенции, во время которой «он сможет представить неопровержимые доказательства» собственного происхождения, и с достаточно прозрачным требованием освободить для него трон. Неудивительно, что после всего этого его принимают за сумасшедшего и отправляют в лечебницу. Однако врачи не замечают ничего необычного в поведении новоявленного пациента, и Матюрен четыре дня спустя возвращается в тюрьму.

Тем временем слухи о том, что дофин, сын Людовика XVI, жив, находится в тюрьме и терпит жестокое обращение, распространяются с молниеносной быстротой. Срабатывает тот же механизм, который обычно включался и в случаях с другими самозванцами: недовольство своим положением, нестабильность жизненных условий народа вызывает подсознательное ожидание «доброго короля» (что характерно для жителей любых стран), а тут появляется очаровательный молодой человек.

Ему прощают и грубую простонародную речь, и очевидную неграмотность – последнее, правда, списывают на счет «революционного воспитания» и долгой жизни в Америке. Поклонники Матюрена даже пишут письмо герцогине Ангулемской с требованием признать в арестанте своего пропавшего брата.

Опасаясь вполне реальной угрозы народных волнений, власти отправляют претендента в Ренн, затем по личному распоряжению министра полиции Деказа его переводят в Руан. Но именно в Руане претендент и обретает настоящую известность. Его первый сторонник – тюремщик Либуа – именует Матюрена «вашим величеством» и с готовностью впускает к нему любого, желающего засвидетельствовать почтение. Тюрьма превращается в некий теневой королевский двор, претендента засыпают подарками, жители Руана ссужают его деньгами, и самозванец чувствует себя на гребне славы. Чтобы занять чем-то время до суда, Матюрен тачает сапоги, диктует письма «сестре», герцогине Ангулемской и в конце концов берется за «мемуары наследника престола». «Секретарями» ему служат Бранзон, профессиональный вор, и Турли, бывший судебный исполнитель, севший в тюрьму за взятки.

Основой для «воспоминаний» стали принесенные Матюрену одной из поклонниц, мадам Дюмон, альманах королей Франции, история жизни Людовика XVI и, наконец, роман «Кладбище Мадлен».

Бегство из Тампля, по версии претендента, произошло в июне 1795 года. Так же как у Эрваго, о котором будет рассказано ниже, в его воспоминаниях фигурирует некая женщина, присматривающая за дофином в заключении. Главарь шуанов {24} Фротте по этой версии лично проникает в тюрьму, принося с собой усыпленного опиумом ребенка, спрятанного в полой лошадке (о подобном мы уже слышали, не так ли?). А дофина вывозят в тачке для грязного белья, принадлежащей прачке Клуе, переодевают в девочку и отправляют в Вандею, где его со всеми полагающимися случаю церемониями коронуют игуаны.

Дальше «мемуары» повествуют о попытке отплыть в Америку, причем корабль подвергается нападению и обыску, так что «дофину» удается бежать лишь с помощью верного Филиппо, чье имя он в дальнейшем и берет. Беглец гостит в Норфолке, Джорджтауне, Филадельфии. Затем следует его возвращение во Францию, но главарь вандейцев Кадуаль настоятельно советует ему скрыться в Англии.

Далее «дофин» был представлен ко двору Георга III, где уже одним своим появлением расстроил планы будущего Людовика XVIII. В Бретани он якобы принимает участие в нескольких битвах, а в 1801 году оказывается в Риме, где его с почетом принимает и торжественно коронует еще раз Папа Пий VI (заметим: умерший тремя годами ранее…) Претенденту клеймят {25} левую ногу знаком «Святого Духа» (видимо, легенда о «царских знаках», в свое время оказавшая немалую услугу Пугачеву, во Франции также пользовалась популярностью).

Далее мемуары повествуют о его возвращении во Францию, где «Луи-Шарль» был арестован и препровожден в Сен-Дени (эта деталь – одна из немногих, соответствующих истине). При тайной поддержке министра полиции Фуше и Жозефины Богарне, «дофин» бежит из-под ареста и снова скрывается в Америке, где поступает в республиканскую армию в чине младшего лейтенанта.

Следующий этап его мытарств включает в себя пребывание в Англии, в гостях у Георга III; на Мадейре его принимают губернатор Сан-Сальвадора и королева Португалии. И вот, наконец, после падения Наполеона, претендент вступает на берег Франции, где его принимают за Филиппо, арестовывают и препровождают в Сен-Мало.

Опасения правительства оправдались: слухи о «мемуарах» выходят за стены тюрьмы и в Руане начинается глухое брожение. Чашу терпения властей переполняют пасквили на короля и правительство, расклеенные по стенам городских домов. Вскоре Матюрена переводят в королевскую тюрьму Консьержери, в одиночную камеру. Сторонники претендента продолжают настраивать общественное мнение в его пользу, но в это время полиция находит некоего землемера из Пон-де-Се, который узнает в «дофине» Брюно Матюрена родом из Везена. Матюрен продолжает отпираться, отвечая на все вопросы цитатами из сотворенных «мемуаров», а на очной ставке отказывается узнавать шурина, сестру, виконтессу Тюрпен, однако случайно выдает себя, назвав Жанну Делоне ее детским прозвищем Матюрина.

В итоге следствие выдвигает Брюно обвинение. Процесс по делу об узурпации королевского имени открывается 9 февраля 1818 года. Подсудимый ведет себя вызывающе и грубо, и позднее это порождает легенду о том, что обвинитель, преследуя собственные корыстные цели, якобы опоил Матюрена вином. Шестьдесят шесть свидетелей пришли к единодушному мнению, что перед ними самозванец. Несмотря на это, вера в лжедофина продолжает сохраняться, а в зале то и дело раздаются выкрики «Да здравствует король!».

19 февраля присяжные выносят приговор: 7 лет тюрьмы за мошенничество и узурпацию и 3000 франков штрафа. Остальные лица, проходящие по тому же делу, оправданы. В мае Матюрена отправляют в тюрьму Гайон, где его «во избежание смут» содержат тайно. И наконец, три года спустя неудавшегося дофина переводят в тюрьму Мон-Сен-Мишель, где он и умирает в 1825 году (впрочем, существуют сведения, что претендент скончался в 1822 году в тюремной больнице в крыле для буйнопомешанных).

Кстати, многие сторонники этого претендента позднее стали приверженцами других лже-Людовиков XVII. Так, виконт Бурбон-Бюссе, горячо защищавший Матюрена вначале, позднее стал почитателем «барона Ришмона» и закончил как приверженец Наундорфа. Некий капитан Вуазен, якобы служивший в Тампле в соответственные годы, уверял, что подглядывая в замочную скважину, видел как из полой деревянной лошадки вышел ребенок одних лет с дофином. Однако удалось доказать, что Вуазен никогда не служил в Тампле, и потому его рассказ доверия не вызывает.

Следует заметить, что «вдова Симон», до преклонных лет сохранившая ясный разум, продолжала утверждать, что дофину удалось-таки бежать, в результате чего полиции короля пришлось в приказном порядке заставлять ее молчать.

Вопросник сестры дофина, герцогини Ангулемской, на который, по ее мнению, мог ответить только ее брат, и который она выслала и этому претенденту, до Матюрена якобы не дошел. Во всяком случае, не сохранилось никаких следов ответа лжедофина.

Итог всей этой истории таков: при отсутствии возможности определить настоящее имя претендента – а ведь даже это не доказано – на данный момент нет никаких оснований отождествлять его с Людовиком XVII. Анализ ДНК останков претендента никто не проводил и вряд ли проведет когда-нибудь.


Следующий, а если быть точными – первый по времени самозванец, выдававший себя за Людовика XVII, чудом спасшегося из крепости Тампль, звался Жан-Мари Эрваго (20 сентября 1781 года – 8 мая 1812 года).

Источники расходятся в определении, откуда родом и из какой семьи был этот человек, так как в продолжение своей недолгой мошеннической карьеры он много раз менял имена, биографию и даже, по свидетельству современников, переодевался в женское платье. Обладая незаурядной внешностью и определенным артистическим талантом, он умел внушать доверие к себе и пользовался этим без всяких угрызений совести.

Но большинство исследователей сходятся в том, что Жан-Мари Эрваго происходил из Сен-Ло. Его отцом был Рене Эрваго, по одним свидетельствам – портной, по другим – камнетес, матерью – Николь Биго, кружевница. Другие источники говорят, что Эрваго был на самом деле незаконнорожденным сыном герцога Монако и очаровательной Николь Биго, которая была выдана во избежание позора за слугу герцога Рене Эрваго. Отсюда и изысканные манеры и утонченные черты претендента. Правда, многие подозревают, что подобный слух пущен самим мошенником. По крайней мере, после ареста Рене Эрваго под присягой опознал в нем своего сына.

В 15 лет в Шербуре Эрваго в первый раз был арестован за бродяжничество, освободили его по ходатайству отца. Однако сразу после освобождения он вновь уходит из дома в Кавадо. Там, видимо в первый раз, будущий «дофин» встречается с роялистами. И возможно, по их подсказке – явной или нет – начинает карьеру самозванца.

Во время своих скитаний он много раз меняет имя, представляясь сначала незаконным сыном герцога Монако, потом – сыном герцога Мадридского, племянником графа Артуа или же Марии-Антуанетты. По свидетельству современников, претендент на престол не раз переодевался в женское платье, объясняя это «желанием сохранить инкогнито»: тонкая мальчишечья фигура и нежные черты лица, так же как ранее д'Эону де Бомону {26}, помогали ему в этом обмане.

Эрваго был вновь арестован в Отто в марте 1797 года и осужден на четыре месяца тюрьмы, но потом снова освобожден под поручительство отца. По воспоминаниям самого Рене Эрваго, когда он прямо спросил сына, не принимал ли он участия в заговорах против правительства, Жан-Мари с достаточной откровенностью ответил, что водил аристократов за нос и получал от них «все, что желал, посмеиваясь у них за спиной».

Полная лишений и тяжелого труда жизнь вызывала у юноши отвращение. В 16 лет претендент вновь бежит из дома, на сей раз направляясь в Алансон. По пути представляется родственнице королевской семьи, мадемуазель Талон-Лакомб отпрыском графов Монморанси, ограбленным неизвестными и оказавшимся поэтому в отчаянном положении. Доверчивая дама ссужает ему 40 луидоров (достаточно большая сумма по тем временам) и вызывается доставить юношу в своей карете прямо в родовой замок Монморанси. Чтобы избежать разоблачения, в ту же ночь юный мошенник спасается через окно, прихватив с собой деньги.

Весной 1798 года Эрваго объявляется в Мо, где находит приют у некоей ярмарочной торговки по имени госпожа Лаварин. Ей он представляется фермерским сыном, которого преследуют таинственные заговорщики. Разжалобив свою добрую хозяйку, он получает от нее 4 луидора и с этими деньгами садится в дилижанс. Затем он в очередной раз подвергается аресту, его заключают до выяснения личности в тюрьму Шалон. Сохранился документ с описанием внешности арестанта: «Волосы светлые, глаза голубые, кожа светлая, шрам, идущий вниз от носа к верхней губе».

В ответ на вопрос председателя суда присяжных о его имени и месте жительства, Эрваго дает таинственный ответ, что оно, мол, известно и судья узнает его раньше, чем думает. Впрочем, почти сразу изменив намерения, он называет имя – Луи-Антуан-Жозеф-Фредерик де Лонгвилль, тринадцати лет (несмотря на то что на самом деле Эрваго к тому времени было 17), подробно описывает свой дом и выдуманную семью. Ему не верят, но все же посылают полицейских отыскать семью Лонгвиллей в ближайших селениях.

Именно в Mo Эрваго впервые объявляет себя дофином Франции Луи-Шарлем де Бурбоном. Как потом вспоминали современники, среди прочих юного заключенного посетил некто из обслуги Тампля, и при виде его Эрваго громогласно заявил о том, что этот человек наверняка узнал в нем дофина, но боится сказать правду. Этим пламенным заявлением окружающие были очень впечатлены.

Для того чтобы окончательно доказать свою правоту, Эрваго якобы припомнил эпизод о том, как позвал на помощь этого служащего, когда воланчик из перьев, предназначенный для новомодной игры в бадминтон, зацепился за веревочку для звонка, причем именно этот слуга помог его снять. Тот же, услышав такие речи, немедленно поклонился узнику и во всеуслышание признал его королем.

Истории известно, что большинство самозванцев были поощрены на подобный промысел желающими верить в чудо. Так произошло с Пугачевым, с Анной Андерсон, то же случилось с Эрваго. По городу стали распространяться слухи о том, что в крепости находится некто, отличающийся от обычных бродяг изысканными манерами и правильной речью. И что этот некто не кто иной, как бежавший из Тампля дофин, что он тайно скрывается в крепости и терпит тюремное заключение для того, чтобы не быть разоблаченным. Стоит вспомнить, что на это время во Франции пришелся разгул коррупции и передел собственности в пользу финансовой аристократии, быстрыми темпами шло разорение и обнищание основного населения. Ожидание «доброго короля» и надежды, связанные с ним, были велики как никогда. Таким образом, слухи пали на благодатную почву.

Источники говорят о том, что чета тюремных охранников устраивает Эрваго с максимальным удобством и разрешает ему тайно выходить в город в женском платье. В тюрьме его часто посещают местные аристократки, мадам де Сень и мадам де Фелиз.

Когда юного авантюриста вновь находит в тюрьме отец, происходит казус: еще один человек, парижский оружейник Лефевр якобы узнает в нем своего пропавшего сына. Но свидетели из Сен-Ло единодушно твердят, что перед ними Жан-Мари Эрваго. Вновь его осуждают на месяц тюрьмы за мошенничество и передают на поруки отцу.

Едва выйдя из тюрьмы, Эрваго «занимает без возврата» 51 луидор у некоей Мари Бурж и вновь оказывается на два года за решеткой. Из тюрьмы он связывается со своей преданной поклонницей мамам де Сень и, выйдя на свободу 11 августа 1801 года, окончательно объявляет себя «спасшимся дофином» и поселяется в ее доме.

Вокруг самозванца возникает нечто наподобие двора, причем мошенник охотно пользуется всеми выгодами своего нового положения. Однажды, в гостях у мэтра Адне, представителя городской администрации, он соглашается рассказать историю своего чудесного спасения. Эту историю стенографирует, а затем переписывает набело и визирует секретарь местного нотариуса. Но прежде чем рассказать о версии «претендента», стоит вспомнить один нашумевший роман, ставший источником вдохновения и для Эрваго, и для абсолютного большинства его последователей.


Автор романа, о котором идет речь, Жан-Батист-Жозеф Реньо-Варенн, охарактеризован специалистами как писатель слабый, но достаточно плодовитый. Сейчас его творчество практически забыто, но в те времена роман «Кладбище Мадлен» (1800–1801), написанный по горячим следам событий, произвел эффект разорвавшейся бомбы. Роман (состоящий из двух томов) исчез с прилавков настолько быстро, что в спешке пришлось допечатывать дополнительный тираж. Пользуясь моментом, автор добавил также третий и четвертый тома.

Среди современников ходили слухи о том, что книга написана по прямому указу министра полиции Фуше, но если это и было правдой, автор, похоже, перешел все допустимые границы. Третий и четвертый тома вызвали недовольство консула Бонапарта и были немедленно конфискованы полицией, их набор в типографиях рассыпан, автор в виде предупреждения посажен в тюрьму префектуры полиции к пьяницам и уголовникам, а издатель отправлен в Тампль. Правда, обоих выпустили через десять дней, но роман остался под запретом. Реньо-Варенну пришлось долго и упорно обивать пороги, доказывая, что речь шла просто о литературном произведении, не имеющим ничего общего с действительностью. В конечном итоге разрешение на легализацию романа было дано.


Интересно то, что при относительной слабости литературного таланта Реньо-Варенн обладал очень хорошим коммерческим чутьем. Роман строился таким образом, чтобы читатели все сильнее укреплялись в мысли, что за чисто литературной оболочкой скрыты подлинные, запрещенные факты. Книга повествует о том, как автор во время ночной прогулки к могилам Людовика XVI и Марии-Антуанетты на кладбище Сен-Мадлен в Париже встречает аббата Эджуорта де Фирмона, последнего исповедника короля. (Стоит заметить, что в годы написания романа де Фирмон был еще жив!)

В эту и каждую следующую из двенадцати ночных встреч де Фирмон все глубже и глубже раскрывает перед автором (и, соответственно, читателями) историю Тампля, ареста, содержания, казни короля и королевы и, наконец, тайного бегства наследника. В подтверждение своих слов исповедник короля показывает подлинные документы, и Реньо скрупулезно воспроизводит их на страницах романа один за другим, сохраняя не только номера и юридическую форму, но даже указание на архив, где они хранятся.

Первые два тома посвящены истории самого аббата де Фирмона, его многочисленным арестам, попыткам бегства и успешному проникновению к несчастным «узникам Тампля». В компании весьма известных во Франции лиц аббат готовит бегство короля. Но все происходит слишком неожиданно – дознание, суд и казнь монарха. Заговорщики оказались бессильны этому помешать. Затем следует совершенно невероятный рассказ о тайной коронации дофина, которую Мария-Антуанетта и ее сообщники проводят в тюрьме. Один из заговорщиков, епископ де Сен-Х, тайно проведенный в тюрьму верными короне людьми, выполняет обряд помазания на царство.

Следующая часть произведения посвящена осуждению и казни королевы. Вновь заговорщики опаздывают с выполнением своего плана и сосредотачиваются на последней своей цели – похищении Шарля-Луи. Основным сообщником похитителей оказывается лечащий врач дофина, доктор Дессо. Некий Фелзак, агент вандейского генерала Шаретта, склоняет к сотрудничеству Киприота, любимого ученика Дессо, а тому уже удается уговорить и своего учителя. С помощью Дессо Киприоту удается достать пропуск в Тампль, куда он проникает вместе с мальчиком-двойником, который должен был заменить дофина в тюрьме.

Этот ребенок, в отличие от тяжелобольного принца, был здоров и подвижен и потому не мог своим плачевным состоянием отвлечь внимание персонала крепости, что было необходимо беглецам. Единственный выход из положения похитители увидели в том, чтобы заставить мальчика выпить такую дозу опиума, которая бы усыпила его на двадцать четыре часа, исключив, таким образом, возможность, что он выдаст всех неосторожным словом или неправильным поведением, что и было предпринято.

Когда ребенок заснул, его переодели в простую и ничем не примечательную одежду, схожую с той, в какую был одет плененный дофин, и уложили в полое тело деревянной лошадки, предназначенной для развлечения Луи-Шарля. Эта игрушка вместе с другими была помещена в корзинку с двойным дном, а та – в небольшую тачку.

Далее детально описав, как он миновал один за другим несколько постов, по настоянию охраны продемонстрировав содержимое корзины, Фелзак под видом врача якобы сумел проникнуть в камеру дофина. Пригрозив оружием и подкупив деньгами женщину-привратницу, он, благополучно поменяв местами детей, удаляется вместе с лошадкой, спрятанной в корзине.

Спасенного ребенка немедленно переодевают девочкой и под именем мадам Шарлотты переправляют в лагерь вандейцев. Затем его пытаются доставить на корабле в Америку, но корабль захватил французский фрегат. Дофин снова попадает в плен, потом в новую тюрьму, где и умирает.

О степени достоверности романа говорить не приходится. Аббат Сен-Х провел все эти годы в эмиграции, в Англии. Фелзак и Киприот никогда не существовали в действительности. Шаретт никогда не встречался с наследником престола. Да автор, собственно, ни на какую достоверность и не претендовал, однако нашлось множество людей, убедивших себя и других, что в романе правда скрыта под покровом явно неправдоподобных деталей. В результате чего роман «Кладбище Мадлен» стал настольной книгой практически для всех «кандидатов в дофины».

Эрваго был достаточно осторожен, чтобы не выдать себя рассказами о раннем детстве дофина и времени, предшествовавшем заключению в Тампль. Свою красочную историю он начинает сразу с момента обучения у Симона, объявив, что из-за нервного шока забыл все, что случилось ранее. Далее он неожиданно совершает весьма крупный промах. Эрваго утверждает, что чета Симон воспитывала его вплоть до термидорианского переворота {27}, хотя на самом деле сапожник и его жена покинули крепость на шесть месяцев раньше. Другой его ошибкой можно считать заявление о том, что его содержали вместе с сестрой и за ними присматривала какая-то неизвестная женщина.

Этих подробностей претендент мог и не знать, отчего и случился конфуз. Видимо, те, кто подготовил его к «выходу в свет» (а его, весьма вероятно, подготовили, вспомним, что за каждым самозванцем, а тем более успешным, как правило, стоит некая сила, иначе несмотря ни на какие романы, он бы просто не знал и десятой доли необходимой ему информации, да и вряд ли, невзирая на жажду блистать, решился бы на столь дерзкий шаг), кое-что упустили из виду. Кроме всего прочего, не станем забывать, что речь идет об очень молодом человеке, а по представлениям, бытующим в наше время, практически о ребенке! То, как он держался, как вел себя, то, как отстаивал свои, явно вымышленные права, само по себе достойно аплодисментов.

Каким же образом произошло это самое «чудесное», спасение в изложении Эрваго? Немногим ранее термидорианского переворота некие «друзья» якобы дали ему понять, что все готово к бегству. В одну из ночей в полой деревянной лошадке, его любимой игрушке, некто, переодетый моряком, тайно принес усыпленного опиумом ребенка. В темноте «дофин» якобы видел, как ребенка укладывали в его постель, а его самого, спрятав в корзинке для грязного белья, принадлежавшей прачке Клуэ, вынесли из крепости.

Затем его, переодетого в женское платье, будто бы переправили к одному из главарей шуанов Фротте. Совершенно случайно «дофин» узнал, что его заменил в Тампле некий Жан-Мари Эрваго, купленный у родителей за большие деньги. Помог осуществить это член коммуны Реми Биго, якобы родственник матери двойника Николь Биго. В итоге отравленный опиумом ребенок не смог проснуться, и именно его смерть была официально выдана правительством за смерть «сына гражданина Капета».

Принято считать, что за основу своего рассказа Эрваго взял четвертый том романа «Кладбище Мадлен». Возможно, что именно с его легкой руки история про полую лошадку последовательно воспроизводилась каждым новоявленным самозванцем.

По словам претендента, в дальнейшем он был переправлен к вандейскому генералу Шаретту. Тот принял спасшегося принца довольно холодно, поскольку в то время в лагере вандейцев шла скрытая борьба за власть, и генералу явно было не до юного французского монарха, представлявшего, кроме того, определенную угрозу его и без того пошатнувшейся безопасности. В конце концов, он переправил опасного визитера в Англию. Там «дофин» якобы жил в качестве гостя Георга III и чудом остался жив, когда граф Артуа, сам желавший восседать на французском троне, подсыпал ему в пищу мышьяк.

Поэтому не удивительно, что Георг III счел за лучшее отправить «кронпринца» в Ватикан, где Папа любезно принял изгнанника и дал ему несколько тайных аудиенций. Там же, якобы по приказу Его Святейшества, принц был клеймлен французскими лилиями на правое бедро и лозунгом «Да здравствует король!» на левую руку. Интересно, что претендент действительно показывал соответствующие знаки, изготовить которые, правда, могли где угодно. Исследователи считают, что на самом деле это были просто тюремные татуировки.

После встречи с Папой претендент якобы посетил Испанию, где был с почетом принят при дворе. Там он потерял покой и сон из-за прекрасной принцессы Бенедикты (заметим, что в действительности ей было в это время около шестидесяти лет…). Вообще, с возрастом у претендента, как видно, были связаны самые большие сложности, поскольку сам он был старше своего «двойника» на целых восемь лет. В более зрелые годы этот факт не столь бы сильно мог бросаться в глаза, но только не в возрасте, в котором находился юный авантюрист. Вообще тот факт, что, несмотря на подобные, явно абсурдные, промашки, претензии претендента не просто рассматривались, но и воспринимались всерьез, лишь утверждает в мысли о том, что за Эрваго стояли достаточно влиятельные люди.

Повествование претендента продолжал рассказ о неких монархически настроенных заговорщиках, которые настойчиво звали «дофина» во Францию. Приняв приглашение, по пути он якобы посетил прусского короля. Однако события 18 фрюктидора во многом ослабили его надежды достичь трона. Тогда «Луи-Шарль» решил снова бежать в Англию, но рыбацкое суденышко, которое он избрал как средство спасения, штормом было выброшено назад на французский берег. Именно тогда, по словам претендента, он и был арестован в Шербуре, затем бежал, а друзья настойчиво советовали ему скрыться в Германии. Он попытался пробраться туда, но был вновь арестован в Шалоне.

Следует также отметить, что рассказ Эрваго неоднократно подвергался правке и уточнению. Так, вначале фигурировавшая в нем тачка с грязным бельем трансформировалась в корзину, безымянный епископ, украсивший его татуировкой, – в Папу Пия VI, Англия заменила первоначальный вариант – Америку, а Фелзак, что уж прямо восходило к роману, превратился в главаря шуанов Фротте.

Но ничто не мешало поклонникам Эрваго не замечать неувязок и явных противоречий в его рассказе. Слухи о спасшемся дофине распространялись все дальше, и власти, опасаясь беспорядков, приняли решение начать новое расследование.

Долго наслаждаться ощущением собственного величия претенденту не пришлось. В очередной раз Эрваго был арестован в доме мэтра Адне и отправлен в Суассон близ Парижа. Ему было запрещено встречаться и переписываться с кем бы то ни было. И снова его выручил отец, клятвенно подтвердив, что претендент приходится ему старшим сыном, а изысканные манеры, правильную речь и некоторые знания о быте двора смышленый ребенок получил в Париже, где его отец, портной, какое-то время работал, обшивая аристократических клиентов.

Стоит заметить, что в это время делом Эрваго лично заинтересовался министр наполеоновской полиции Жозеф Фуше. Неправдоподобную, но тем не менее имевшую место версию, что сам Фуше якобы требовал от Наполеона вернуть престол «законному государю», можно не рассматривать. На самом деле до сих пор остается неясным, что имел в виду хитроумный Фуше, уделяя внимание юному авантюристу: объявить от имени фальшивого дофина о его отказе от своих прав в пользу первого консула Бонапарта или, напротив, держать под рукой человека, которого при благоприятном стечении обстоятельств удобно было бы противопоставить Наполеону?

Памятуя о характере Фуше, можно предположить, что он учитывал и ту и другую возможность. А быть может, и третью, известную лишь строго ограниченному числу людей, знавших правду о Луи-Шарле де Бурбоне… Или четвертую, о которой не смог договориться с потерявшим доверие Эрваго, поскольку Фуше довольно скоро «официально», если можно так выразиться, разочаровался в своем протеже. Как видно, при всей бойкости и относительной смышлености, Эрваго не подходил для крупной политической игры. В итоге Фуше охарактеризовал его как «мелкого воришку» и окончательно утратил к нему интерес.

Заботами родителя претендент был освобожден в марте 1806 года и немедленно взялся за старое. Собственный отец был вынужден заявить на него в полицию, и неуемный кандидат в дофины был сослан в колониальный полк в Белль-Иль-ан-Мер, где ему вскоре удалось убедить (!) солдат и офицеров в своем «царственном происхождении». Надо сказать, что в сражениях Эрваго показал себя отчаянным храбрецом, что весьма способствовало укреплению его имиджа. Ему охотно одалживали деньги, освобождали от многих обязанностей.

Но военная служба, равно как и работа, не прельщала Эрваго. Претендент бежит из армии, вновь попадает под арест, его приговаривают к четырем годам тюрьмы и штрафу в 1500 франков. Неудавшегося дофина отправляют в тюрьму Бисетр, откуда ему уже не суждено было выйти.

Находясь в заключении, Жан-Мари Эрваго тяжело заболел и 8 мая 1812 года скончался в своей камере. Перед смертью, по утверждению свидетелей, он поклялся на Библии, что он действительно спасшийся из Тампля дофин.

Вот и все. Игра окончена. И все же вопросы остаются. Можно сказать, что этому претенденту не повезло, ибо он заявил о себе слишком рано, когда у власти стоял первый консул Бонапарт, который слышать не хотел о дофинах, равно фальшивых или подлинных.

Исследователи-сторонники теории бегства дофина задаются небезынтересным вопросом: как Эрваго, будучи на восемь лет старше своего «двойника», мог успешно объявлять себя тринадцатилетним подростком и вводить в заблуждение такое количество людей? Ответа нет, но это само по себе не является доказательством тождества дофина с Эрваго. Можно предположить, что воспоминания «претендента» в том виде, в каком они дошли до нас, были «исправлены» и «дополнены». Опять же, доказательств тому нет, а все догадки остаются догадками. Кое-кто прибегает к еще более слабому доводу, уверяя, что Эрваго – мошенник и вымогатель – и Эрваго, объявивший себя дофином, – два разных человека. И снова доказательств этому не приводится, исключая рассказы неких анонимов, переданные через третьи руки.

Большинство ученых считают, что Эрваго – пусть обаятельный, наивный, но мошенник, который, поддавшись чужим ожиданиям, взвалил на свои плечи ношу, оказавшуюся ему явно не под силу.

А теперь на очереди еще один претендент, на претензии которого стоит обратить особое внимание, – это Анри Этельберт Луи Виктор Эбер (он же, вероятно, Клод Перрен и «барон де Ришмон»).

Родившийся в 1786 году Анри Эбер, или барон де Ришмон, стал одним из череды самозванцев, выдававших себя за Людовика XVII, чудом спасшегося из тюрьмы Тампль.

Стоит подчеркнуть, что подлинное имя и происхождение претендента узнать так и не удалось. Расследование этого вопроса, проведенное французской газетой «L'Univers» в октябре 1850 года позволяет предположить тождество этого загадочного человека с неким Клодом Перреном, сыном дровосека (по другим сведениям, мясника) из Анье, воспитанником кюре де Травера.

Попав в плохую компанию, Эбер оказался уличен в мошенничестве и затем отправлен в итальянскую армию, где, впрочем, не отказался от своих привычек. Он присваивал себе дворянские титулы, занимался изготовлением фальшивых денег и в конце концов был пойман, осужден и заключен в Руанскую тюрьму, откуда бежал в 1819 году, и с тех пор его следы теряются.

В пользу гипотезы об идентичности Эбера и Ришмона свидетельствует тот факт, что «барон де Ришмон» появляется на исторической сцене буквально сразу после исчезновения с нее Эбера – в 1820 году, а также промышляет мошенничеством и не гнушается присваивать титулы и звания. «Против» того, что Эбер и Ришмон одно и то же лицо, говорят свидетельства современников о широкой образованности, обходительности и аристократичных манерах претендента, что вряд ли было бы возможным, если бы речь шла о сыне мясника. Окончательного ответа на этот вопрос не получено до сих пор. Сам барон по вполне понятным причинам предпринимал все от него зависящее, чтобы скрыть свое подлинное имя и происхождение.

Второго февраля палата пэров Франции неожиданно получила документ странного содержания, под которым стояла подпись «Герцог Нормандский»! После положенного обращения в документе шла речь о том, что несчастный Луи-Шарль де Бурбон, герцог Нормандский, чудом вырвавшийся из рук палачей и вынужденный долгие годы скитаться вдали от родины, смог наконец вернуться во Францию благодаря Реставрации. Однако близкие люди не приняли его, напротив, стали угрозой его безопасности, и он, вынужденный бежать, чтобы спасти свою жизнь, в конце концов оказался в тюрьме, из которой смог выйти лишь семь лет спустя по приказу австрийского императора.

После подробного описания страданий, которые ему пришлось претерпеть, новоявленный «дофин» весьма деликатно просил высоких мужей государства – нет, даже не о возвращении предназначенного ему трона, а «всего лишь» о признании и предоставлении ему безопасного убежища на любимой родине, где он смог бы в покое и благоденствии провести остаток своей жизни после тридцати лет скитаний на чужбине.

Палата пэров запросила документы из Австрии, и выяснилось, что в апреле 1820 года некто, именующий себя Бурлон, был задержан полицией в Модене за «подозрительное поведение». При обыске у него была обнаружена толстая тетрадь, заполненная от руки прокламациями и воззваниями, в которых автор откровенно отождествлял себя с «дофином Франции, сыном Людовика XVI», и несколько писем, обращенных к заинтересованным лицам. На допросе Бурлон сразу признался, что он – автор писем и, следовательно, дофин Франции. Австрийское правительство, не стремящееся вмешиваться во французские дела, отправило его в тюрьму в Мантую, а затем в Милан, и в то же время запросило французского министра внутренних дел, как дальше поступать с арестованным.

Ответ пришел немедленно. Министр писал, что перед ними наверняка тайный бонапартист, просил держать арестованного под стражей и делать все возможное, чтобы выяснить его настоящие цели. Считается, что это решение было вызвано нежеланием способствовать распространению и без того упорных слухов о спасении дофина, чтобы улеглись волнения, вызванные другими претендентами.

Спустя пять лет австрийцы снова затребовали решения, что делать с неизвестным, который продолжает отбывать срок, несмотря на то что на территории Австрии не совершил никакого преступления. Французскому министерству пришлось признать правоту австрийцев, после чего оно дало свое согласие на освобождение «претендента». Бурлон вышел из тюрьмы 25 октября 1825 года.

Затем самозваный дофин перебирается в Женеву, где некоторое время живет под именем принца Густава и барона Пикте. Французская полиция держит его под наблюдением. Из нескольких перехваченных писем становится ясно, что «дофин» готовится тайком въехать в страну. Немедля разрабатывается план ареста претендента, когда тот окажется на французской территории, но что-то идет не так, как задумано, и Бурлон исчезает из поля зрения в очередной раз.

Много позже выяснилось, что он без шума въехал в страну с паспортом на имя Анри Эбера, после чего в Руане поступил на службу в префектуру полиции. Там он, кроме прочего, досконально изучил дело одного из самозванцев, Брюно Матюрена, причем сделал это с максимальной выгодой для себя. Правда, и здесь он не оставил своих привычек и вскоре за имитацию банкротства был осужден на три месяца тюрьмы.

После освобождения он спешно уезжает в Париж и, чтобы окончательно запутать следы, называется уже Анри Трастамаром или Этельбером, бароном де Ришмон. Под последним именем он позднее и войдет в историю.

Полиция сбивается с ног, разыскивая преступника за границей, а он в это время спокойно живет на левом берегу Сены, буквально под носом у полицейского управления.

Считается, что Ришмону удалось собрать вокруг себя наибольшее количество (за исключением Наундорфа), приверженцев. Поэтому можно предположить, что за его спиной стояла некая сила, поскольку претенденту была предоставлена хорошо законспирированная типография, а оказавшись в Париже, он немедля принялся распространять печатные воззвания и письма.

Одно из них, особенно красноречивое, лжедофин датирует 6 января 1830 года и помечает, что написано оно в Люксембурге. Ришмон обращается к соотечественникам как Луи-Шарль, сын несчастного Людовика XVI. Далее он сообщает французам, что, похищенный из Тампля 29 июня 1794 года, он после долгих размышлений отдается на милость правительства, которое, по его словам, благородно и неподкупно, что позволяет ему надеяться на соответствующее законам отношение, утвержденным его несчастным отцом, Людовиком XVI.

После такого душещипательного начала он призывает французов стать судьями злоумышлявших против него и раз и навсегда положить конец домыслам о его мифической смерти, распространяемым теми, кому это выгодно.

Он же, дофин Франции, объявляет во всеуслышание, что жив, однако незаконно изгнан из родной страны, лишен имени и прав французского гражданина. Но родина призывает его вернуться, поэтому, вдохновленный этой идеей, он верит, что его собственный призыв, обращенный к великодушной и благородной нации, не останется без ответа. И снова подпись «Герцог Нормандский».

Но и этим Ришмон не ограничивается. Будучи, пожалуй, самым беспокойным из всех претендентов, он пишет также герцогине Ангулемской, сестре Шарля-Луи (получившей уже не одну сотню писем подобного содержания) послание, полное трогательных признаний в братской любви и предложений «наконец-то заключить друг друга в объятия после долгой разлуки».

Он требует формального признания своих прав у французского парламента. В ожидании же решения претендент садится за свои (ставшие уже традиционными для самозванцев) мемуары, делая при этом первый крупный промах.

В самом начале «кандидат в дофины» (тоже традиционно, к тому же приему прибегал и Эрваго, чтобы избавиться от лишних вопросов о быте и привычках двора) объявляет, что не помнит ничего из раннего детства, объясняя это «38 годами лишений и бед». Воспоминания претендента начинаются с того момента, когда за ним захлопываются двери тюрьмы. И это не удивительно: меньше зрителей – меньше свидетелей, меньше шансов быть уличенным во лжи.

На сей раз в роли освободительницы выступает жена сапожника Симона, которая умерла задолго до появления претендента, в 1816 году и потому не может ни подтвердить, ни опровергнуть его слова. Именно она вступает в контакт с шуанами, а все дальнейшее действо в мемуарах разворачивается практически по тому же сценарию, что и в «воспоминаниях» Брюно Матюрена, и вслед за ними ведет к роману «Кладбище Мадлен», из которого, как мы уже говорили, черпали вдохновение почти все претенденты на роль дофина. За спиной «жены Симона» как выясняется, стояла Жозефина Богарне, а исполнителем задуманного оказался некий врач по фамилии Ожардиас.

Ришмон пишет о том, что ясно помнит, как в темноте открылись двери его камеры и вошел некто, несущий под мышкой картонную лошадку. Он вытащил из нее спящего ребенка одинаковых с ним лет и приблизительно его роста.

Дальнейшее, впрочем, слегка отличается от привычного варианта. Дофина выносят уже не в корзинке и не в тачке для грязного белья (как утверждали другие претенденты), а в другой лошадке, на сей раз деревянной, «куда большей и вместительней», обшитой настоящей конской шкурой. Это животное, которое, видимо, должно символизировать Троянского коня, было снабжено гибкими суставами и имело под хвостом вентиляционное отверстие, так что заключенный в нем ребенок мог чувствовать себя вполне комфортно.

Врач Дессо, заподозривший подмену, конечно же, был отравлен, а спасшегося ребенка переправили сначала в Вандею, затем в Германию, под начало принца Конде, а позже генерала Клебера. Дофин инкогнито вступает в республиканскую армию и участвует в битве при Маренго… И это в пятнадцать-то лет! Потом следует возвращение во Францию и участие в монархистском заговоре Пишегрю {28}.

Заговор был нейтрализован, но двуличный министр полиции Фуше берет Ришмона под свою опеку. Чтобы не подвергать его риску раньше времени, Фуше отправляет Ришмона в Америку, где отважный претендент сражается с каннибалами (!) и становится вождем краснокожих, после чего с почетом принят королем Жуаном и, конечно же, официально им признан. Все тот же Жуан советует ему вернуться в Европу.

Претендент следует его совету. Каждое мгновение ожидая покушения на свою жизнь, он инкогнито въезжает во Францию и выходит на связь с семьей. Его с насмешками прогоняют прочь. Перед отъездом претендент зачем-то оставляет большую часть своих документов судебному исполнителю Фюальде, которого позже убивают при довольно загадочных обстоятельствах, по версии Ришмона – по прямому приказу короля, и уезжает в Италию. Здесь в 1818 году его арестовывают в Модене, полиция конфискует последние бумаги, и несчастный «принц» уже не в силах доказать, кто он и откуда.

В 1833 году, когда беспомощность полиции и неуловимость претендента уже начинают вызывать насмешки общественности, стражам закона все же удается выйти на след лжедофина. Через некоего Алексиса Морена, давно подозреваемого в связях с Ришмоном, удается передать письмо, адресованное самозванцу от несуществующей графини, которая, конечно же, всей душой сочувствует его делу и жаждет встречи. Претендент попадает в расставленные сети и 29 августа его отправляют в тюрьму Сен-Пеларжи.

30 октября он должен был предстать перед судом присяжных, но бюрократическая система заходит в тупик – неизвестно подлинное имя арестованного. Начинаются поиски, и всплывает имя Клода Перрена. Впрочем, как было уже сказано, тождества не удалось доказать. Сам подсудимый настаивает на имени Анри Ришмон, но доказать этого не может. Свидетели обвинения противоречат друг другу. Один узнает в нем Эрваго, другой – Матюрена. Некая платная полицейская осведомительница прилюдно называет его Людовиком.

Из положения находят довольно оригинальный выход. В судебных бумагах претендент именуется Анри Эбер, «присвоивший себе в тюрьме титул барона Ришмона». Под этим именем самозванец и попадает наконец на скамью подсудимых. Обвинение безжалостно. Среди свидетелей престарелый Лан, бывший тюремный служитель дофина. Лан категорично подтвердил, что перед ним самозванец. Хотя не стоит сбрасывать со счетов тот факт, что Лан получал в это время солидную пенсию от государства, исследователи все же склоняются к тому, что он говорил правду.

Довольно любопытные истории всплывают при опросе свидетелей защиты. Так, уже упомянутый Морен вдруг рассказывает, как, будучи мальчиком, он гулял со своим воспитателем и под влиянием всеобщего ажиотажа был принят за дофина, бежавшего из Тампля. Кое-как ему удалось убедить местных жителей и местную полицию, что он не имеет с этой историей ничего общего. Однако, как рассказывает сам Морен, с того времени он дал себе обещание, что будет служить верой и правдой настоящему дофину, наверняка сумевшему бежать из тюрьмы.

Другие свидетели, которые также не могут ничего доказать, говорят только о своем полном доверии претенденту. Сам же Ришмон категорически отказывается отвечать на вопросы, что было с его стороны самой разумной тактикой. Вынесенный приговор суров – 12 лет каторжных работ. Ришмон возвращается с тюрьму Сен-Пеларжи. Он пробыл в ней около года и по недосмотру тюремщиков сумел бежать, что вызвало новую волну слухов, а затем до 1840 года скрывался у тех последователей, что остались ему верны.

Однако даже существуя на нелегальном положении, претендент не теряет времени даром. Как только он чувствует себя вновь свободным гражданином (в 1840 году король Луи-Филипп объявляет амнистию всем осужденным за политические преступления), из печати выходит второй вариант «мемуаров». Основа их остается та же – показания Матюрена и роман «Кладбище Мадлен». Разночтения с «первыми» мемуарами довольно значительны, однако самозванец, не моргнув глазом, объясняет, что первый вариант лишь отдаленно соответствовал истине, так как он сам находился под угрозой ареста, теперь же по прошествии стольких лет можно наконец рассказать всю правду.

Претендент опять начинает с момента бегства, приуроченного на сей раз к 19 января 1794 года, то есть моменту после отъезда из Тампля четы Симон и начала работ по «изоляции» дофина в его комнате. Бегство организует собственной персоной принц Конде, его подручными выступают главарь шуанов Фротте и доктор Ожардиас, тот самый наставник юного Морена, которому с большим трудом удалось убедить возбужденных горожан, что его воспитанник не дофин. Им удается уговорить жену Симона, и под видом врача Ожардиас проникает в Тампль. Именно он пробирается ночью в комнату дофина, принося с собой уже известную картонную лошадку, внутри которой спрятан на сей раз «немой ребенок, страдающий золотухой», который был усыплен наркотическим питьем, уложен в постель дофина, а самого беглеца вынесли в пакете с грязным бельем (что уже прямо восходит к рассказу Брюно).

Далее бежавший дофин встречается в Париже с Фротте (заметим – бывшим в то время в Англии) и Жозефиной Богарне, затем уезжает на Запад. Следующий этап «мемуаров» совпадает с первым вариантом, с тем лишь изменением, что из американского периода исчезают каннибалы, а также индейское племя, выбравшее Ришмона своим вождем (наверное, даже самозваному барону это показалось чересчур), зато добавляются короткие поездки в Азию, Африку и Индию.

Появляется и новая интересная деталь – в убийстве герцога Беррийского обвиняется король Людовик, якобы не желавший уступить – как того требовал герцог – свой трон «законному королю».

Удивительно, но перекроенные мемуары самозванца многие принимают на ура. Окрыленный этим успехом, претендент отправляет письма герцогу де Бордо, Кавиньяку и Папе Пию IX, который, если верить сохранившимся документам, дает Ришмону тайную аудиенцию в своем изгнании в Гаэте. Тайну, впрочем, сохранить не удается, но даже поднятая этим новая волна слухов не помогает претенденту достичь желаемого.

Видя, что дело никак не желает сдвинуться с мертвой точки, претендент идет ва-банк и подает в суд на герцогиню Ангулемскую, требуя у нее половины наследства, но из-за смерти ответчицы до слушания дело не доходит.

Последние годы жизни лжедофин проводит на полном пансионе у своей ярой поклонницы графини д'Апшье и в последнем, третьем, варианте «воспоминаний» среди прочего подчеркивает, что Брюно и Эрваго (ранее много раз обруганных им за самозванство) не существовало на самом деле. И тот и другой – всего лишь псевдонимы его самого, Ришмона. Таким образом он трижды пытался добиться утверждения своих «прав».

Претендент умирает 10 августа 1853 года, причем следует заметить, что он – один из немногих «Людовиков», закончивших жизнь на свободе и в полном благополучии. Акт о кончине пишется одним из его приверженцев, и, конечно же, на нем стоит имя Шарль-Луи Французский. То же самое выгравировано на могильной плите претендента в Глезе.

Кем же был Ришмон-Эбер на самом деле? Невозможность установить с полной достоверностью настоящее имя и происхождение претендента не могла не породить новую волну догадок. Как было уже сказано, наиболее вероятным является отождествление самозваного барона с Клодом Перреном, впрочем, существует мнение, что под именем Ришмона все-таки выступал известный в то время парижский мошенник по фамилии Эбер.

Однако и в наше время находятся желающие видеть в этом самозванце пропавшего дофина, утверждая, что Ришмон действительно был им, если до сих пор не удалось доказать обратного. Не стоит забывать, что настоящий принц был вырван из положенной ему по праву рождения среды в детском возрасте. Многие ли правила дворцового этикета, да и вообще подробности своей прошлой жизни мог сохранить в памяти девяти-десятилетний ребенок, прошедший через такие суровые испытания? Может быть, объявлять Ришмона самозванцем – слишком поспешное решение? Кто знает…


Оставив позади эту прогремевшую на весь мир знаменитую четверку кандидатов в дофины, расскажем о личности не столь знаменитой, но тоже вызывающей интерес и заслуживающей нашего внимания. Тем более что претендент, о котором пойдет речь, является ярким представителем группы так называемых «американских королей» – аферистов, объявившихся в Новом Свете и жаждущих заполучить французский трон или хотя бы поживиться за счет этого. Речь пойдет о Елеазаре Уильямсе (1787–1858). Об этом человеке известно только то, что в нем смешалась европейская и индейская кровь и что он был миссионером из Висконсина.

Штат Нью-Йорк в те времена был домом для индейцев шести племен (так называемого союза Лиги ирокезов), которые, разумеется, совсем не планировали этот дом покидать. Однако нашелся человек, которому удалось убедить нескольких молодых вождей из каждого племени в том, что продвижение на Запад – отличная для них возможность избавиться от близкого и опасного соседства с европейцами-спекулянтами. Этим человеком был Елеазар Уильямс, потомок преподобного Стивена Уильямса. Когда Стивен был еще ребенком, он и его семья были взяты в плен индейцами племени мохоков[34], после чего некоторые, в том числе и мать мальчика, были убиты, другие – освобождены. Но сестра Стивена, Юнис, была принята в племя (ей тогда было то ли пять, то ли семь лет). Хотя со временем она и получила возможность возвратиться домой, к семье, Юнис не воспользовалась ею. Выросшая среди индейцев, она начала и говорить, и думать так, как они, и в итоге вышла замуж за мохока из своей деревни. Ее муж взял фамилию Уильямс.

Елеазар Уильямс был правнуком Юнис Уильямс. По словам самого Уильямса, он помнил себя только с 13-летнего возраста (этим нас уже не удивишь!), когда жил и воспитывался в Америке. Хотя многие историки полагают, что Елеазар родился и вырос среди индейцев племени мохоков (его родители были мохоками с «белой кровью»). В подростковом возрасте он учился в миссионерской школе, которая впоследствии стала Дартмутским колледжем. Благодаря ясному уму и красноречию Елеазар стал известным протестантским миссионером индейских племен, а именно – той самой Лиги ирокезов.

В 1816 году Елеазар Уильямс совершил «турне» по всем шести племенам союза ирокезов и был особенно хорошо принят племенем онейда[35]. По благословению епископа рьяный миссионер начинает вести активную работу по обращению индейцев в христианство. До того как Уильямс начал свою деятельность, четыре пятых онейда были язычниками. Но спустя всего лишь несколько недель усилиями Уильямса вожди племени «официально» отказались от язычества и заявили, что отныне епископальное христианство – их единственная истинная вера.

Некоторые исследователи полагают, что в своих действиях Уильямс был движим искренней заботой о благе безжалостно истребляемого европейцами коренного населения американского континента. Но большинство историков имеют на этот счет совершенно противоположное мнение, которое подтверждает последующая попытка Уильямса затесаться в члены французской королевской семьи: если Елеазар Уильямс о чем-то действительно искренне заботился, так это исключительно о собственном благополучии. Богатства и всеобщего признания – вот то, чего на самом деле жаждала душа висконсинского миссионера.

Можно было бы предположить, что амбиции Уильямса будут удовлетворены большим влиянием на онейда. Но нет, Елеазар жаждал большего. Он решил воплотить в жизнь утопические мечты об индейской империи, иначе говоря, вознамерился вплотную заняться вопросом создания индейского штата в США. Автором этой идеи Уильямс, разумеется, назвал себя самого, хотя на самом деле многие другие, в том числе и преподобный Дж. Морс, говорили о том же самом.

В 1818 году Уильямс пропагандирует идею переселения всех индейцев штата Нью-Йорк, а также многих коренных жителей Канады в район Грин-Бей (в настоящее время – штат Висконсин), где они, в итоге, образуют большой союз.

Уильямс соблазнил вождей из шести племен союза ирокезов действовать по его планам, пророча им ослепительное будущее, славу на новых землях. Убедившись в том, что он может влиять и на других индейцев Нью-Йорка, Уильямс отправился в Вашингтон, где в течение зимы 1818/19 года принимал активное участие в реализации планов федерального правительства по устранению индейцев из Нью-Йорка.

В 1820 году Уильямс возглавил делегацию, участвовавшую в растянувшихся в итоге на десять лет переговорах о переселении восточных индейцев на Запад. За это время Уильямс успел жениться на 14-летней французской девочке по имени Мари-Мадлен Журден, возможно, чтобы усилить собственное влияние в переговорах благодаря ее родственным связям. Этот брак был недолгим.

Голубая мечта Елеазара Уильямса выглядела следующим образом: великий и преумножающийся народ христианских индейцев на западе Нового Света с собой в качестве правителя. Но у ирокезов были на этот счет другие планы, поэтому когда они наконец перебрались на запад Соединенных Штатов, то отвергли руководство Уильямса в самых резких тонах. И скорее всего, не только и не столько потому, что он был метисом, а не чистокровным индейцем, сколько потому, что поняли, что он за человек на самом деле.

Мечта Елеазара о правлении великой индейской империей была разрушена. Впредь ему пришлось довольствоваться исполнением особых поручений, связанных с миссионерской поддержкой индейских общин и «белых» религиозных организаций в штатах Висконсин и Нью-Йорк. Но мысли о власти и славе не покидали его ни на миг. Уже в зрелом возрасте Елеазар Уильямс придумал еще один способ стать императором. Он начал утверждать, что он – давным-давно пропавший ребенок Людовика XVI и Марии-Антуанетты, спасшийся из Тампля после казни «родителей» во время Великой французской революции и увезенный в Америку преданными людьми, чтобы спрятать его от расправы. В Новом Свете он, то есть дофин Франции Луи-Шарль, потерялся, но его «сторонникам» якобы удалось его отыскать и предъявить некие документы, подтверждающие его истинное происхождение.

Хотя его друзья откровенно смеялись над этой идеей, сам Уильямс, казалось, был убежден (как и некоторые европейские аристократы), что он действительно наследник французского престола. Во всяком случае, этого оказалось достаточно, чтобы создать поток трансатлантических пожертвований, которые стали серьезной поддержкой для неудавшегося индейского императора в последние годы жизни.

О личной убежденности Уильямса в правдивости собственной легенды (или о его всепоглощающем желании стать в конце концов кем-то значимым) можно судить по тому, что, даже лежа на смертном одре в 1858 году, он произнес слова о якобы имеющемся в его распоряжении платье, которое носила Мария-Антуанетта.

Разумеется, неожиданное явление американского «дофина» самой французской администрацией не было принято всерьез. Тем не менее в 1918 году был проведен опрос здравствующих на тот период членов семьи Уильямс в их старом доме над Фокс-Ривер, близ Грин-Бей, а уже в наше время останки Елеазара Уильямса все-таки были эксгумированы. Анализ ДНК показал, что висконсинский миссионер не принадлежал к членам королевской семьи Франции.


Обилие самозванцев в конце концов стало вызывать в душах французов только одно чувство – раздражение. Известный писатель-романист Уильям Теккерей, современник этих событий, даже посвятил самозванцам одну из своих замечательных работ. Иронично-пародийный роман-предсказание, написанный в 1844 году, носит название «История будущей французской революции» и рассказывает о произошедшем в 1884 году явлении сразу трех кандидатов, желающих занять французский трон, один из которых выдавал себя за выжившего сына казненного Людовика XVI и Марии-Антуанетты. По воле автора только ему одному удалось достичь своей цели: после заключения в Шарантонский сумасшедший дом он переманил на свою сторону всех его пациентов, в результате чего четыре тысячи «жильцов» Шарантона подняли восстание, захватили королевский дворец и возвели своего кандидата на престол.

Лже-Романовы. Самозванцы Всея Руси

Ох, тяжела ты, шапка Мономаха…

А. С. Пушкин

Несмотря на то что прошло уже около ста лет со дня трагической гибели семьи русского царя, эта тема до сих пор не оставляет равнодушными множество людей во всем мире.

Почему так происходит? Возможно, потому что расстрел детей вне зависимости от их социального статуса не мог не шокировать? Но мировая история знает случаи намного более страшные, происходившие как до, так и после расстрела царской семьи.

Причин тому, не считая простой человеческой любознательности, три. И сформулировать их можно следующим образом: 1) по сей день нет 100 % уверенности в том, что семейство Романовых действительно было казнено по приказу большевистского правительства революционной России; 2) в связи с этой неясностью самое большое в мировой практике количество самозваных царевичей, княжон и их «потомков» приходится именно на российский императорский дом; 3) неизвестно, где же все-таки находится и существует ли вообще легендарное «царское золото», которое Николай II якобы успел переправить за границу и которое так жаждали и жаждут по сей день – что бы ни утверждали по этому поводу сами претенденты – прибрать к рукам все новоявленные «наследники престола»?

Итак, этой теме посвящали работы и советские, и зарубежные исследователи, особенно тех стран, на территории которых неожиданно возникали чудом спасшиеся «дочери» и «сыновья» Николая Романова (отчего таковые не стремились заявлять о себе на родине, во всяком случае до развала СССР, по понятным причинам говорить не приходится). О ней писали оставшиеся в живых члены императорской фамилии; друзья и недруги (сюда можно отнести показания командира расстрельной команды Якова Юровского), приближенные царской семьи, в частности фрейлина двора Анна Вырубова и воспитатель царских детей Пьер Жильяр.

Начать разговор на эту интригующую тему можно с анализа событий конца XVII века. В то время непрерывно заседавшие прежде Земские соборы, которые являлись представительским органом бояр, дворян, духовенства и торговой верхушки, а в отдельных случаях и крестьян, постепенно утрачивали свое значение. Крепнущее самодержавие все реже прибегало к их помощи, последний из Земских соборов состоялся в 1686 году.

В то же время росло идеологическое и политическое значение царской власти. Была задействована новая государственная, так называемая «царская» печать, а в саму титулатуру монарха вводится слово «самодержец». Идеология самодержавия базировалась на двух положениях: божественном происхождении царской власти (это характерно для многих монархий) и преемственности царской власти, в данном случае династии Романовых.

С укреплением самодержавия происходили изменения и в его социальной опоре. Основой его постепенно становилось дворянство, оно же, в свою очередь, было заинтересовано в укреплении царской власти.

Вместе с тем день ото дня крепло желание некоторых особ или групп людей к этой самой власти приобщиться. Периодическое появление самозванцев на Руси было делом довольно привычным. Многие претенденты выдавали себя за царевичей или детей царевичей, но наиболее дерзкие из этой отчаянной плеяды предъявляли свои претензии на саму корону Российской империи.

К таким лицам, в первую очередь, следует отнести людей, фигурирующих под именами Павел II (Эдуард Борисович Шабадин), Николай III (Николай Николаевич Дальский) и Олелько II, король Украины-Руси (Алексей Бримайер). Лже-Романовы образуют на этом печальном фоне отдельную группу кандидатов, выдававших себя за «выживших» после расстрела детей императора Николая II, их потомков и даже потомков их потомков.

Для начала давайте поближе познакомимся с теми, о ком нам предстоит вести речь, то есть с самой венценосной семьей последнего императора Российской империи.

Николай II Александрович, родившийся 06.05.1868, старший сын императора Александра III и императрицы Марии Федоровны, взошел на престол после смерти своего отца.

Николай Романов получил хорошее образование, свободно владел французским, английским и немецким языками.

Император, как считали те, кто его близко знал, был прост в общении, не требователен, терпелив и доступен для людей, во всяком случае в начале своего царствования. Правда, в его характере современники отмечали два серьезных недостатка – слабую волю и непостоянство. Но кто идеален?..

14 ноября 1894 года Николай II Романов женился на Александре Федоровне. Надо сказать, что император очень любил свою жену, и в этом счастливом браке было рождено пятеро детей: дочери Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и сын Алексей.

Все царствование Николая II прошло в обстановке нарастающего революционного движения. Это, без сомнения, говорит о том, что, какими бы высокими личностными качествами не обладал последний российский император, что-то в его политике было явно не так. В стране назревал кризис, вылившийся в начале 1905 года в первую революцию, в результате которой правительство было вынуждено провести ряд некоторых реформ. Семнадцатого апреля был издан манифест о веротерпимости, который разрешал русским людям переходить из православия в другие христианские религии и признавал религиозные права раскольников. Это был невероятно прогрессивный шаг на то время.

Семнадцатого октября того же года вышел в свет второй манифест, по которому признавались основы гражданских свобод: неприкосновенность личности, свобода слова, собраний и союзов. Ну, тут вообще без комментариев. Манифесты были изданы, однако о том, насколько они работали, можно судить по популярному стихотворению:

Царь испугался – издал Манифест:

Мертвым – свободу, живых – под арест.

Такое, к сожалению, сплошь и рядом случалось, причем не только в Российской империи, но и во всей мировой практике. Следующим шагом правительства Николая II было учреждение в 1906 году Государственной думы, без одобрения которой ни один закон не мог вступить в силу.

По проекту П. А. Столыпина начала проводиться аграрная реформа. Крестьянам было разрешено свободно распоряжаться своей землей, создавать хуторские хозяйства. Была предпринята попытка упразднения сельской общины, что имело огромное значение для развития капиталистических отношений в деревне.

В области внешней политики император Николай II предпринял некоторые шаги по стабилизации международных отношений. В 1898 году российский царь обратился к правительствам Европы с предложением подписать соглашение о сохранении всеобщего мира и установлении пределов постоянного роста вооружения. В 1899-м и 1907 годах по этому и другим поводам прошли конференции в Гааге, отдельные решения которых действуют и поныне.

В 1904 году Япония объявила России войну, закончившуюся в 1905 году поражением русской армии. По условиям мирного договора Россия выплатила Японии 200 млн рублей за содержание военнопленных и отдала ей половину острова Сахалин и Квантунскую область с крепостью Порт-Артур и городом Дальним.

В 1914 году Россия на стороне стран Антанты вступила в войну, получившую название Первой мировой, против Германии.

Неудачи на фронте, революционная пропаганда в тылу и в войсках, разруха в стране, интриги министров и прочее вызвали резкое недовольство самодержавием в различных общественных кругах.

В начале марта 1917 года председатель Государственной думы М. В. Родзянко довел до сведения императора Николая, что сохранение самодержавия возможно лишь при условии передачи трона цесаревичу Алексею при регентстве брата царя, великого князя Михаила Александровича.

Николай Романов отрекся от престола в пользу своего брата, но исправить ситуацию это не помогло. Вскоре Михаил Александрович также подписал манифест об отречении.

В России наступала новая, так называемая республиканская эпоха.


В ночь с шестнадцатого на семнадцатое июля 1918 года во исполнение постановления Уральского Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, возглавлявшегося большевиками, в соответствии с личными санкциями Владимира Ульянова (Ленина) и его соратника Якова Свердлова состоялась казнь бывшего российского императора Николая II Романова, его семьи и прислуги в подвале дома Ипатьева, или, как его называли, «дома специального назначения» в Екатеринбурге.

До последнего мгновения жизни царственных особ сопровождали и были казнены вместе с ними лейб-медик Евгений Боткин, повар Иван Харитонов, камердинер Алексей Трупп и горничная императрицы Анна Демидова.

Останки членов императорской семьи и их слуг будут найдены в июле 1991 года неподалеку от Екатеринбурга под насыпью Старой Коптяковской дороги. 17 июля 1998 года прах членов императорской семьи был захоронен в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга.


В 1917 году после Февральской революции, отречения от престола и домашнего ареста бывший российский император Николай II Романов и его семья по решению Временного правительства были высланы в город Тобольск.

После прихода к власти большевиков и начала гражданской войны, в апреле 1918 года, было получено разрешение Президиума ВЦИК четвертого созыва о переводе Романовых в Москву с целью проведения над ними суда. Чем бы закончилось дело в этом случае, сказать сложно. Но вряд ли советское правительство рискнуло бы официально отправить на смерть венценосную чету, а тем более их детей. Возможно, именно в связи с этим суд так и не состоялся.

Большевики решили якобы по причине наступления Чехословацкого корпуса и белой Сибирской армии на Восточном фронте в срочном порядке осуществить казнь семьи бывшего императора в Екатеринбурге, куда на тот момент она и была переправлена.

Правда, если верить показаниям некоторых свидетелей, существовала опасность самосуда в случае задержки казни: всеобщая ненависть к Романовым на тот момент дошла до такого уровня, что ничего уже не могло ее остановить.

В качестве одной из «официальных» причин расстрела советские власти называли заговор с целью освобождения Николая II. Однако, по воспоминаниям самих участников операции по ликвидации Романовых, этот заговор на самом деле являлся провокацией, наскоро состряпанной большевиками с целью получить основания для казни.

В Екатеринбурге семья Романовых была размещена в «доме особого назначения» – реквизированном особняке горного и военного инженера-строителя Н. И. Ипатьева. Здесь с семьей Романовых проживали пять человек обслуживающего персонала: доктор Е. С. Боткин, камердинер А. Е. Трупп, горничная императрицы дворянка А. С. Демидова, повар И. М. Харитонов и поваренок Л. Седнев. Первым комендантом «дома особого назначения» был назначен комиссар А. Д. Авдеев.

Согласно официальной советской версии, решение о расстреле было принято только Уралсоветом, Москва же была уведомлена об этом якобы лишь после смерти семьи. А как же было на самом деле?

В начале июля 1918 года уральский военный комиссар Филипп Голощекин выехал в Москву для решения вопроса о дальнейшей судьбе царской семьи.

Уралсовет на своем заседании 12 июля принял постановление о казни, а также о способах уничтожения трупов и 16 июля передал сообщение (если телеграмма подлинная, поскольку архивный ее источник отсутствует) об этом по прямому проводу в Петроград, Г. Е. Зиновьеву.

Таким образом, телеграмма, содержащая решение о казни Романовых, о котором условился Голощекин во время своего пребывания в столице, была получена в Москве 16 июля в 21 час 22 минуты. Однако Уралсовет просил еще раз письменно подтвердить это ранее принятое решение, ссылаясь на «военные обстоятельства», так как ожидалось падение Екатеринбурга под ударами Чехословацкого корпуса и белой Сибирской армии. И подтверждение было дано.

Среди исполнителей не было согласия о способе приведения приговора в исполнение. Высказывались предложения заколоть Романовых в постелях во время сна или забросать спальни гранатами. Наконец победила точка зрения Якова Юровского, предложившего разбудить их среди ночи, приказать спуститься в подвал под предлогом того, что в городе может начаться стрельба и оставаться на втором этаже небезопасно, и расстрелять.

Воспоминания коменданта «дома особого назначения» в городе Екатеринбурге Я. М. Юровского помогают воспроизвести практически полную картину происходивших тогда событий.

16 июля Яковом Юровским была получена телеграмма из Перми, в зашифрованном виде содержавшая приказ об уничтожении семейства Романовых и сопровождающих их лиц. Филипп Голощекин предписывал привести приказ в исполнение.

В полночь часов ожидался приезд машины для вывоза тел погибших. В 18 часов 16 июля конвоиры увели мальчика-поваренка Седнева, что чрезвычайно обеспокоило как самих Романовых, так и их людей. Доктор Боткин нанес визит Юровскому, чтобы спросить, чем вызван подобный шаг. Ему было сказано, что приехал дядя мальчика, который хочет повидаться с племянником. В действительности мальчик уже на следующий день был отправлен на родину в Тульскую губернию, ему позволили жить.

Но грузовик в 12 часов не прибыл, а прибыл только в половину второго ночи. Это отсрочило приведение приказа в исполнение. Тем временем были сделаны все необходимые приготовления: отобрано 12 человек (в том числе 7 латышей), вооруженных наганами, которые должны были привести приговор в исполнение. {29} Следует заметить, что двое латышей отказались стрелять в девиц…

Когда наконец приехал автомобиль, все уже спали. Конвоиры разбудили Боткина, а он остальных. Объяснение большевиков, необходимое для того, чтобы не создать никому не нужную панику, выглядело именно так, как и планировал Юровский. В ожидании того, когда семейство оденется, прошло еще с полчаса.

Внизу дома была выбрана подходящая комната с деревянной оштукатуренной перегородкой – чтобы избежать рикошетов. Из нее предварительно была вынесена вся мебель.

Расстрельная команда ждала наготове в соседней комнате. Романовы, как принято считать, ни о чем не догадывались. Комендант отправился за ними лично, один, и свел их по лестнице в нижнюю комнату.

Николай нес на руках Алексея – имеются сведения, что в то время, в связи с очередным обострением заболевания (наследник престола страдал гемофилией), у мальчика было сильно поражено колено, и он не мог передвигаться самостоятельно. Войдя в пустую комнату, императрица Александра Федоровна выразила удивление по поводу того, что в ней нет даже стула, на который можно было бы присесть. Комендант велел принести два стула. Николай посадил на один Алексея, на другой села Александра Федоровна. Остальным членам семейства и прислуге комендант велел стать в ряд. А потом позвали команду.

Когда команда вошла, комендант сказал Романовым, что ввиду того что их родственники в Европе продолжают угрожать Советской России, Уральский исполнительный комитет постановил семью бывшего российского императора расстрелять.

На лице бывшего царя отразились растерянность и недоумение. Николай взглянул на членов своей семьи, потом, как бы опомнившись, обернулся к коменданту и переспросил: «Что-что?».

Комендант поспешно повторил прежде сказанное и приказал команде готовиться.

Каждому солдату заранее было указано, кому и в кого стрелять, и приказано целиться прямо в сердце, чтобы избежать большого количества крови и поскорее со всем этим покончить.

Николай больше ничего не сказал. Он вновь обернулся к жене и детям, которые произнесли несколько несвязных восклицаний, все длилось несколько секунд. Затем последовал приказ открыть огонь. Началась стрельба, продолжавшаяся две или три минуты.

Бывший император Российской империи Николай II был убит сразу самим комендантом. За ним скончались императрица Александра Федоровна и слуги Романовых.

Всего в эту ночь было расстреляно двенадцать человек: Николай II, Александра Федоровна, наследник престола Алексей, четыре дочери императора: Татьяна, Ольга, Мария и Анастасия, доктор Боткин, камердинер Трупп, придворный повар Тихомиров, еще один повар Харитонов и горничная императрицы Анна Демидова.

После того как скончалась чета императоров и одна из девиц, Алексей, три его сестры и Боткин были еще живы. Палачам пришлось их добивать.

Такое положение вещей чрезвычайно удивило коменданта: солдаты были меткими стрелками, вели прицельный огонь с малого расстояния. Они стреляли прямо в сердце, тем не менее принцессы оставались живы. Удивительно было и то, что пули наганов отскакивали от их груди рикошетом и градом сыпались по комнате. Когда одну из девиц попытались доколоть штыком, то штык не мог пробить корсета. Благодаря всему этому «процедура», а точнее бойня, включая «проверку» – щупанье пульса и так далее, заняла минут двадцать.

Потом солдаты стали выносить трупы и укладывать в грузовик, прикрывая сукном, чтобы не протекала кровь. Тут же началось мародерство, в связи с чем пришлось выставить трех надежных бойцов для охраны трупов, пока продолжался вынос тел: их выносили по одному. Под угрозой расстрела все похищенное у погибшего венценосного семейства – золотые часы, портсигар с бриллиантами и тому подобное – было возвращено.

Коменданту было поручено только привести в исполнение приговор, вывоз тел и все последующее вменялось в обязанности Ермакова, рабочего Верх-Исетского завода, бывшего политкаторжанина. Он должен был приехать с автомобилем и был впущен по условному паролю «трубочист». Однако опоздание грузовика заставило коменданта усомниться в аккуратности и исполнительности Ермакова, поэтому он решил контролировать сам лично всю операцию до конца.

Около трех часов утра грузовик с сопровождающими выехал на место, которое должен был приготовить Ермаков, оно находилось за Верх-Исетским заводом. Сначала предполагалось везти тела в автомобиле, а от известного пункта – на лошадях, так как автомобиль дальше пройти не мог. Для «захоронения» императорской семьи была выбрана заброшенная шахта.

Миновав Верх-Исетский завод, грузовик наткнулся на большую группу человек из двадцати пяти верховых, с которыми были пролетки. Это были рабочие – члены Совета, исполкома и прочие, – которых собрал Ермаков. Тут же послышались возмущенные крики – эти люди ошибочно посчитали, что казнь Романовых будет поручена им, и тот факт, что расстрел уже состоялся, вывел их из себя.

Машина остановилась, и солдаты начали перегружать трупы на пролетки, хотя для этого нужны были телеги. Снова началось ограбление тел. Коменданту пришлось пригрозить мародерам расстрелом и поставить часовых. Тут-то и обнаружилось, что на Татьяне, Ольге и Анастасии были надеты какие-то особые корсеты. Решено было снять с трупов всю одежду, но не здесь, а на месте погребения. Но выяснилось, что никто не знает, где находится намеченная для этого шахта.

Когда начало всходить солнце, комендант послал верховых разыскать нужное место, но его не нашли. Выяснилось, что вообще ничего приготовлено не было: не было ни лопат, ничего прочего. Вдобавок ко всему машина застряла между двух деревьев, из-за чего ее в конце концов пришлось бросить и двигаться дальше гуськом на пролетках, закрыв трупы сукном.

В шесть или семь часов утра процессия остановилась на подъезде к деревне Коптяки. В лесу удалось отыскать заброшенную, но совсем не глубокую старательскую шахту, в которой когда-то добывали золото. Шахта оказалась подтоплена водой.

Комендант отдал приказ снять с мертвых одежду и разложить костры. Кругом были расставлены верховые, чтобы отгонять возможных проезжающих.

Когда стали раздевать одну из девиц, увидели корсет, местами разорванный пулями – в отверстие были видны бриллианты. У бойцов разгорелись глаза. Комендант решил немедленно распустить все сопровождение, оставив в охране несколько верховых и пять человек команды. Вскоре все остальные покинули место финального действия этой драмы.

Оставшиеся члены команды продолжили раздевать тела. На Александре Федоровне оказался целый жемчужный пояс, сделанный из нескольких ожерелий, зашитых в полотно. В итоге их набралось несколько килограммов. (Эти сокровища были закопаны в одном из домиков на Алапаевском заводе, а в 1919 году откопаны и перевезены в Москву.)

Сложив ценности в сумки, все остальное, найденное на трупах, члены команды сожгли, а сами тела сбросили в шахту. При этом кое-что из вещей – чья-то брошь, вставная челюсть Боткина – было обронено. Потом палачи попытались завалить шахту при помощи ручных гранат. Этим комендант и объяснял впоследствии, почему это место обнаружили белые войска и нашли там оторванный палец и т. п.

Однако тела Романовых не предполагалось оставлять там навсегда, шахта заранее была предназначена стать лишь временным местом их погребения.

Закончив операцию и оставив охрану, комендант часов в десять-одиннадцать утра 17 июля поехал с докладом в Уралисполком. Он рассказал, что найдены ценности и высказал сожаление, что ему не позволили в свое время произвести у Романовых обыск.


В тот день, как показывали позднее свидетели, в урочище были слышны взрывы гранат. Заинтересованные странным происшествием, местные жители спустя несколько дней, когда оцепление было уже снято, пришли в урочище и сумели обнаружить кое-какие ценности (видимо, принадлежавшие царской семье), в спешке не замеченные палачами.

А комендант продолжал свою «работу». От председателя горисполкома он узнал, что на 9-й версте по Московскому тракту есть очень глубокие заброшенные шахты, которые подошли бы для погребения Романовых. Он отправился туда с проверкой, но до места сразу не доехал из-за поломки машины, а до самих шахт добрался уже пешком и действительно нашел три очень глубокие заполненные водой шахты, где и решил утопить трупы, привязав к ним камни.

Так как на шахтах были сторожа, которые стали бы ненужными свидетелями, то было решено, что одновременно с грузовиком, который привезет трупы, приедет автомобиль с чекистами, а те под предлогом обыска всех арестуют. Назад в город коменданту пришлось добираться на захваченной по дороге паре лошадей.

Позже очевидцы рассказывали, что над участниками процесса «погребения» императорской семьи словно тяготел злой рок. Неприятные случайности следовали одна за другой. Отправившись с одним из чекистов на выбранное место верхом, комендант упал с лошади и сильно разбился. Следует заметить, что потом также упал и чекист.

На случай, если бы не удался план с шахтами, решено было трупы сжечь или похоронить в глинистых ямах, наполненных водой, предварительно обезобразив тела до неузнаваемости серной кислотой. Вернувшись наконец в город уже в восемь часов вечера того же дня, члены команды начали добывать все для этого необходимое: керосин, серную кислоту. Телеги с лошадьми были взяты из местной тюрьмы.

Комендант рассчитывал выехать в одиннадцать часов вечера, но инцидент с падением задержал команду, и, собрав все необходимое, они отправились к месту, где были спрятаны трупы, только в половине первого в ночь с 17-го на 18 июля.

Чтобы изолировать шахту (первую, старательскую) на время операции, в деревне Коптяки объявили, что в лесу якобы скрываются чехи, и поэтому его будут обыскивать, и приказали, чтобы никто ни под каким видом из деревни не выезжал. А если бы жители ослушались, то каждого, кто оказался в районе оцепления, расстреляли бы на месте.

Наступил рассвет 18 июля. У членов команды возникла мысль часть трупов похоронить тут же, у шахты. Они стали копать яму и почти уже выкопали ее, когда к Ермакову вдруг подъехал один его знакомый крестьянин, и оказалось, что он мог видеть яму. Пришлось отказаться от этой затеи, а трупы вывезти к глубоким шахтам. Так как телеги оказались непрочными и буквально разваливались на части, комендант отправился в город за машинами. Для этой цели был выделен грузовик и две легковые машины (одна для чекистов). В итоге в путь смогли отправиться только в девять часов вечера.

Процессия пересекла линию железной дороги и через некоторое время остановилась. Останки императорской семьи перегрузили на грузовик. Ехали с трудом, вымащивая опасные места шпалами, и все-таки застряли несколько раз. А около половины пятого утра 19 числа машина застряла окончательно. Не оставалось ничего другого, как, не доезжая до шахт, хоронить или жечь трупы. Последнее обещал взять на себя один малознакомый коменданту «товарищ», но он уехал, не исполнив обещанного.

Тела цесаревича Алексея и Александры Федоровны решили сжечь, но по ошибке вместо последней с Алексеем сожгли горничную Демидову. Останки похоронили тут же, под костром и снова развели огонь, что совершенно скрыло следы захоронения.

К семи часам утра закончили копать общую могилу. Трупы сложили в яму, облив серной кислотой как для неузнаваемости, так и для того, чтобы предотвратить смрад от разложения (яма была не слишком глубокой). Забросав останки императорской семьи землей и хворостом, сверху наложили шпалы и несколько раз проехали туда-сюда грузовиком – следов «захоронения» и здесь не осталось. Тайна была сохранена, этого места погребения белые отыскать не смогли.


Сообщение о расстреле всех членов царской семьи поступило в адрес секретаря Совнаркома Н. П. Горбунова для Я. М. Свердлова 17 июля 1918 года. Центральные советские газеты сообщили об этом 19 июля. Воспроизведем его полностью: «18-го июля состоялось первое заседание Президиума ЦИК 5-го созыва. Председательствовал тов. Свердлов. Присутствовали члены Президиума: Аванесов, Сосновский, Теодорович, Владимирский, Максимов, Смидович, Розенгольц, Митрофанов и Розин.

Председатель товарищ Свердлов оглашает только что полученное по прямому проводу сообщение от Областного Уральского Совета о расстреле бывшего царя Николая Романова.

В последние дни столице Красного Урала Екатеринбургу серьезно угрожала опасность приближения чехословацких банд. В то же время был раскрыт новый заговор контрреволюционеров, имевший целью вырвать из рук Советской власти коронованного палача. Ввиду этого Президиум Уральского Областного Совета постановил расстрелять Николая Романова, что и было приведено в исполнение 16 июля.

Жена и сын Николая Романова отправлены в надежное место. Документы о раскрытом заговоре высланы в Москву со специальным курьером.

Сделав это сообщение, товарищ Свердлов напоминает историю перевода Николая Романова из Тобольска в Екатеринбург после раскрытия такой же организации белогвардейцев, подготавливавшей побег Николая Романова. В последнее время предполагалось предать бывшего царя суду за все его преступления против народа, и только события последнего времени помешали осуществлению этого.

Президиум ЦИК, обсудив все обстоятельства, заставившие Уральский Областной Совет принять решение о расстреле Николая Романова, постановил: Всероссийский ЦИК, в лице своего Президиума, признает решение Уральского Областного Совета правильным».

Из рассказов современников произошедшей трагедии мы узнаем, что мало кто из населения России тех лет, поглощенного идеей всеобщего равенства и братства и грядущего «светлого будущего» для всех и каждого, сожалел о гибели императора (тем более что официальное сообщение об этом событии лгало о судьбе его наследника и императрицы и замалчивало судьбу его дочерей).

«В день печатания известия я был два раза на улице, ездил в трамвае и нигде не видел малейшего проблеска жалости или сострадания. Известие читалось громко, с усмешками, издевательствами и самыми безжалостными комментариями… Какое-то бессмысленное очерствение, какая-то похвальба кровожадностью. Самые отвратительные выражения – «давно бы так», «ну-ка поцарствуй еще», «крышка Николашке», «эх брат Романов, доплясался» – слышались кругом, от самой юной молодежи, а старшие отворачивались, безучастно молчали». Эти воспоминания ясно демонстрируют настроения, царившие тогда в народных массах.

Кроме семьи бывшего императора, в Екатеринбурге были уничтожены все члены дома Романовых, по различным причинам оставшиеся в России после революции, за исключением великого князя Николая Константиновича, умершего в 1918 году в Ташкенте от воспаления легких, и двух детей его сына Александра Искандера – Натальи Андросовой (1917–1999) и Кирилла Андросова (1915–1992), живших в Москве.

25 июля 1918 года, через восемь дней после расстрела царской семьи, Екатеринбург заняли части армии Колчака и отряды белочехов. В доме Ипатьева расположился штаб генерала Гайды, командующего Сибирской армией, начались поиски исчезнувшей царской семьи.

Военные власти белых образовали следственную комиссию, которая произвела осмотр шахты заброшенного рудника вблизи деревни Коптяки. 30 июля для расследования обстоятельств гибели царской семьи постановлением Екатеринбургского окружного суда был назначен следователь по важнейшим делам А. П. Наметкин. С 12 августа 1918 года расследование было поручено вести члену Екатеринбургского окружного суда И. А. Сергееву, который осмотрел дом Ипатьева, в том числе и полуподвальную комнату, где была расстреляна царская семья, собрал и описал вещественные доказательства, найденные в «доме особого назначения» и на руднике.

Почти одновременно с Наметкиным к расследованию дела об убийстве бывшего российского императора подключился начальник уголовного розыска города Екатеринбурга надворный статский советник капитан Александр Федорович Кирста. Кирста был назначен начальником уголовного розыска Екатеринбурга после ухода оттуда большевистских частей. Он должен был обеспечить розыскные мероприятия по поиску доказательств убийства царской семьи в Ипатьевском доме.

Уже в начале августа 1918 года Кирстой были найдены и 7 августа опрошены важнейшие свидетели. Среди них – бывший охранник «дома особого назначения» Летемин и жена начальника караульной команды, стерегшей семью царя, Мария Даниловна Медведева. Оба они достаточно подробно и почти одинаково описали картину расстрела всей царской семьи в подвале дома Ипатьева. Мария Медведева узнала об этом от своего мужа, который якобы присутствовал при казни и даже был в числе палачей, а Летемин обо всех событиях узнал от товарища по охране дома Ипатьева Андрея Стрекотина. Стрекотин стоял на посту у пулемета возле комнаты, в которой происходил расстрел.

Кирста проводил обыски и в доме Ипатьева, и в других местах, где обнаружилось множество предметов, принадлежащих царской семье. Также он выезжал и в район Ганиной ямы – взглянуть на работу команды, пытавшейся отыскать там трупы расстрелянных.

Но чем дольше Кирста вникал в суть полученных им сведений, тем большие сомнения им овладевали. Он был опытным юристом, некоторые обстоятельства, вскрывающиеся в ходе расследования, настораживали его. В духе французской революционной традиции большевики обычно предъявляли рабочим комиссиям трупы наиболее видных расстрелянных «врагов трудового народа». В случае с семьей императора все было иначе. Когда Филипп Голощекин на собрании торжественно объявил о расстреле Николая Кровавого, из зала сразу же раздались выкрики, требующие предъявить тела. «Товарищ Филипп» явственно смутился и увел разговор в сторону.

Тщательный осмотр шахт и окрестностей Ганиной ямы показал, что, вероятнее всего, там только сожгли одежду узников «дома особого назначения», причем и такие части гардероба семьи Николая Романова, которые никак не могли быть на узниках, приведенных в предполагаемую расстрельную комнату (например, шинель наследника престола Алексея и его ранец). А вот следов уничтожения или захоронения тел здесь практически обнаружено не было. Найден был только аккуратно отрезанный палец, принадлежность которого императрице, как это иногда утверждают, весьма сомнительна.

10 февраля 1919 года произошло первое странное событие, косвенно подтверждающее возможность того, что кому-то из членов царской семьи удалось выжить. Кирста, к тому времени помощник начальника Военного контроля штаба 1-го Средне-Сибирского корпуса, в качестве свидетеля допросил жителя Перми, некоего доктора Уткина Павла Ивановича, который по делу императорской фамилии показал, что в последних числах сентября 1918 года он был срочно вызван в вечернее время, между 5–6 часами, для оказания медицинской помощи. Войдя в помещение, занятое больной, он увидел лежащую на диване молодую особу, темную шатенку со стрижеными волосами. Возле нее находилось несколько мужчин и одна женщина, блондинка, на вид 22–24 лет. По просьбе врача все мужчины ушли. Женщина же, бывшая с больной, осталась, мотивируя это тем, что ее присутствие мешать врачу не может.

Когда ее спросили, кто она такая, больная слабым голосом ответила, что она дочь государя Анастасия. После сказанных слов больная потеряла сознание.

При осмотре удалось обнаружить следующее: больших размеров кровяную опухоль в области правого глаза и разрез в несколько сантиметров (1,5–2) в области угла правой губы. Каких-либо других изменений на голове и груди обнаружить не удалось.

Приглашенный медик наложил пострадавшей повязку и выписал лекарства, после чего его попросили покинуть помещение.

В конце лета и осенью 1918 года царская семья, кроме, возможно, самого императора, находилась в Перми. Об этом рассказала капитану Кирсте одна из свидетельниц. Она сообщила следствию, что семья государя была привезена в Пермь в сентябре и помещена сначала в доме Акцизного управления под не слишком строгим надзором, после чего через некоторое время государыню с дочерьми перевели в подвал дома, где находятся номера Березина, и там держали под строгим караулом.

Кроме того, женщина рассказала, что однажды во время дежурства ее брата, который охранял подвал номеров Березина, она зашла туда, и в полумраке, царившем вокруг, увидела императрицу и трех ее дочерей, лежащих на тюфяках на полу. Волосы у двух девиц были острижены. Одна из княжон сидела на тюфяке, на котором вместо подушки лежала солдатская шинель. У государыни поверх шинели находилась маленькая думка. Караул размещался в той же комнате, где и арестованные.

Караул был усилен, и вообще был введен строгий режим содержания заключенных после того, как одна из великих княжон бежала из Акцизного управления или из подвала. Бежавшая княжна была поймана за Камой, избита красноармейцами и позднее привезена назад. Свидетельница говорила, что предполагаемая царица и ее дочери, находившиеся в подвале, были чрезвычайно истощены и имели болезненный вид.

О предполагаемом маршруте на Пермь по горнозаводской линии поезда, в котором могла находиться царская семья, рассказали двое свидетелей: кондуктор Омской железной дороги и ревизор хозяйственного вагона. Они сообщили, что 19 июля 1918 года на станцию Екатеринбург поступило требование о срочной подготовке экстренного поезда из двух классных вагонов и одного крытого. Поезд ушел из Екатеринбурга 20 июля, и в нем были замечены государь и его жена.

Вскоре приказом сверху Военному контролю было запрещено заниматься расследованием судьбы царской семьи; все материалы необходимо было передать следователю Соколову. Кирста настаивал на том, чтобы ему было разрешено участвовать в дальнейшем расследовании, его активно поддержал товарищ прокурора Пермского окружного суда Л. Тихомиров. Он даже направил по инстанции документ о том, что считает совершенно необходимым дать возможность Кирсте закончить начатые розыскные работы. К сожалению, дальнейшие следственные действия, судьба и обстоятельства смерти Александра Федоровича Кирсты исследователям неизвестны.

17 января 1919 года надзирать за расследованием дела об убийстве царской семьи Верховный правитель России адмирал Колчак назначил главнокомандующего Западным фронтом генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса. 26 января Дитерихс получил подлинные материалы следствия, проведенного Наметкиным и Сергеевым. Приказом от 6 февраля 1919 года расследование было возложено на белогвардейского следователя по особо важным делам Омского окружного суда Николая Алексеевича Соколова.

Пытаясь отыскать захоронение царской семьи, Соколов посетил Поросенков лог. Ему удалось найти остатки кострища. Он даже обратил внимание на мостик из шпал, но не догадался заглянуть под него, тем более что рядом с переездом № 184 имелось еще одно подобное нагромождение. Времени для необходимых тщательных исследований у белых уже не оставалось (для обеспечения результата, по мнению Соколова, Поросенков лог следовало перекопать вдоль и поперек). Это очень важная деталь, ибо именно на том факте, что при первом заходе не удалось обнаружить тела членов расстрелянной императорской семьи, позднее будут строить свои теории так называемые «спасшиеся Романовы».

7 февраля Соколову в Омск были переданы по приказу Дитерихса подлинные документы и вещественные доказательства по делу о семье императора. С 8 марта по 11 июля Соколов продолжил следственные действия в Екатеринбурге, а затем по приказу Дитерихса он выехал из Екатеринбурга (11 июля 1919 года) и вывез все акты подлинных следственных документов вместе с вещественными доказательствами.

Соколов кропотливо вел порученное ему следствие. Уже был расстрелян Колчак, вернулась Советская власть на Урал и в Сибирь, а следователь продолжал свою работу в изгнании. С материалами следствия он проделал опасный путь через всю Сибирь на Дальний Восток, затем в Америку. В эмиграции в Париже Соколов продолжал собирать показания уцелевших свидетелей. К сожалению, в 1924 году он умер от сердечного приступа, так и не завершив своего расследования.

Именно благодаря работе Соколова стали впервые известны подробности расстрела и захоронения царской семьи. Один из главных выводов, к которому пришло следствие, был вывод о ритуальном убийстве царской семьи.

Что могло натолкнуть следователя на подобную мысль?

На стене комнаты, где произошло убийство, была обнаружена следующая надпись – искаженная цитата Гейне: «Валтасар был в эту ночь убит своими подданными». Но у Гейне имя библейского царя «Bulthasar», а на стене комнаты написано «Beltazsar», то есть «белый царь». Но, возможно, эта надпись была не более чем проявлением всплеска эмоций у кого-то из расстрельной команды.


Останки членов семьи Романовых были обнаружены под Свердловском еще в 1979 году. Однако их, по указанию властей, вновь закопали.

11 июля 1991 года, после того как из основного захоронения – Ганиной ямы – извлекли останки царской семьи и слуг, встал вопрос, какой именно из сестер там нет. В связи с тем, что воспоминания очевидцев противоречили друг другу, сходясь лишь в самом факте, что отдельно был захоронен наследник и некая женщина, окончательное решение можно было вынести лишь по результатам экспертиз. Так, первоначально тело, помеченное номером 5, российские исследователи идентифицировали как Анастасию, в то время как американцы полагали, что речь идет о Марии. Из-за того что вся левая сторона лица была разбита, попытка сложить осколки воедино и на этом основании воссоздать портрет погибшей – метод, который применяли российские антропологи, – показался их американским коллегам недостаточно точным. Сомнения вызвали также доводы, которые российские исследователи попытались сделать, исходя из роста найденного скелета и сравнения его с сохранившимися фотографиями великих княжон.

Американцы полагали, что тело номер 5 принадлежит именно Марии, в то время как в захоронении отсутствует ее младшая сестра. Основанием служил, по их мнению, тот факт, что скелет не показывал свидетельств незрелости, таких как незрелая ключица, неразвитые зубы мудрости или незрелые позвонки в спине, которые следовало бы ожидать увидеть при осмотре тела семнадцатилетней девушки. Кроме того, рост Анастасии, определяемый по фотографиям, соответствовал примерно 5 футам[36] 2 дюймам[37], в то время как измерения тела номер 5 показали 5 футов 7 дюймов.

Обстоятельства гибели семьи императора расследовались в рамках уголовного дела, возбужденного 19 августа 1993 года по указанию Генерального прокурора Российской Федерации. Материалы правительственной Комиссии по изучению вопросов, связанных с исследованием и перезахоронением останков российского императора Николая II, императрицы и их детей, были опубликованы.

В 1992–1994 годах были проведены раскопки в южном направлении, где намечалось небольшое возвышение. Методом исследования были закладки шурфов и вскрытие поверхностного слоя почвы. Экспедицию свернули из-за недостатка средств. Как оказалось потом, до искомого поисковиками места оставалось не более 15 метров.

В 1996–1997 годах новая экспедиция продолжила поиски в северном направлении, также не давшие результатов. И снова работы были прерваны из-за недостаточного финансирования.

В 1998 году очередная исследовательская группа продолжила работы на Четырехбратском руднике. Опираясь на сохранившееся в бумагах следователя Соколова упоминание о находке в этом районе костей, ученые предположили, что это были останки Алексея и Марии. Рудник подвергся тщательному исследованию. Экспертиза показала, что найденные кости принадлежали животным.

В том же году, когда найденные прежде останки членов императорской семьи были наконец захоронены, скелет номер 5 (от 1991 года) был отмечен как останки Анастасии. Но, сомнения, однако, все равно оставались.

В июне 2007 года, осознавая мировую историческую значимость как события, так и объекта исследования, было принято решение провести новые изыскательские работы на старой Коптяковской дороге с целью обнаружения еще одного предполагаемого места сокрытия останков членов императорской семьи Романовых. Поиски возобновила группа, пришедшая к выводу, что искать следует к юго-востоку от основного захоронения. Еще какое-то время ушло на получение разрешения на раскопки, доукомплектование группы и, конечно же, на поиски источников финансирования.

В предполагаемом направлении оказалась полянка, не затронутая прежними экспедициями, что окончательно убедило группу в том, что их первичные предположения могут быть верны.

29 июля 2007 года ученые обратили внимание на чуть заметную впадину, заросшую крапивой. Первая проверка щупом показала наличие большого количества древесного угля, да и сама земля в этом месте казалась слишком уж рыхлой, словно бы перекопанной.

После того как был пробит шурф, поисковики обнаружили костные останки молодого человека в возрасте 10–13 лет и девушки в возрасте 18–23 лет, а также обломки керамических амфор с японской серной кислотой, железные уголки, гвозди, кусок темной ткани и пули.

И все это было найдено уральскими археологами под Екатеринбургом недалеко от основного места захоронения семьи последнего российского императора. Теоретически двух мнений быть не могло: перед исследователями находились останки членов императорской семьи Романовых царевича Алексея и его сестры княжны Марии, сокрытые большевиками в 1918 году. На останках детей Николая II были обнаружены следы от пуль и разрубания. Все это полностью соответствовало воспоминаниям Юровского и других членов расстрельной команды. Тем не менее, не всех устроили даже подобные доказательства…

24 августа 2007 года Генеральная прокуратура России возобновила расследование по уголовному делу о расстреле царской семьи в связи с обнаружением под Екатеринбургом останков царевича Алексея и великой княжны Марии Романовых.

Как вспоминают участники экспедиции, второпях не захватив с собой бумаги, они принялись писать отчет на оборотной стороне одной из ксерокопий, выполненных с подлинных документов о расстреле и захоронении Романовых. На лицевой стороне оказались слова комиссара Войкова: «Мир никогда не узнает, что мы с ними сделали…»

Можно сказать, что последнюю точку в споре, кто из сестер найден в захоронении на Поросенковом логу, поставила реконструкция черепов из основного захоронения, выполненная по методу профессора Герасимова.

Антропологическая экспертиза подтвердила, что найденные останки принадлежат подростку 12–14 лет и девушке 17–19, баллистическая – идентичность пуль, найденных здесь же, с пулями из основного захоронения, товароведческая – идентичность осколков сосудов с серной кислотой, использовавшейся в двух местах. Стоматологическая экспертиза – наличие серебряных пломб, идентичных тем, что были найдены в основном захоронении.

Генетическая экспертиза выполнялась в 2008 году трижды – в институте им. Вавилова (Москва), Инсбруке (Австрия) и в лаборатории Пентагона (США). Все подтвердили, что найденные тела принадлежат детям Николая II и Александры Федоровны. Кровь для сличения вновь брали у принца Филиппа, супруга английской королевы Елизаветы II.

В июле 2008 года эту информацию официально подтвердил Следственный комитет при прокуратуре Российской Федерации, заявив, что экспертиза останков, найденных в 2007 году на старой Коптяковской дороге, установила: обнаруженные останки, безусловно, принадлежат великой княгине Марии и цесаревичу Алексею, являвшимися наследниками императора.


В 1990—2000-е годы перед различными инстанциями ставился вопрос о юридической реабилитации Романовых. В сентябре 2007 года Генеральная прокуратура Российской Федерации отказалась касаться данной темы, так как не обнаружила по факту расстрела Романовых «обвинений и соответствующих решений судебных и несудебных органов, наделявшихся судебными функциями». Расстрел семьи императора, по их мнению, был «умышленным убийством, пускай и имеющим политическую окраску, совершенным лицами, не наделенными соответствующими судебными и административными полномочиями».

В то же время адвокат семьи Романовых отмечал, что «как известно, большевики передали всю власть советам, в том числе и судебную власть, поэтому решение Уральского областного совета приравнивается к судебному решению».

Верховный Суд Российской Федерации 8 ноября 2007 года признал решение прокуратуры законным, считая, что расстрел должен рассматриваться исключительно в рамках уголовного дела. К материалам, предоставленным стороной реабилитируемых в органы Прокуратуры РФ, было приобщено решение Уральского областного совета от 17 июля 1918 года о проведении казни. Данный документ был представлен адвокатами Романовых как аргумент, подтверждающий политический характер убийства, что было отмечено и представителями прокуратуры, однако согласно российскому законодательству о реабилитации для установления факта репрессий требуется решение органов, наделенных судебными функциями, каковым Уральский областной совет не являлся.

Поскольку дело было рассмотрено судом высшей инстанции, представители дома Романовых имели намерения оспорить решение российского суда в Европейском суде. Однако 1 октября 2008 года Президиум Верховного Суда РФ признал Николая и его семью жертвами политических репрессий и посмертно реабилитировал их.

Для чего необходимо было реабилитировать семью расстрелянного императора? В первую очередь для того, чтобы показать Европе и всему миру, что Россия – цивилизованное государство, полностью отказавшееся от своего советского прошлого.

Согласно заявлению судей, Президиум Верховного Суда Российской Федерации постановил признать необоснованными репрессии и реабилитировать Романова Николая Александровича, Романову Александру Федоровну, Романову Ольгу Николаевну, Романову Татьяну Николаевну, Романову Марию Николаевну, Романову Анастасию Николаевну и Романова Алексея Николаевича.

В соответствии с процессуальными нормами российского законодательства, решение Президиума Верховного Суда Российской Федерации окончательно и пересмотру (обжалованию) не подлежит. 15 января 2009 года дело об убийстве царской семьи было закрыто.

30 октября 2009 года Генеральная прокуратура Российской Федерации приняла решение о реабилитации 52 человек из окружения царской семьи, подвергшихся репрессиям после революции. В частности, были реабилитированы лейб-медик Боткин Е. С., повар Харитонов И. М., камердинер Трупп А. Е. и горничная Демидова А. С. В отношении 23 реабилитированных, чьи биографические данные точно известны, составлены справки о реабилитации. В отношении остальных 29 человек такие документы не составлялись, поскольку, по мнению Генпрокуратуры, установить их полные биографические данные уже не представляется возможным.

Еще в 1981 году царская семья была канонизирована Русской православной церковью за рубежом. Все невинно убиенные члены семьи Николая II были причислены к лику святых. Вообще-то стихийное почитание Романовых началось практически сразу, как только стало известно о расстреле. Убийство детей в любом случае не могло не вызвать резонанса, и было отмечено множество случаев, когда верующие укрепляли в «красном углу» изображение Романовых и молились за упокой их душ.

Из истории нам известно пророчество монаха-предсказателя Авеля (в миру Василия Васильева) (18.03.1757 – 29.11.1841), русского Нострадамуса, касающееся непосредственно императора Николая II.

«… (Он) будет иметь разум Христов, долготерпение и чистоту голубиную… На венец терновый сменит он корону царскую… Война будет… По воздуху люди, как птицы, летать будут, под водою, как рыбы, плавать, серою зловонною друг друга истреблять начнут… Накануне победы рухнет трон царский… Брат на брата восстанет… власть безбожная будет бичевать землю русскую…»

Также известно, что еще один предсказатель, оптинский старец Анатолий (Потапов), в 1916 году пророчествовал: «Судьба царя – судьба России… Не будет царя – не будет и России».

Что тут можно сказать? Даже прочитав сотни и сотни книг нам, жителям XXI века, сложно будет понять, о чем думал и что чувствовал русский, да и любой другой человек сто лет назад и какую роль для него, как и для страны в целом, играл образ монарха. Поэтому для нас этот вопрос, наверное, больше философский, и ответить на него, пожалуй, каждый должен для себя сам.

На Урале почитание святых царственных страстотерпцев – царя Николая II, царицы Александры Федоровны, цесаревича Алексия, великих княжон Ольги, Татианы, Марии и Анастасии – началось задолго до их «официального» прославления.

В 1928 году решение о канонизации царской семьи было принято на так называемом Кочующем соборе Катакомбной церкви; епископу Майкопскому Варлааму (Лазаренко) было поручено составить «Службу святым царственным мученикам», однако он не успел этого выполнить до своего ареста.

В 1991 году архиепископ Мелхиседек благословил установить Поклонный крест в урочище Ганина Яма на месте уничтожения останков царской семьи.

Последней решение о канонизации семьи царя в лике страстотерпцев приняла Русская православная церковь, 31 марта – 4 апреля 1992 года Синодальной комиссии было предложено «при изучении подвигов новомучеников Российских начать исследование материалов, связанных с мученической кончиной царской семьи».

Вопрос этот породил множество споров, было выдвинуто немало доводов как за, так и против, причем последние основывались на том, что царская семья пала жертвой политических репрессий, а не преследования за веру, что царь Николай II был достаточно противоречивой персоной, если вспомнить о Кровавом воскресенье {30}, Ходынке {31} и покровительстве Григорию Распутину. Человек, получивший в народе прозвище Николай Кровавый, вряд ли достоин того, чтобы его лик помещали на иконе…

И все же на Архиерейском соборе Русской церкви в 2000 году царская семья была причислена к лику святых в составе Собора святых новомучеников и исповедников Российских. Окончательное решение было принято 14 августа того же года.

Таким образом, на месте расстрела семьи последнего российского императора Николая Романова в 2000-х годах «в память о невинно убиенных» был возведен «Храм-на-Крови, в честь Всех Святых, в земле Российской просиявших».

В том же году, во время визита на Уральскую землю, Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II благословил создание на этом месте монастыря в честь Святых Царственых Страстотерпцев.

Монастырь был создан. На его территории построено 7 храмов (2000–2003). Один из них – храм в честь Святых Царственных Страстотерпцев.

Останки Святых Царственных Страстотерпцев сделали это место особо почитаемым, освященным их прахом и пеплом. Ныне монастырь на Ганиной Яме является для верующих людей символом покаяния русского народа в грехе богоотступничества и символом возрождения православной России.


Теперь хочется немного рассказать непосредственно о детях царя, занять места которых в дальнейшем будет столько желающих. Стоит сделать ударение на том, что дошедшие до нас характеристики давали Романовым, как правило, современники, имевшие с ними теплые дружеские или родственные отношения. Поэтому, возможно, образы царя, царицы, их дочерей и сына и нарисованы почти исключительно розовыми красками, они предстают пред нами людьми практически идеальными, порой даже слишком…

Да, может быть, так оно и было. Может быть, с человеческой точки зрения Романовы и были именно такими. Но, исходя из того, что огромная масса народа выступила в конце концов против их руководства, вероятно, что-то все-таки было не так. Вероятно, что, если они и были такими высоконравственными и порядочными людьми, как о них говорят друзья и близкие, то, скорее всего, все же не были достаточно умелыми правителями.

Но как бы там ни было, убийство детей оправдать не может ничто на свете.


Кроме самих «Романовых, спасшихся от расстрела в Екатеринбурге», существует также и определенная группа претендентов, именующих себя «потомками великих князей Романовых» и поныне добивающихся признания своих «законных прав». В эту группу входят как лжепотомки истинных представителей императорской семьи (к примеру, лжедочь Ольги Романовой или «пятая дочь Александры Федоровны»), расстрелянной большевиками в подвале Ипатьевского дома, или лжепотомки лже-Романовых – да, такое тоже бывает…

Ольга Николаевна Романова

Великая княжна, старшая дочь императора Николая II и императрицы Александры Федоровны (урожденной принцессы Алисы Гессенской).

Родилась в Царском Селе 3 ноября 1895 года, в 9 часов пополудни. Крещена придворным протопресвитером и духовником Янышевым в церкви Царскосельского дворца 14 ноября – в день рождения императрицы Марии Феодоровны и первую годовщину бракосочетания ее родителей.

Ольга и ее младшая сестра Татьяна составляли так называемую «большую пару». Девочки жили в одной комнате, спали на походных кроватях, носили одинаковую одежду и были очень дружны, несмотря на значительную разницу темпераментов. С детства Ольга росла доброй и отзывчивой. Она глубоко переживала чужие несчастья и всегда старалась помочь каждому, кому и чем только могла. Правда, наравне с этим Ольге приписывают излишнюю вспыльчивость и раздражительность. Стоит отметить, что она единственная из четырех сестер могла открыто возражать отцу с матерью и очень неохотно покорялась родительской воле, если того требовали обстоятельства.

Говорят, что Ольга больше других сестер любила читать, позднее она начала писать стихи. Учитель французского языка и друг императорской семьи Пьер Жильяр отмечал, что Ольга лучше и быстрее сестер усваивала материал уроков. Учеба давалось ей легко, поэтому она иногда ленилась.

Характерными чертами девушки были сильная воля, честность и прямота, в этом она походила на свою мать. Эти прекрасные качества проявлялись у нее с детства, но ребенком Ольга Николаевна бывала нередко упряма и непослушна.

По мнению современников, великая княжна Ольга Николаевна представляла собой типичную русскую девушку с большой душой. У нее были белокурые волосы, большие голубые глаза и немного вздернутый нос, походивший на нос отца. На окружающих она производила впечатление своей ласковостью, со всеми держала себя ровно, спокойно, просто и естественно. Любила уединение и книги, была развитой и очень начитанной; у нее были способности к искусствам: Ольга играла на рояле, пела и в Петрограде училась пению, хорошо рисовала. Была очень скромной и не любила роскоши.

Удивительные и чудесные качества для столь знатной особы, не так ли? Если современники не преувеличивают, то Ольга Романова, впрочем как и все дети царственной четы, была действительно редкостной души человеком.

Во время войны великая княжна Ольга вместе с матерью-императрицей и сестрой Татьяной выполняла обязанности сестры милосердия в Царскосельском госпитале. Причем не формально, а по-настоящему. Боль и кровь стали в тот период их горькой повседневностью. Женщины из царской семьи, как могли, помогали в проведении операций, заготавливали бинты, ухаживали за ранеными. И это истинная правда.

Татьяна Николаевна Романова

Великая княжна, вторая дочь императора Николая Александровича, родилась 10 июня 1897 года в Петергофе.

Из великих княжон была самой близкой к императрице Александре Федоровне, всегда старалась окружить мать заботой и покоем, выслушать и понять ее.

Одна из фрейлин императрицы, Анна Вырубова, писала о Татьяне, что она – настоящая великая княжна с головы до ног, так она аристократична и царственна.

Многие современники Татьяны Николаевны находили ее весьма своеобразной, не похожей на сестер, хотя их, безусловно, объединяла общая для всех детей Николая Романова доброта и приветливость.

Многие, кто лично знал Татьяну Николаевну, не без оснований считали ее самой хорошенькой в семье. Она была выше матери, но такая тоненькая и так хорошо сложена, что высокий для женщины рост (175 см) не был ей помехой. Темноволосая, бледнолицая она выглядела весьма романтично. У нее было несколько отсутствующее выражение лица, что не соответствовало ее характеру. В ней смешались искренность, прямолинейность и упорство, склонность к поэзии и абстрактным идеям. Говорят, что она была любимицей как матери, так и отца.

Абсолютно лишенная самолюбия, Татьяна всегда была готова отказаться от своих планов, если появлялась возможность погулять с отцом, почитать матери, сделать то, о чем ее кто-нибудь просил. Именно Татьяна Николаевна нянчилась с младшими, помогала устраивать дела во дворце, чтобы официальные церемонии согласовывались с личными планами семьи. У нее был практический ум, унаследованный от императрицы.

Во время Первой мировой войны (1914–1918) великая княжна Татьяна Николаевна вела активную общественную деятельность, являлась почетной председательницей «Татьянинского комитета» – организации, занимавшейся оказанием помощи беженцам и другим людям, пострадавшим в результате военных действий. Вместе с матерью и старшей сестрой Ольгой она регулярно работала в госпиталях и лазаретах, занималась сбором пожертвований на оказание помощи раненым и пострадавшим.

Мария Николаевна Романова

Великая княжна родилась 14 июня 1899 года в летней резиденции Александрии (Петергоф), где в то время проводила лето императорская семья. Беременность у царицы проходила тяжело, она часто теряла сознание, а последние месяцы вынуждена была передвигаться в кресле-каталке.

Император Николай был счастлив рождением третьей дочери, о чем писал в своем дневнике. Но некоторые венценосные родственники российской императорской четы жалели Александру, потому что у супругов вновь родилась девочка. Разумеется, монархи с нетерпением ждали появления на свет наследника престола – но, увы, их мечтам в этот раз не суждено было исполниться.

Юная великая княжна с самого начала своей жизни отличалась веселым легким характером и постоянно улыбалась окружающим. В дальнейшем вместе с Анастасией, младшей дочерью Романовых, их звали «маленькой парой» – в противоположность «большой паре», старшим Ольге и Татьяне.

Современники описывают Марию как подвижную веселую девочку, правда чересчур крупную для своего возраста. Несмотря на это, придворные называли ее «русской красавицей». Пьер Жильяр говорил, что Мария была высокой, с хорошим телосложением и розовыми щеками, со светло-русыми волосами и большими темно-синими глазами.

Великая княжна Мария Николаевна была типично русская девушка, добродушная, веселая, приветливая, с ровным спокойным характером. Она умела и любила поговорить с каждым, в особенности с простыми людьми (обращая внимание на этот момент, следует помнить о том, что рассказ ведется людьми, близкими к императорской семье и считавшими, что Романовы незаслуженно пострадали в результате большевистского переворота). Во время прогулок в парке Мария часто заводила разговоры с солдатами охраны, расспрашивала их о жизни и даже помнила, у кого как зовут жену, сколько у кого детей и тому подобное.

Впрочем, иногда, как все дети, Мария бывала и упрямой, и вредной. Так, Маргарет Игер вспоминала случай, когда девочку наказали за то, что она стащила несколько любимых ванильных булочек с родительского чайного стола, за что строгая императрица приказала уложить ее спать раньше обычного времени. На что отец Николай II возразил, что чрезвычайно рад видеть, что Мария – не ангел небесный, а обыкновенный человеческий ребенок.

Вкусы у Марии были очень скромны, она была воплощением сердечности и доброты.

Некоторые считали, что Мария не была такой живой, как ее сестры, зато имела собственные взгляды и всегда знала, чего хочет и зачем. У Марии был талант к рисованию, но не было интереса к школьным занятиям. Многие замечали, что эта юная девушка ростом и силой пошла в дедушку – императора Александра III. Генерал М. К. Дитерихс вспоминал, что когда больному цесаревичу Алексею требовалось куда-то попасть, а сам он был не в состоянии идти, то он говорил: «Машка, неси меня!»

Вспоминают, что маленькая Мария была особенно привязана к отцу. Ее бесконечные попытки увидеть его часто мешали работе императора с министрами, а когда царь Николай был болен тифом, маленькая Мария целовала его портрет на ночь.

Как и остальные сестры, Мария любила животных, у нее был сиамский котенок, потом ей подарили белую мышку и маленькую собачку.

Современники отмечали, что семья Николая II была одной из самых дружных среди коронованных семейств того времени, но не сразу три девочки (до рождения Анастасии) смогли притереться друг к другу. Старшие – Татьяна и Ольга – очень отличались по характеру от медлительной и спокойной Марии, им постоянно ставили ее в пример, что не могло не раздражать; сказывалась также разница в возрасте. Старшие дочери не раз доводили сестру до слез, уверяя, что она, несомненно, приемный ребенок: не может родная сестра быть на них так не похожа.

В 14 лет по бытующему тогда обычаю великая княжна Мария получила звание полковницы одного из подразделений императорской армии. Им стал 9-й драгунский Казанский полк, с той поры носивший официальное наименование 9-го драгунского Ее императорского высочества великой княжны Марии полка. Ей было пятнадцать лет, когда началась Первая мировая война.

Анастасия Николаевна Романова

Великая княжна, младшая дочь императорской четы Николая и Александры Романовых.

Она родилась утром 18 июня 1901 года. Четвертая дочь в царской семье.

Отсутствие наследника накаляло политическую обстановку: согласно Акту о престолонаследии, принятому Павлом I, женщина на престол взойти не могла.

Назначение Николаем II наследником престола брата Михаила Александровича не устраивало многих, и в первую очередь императрицу Александру Федоровну. В попытках вымолить у провидения сына она все более погружалась в мистицизм.

В результате этого ко двору при содействии черногорской принцессы Милицы Николаевны прибыл некий Филипп, француз по национальности, объявивший себя гипнотизером и специалистом по нервным заболеваниям. Филипп предсказал Александре Федоровне рождение сына, однако на свет появилась девочка – Анастасия. «Гипнотизер» Филипп, не растерявшись после неудавшегося пророчества, немедленно предсказал новорожденной «удивительную жизнь и особую судьбу».

Несмотря на отсутствие долгожданного сына, император Николай с радостью принял очередную дочь и ничем не выявил своего недовольства. Маргарет Игер позднее вспоминала, что Анастасия была названа в честь того, что император помиловал и восстановил в правах студентов Санкт-Петербургского университета, принимавших участие в недавних волнениях, так как само имя Анастасия означало «возвращенная к жизни» (на изображении этой святой обычно присутствуют цепи, разорванные пополам).

Полный титул Анастасии Николаевны звучал как «Ее императорское высочество великая княжна российская Анастасия Николаевна Романова», однако им не пользовались. В официальной речи ее называли по имени и отчеству, а дома – просто по имени.

Веселая, подвижная девочка любила музыку, прогулки на велосипеде, всевозможные розыгрыши и детские балы. Любила играть с матерью и сестрами в четыре руки пьесы Шопена и Грига, Рахманинова и Чайковского. Любила, когда семья летом отправлялась плавать на яхте, любила собирать грибы и ягоды в Беловежье и Спале.

Как другие дети императора, Анастасия получила домашнее образование. Обучение началось в восьмилетнем возрасте, в программу входили французский и английский языки, история, география, закон Божий, естественные науки, рисование, грамматика, а также танцы и уроки хороших манер. Прилежанием в учебе Анастасия не отличалась. Она терпеть не могла грамматику, писала с ужасными ошибками, а арифметику именовала «свинством».

Великая княжна не отличалась и хорошим здоровьем. С детства она страдала от болей в ступнях – последствие врожденного искривления больших пальцев ног, редкого для молодых женщин синдрома, по которому ее позже начнут отождествлять с одной из самозванок – Анной Андерсон. Кроме того, у нее была слабая спина, причем княжна всеми силами уклонялась от требуемого для укрепления мышц массажа. Ну, а помимо всего прочего, у Анастасии даже при небольших порезах кровотечение не останавливалось аномально долго, из чего врачи делали вывод, что вслед за матерью девочка является носительницей гемофилии.

Будучи старше самого младшего члена семьи царевича Алексея на целых четыре года, Анастасия считала своей обязанностью присматривать за ним. Когда же недуг мальчика обострялся – мы помним, что цесаревич был болен редкой генетической болезнью, гемофилией, – то лучшей сиделки для него, чем маленькая царевна, было просто не найти. Даже в юные годы девочка хорошо понимала, что брат страдает, поэтому старалась поддержать его как только могла. Она измеряла ему температуру, поправляла подушки, читала вслух и вообще развлекала, как умела.

Все четыре сестры любили гулять и играть вместе; именно в эти годы родилось сокращение ОТМА, образованное из первых букв имени каждой.

Когда началась война, Анастасия всеми своими детскими силами старалась помочь с утра до вечера трудившимся в госпитале старшим сестрам и матери. А вечерами она писала письма отцу, находившемуся на фронте вместе со своим штабом.

К слову говоря, многие современники указывали, что у императрицы было одинаково теплое отношение как к русским, так и к немецким раненым. И объясняла она это, как и свое участие в работе госпиталя, лишь исполнением завета Спасителя, говорившего, что тот, кто посетит больного, посетит Его самого. Госпиталям, в которых трудились венценосные сестры, по обычаю были присвоены имена великих княжон.

Иногда императрица, видя предобморочное состояние Анастасии, позволяла ей уйти из операционной к раненным солдатам и офицерам, которых она кормила из ложечки, играла с ними в карты, читала вслух или писала под диктовку письма для их родных.

Кроме того, Анастасия вместе с Марией шила раненым белье, готовила бинты и т. п., и девочки очень сожалели, что, будучи слишком юны, не могут стать настоящими сестрами милосердия, как великие княжны Ольга и Татьяна.

Ухаживать за ранеными в Царскосельском лазарете Анастасии не было слишком сложно. Как мы помним, с ранних лет заботясь о больном брате, она научилась измерять температуру, поправлять подушки, подтыкать одеяла.

Однажды вместе с Марией они принесли в лазарет крохотную смешную комнатную собачку, которая под губную гармошку танцевала для пациентов госпиталя на задних лапках, хотя бы таким незамысловатым образом отвлекая их от боли. А чтобы не попасться главному хирургу лазарета, строгой княжне Гедройц, которую пациенты боялись как огня, девочки, едва заслышав ее шаги, мгновенно прятали собачку в муфту.

Позднее эту маленькую собачку Мария заберет с собой в ссылку в Тобольск и Екатеринбург и, пряча в старенькой муфте, войдет вместе с ней в подвал Ипатьевского дома…

Алексей Николаевич Романов. Цесаревич, наследник престола

12 августа 1904 года в императорской семье родился долгожданный наследник престола цесаревич Алексей. Это произошло почти через десять лет после венчания Николая Александровича и Александры Федоровны.

Но не прошло и шести недель, как счастье царской семьи было омрачено: у цесаревича выявили гемофилию, против которой тогдашняя медицина была бессильна. Гемофилия проявляется плохой свертываемостью крови и сопутствующими осложнениями: кровоизлияниями в суставы, сопровождающимися длительными, иногда нестерпимыми болями, во внутренние органы и мышцы. Опасность несут как любые хирургические вмешательства, так и мелкие повреждения кожного покрова. К тому же кровотечения могут возникать и сами по себе, без каких-либо видимых причин.

В любой другой семье Алексей вряд ли бы вообще выжил – в начале XX века средняя продолжительность жизни больного тяжелой формой гемофилии составляла 13 лет, но в царской семье, где возле больного постоянно дежурили санитары, вероятность более продолжительной жизни была очень высока. Александра Федоровна тяжело переживала за сына, полностью уйдя в религию. Отсюда и вера в Распутина, действительно умевшего останавливать кровотечения у ее ребенка.

Несмотря ни на что, цесаревич рос веселым, отзывчивым и милым мальчиком, постоянным в своих симпатиях и чувствах. Он обладал прекрасным слухом, но, в отличие от своих сестер, любивших рояль, предпочитал балалайку и играл на ней действительно очень хорошо.

Современники говорили, что Алексей был чрезвычайно прост и искренен в общении. Его ясный, открытый взгляд вызывал во всех, кто его видел, чувство глубокой симпатии.

Несчастный ребенок был наделен быстрым умом, находчивостью и добрым сердцем. Он быстро схватывал суть даже самого серьезного разговора, а в нужный момент так же быстро находил подходящий ответ.

Во время войны отец брал Алексея в Ставку и даже побывал с ним на фронте. Из-за любви мальчика ко всему военному эти поездки были для него самым любимым времяпрепровождением. С самого начала солдат поразило то, что цесаревич был одет в простую солдатскую форму, что говорило о скромности и простоте как самого наследника престола, так и его родителей.

При полном отсутствии гордости (в смысле «гордыни») Алексей держал себя с невероятным достоинством, помня о том, что он – будущий царь. Тяжелейший недуг воспитал в сыне Николая Романова огромную силу воли и сострадание к людям. С ранних лет Алексей отличался очень сильным характером и железной выдержкой. До нас дошли слова, сказанные цесаревичем: «Когда я стану царем, не будет бедных и несчастных. Я хочу, чтобы все были счастливы». Другая его фраза: «Я понял, что такое ложь. Если бы я стал царем, никто не посмел бы мне соврать. Я бы навел порядок в этой стране» – тоже говорит о многом. Сейчас можно только предполагать, какой бы была Россия, если бы во главе ее стал Алексей Романов…

Не уверенный в завтрашнем дне своего сына, император Николай во время революционного переворота отрекся не в пользу Алексея, а в пользу своего младшего брата, хотя ему, как мы помним, предлагали сделать Михаила лишь регентом при малолетнем правителе. Этим Николай поставил Алексея практически на одну ступень с каждым простым мальчишкой тогдашней России.

В последние месяцы своей жизни в Екатеринбурге Алексей не мог ходить. Поэтому в подвал Ипатьевского дома Николай внес сына на руках.

Ну, а пока все было более или менее хорошо: семья проводила время в основном в Царскосельском дворце, огромный Зимний не любили, он был слишком велик, полон сквозняков, и дети там часто болели. Летом все вместе выезжали на императорской яхте «Штандарт».

За границей царская семья бывала редко. Дважды сестры посещали родню в Германии и Англии, путешествуя на императорском поезде или кораблем. В одну из таких поездок Мария серьезно поранила правую руку – лакей поспешил захлопнуть дверцу поезда. Интересно, что этот инцидент позже пыталась приписать себе одна из лже-Анастасий – Анна Андерсон.

В соответствии с высоким положением членов императорской фамилии был тщательно продуман вопрос об их образовании и специальной подготовке. Еще со времен императора Николая I исключалось приглашение случайных людей на роль воспитателей и педагогов, независимо от того, были ли они мировыми светилами или малоизвестными местными дарованиями. Общеобразовательная подготовка членов фамилии была направлена на расширение кругозора, а специальная – это касалось наследника престола – на подготовку будущего императора, способного управлять огромной страной, для чего привлекались в основном профессора университетов. У великих князей вообще упор делался на подготовку профессионалов, готовых управлять различными военными или морскими ведомствами. Для их подготовки, как правило, задействованы были преподаватели местных гимназий.

Быт семьи специально не был роскошным – родители боялись, что богатство и безделье испортят характер детей. Императорские дочери жили по двое в комнате – с одной стороны коридора «большая пара», с другой – «маленькая». В комнате младших сестер стены были выкрашены в серый цвет, потолок расписан бабочками, мебель выдержана в белых и зеленых тонах, простая и безыскусная. Девочки спали на складных армейских кроватях, каждая из которых была помечена именем владелицы, под толстыми синими одеялами, опять же украшенными монограммой. Эту традицию возводили ко временам Екатерины Великой (такой порядок она завела впервые для своего внука Александра). Кровати легко можно было двигать, чтобы зимой оказаться поближе к теплу или даже в комнате брата, рядом с рождественской елкой, а летом поближе к открытым окнам. Здесь же у каждой было по небольшой тумбочке и диванчики с маленькими расшитыми подушечками. Стены украшали иконы и фотографии.

Все мемуаристы отмечают, что, несмотря на свой возраст, дочери императора во многом оставались крайне наивными. Этому способствовало то, что их мать, дама нервная и легковозбудимая, стремилась (как и некогда, в незапамятные времена, родители мало кому известного тогда индийского принца Сиддхартхи Гаутамы, впоследствии ставшего Буддой) как можно дольше ограждать дочерей от жестокого внешнего мира. Все книги, которые давали девочкам (в основном британских и русских авторов), необходимо было предварительно показывать матери и получать ее разрешение.

Видимо, именно поэтому детям венценосной четы была свойственна наивность и незнание реалий жизни. Что вполне объясняет отношение всех четырех сестер к такой неоднозначной персоне, как Григорий Распутин. Им (в отличие от придворных и тем более далеких от дворцовой жизни людей), знавшим правду о болезни брата, Распутин представлялся добрым святым старцем, помогающим Алексею (а это так, в общем-то, и было).

Как известно, Григорий Распутин был представлен императрице Александре Федоровне 1 ноября 1905 года. Поскольку Алексей ни один раз был на волосок от смерти, отчаяние заставило императрицу поверить в действенность молитв Распутина о спасении ее сына.

Болезнь цесаревича держалась в тайне, потому появление при дворе этого странного мужиковатого человека «из народа», почти немедленно приобретшего значительное влияние, не находило объяснений и вызвало всевозможные догадки и сплетни. Но под влиянием матери все четыре девочки испытывали к Распутину полное доверие.

Кем же был старец Григорий на самом деле? Он был не политиком, не дворянином, а всего лишь простым крестьянином, на протяжении долгого времени державшим в состоянии некого гипнотического транса весь российский царский двор.

Не получивший никакого образования, не освоивший никакой профессии, Распутин считался пророком. В родном селе его знали как человека, владеющего сверхъестественными способностями, особенно возможностью исцелять и предсказывать. Наслышанные об этом, члены царской семьи пригласили его во дворец к больному цесаревичу. Врачеватель лечил Алексея травами и молитвами, и, как ни странно, от этой примитивной терапии мальчик пошел на поправку.

С тех пор Распутин, что и понятно, стал непреклонным авторитетом в глазах матери Алексея, императрицы Александры Федоровны. Вскоре его влияние на всю без исключения царскую семью стало практически безграничным. Дальше – больше: на все следующее десятилетие он фактически стал правителем России, приводя в ужас влиятельнейших чинов государства. Власть сибирского крестьянина распространилась настолько широко, что с ним начали согласовывать все указания царя. Репутация старца Григория как врачевателя стала легендарной. Знать и нищие часами простаивали у его дверей в одной очереди только для того, чтобы получить его благословение.

Несмотря на то что на родине у Григория остались жена и трое детей, он слыл настоящим развратником. Его многочисленные любовницы – знатные дамы – готовы были ради него абсолютно на все. Ничего подобного Россия не видела уже много лет, а возможно, и никогда. Распутину вменяли организацию оргий и публичных домов, изнасилования монашек и тому подобные мерзости. Придворная знать ненавидела Распутина, понимая, что влияние этого новоиспеченного лжеправителя на царскую семью приведет страну к краю пропасти.

Однажды произошла пренеприятнейшая история: по Петербургу поползли грязные слухи о том, что якобы старец Григорий благословляет императорских детей перед сном. Слухи эти сопровождались отвратительными карикатурами, на которых Распутин изображался обнимающим императрицу и ее детей.

По одним сведениям, Распутина вообще никогда не допускали в детские спальни: подобное было бы вопиющим нарушением приличий. Но по другим – Григорий действительно был вхож в детские спальни, однако, разумеется, появлялся там только с самыми благочестивыми намерениями.

Хотя, разумеется, у любого, даже самого порядочного человека всегда найдутся клеветники и завистники, тем не менее сама по себе история была не на пользу тогдашнему императору. Она ясно дала понять, насколько напряженной была ситуация в стране, раз жители столицы не отвергли этого оскорбительного выпада в адрес «божьего помазанника» (а каким было отношение к религии у простого русского человека до Октябрьского переворота, ни для кого не секрет), совершенного с явно провокационной целью. Вряд ли бы в благоденствующем государстве народ столь охотно поддержал стремление некоторых людей так жестоко унизить руководство страны. В результате всего этого Николаю пришлось, несмотря на явное неудовольствие супруги, попросить Распутина временно покинуть Петербург.

После убийства Распутина все сестры Романовы, равно как и их венценосные родители, подписали иконку, положенную затем на грудь умершего, и присутствовали на отпевании.

Когда началась война, все императорские дети горько плакали: они не могли понять, почему Германия вдруг стала врагом России, ведь ею правил их дядя Вилли.

А ближе к концу февраля 1917 года в Петрограде начались массовые беспорядки, закончившиеся падением монархии.


Когда смотришь на фотопортреты членов семьи последнего императора России, бросается в глаза некая напряженность и тревога в их лицах. Напряженность, граничащая с предчувствием чего-то дурного, чего-то страшного, с предчувствием ожидающей их беды. Даже лицам детей не характерна обычная для их возраста беззаботность, что уж говорить о подросших царевнах и их несчастном брате?

Только от облика самого императора веет спокойствием и уверенностью. Хотя, возможно, это была та уверенность, к которой обязывала должность и положение, но которой в действительности никогда не находилось места в сердце Николая II. Подтверждением этого могут стать многочисленные допущенные им и непростительные для человека такого уровня ошибки, приведшие в результате к так называемой социалистической революции, с ее террором, репрессиями, голодоморами, семидесятилетними иллюзорными надеждами на мифическое «светлое будущее», которое так и не наступило.

В начале марта (3-го числа) 1917 года в семь часов вечера во дворец с сообщением об отречении Николая II приехал Великий князь Павел Александрович. 8 марта граф П. К. Бенкендорф прибыл во дворец с официальным сообщением, что бывший император прибудет на следующий день, но семья отныне находится под домашним арестом. 9 марта прибыл Николай.

Жизнь семьи под домашним арестом текла размеренно. Но обстановка в городе (как и в стране в целом) в это время стала быстро накаляться. Левая печать поносила отрекшегося императора и его семью как только могла. Дошло до того, что, не выдержав подобной низости, в защиту последних выступил писатель Максим Горький: «Свободная пресса не может быть аморальной, стремиться угодить инстинктам улицы… Хохотать над больным и несчастным человеком, кто бы он ни был, занятие подленькое и хамское. Хохочут русские люди, те самые, которые пять месяцев тому назад относились к Романовым со страхом и трепетом и понимали – смутно – их роль в России».

В конце марта Милюков попытался отправить царскую семью в Англию, на попечение монарха Георга V, на что 23 марта было получено предварительное согласие. Но в апреле, вследствие нестабильной внутриполитической ситуации в самой Англии, король вынужден был отказаться от такого плана (попросту говоря, Георг испугался; не отвернись английский король от низложенной венценосной семьи, несчастные дети, с большой долей вероятности, остались бы живы…).

В условиях нарастания антимонархических настроений Временное правительство в конце июля приняло решение, чтобы семья бывшего царя покинула Петроград. Керенский 11 августа лично обсуждал этот вопрос с Николаем II и Александрой Федоровной.

Рассматривались разные варианты, но в итоге выбор пал на Тобольск – город, удаленный как от Москвы, так и от Петрограда, и достаточно богатый.

На самом деле трудно в точности определить, чем руководствовался Совет Министров, решая перевести Романовых в Тобольск. Здравый смысл предполагает один ответ: чем угодно, но только не интересами монаршей семьи. Когда Керенский сообщил об этом императору, он объяснил необходимость переезда тем, что Временное правительство решило принять самые энергичные меры против большевиков; в результате, по его словам, неминуемо должны были произойти вооруженные столкновения, в которых первой жертвой стала бы царская семья.

Некоторые исследователи предполагают, что это решение было лишь трусливой уступкой крайнему левому крылу, требовавшему изгнания императора в Сибирь, ввиду того что всем непрестанно мерещились заговоры в армии в пользу царя.

А ведь такой возможности и вправду нельзя было исключать. Так называемые «революционеры» в начале своего правления многими жителями России воспринимались не иначе как очередные бунтари, коих страна немало уже повидала на своем веку.

Цари на русской земле были всегда. И как бы ни был народ тайно или явно недоволен очередным Божьим помазанником, иного варианта, чем монархическое правление, он и представить себе не мог. Отказ от царя вообще, царя как такового был немыслим. Он был равносилен отказу от Бога (что в итоге и произошло), а для некоторых – и от родины. Поэтому, если раньше те же казаки и им подобные пытались «во имя всеобщего блага» заменить одного царя на другого, что было более или менее понятно и в какой-то мере привычно, то теперь все сложилось по-иному. А это дестабилизировало, выбивало почву из-под ног, особенно у жителей сельской глубинки.

До последней минуты дата и место, куда должны были отправиться Романовы, держались в секрете. 2 августа 1917 года поезд под флагом японской миссии Красного Креста в строжайшей тайне отбыл с запасного пути. Каждые полчаса по вагону проходил дежурный офицер в сопровождении часового, «удостоверяясь в наличии всех в нем помещенных»… Временному правительству посылались телеграммы с докладом.

5 августа 1917 года специальный поезд прибыл в Тюмень. Семье следовало здесь пересесть на пароход «Русь», который должен был по реке Тобол доставить их до места.

Жизнь в Тобольске, в так называемом «Доме свободы», который был предоставлен царской семье и их свите, не была особо тягостной, пока однажды, во время рождественского богослужения 25 декабря, произошел инцидент, о котором рассказывается в книге следователя Соколова. В присутствии семьи бывшего царя диакон Покровского храма Евдокимов провозгласил «долгие лета» всему императорскому дому, чем привел в замешательство присутствующих. После этого епископ Гермоген был вынужден объясняться с местными органами власти; по городу пошли упорные слухи о готовящемся побеге царской семьи, и режим содержания узников был ужесточен.

После прихода к власти нового, большевистского, правительства страсти вокруг заключенной в Тобольске царской семьи продолжали накаляться. В конце января 1918 года Совнарком принял, как уже говорилось, решение об открытом суде над бывшим царем, главным обвинителем должен был выступить Лев Троцкий. Суд планировали провести в Петербурге или Москве, причем для того чтобы доставить туда бывшего царя, в Тобольск был направлен комиссар В. В. Яковлев (Мячин).

22 числа того же месяца комиссар Яковлев прибыл в Тобольск. От первоначального плана – вывезти из Тобольска семью в полном составе – пришлось отказаться, так как 12 апреля Алексей сильно ушибся и был не в состоянии самостоятельно передвигаться.

25 апреля Яковлев встретился с бывшим царем и официально объявил, что собирается увезти его одного. Николай попытался спорить, но Яковлев недвусмысленно напомнил о его статусе арестанта и пригрозил насилием или же отказом от исполнения собственных обязанностей, в результате чего могут прислать другого, менее гуманного человека.

По свидетельству очевидцев, ни пункт назначения, ни причина отъезда бывшему царю сообщены не были (по другой версии, именно тогда императора должны были привезти на суд в Москву, но что-то не сложилось, поэтому вынужденная остановка и была сделана в том самом злосчастном доме Ипатьева). Сам Николай придерживался мнения, что его собираются вынудить скрепить своей подписью Брестский мир, и резко протестовал против этого.

Александра Федоровна приняла решение сопровождать супруга. Неизвестно, как случилось, что к ним присоединилась Мария. Кроме жены и дочери, сопровождать царя в этой поездке должны были князь Валентин Долгоруков, доктор Боткин, камердинер Чемодуров и горничная Демидова. Впереди и позади экипажей двигалась охрана из отряда Яковлева с двумя пулеметами и восемью солдатами тобольского гарнизона.

Поездка заняла два дня. Яковлев спешил. Причины этой спешки, возможно, заключались в том, что Яковлев вел двойную игру, пытаясь под предлогом исполнения распоряжений большевистского правительства передать царя немцам, оккупировавшим в то время значительную часть Советской России. Это мнение подтверждается и современными исследователями, причем доказательством тому служит факт, что в дальнейшем Яковлев перешел на сторону белых. Сохранились также сведения о том, что уральские солдаты, которым показалась подозрительной та почтительность, с которой Яковлев держался по отношению к членам царской семьи, устроили засаду у села Иевлева, неподалеку от переправы через Тобол, чтобы при малейшем подозрении на измену с его стороны отбить узников.

26 апреля в 9 часов вечера кортеж прибыл в Тюмень. 27 апреля Яковлев разместил семью в вагоне первого класса, причем отделил царя от жены и дочери. По дороге стало известно, что в Екатеринбурге собираются силой задержать бывшего монарха. Яковлев, повернув назад, попытался прорваться к Москве через Омск. Сохранились воспоминания о его переговорах со ВЦИКом по прямому проводу и предложении, при невозможности прорваться к Москве, отвезти Романовых в Уфимскую губернию, откуда Яковлев был родом, и «спрятать в горах». Подобное, несколько авантюристическое предложение было отвергнуто, и комиссару было предложено доставить узников в Омск.

Но и это не удалось осуществить – на станции Куломзино состав был оцеплен отрядом красноармейцев, подчинявшихся приказам Уралсовета. Позднее следователь Соколов заподозрил, что и Свердлов, бывший непосредственным начальником Яковлева, также вел двойную игру, предполагая или передать Романовых в руки немцев, или – смотря по обстоятельствам – уничтожить. Эти самые обстоятельства и определили в итоге судьбу романовского семейства, а решение Уралсовета стало удобным предлогом, чтобы привести задуманное в исполнение.

Яковлев попытался еще раз переговорить с ВЦИКом из Омска, куда добрался, отцепив паровоз, и получил категоричный приказ не противиться переводу узников в Екатеринбург. В дальнейшем его солдаты были арестованы, но вскоре отпущены. Сам он вынужден был вернуться в Москву, так и не выполнив задания.

Следует заметить, что в Екатеринбурге не было сделано никаких предварительных приготовлений к приему царской семьи. Инженер Ипатьев получил приказ очистить свой дом лишь к 3 часам пополудни 29 апреля. Для охраны здания были спешно командированы надзиратели из местной тюрьмы. Царский поезд сначала прибыл на станцию Екатеринбург-1, затем Екатеринбург-2, куда были поданы два автомобиля. Сопровождавшие царя фрейлина Шнейдер, граф Татищев, князь Долгоруков, у которого при обыске было найдено 80 тыс. рублей и два револьвера, и графиня Гендрикова были тут же арестованы. Остальных, после тщательного обыска, отвезли в дом Ипатьева. 23 мая в 2 часа ночи в «дом специального назначения» были доставлены и остальные дети Романовых. 14 июня великая княжна Мария отметила в доме Ипатьева свой последний день рождения. Накануне семья получила два письма от неких «доброжелателей», якобы готовившихся их освободить. Но продолжения эта история не имела.

Мария Романова была убита предположительно из браунинга № 389965, принадлежавшего М. А. Медведеву-Кудрину, начальнику охраны Ипатьевского дома. Медведев стоял в первом ряду расстрельной команды, между Никулиным и Юровским.

Сам он, пытаясь отгородиться от убийства девиц, перекладывал вину на Ермакова и рассказывал о том, что вначале ему была предназначена Татьяна, но потом он якобы выпросил для себя разрешение расстрелять царя. После первого залпа, если ему верить, Мария, еще остававшаяся невредимой, бросилась к запертой двери и начала дергать ее, пытаясь открыть, и тогда член команды Ермаков разрядил в нее свой пистолет, правда, желаемого результата так и не добился. Сохранились свидетельства, что, когда в комнату вошли люди, чтобы вывезти трупы расстрелянных, Мария как и младшая сестра, Анастасия, вдруг села на полу и закричала. Палачи пытались доколоть девиц штыками, но и это не сработало, потому расстрельщикам пришлось заканчивать свое дело выстрелами в голову.

На этом жестокая расправа над членами семьи Николая II, вошедшего в историю как последний российский император, была завершена.

Казнь в Ипатьевском доме поставила последнюю точку в деле российского монархического правления, но положила начало другому, малоприятному явлению.

Самозваные Романовы

Лже-Романовы – это обширная категория самозванцев, начавших появляться сразу после расстрела царской семьи в 1918 году. Потомки некоторых из них до недавнего времени продолжали, да и теперь продолжают (хотя их больше никто вообще не желает слушать) добиваться возвращения себе «законного имени» или даже российской императорской короны. По разным подсчетам, самозванцев-Романовых, пользовавшихся успехом у своих поклонников, во всем мире насчитывалось около 230 человек.

Разоблачению этого малоприятного явления способствует знание правовых и законодательных норм бывшей Российской империи, владение генеалогической информацией и здравым смыслом, разумеется.

В течение XX века появилась масса претендентов на дворянское достоинство, лжеграфы и лжекнязья. Причем, это явление коснулось не только нашей страны. Оно охватило страны бывшего Восточного блока и Западной Европы.

Назовем, к примеру, нескольких самозванцев из огромного стана лжекнязей, известных исследователям. Некий немец Николаус Георг Ланге, арендатор питейного заведения в одной из деревень Баварии, именует себя громким титулом «князь Российский», абсолютно не смущаясь тем, что такого титула в природе вообще не существует, а западные специалисты по генеалогии называют так, исключительно условно, представителей бывшей Российской императорской фамилии.

В той же Германии объявился и некий «князь Александр Андреевич Бухгаммер», уроженец Воркуты. В Вене проживает глава Международного союза Святого Константина Великого некий Войтек Адальберт, причисливший себя к древнему мадьярскому княжескому роду Эстергази и открывший в Москве Российское отделение этого Союза.

Несколько более подробно стоит остановиться на таком «выдающемся» мистификаторе, как Алексис Бримайер, бывшем генерал-майоре и бывшем командире испанской дивизии, скончавшемся в январе 1996 года. Этот человек присвоил себе целый список титулов, состоящий из 24 наименований: великий князь Киевский, Черниговский, король Галицийский и Владимиро-Волынский, князь Крымский и господарь Псковский, великий князь Смоленский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Львовский и так далее, гетман и покровитель Донских и Кубанских казаков, Любецкий, Белостокский и Соколинский, герцог де Дураццо, председатель рода д'Анжу, герцог де Бурбон, принц де Конде, он же Долгоруков-Чичков-Романов. Этот человек не просто объявил себя претендентом на российский престол, но и создал целую структуру из таких же аферистов, как и он сам, куда входит и созданный им же Русский мальтийский орден с центром в Мадриде, в числе протекторов которого оказался и ничего не подозревающий Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II.

За каждым самозванцем, как уже было сказано выше, как правило, стоят вполне конкретные люди, преследующие вполне конкретные цели. Иначе претенденту, кем бы он ни был, просто не удастся быть даже замеченным: вряд ли он сможет добиться большего, чем несколько язвительных строк в бульварной прессе.

Кстати говоря, ранее партийные инстанции и некоторые архивы были просто атакованы так называемыми потомками Владимира Ильича Ульянова (Ленина). Но позднее ситуация резко изменилась – значительно больше стало появляться претендентов на родство с расстрелянной царской семьей.

Это и так называемый Николай III, в которого перевоплотился бывший младший сержант Советской Армии Николай Николаевич Дальский – самозваный сын Алексея Романова с практически уголовной предысторией появления. И никому не известный бывший украинский партийный работник, проживающий в Феодосии, который объявил себя самим цесаревичем. Это и некто Семенов, называвший себя той же особой, и семья покойного Василия Филатова, которая тоже утверждает, что их отец на самом деле был царевичем Алексеем, и многие другие. Тут стоит добавить, что рассказы о себе некоторых кандидатов весьма правдоподобны, и об этом стоит поговорить подробнее.

На сегодняшний день как официальная, так и неофициальная (то есть внебрачная) генеалогия дома Романовых уже основательно изучена, поэтому занять место в списке членов бывшей царской семьи кому бы то ни было довольно трудно. Но ранее, в течение доброй сотни лет, дела обстояли совсем по-другому.

Надо сказать, что до революции династия Романовых представляла собой абсолютно замкнутую структуру, правовое положение которой в государстве и ее права определялись «Учреждением об Императорской Фамилии». Положение каждого члена фамилии внутри этой структуры было строго регламентировано. Все вопросы внутренней жизни и связи с внешним миром решались через специально созданное для этого Министерство императорского двора. Проникнуть внутрь этой структуры кто-либо из посторонних, какое бы высокое положение в государстве и обществе он ни занимал, ни теоретически, ни практически не мог.

По существовавшему закону о престолонаследии даже лица самого знатного рода, но не принадлежащие к императорской фамилии, при вступлении в запрещенный, в принципе, брак с «чистокровными» особами не получали соответствующий титул, равно как и дети, рожденные от такого брака.

После революции вся оставшаяся в живых после расстрела российских представителей императорская фамилия оказалась за пределами страны. По понятным причинам все они сочетались в эмиграции браками с лицами, скажем так, иного достоинства. В настоящее время в эмиграции живет несколько поколений Романовых, родившихся за границей и, по сути, являющихся для нас иностранцами. К России они проявляют чисто этнический интерес и не имеют никакого желания, что и понятно, вернуться на родину предков.

Слухи о чудесном спасении всей царской семьи или отдельных ее членов облетели Россию сразу же после трагических событий в Екатеринбурге. Одной из причин такого явления, кроме обычной человеческой жажды посплетничать, можно с уверенностью считать следующее: как бы велика ни была в то время общенародная ненависть к Романовым, подогретая большевистской агитацией, но образ растерзанного, окровавленного ребенка, будь он хоть царь, хоть кто угодно, душа русского человека принять отказывалась.


Теперь стоит подробнее остановиться на наиболее известных претендентах на российский престол, появление которых буквально потрясло мир в те годы, когда эти кандидаты удосужились о себе заявить.

Лже-Ольги Романовы

Самозванок, выступавших под именем Ольги Николаевны, на сегодняшний день насчитывается около тридцати. Разные женщины из разных стран мира порой в одно и то же время объявляли себя старшей дочерью расстрелянного российского императора. Интересно, что могла бы при этом чувствовать настоящая великая княжна Ольга Николаевна, если бы вдруг каким-то непостижимым образом ей удалось оказаться в их числе?..


Марджа Боодтс. Даты жизни претендентки – 18 февраля 1895 – 24 октября 1976 года.

Об этой женщине известно достаточно мало. Вероятнее всего, что она родилась в Утрехте, в Нидерландах. Впервые Марджа привлекла к себе внимание прессы во Франции в 1930-х годах, когда, попытавшись выдать себя за великую княжну Ольгу, попала в полицию.

Самозванку обвинили в мошенничестве и осудили, вследствие чего она была вынуждена покинуть страну. Ее подлинная личность в тот момент оставалась неизвестной. На суде она назвалась польской шляхтянкой.

В следующий раз претендентка появляется в Северной Италии в 1939 году, уже под именем Марджи Боодтс, а войну проводит в Утрехте в некой сочувствующей ей семье. Из этого можно предположить, что на самом деле претендентка была родом именно оттуда. Однако это только предположение.

В конце 1940-х – начале 1950-х годов Марджа вновь обращает на себя внимание, категорически отрицая свою идентичность с «французской» мошенницей тридцатых годов, и вновь рассказывает «чудесную» историю о своем «царственном происхождении».

Даже на фоне всего того огромного количества фантастических историй, сочиненных другими, «спасшимися от расстрела» Романовыми, к которым уже многие привыкли, легенда Марджи кажется невероятной. Оказывается, своим «бегством» она была обязана тайному решению своих родителей. Ее мать императрица каким-то образом узнала о готовящемся расстреле и приняла меры по спасению наиболее значимой для страны дочери.

По словам самозванки, будучи однажды в церкви, которая находилась возле дома Ипатьева, она, стоя на коленях, смиренно молилась. Вдруг рядом с ней опустилась на колени девушка в крестьянской одежде и шепотом предложила обменяться молитвенниками, что и было сделано. Открыв свой новый молитвенник, «Ольга» прочла находящуюся в нем короткую записку, приказывающую ей по окончании службы немедля отправляться в ризницу. В ризнице ее уже дожидалась прежняя «крестьянка», обменявшаяся с ней платьем, и «Ольга», никем не узнанная, вышла на улицу, где ее ждали монархически настроенные офицеры. Они объяснили «великой княжне», что императрица каким-то образом сумела связаться с ними и приказала вывезти «Ольгу» в безопасное место, так как Алексей в любом случае был слишком слаб и вряд ли мог протянуть еще хотя бы несколько лет. Поэтому «надеждой российской монархии» становилась старшая дочь императора. «Крестьянка» по собственной воле решила отдать жизнь за царевну и была расстреляна в Ипатьевском доме в ночь с 16-го на 17 июля 1918 года. Сама же «великая княжна» якобы была доставлена во Владивосток, затем – через Китай, по морю, в Гамбург.

Абсурдным для каждого здравомыслящего человека в этой истории может показаться то, что никто из охраны дома Ипатьева, как и никто из большевиков, участвовавших в расстреле, не заметил подмены.

Как бы там ни было, но самозванке удалось убедить в истинности своей легенды даже принца Фридриха Саксен-Альтенбургского, который в свою очередь представил ее ко двору принца Ольденбургского, крестника Фридриха-Вильгельма II. Бывший кайзер получил от нее письмо в 1949 году и выделил ей «в помощь» крупную сумму в золотых рублях.

Принц Ольденбургский платил аферистке пенсию вплоть до своей смерти в 1970 году. Некоторые исследователи предполагают, что в ее судьбе принял участие даже папский двор, но доказать последнее невозможно, впрочем как и определить подлинную фамилию претендентки.

Еще раз в 1957 году лже-Ольга встретилась с представителем прусского королевского дома – принцем Сигизмундом, племянником кайзера и двоюродным братом настоящей великой княжны Ольги Николаевны. Тот факт, что Сигизмунд до конца был убежден, что говорил со своей кузиной, не находит объяснений в принципе. В 1974 году он дал интервью прессе в своем доме в Коста-Рике, в котором категорично заявил о том, что все те вещи, о которых он говорил с «Ольгой», не могли быть известны никому из внешнего мира. О чем именно шел разговор у принца и его «кузины», так осталось тайной.

После такого сногсшибательного успеха Марджа благоразумно решила больше не искушать судьбу и поселилась на вилле у озера Комо в Италии, где много лет жила очень уединенно, наотрез отказываясь от встреч с журналистами. Там же она и скончалась в 1976 году от воспаления легких.

Следует обратить внимание на то, что Марджа Боодтс очень враждебно относилась к другим «претендентам», выдававшим себя за «спасшихся детей Николая II», и не раз публично презрительно именовала «самозванкой» самую известную из лже-Анастасий – Анну Андерсон.

Марджу Боодтс с уверенностью можно считать самой успешной из «романовских» самозванок. Она целиком и полностью добилась того, чего и жаждала ее душа, а именно – спокойной и обеспеченной старости за счет других людей. Разумеется, она предпочла бы, чтобы это благополучие настигло ее раньше, но это уж как случилось. Истинному «профессионализму» этой авантюристки стоит поаплодировать…


Кончетта Федель. Следующая лже-Ольга известна под именем Кончетта Федель. Эта женщина умерла в Аргентине и до сих пор остается неизвестным, объявляла ли она себя Ольгой Николаевной при жизни, но ее дети до сих пор добиваются возврата себе «подлинной фамилии».

Как основное доказательство своей принадлежности к царскому дому ими используются фотографии Кончетты, на которых она, по уверениям сторонников, «как две капли воды» похожа на Ольгу Николаевну.

Что же касается «бегства» из Ипатьевского дома, то версия строится на том, что семья Романовых (или ее часть) сумела избежать смерти, выехав в Польшу и далее в Германию по секретному договору между Советским правительством и немецким кайзером.

Стоит сказать пару слов о еще одной самозванке, оставшейся, к сожалению, для истории безымянной. Претендентка (или, что скорее, банальная мошенница, такой себе Остап Бендер в юбке) выдавала себя за великую княжну Ольгу Николаевну, путешествуя по югу Франции. Промышляла она тем, что собирала у сердобольных людей деньги якобы на то, чтобы выкупить заложенные в ломбард драгоценности императорской семьи. И нас уже, наверное, даже не удивит тот факт, что предприимчивой «Ольге» удалось собрать таким образом около миллиона франков.

Лже-Татьяны Романовы

Всего в мире насчитывается более трех десятков самозваных Татьян Романовых. О наиболее известных из них мы расскажем.


Мишель Анше. Эта лже-Татьяна предположительно была француженкой. Несмотря на это, самозванка без зазрения совести выдавала себя за великую княжну Татьяну Николаевну, чудом, разумеется, спасшуюся от расстрела.

На самом деле подлинное имя и происхождение претендентки остались неизвестными. Первые сведения о ней относятся к 1923 году, когда она, по уверениям некоего поклонника, появилась в одном из городов Сибири, где до 1924 года проживала в гостинице. В 1925 году самозванка покинула Россию и перебралась во Францию, где и поселилась поблизости от столицы.

Сама Мишель Анше уверяла, что в ближайшее время собирается встретиться с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, чтобы ей одной предъявить некие «доказательства» своего царственного происхождения. До того же момента она наотрез отказывалась говорить о том, как ей удалось бежать из Екатеринбурга.

Вдруг в начале 1926 года Мишель Анше неожиданно погибает при невыясненных обстоятельствах. Ее тело было найдено в доме, где она проживала. Подробности убийства (или самоубийства) полицией не афишировались, отчего и пошел слух, что до «выжившей княжны Татьяны» добрались большевики.

Некоторые исследователи предполагают, правда бездоказательно, что на самом деле речь с самого начала шла о намерении изъять предполагаемые «романовские» вклады из зарубежных банков, ради которых и была затеяна вся эта игра в «дочь императора» с самозванкой, которая внешне действительно весьма напоминала великую княжну Татьяну.

После гибели женщины в доме были найдены книги на французском, английском и русском языках. Полицейская проверка показала, что паспорт на имя Мишель Анше был фальшивым. В 1933 году один из приверженцев Анше, некто Франциск Брюне, выступил с заявлением. Он сказал, что был лично знаком с великой княжной Татьяной. Брюне уверял, что служил швейцаром в одной из сибирских гостиниц, и однажды, точнее в октябре 1923 года, мимо него прошла молодая женщина аристократической внешности. Он не знал, как ее зовут. Но через некоторое время, она назвалась сама – Мишель Анше. Женщина свободно говорила по-русски и по-французски. Когда Брюне спросил ее, из какой она семьи, она сильно разнервничалась, а после зарыдала. Успокоившись, женщина сказала, что происходит из аристократического российского семейства, несправедливо казненного жестокими узурпаторами. Брюне вначале не поверил ей, но спустя какое-то время наткнулся в газете на фотографии российской императорской фамилии. Среди прочих там была и фотография великой княжны Татьяны. Именно тогда француз и догадался, что Мишель была на самом деле Татьяной, второй дочерью последнего российского царя Николая. Он собрался было навестить ее, но узнал, что Мишель уже уехала: она якобы отправилась к «бабушке Марии» в Париж.

Брюне из сострадания к несчастной девице искренне желал, чтобы вдовствующая императрица Мария Федоровна все-таки признала внучку. Но через год он узнал страшную новость: Мишель нашли мертвой в столичном пригороде.

Этим трагичным событием и закончилась несчастливая история очередной «великой княжны». Была ли она на самом деле Татьяной Романовой? Кто знает… Если да, то участь быть убитой дважды – тяжелейший удел.


Маргерита Линдсей. Эта самозванка появилась в Лондоне сразу после окончания гражданской войны в России. Говорить о своем прошлом она благоразумно избегала. Известно, что какое-то время она была танцовщицей в Константинополе, потом вышла замуж за капрала по фамилии Линдсей. Надо заметить, что вообще большая часть «романовских» самозванцев оставила по себе в истории весьма незначительный след. Поэтому не удивительно, что об этой претендентке известно чрезвычайно мало.

Сама Маргерита, официально во всяком случае, никогда не объявляла себя великой княжной Татьяной Николаевной, однако неизвестно откуда взявшееся большое состояние, которое она привезла с собой, а возможно, и некоторое внешнее сходство с дочерью последнего российского императора породило неизбежные слухи. Кто первый пустил их, так и осталось тайной. Вполне возможно, что этим неизвестным была она сама или кто-то другой, действовавший, однако, с ее согласия. Общепринятая же версия гласит, что это толпа нарекла женщину Татьяной Романовой, спасшейся от расстрела во времена большевистской революции.

Как бы там ни было, сама Маргерита никогда не подтверждала и не опровергала подобных слухов. Нравились они ей или нет – трудно сказать. Во всяком случае, женщина с ними однозначно смирилась и приняла сложившуюся ситуацию такой, как есть. Тем более что она, как теперь принято говорить, способствовала ее популярности и стала частью ее имиджа, что для любого обеспеченного человека не так уж и маловажно.

Лже-Марии Романовы

Самозваных великих княгинь Марий Романовых исследователи насчитывают с полсотни. Стоит рассказать хотя бы о некоторых из них.


Алина Карамидас была достаточно популярной претенденткой. И популярностью своей она, прежде всего, обязана обыкновенному мальчику, выросшему по соседству. Девичья фамилия претендентки неизвестна. Карамидас она стала по вступлении во второй брак. Кроме того, исследователям она известна также как «бабушка Алина».

Подлинная дата рождения этой женщины тоже осталась тайной. Исходя из «легенд» таких особ, датой их рождения всегда является дата рождения соответствующей венценосной персоны. Претендентка выдавала себя не так за Марию Николаевну, как просто за «одну из княжон», спасшихся от расстрела.

Великой княжне Марии, как мы помним, было 19 лет, когда она, в соответствии с официальной версией, была казнена вместе со своей семьей в ночь с 16-го на 17 июля 1918 года в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге. Сколько лет на самом деле было претендентке и соответствовал ли ее возраст возрасту княжны, если бы та осталась жива, сказать трудно.

Сторонники версии «чудесного спасения» видят поддержку своих идей в воспоминаниях участников расстрела о том моменте, когда одна из великих княжон, оставшаяся в живых после «первого акта» казни, неожиданно села и закричала, так что ее пришлось добивать. Однако, судя по уверенности сторонников претендентки, «добить» несчастную жертву палачам так и не удалось, в результате чего и возникла «бабушка Алина».

Женщина, называвшая себя Алиной, в 1925 году неизвестно откуда прибыла в Южную Африку в сопровождении человека на 37 лет старше ее самой, которого все звали Френк. Появление этой пары вызвало в провинции толки и сплетни. Всех скучающих от монотонной жизни местных жителей беспокоил вопрос, женой или дочерью Френка была его спутница?

Но, судя по всему, на тот момент она не была ни тем ни другим, однако в конечном итоге все-таки действительно вышла за него замуж и поселилась вместе с ним на небольшой ферме в деревеньке Дурбан, где занялась ветеринарией.

В 1945 году Френк умер, и Алина вторично вышла замуж, на сей раз за грека по имени Гарри Карамидас. Алина любила детей и уделяла им много времени, так что вскоре вся местная детвора начала звать ее «бабушкой».

Бабушка Алина отчего-то панически боялась полицейских и при любом появлении патрульной службы пряталась в доме.

Вечерами соседские семьи собирались в доме у приветливой четы Карамидас, у керосиновой лампы, а бабушка Алина пела русские колыбельные и народные деревенские песни. Иногда она рассказывала о своем прошлом. Именно таким образом все и узнали, что она была когда-то российской принцессой. Бабушка Алина рассказывала, что вся ее семья погибла и ей единственной удалось спастись. Этими, собственно говоря, сказками на ночь и ограничивались так называемые «претензии» бабушки.

Кстати, на все дальнейшие расспросы о том, как, собственно, ей удалось остаться в живых, Алина наотрез отказывалась отвечать, объясняя это тем, что если правда выйдет наружу, ее похитят и силой увезут в Россию, чего она совсем не хотела.

В 1969 году бабушка Алина скончалась. После ее смерти не удалось разыскать ни одного документа, удостоверяющего ее личность. Похоронили ее тайно, ничем не обозначив могилу, недалеко от могилы ее первого мужа Френка. Следы двух сыновей Алины Карамидас также потерялись.

В 1976 году один из местных жителей, мальчик по имени Луис Дюваль вместе с матерью переехал в Австралию. Благодаря этому человеку, написавшему книгу о загадочной «бабушке Алине», о ней и узнал весь мир.

В 1993 году, после того как в газетах появились сообщения о находке останков царской семьи и отсутствии среди них цесаревича Алексея и одной из дочерей (Марии или Анастасии), вся эта история вновь всплыла в памяти у повзрослевшего Дюваля. Если верить его книге, он неожиданно обнаружил, что «бабушка Алина» действительно была чересчур хорошо осведомлена обо всех обстоятельствах Екатеринбургского расстрела.

К сожалению, от нее самой так и не удалось добиться, каким именем ее называли в России, поэтому вначале Дюваль предположил, что речь шла об Анастасии Николаевне. Дювалю удалось даже получить разрешение на эксгумацию останков и пересылку их в Австралию. Там, в университете Монаш, предполагалось провести ДНК-экспертизу, которая позволила бы узнать истину.

В итоге все хлопоты Дюваля закончились ничем – в жарком и влажном климате Южной Африки останки «бабушки Алины» практически полностью разложились и были сильно загрязнены, потому необходимые исследования провести не удалось. Новые попытки Дюваля организовать экспертизу в Шеффилде и Манчестере окончились с тем же результатом.

Профессор из университета Шеффилда и группа медицинских экспертов из Манчестера попытались сопоставить череп Алины с сохранившимися фотографиями царских дочерей. Версию об Анастасии отвергли сразу. Что же до Марии, то экспертами было найдено небольшое сходство.

Дюваль также предпринимал активные попытки разыскать сыновей Алины, которые могли предоставить необходимый генетический материал для анализа. Но и эти поиски снова ни к чему не привели.

Если считать найденные в 2007 году в Поросенковом логу останки подлинными (что безоговорочно утверждает официальная версия), то «бабушка Алина», по всей видимости, была просто доброй доморощенной сказочницей, любящей детей. А разве она претендовала на большее? Страх же перед полицией, если он и имел место, абсолютно ничего не доказывает. К тому же его легко можно объяснить какими угодно другими причинами, а вовсе не принадлежностью к расстрелянной императорской семье.


Мария Марти. Эту женщину правильнее всего будет назвать «возможной претенденткой» на роль великой княжны Марии Николаевны.

Перед нами снова тот случай, когда так и осталось невыясненным, заявляла ли сама Мария Марти о своем «царственном происхождении». Похоже, что за нее это сделали ее ближайшие родственники. Поисками своей таинственной бабушки занялся Давид Дуаигуес Марти, ее внук, живущий в Аргентине.

Давид откровенно поделился с общественностью информацией о том, что его мать Кармен, испанка по происхождению, выросла в детском доме, находившемся под патронатом швейцарского Красного Креста, где ее время от времени навещала таинственная женщина, представлявшаяся Марией Марти. Кармен вспоминала, что Красный Крест в то время (1939–1942 годы) оказывал покровительство сиротам и детям евреев, цыган и других национальностей, преследовавшихся нацистами. Как она попала туда при живой матери, почему, судя по ее документам, их обеих вывезли из Франции и, наконец, почему около 1956 года Мария Марти пропала окончательно, установить так и не удалось.

Заинтригованный всеми этими загадками, где-то в 1992 году Давид Марти начал собственное расследование. По его словам, с помощью полиции ему удалось установить местонахождение могилы Марии в Испании и затем передать на экспертизу образцы ее тканей, которые якобы оказались абсолютно идентичны образцам крови Романовых.

Также положительные результаты якобы дали наложение фотографий Марии Марти и великой княжны Марии Николаевны и почерковедческая экспертиза. Выполненное же российскими и британскими учеными сравнение ДНК тел, обнаруженных в захоронении в Поросенковом логу, с образцами крови принца Филиппа Давид Марти считает сфальсифицированными.

Претендент старался не касаться вопросов о том, как Марии удалось бежать из дома Ипатьева и удалось ли остаться в живых остальным Романовым. Из смутных намеков можно догадаться, что, по его мнению, это спасение оказалось возможным в результате сговора между Советской Россией и Германией.

Как бы там ни было, заявления Давида Марти были приняты весьма скептически и общественностью, и исследователями, и соответствующими инстанциями.

В настоящее время сторонники «великой княжны» Марии Марти имеют в Интернете собственный сайт на испанском и английском языках, с содержанием которого может ознакомиться каждый желающий. Популярностью эта претендентка не пользовалась ни раньше, ни теперь.


Чеслава (Сесилия) Шапска. Эта самозванка появилась в Румынии в 1919 году. Подлинная дата ее рождения – предположительно 02.01.1899. Как ее звали на самом деле, тоже можно только предполагать.

Претендентка выдавала себя за великую княжну Марию Николаевну Романову. По ее уверениям, от расстрела в Ипатьевском доме спаслись все, кроме ее «отца», бывшего императора Николая, и слуг. Шапска «официально» признавала своими «сестрами – великими княжнами» Марджу Боодтс, с которой была лично знакома, Маргериту Линдсей и Анну Андерсон – соответственно Ольгу, Татьяну и Анастасию Романовых. Алексис Бримайер, внук Чеславы Шапской, до конца своих дней отстаивал права на российскую императорскую корону.

Подлинная биография самозванки неизвестна. Достоверно мы знаем только то, что 20 января 1919 года в Бухаресте она вышла замуж за князя Николая Долгорукого, причем утверждалось, что на бракосочетании присутствовала румынская королева Мария.

Той же зимой новобрачные получили паспорта на фамилию Ди Фронзо и перебрались в Рим, где Чеслава родила первую дочь – Ольгу-Беату в 1927 году. В том же году Долгорукие перебрались в бельгийское Конго, где три года спустя, в 1930 году, на свет появилась вторая дочь – Юлия-Иоланда. В октябре 1937 года семья вернулась в Рим, где 14 марта 1939 года Николай Долгорукий принял титул украинского царя – володаря Украины.

После начала Второй мировой войны Долгорукие решили перебраться в Румынию, затем в Рим, Египет, потом снова в бельгийское Конго и наконец – в Канны.

Вот, пожалуй, и вся история. Николай Долгорукий скончался 19 января 1970 года. Чеслава умерла 19 декабря того же года от рака кишечника и похоронена на римском кладбище Фламинио. На могильной плите стараниями ее внука, Алексиса Бримайера, высечена надпись «Ее Императорское Высочество Мария Николаевна Романова-Долгорукая, 1899–1970».


Аверис Яковелли. Неизвестная особа, называвшая себя Аверис Яковелли, появилась в одной из польских деревень 23 января 1919 года. Обращал на себя внимание тот факт, что все тело у незнакомки было покрыто шрамами. Причем ранения, оставившие их, если верить позднейшим врачебным освидетельствованиям, были весьма серьезными.

Женщина категорически отказывалась говорить о своем прошлом, что почему-то привело ее соседку к предположению, что перед ней великая княжна Анастасия Николаевна Романова, чудом спасшаяся от расстрела во время большевистского переворота. Весть о своем открытии она немедленно разнесла по всей деревне, благодаря чему, спасаясь от сплетен, Яковелли поспешила перебраться дальше в глубь Польши, но в новой деревне, которую она выбрала себе для жительства (поскольку слухи, как известно, впереди нас идут), в ней также немедленно «узнали» великую княжну, только теперь Марию Романову.

Что происходило с Яковелли в течение следующих двух лет, практически неизвестно. Говорят, что она, после того как была «разоблачена», предпринимала безуспешные попытки вернуться в Россию. Но эта версия не имеет никаких подтверждений. В конце концов в 1921 году она вышла замуж за польского солдата по имени Карлк Дьяногий и родила сына, которому супруги дали имя Николай.

Потрясающий факт: в 1956 году Николай Дьяногий умер от гемофилии, что окончательно сразило его мать. Очевидцы вспоминали, как она не раз, разговаривая сама с собой, повторяла, что погибла вся семья, все до единого, что было (и не удивительно) воспринято как запоздалое признание в царственном происхождении.

В 1965 году скончался Карлк Дьяногий, и вслед за тем Аверис вышла замуж во второй раз за коммерсанта по имени Джованни Ричча и вместе с ним уехала в Швейцарию.

Аверис Яковелли претенденткой в традиционном смысле этого слова, в общем-то, и не была, поскольку никаких требований так ни разу и не выдвинула. Она умерла от туберкулеза в 1979 году, до конца своих дней наотрез отказываясь назвать свое настоящее имя и происхождение. На ее могиле почитателями была выбита надпись «Мария Романова. 1899–1979».

Немногочисленные ее сторонники сумели разыскать несколько сохранившихся страниц из дневника Аверис, который она вела во время своего пребывания в Польше, и подвергнуть его графологической экспертизе. По их уверениям, почерк Аверис оказался абсолютно идентичным почерку Марии. Официально, однако, эта версия не имеет никаких подтверждений.

Одна из записей, сделанных этой таинственной женщиной, якобы говорила о ее чувствах в отношении очередной статьи, появившейся в прессе о лже-Анастасии Анне Андерсон. Аверис считала, что эта женщина преследует единственную цель: нажиться на спекуляции именем Романовых. Но подобное замечание ни о чем не говорит, поскольку каждый человек вправе иметь собственное мнение по поводу происходящих в мире событий, в независимости от личной к ним принадлежности.

Заканчивалась запись пожеланием доброй ночи своим умершим мужу и сыну, а также всему семейству российского императора Николая II поименно. Причем в тексте присутствовало традиционное для монаршей семьи сокращение ОТА, то есть Ольга, Татьяна, Анастасия. Поскольку буква «М» отсутствовала, то сторонники Аверис пришли к логичному выводу, что писавшей была сама Мария.

Пожелание доброй ночи семье покойного императора можно попытаться объяснить преклонением перед их памятью. Ну а все остальное… Конечно, возможно, Аверис все-таки была настоящей, чудом уцелевшей дочерью Николая II. А возможно, за долгие годы соседского почитания она просто, как бы теперь сказали, вжилась в образ.

Так или иначе, но тайну своего происхождения Аверис Яковелли, как и многие другие претендентки, унесла с собой в могилу. В настоящее время круг сторонников Яковелли – как спасшейся великой княжны Марии Романовой – достаточно невелик. После того как эксгумация и генетическая экспертиза останков Романовых подтвердила, что из монаршей семьи не выжил никто, их из года в год становится все меньше.


Но все вместе взятые вышеперечисленные претендентки, хотя и оставили определенный след в мировой истории, не сумели поднять такого шума в общественных кругах, как следующая особа, имевшая смелость назваться великой российской княжной Анастасией Николаевной Романовой.

Лже-Анастасии Романовы

За время, прошедшее с момента расстрела в Ипатьевском доме семьи российского императора Николая, самозваных Анастасий в разное время и по приблизительным подсчетам появлялось от двадцати до тридцати. И первая «великая княжна Анастасия» обнаружилась в пермской тюрьме еще осенью 1918 года. Ее имя в истории не сохранилось, зато сохранились имена некоторых других, очень хорошо известных обществу самозванок.

Стоит обратить внимание на тот факт, что именно великая княжна Анастасия пользовалась наибольшей популярностью среди претенденток на корону Российской империи. Самую «выдающуюся» из них особу, о которой в свое время узнал весь мир и подлинное имя которой так однозначно и не было установлено, принято именовать Анастасией Чайковской или Анной Андерсон.


Анастасия Чайковская – Анна Андерсон. Дата рождения претендентки – 16 декабря 1896 года, место рождения – предположительно Померания (Восточная Пруссия). Дата смерти – 12 февраля 1984 года, место смерти – Шарлоттсвилль, Виргиния (США).

Итак,