Book: Сиротка



Сиротка

Мари-Бернадетт Дюпюи

Сиротка

Предисловие

Морозным зимним вечером на пороге монастырской школы обнаружен меховой сверток с младенцем — незаурядное происшествие для маленького поселка Валь-Жальбер, затерянного в снегах провинции Квебек, что в Канаде.

Попытки обнаружить горе-родителей не увенчались успехом, и вскоре девочка-найденыш стала любимицей монахинь, посвятивших свою жизнь служению Богу и обучению ребятишек. Записка, найденная при девочке, сообщала только ее имя — Мари-Эрмин и намекали на то, что когда-нибудь родители вернутся за брошенной дочерью. Малышка свято верит в это и молится о том, чтобы обрести семью Вместо родной матери у нее теперь несколько приемных «мам», в числе которых сестра Мария Магдалина, с особым трепетом относящаяся к девочке, и Элизабет Маруа, простая домохозяйка, взявшаяся присматривать за Эрмин в часы занятости монахинь.

Кто мог знать тогда, что Мари-Эрмин и семью Маруа свяжут столь тесные узы? Она заменила Элизабет дочь, стала сестрой их первенцу Симону, нянькой — младшим детям, ну а для главы семейства, Жозефа, — протеже и потенциальной невесткой.

Судьба постаралась щедро компенсировать Эрмин утрату родных: у нее золотой характер, доброе сердце и исключительный вокальный талант, за который жители поселка прозвали ее «соловьем». В детстве она радует прихожан пением в церкви, но всем очевидно, что ее ждет большое будущее…

Вот только о чем мечтает сама Эрмин, мало кто знает. Ведь для того, чтобы быть счастливой, не обязательно блистать на сцене и ловить восхищенные взгляды поклонников. Выступления в отеле большого города, организованные Жозефом, ей в тягость. Однако лишь благодаря им произошло событие, которого она ждала всю жизнь: Эрмин встретилась со своей родной матерью, Лорой. Но эта встреча перевернула ее мир с ног на голову, поставила перед ней множество новых, более серьезных вопросов… Эрмин взрослеет на глазах, и ее сердце уже открыто для любви…

Благодаря истории девочки-сироты автору романа, Мари-Бернадетт Дюпюи, удалось также рассказать историю удивительного, реально существовавшего поселка. Мари-Эрмин росла, а дома хорошо обустроенного, до определенного момента богатого и людного Валь-Жальбера постепенно пустели, ведь закрылась целлюлозная фабрика, дававшая работу большинству жителей. Известно, что М.-Б. Дюпюи лично побывала в этом заброшенном поселке и подробно изучила его быт начала XX века. Вот почему роман наполнен не только вымыслом, но и множеством достоверных подробностей о событиях тех лет, о людях, послуживших прототипами героев.

Несмотря на свою молодость, Мари-Бернадетт Дюпюи уже выпустила более 20 книг, и все они очень разные. В ее биографии, как и в жанровом разнообразии ее произведений, проглядывает деятельная натура. Девушка всегда увлекалась историей, генеалогией и загадками, связанными с ними. Поэтому в идеях для новых романов у нее нет недостатка. Так и посещение Валь-Жальбера стало для воображения писательницы знаменательным событием.

Возможно, именно благодаря своей сиротской судьбе главная героиня романа наделена обостренным чувством родины. Ей очень грустно наблюдать, как умирает поселок, и она настаивает на том, что не покинет его… Поистине, она играет роль доброго ангела Валь-Жальбера.

Еще одна славная способность девушки — делать друзья ми всех людей, которые принимают участие в ее судьбе. Да, между ними возникают разногласия и ревность, однако, если бы не Мари-Эрмин, у них не было бы возможности подарить столько бескорыстной любви. Выразим надежду, что читатели романа также почувствуют, что вошли в этот замечательный дружеский круг.

От автора

Я с удовольствием посвящаю эту книгу Жан-Клоду Ларушу, человеку большого сердца, издателю, очень близкому к своим авторам, чье детство прошло на берегу озера Сен-Жан, в Робервале. Пусть эти строки благодарности и дружбы станут моим маленьким подарком человеку, который открыл для меня Квебек и стал моим наставником в захватывающем мире литературного творчества.

Предисловие редактора французского издания

Автор этого романа — великодушная Мари-Бернадетт Дюпюи, жительница Ангулема, захотела сделать мне подарок, зная, что я родился в Робервале и подростком часто бродил по руинам поселка Валь-Жальбер, который, кстати сказать, был закрыт для посещений.

Несколько часов, проведенных Мари-Бернадетт в этом поселке-призраке, произвели на нее глубокое впечатление, и вид молчаливых стен, несомненно, навеял множество удивительных историй. Пребывая под впечатлением драматической судьбы этих мест, она написала в своем письме: «Вернувшись во Францию, я все время вспоминаю Валь-Жальбер, в который я просто влюбилась. Я решила написать роман, действие которого будет развиваться в этом уголке провинции Квебек. Я опишу эту монастырскую школу, универсальный магазин, почтовое отделение, заброшенную фабрику и, конечно же, уникальной красоты природу, которая все это окружает».

Разумеется, во многих местах читатель-канадец усмехнется, ведь автор, который прекрасно разбирается в истории и традициях Франции, бессознательно переносит эти традиции и особенности быта с берегов реки Шаранта на берега озера Сен-Жан. Для нас не представляло бы труда «перевести» или адаптировать роман для нашей читательской аудитории, но мы решили этого не делать, сохранив его «французский» колорит.

Хотя интрига романа не раз заставит нас вспомнить героев романа «Мария Шапделен», Мари-Бернадетт удалось с помощью от начала и до конца придуманной истории передать дух последних лет жизни этого промышленного поселка, который, увы, прекратил свое существование.

И если вы решите посетить это место и вслушаетесь в величественную музыку водопада и шелест кленовых листьев, то, возможно, услышите золотой голос главной героини романа…

Жан-Клод Ларуш

Глава 1. Дитя

Поселок Валь-Жальбер, 7 января 1916 года


Человек стоял и смотрел на величественное здание монастырской школы святого Георгия. Его растерянный взгляд остановился на металлическом кресте, возвышавшемся над тоненькой колоколенкой. Коричневая вязаная шапочка плохо защищала от пронизывающего ветра, тяжелый рыхлый снег промочил сапоги, но незнакомец всего этого, казалось, не замечал. На фоне ярко освещенных окон то и дело мелькал силуэт монахини в темном платье и белом платке. Несколько раз она подходила к окну, но мужчины не видела — густая тень от еловых ветвей надежно защищала его от любопытных взглядов.


Он был не местный, но, будь на то его воля, с удовольствием бы здесь поселился. Дома жителей Валь-Жальбера были красивыми и удобными. Ходили слухи, что они оборудованы по последнему слову техники — современными системами отопления и даже электричеством. И, глядя на величественное здание школы, на яркий желтый свет, льющийся из ее окон на улицу Святого Георгия, легко было поверить, что это не выдумки, а чистая правда.


«Стекла, хорошая древесина, крыша… все сработано на совесть, — думал он. — В этот поселок вложено немало денег».-


На морозе теплые ароматы выпечки и жареного мяса ощущались особенно остро. От голода у него подвело живот, и он на мгновение закрыл глаза. Представил зажаренные до темной корочки фруктовые пироги, политые кленовым сиропом, и блестящее от жира жаркое из домашней птицы…


«Не для меня все это!» — едва слышно сказал он себе.


Он окинул тревожным взглядом ряд домов, вытянувшихся вдоль бесконечной улицы, посередине которой пролегала наезженная многочисленными повозками узкая и обледеневшая дорога.


От школьного порога мужчину отделяло всего несколько шагов. Подъезд был украшен четырьмя красивыми деревянными колоннами, поддерживавшими большой балкон. Мужчина стоял, переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди какой-то сверток. Со стороны могло показаться, что это звериные шкуры. Трапперы[11] часто заходили в Валь-Жальбер, желая продать местным добытые меха.


Но у этих закаленных невзгодами парней не в обычае было так нежно прижимать свой товар к груди…


Сестра Люсия снова приблизила румяное лицо к оконному стеклу. Она только что проверила, все ли в порядке в классе учеников средней школы, самых старших, но порой шумных и недисциплинированных. Она уже начала беспокоиться из-за долгого отсутствия сестры Марии Магдалины, которая отправилась в универсальный магазин купить муки.


— Странно… Ей давно пора вернуться! — проворчала она, задергивая шторы. — И почему только она не надела снегоступы, которые нам подарил господин мэр? Так любезно с его стороны… Ну, кому она сделает легче, если упадет и сломает ногу?


Она обернулась и посмотрела по сторонам, желая убедиться в том, что в большой комнате чисто. Пол, сработанные из широких досок внутренние перегородки, парты — все приятно пахло деревом, диким лесом. И все было новым, «с иголочки»: школу, которую местные жители окрестили «монастырской», построили этим летом. Сестры конгрегации Нотр-Дам-дю-Бон-Консей, из Шикутими, приехали в Валь-Жальбер десятого декабря, то есть почти месяц назад, чтобы обучать детишек. Население поселка постоянно увеличивалось. Целлюлозная фабрика предлагала хорошую зарплату, и люди семьями переезжали и селились здесь, на берегу реки Уиатшуан.


Монахиня погасила свет, с благоговением коснувшись коричневого бакелитового выключателя, который с характерным сухим звуком перекрыл электрический поток. Раньше с электричеством ей сталкиваться не приходилось.


— Не удивлюсь, если с нашей сестрой-разиней что-то приключилось… — пробормотала она себе поднос.


Сестра Мария Магдалина знать не знала о том, что остальные монахини считали, будто она через минуту забывает о любом поручении и может заблудиться даже в трех соснах. Поэтому беспокойство сестры Люсии было не столь уж беспочвенным. Однако вопреки всем опасениям молодая монахиня бодрым шагом приближалась к школе. Ей пришлось задержаться на товарном складе, располагавшемся на первом этаже здания поселковой мэрии, чуть дольше, чем она рассчитывала, но монахиня об этом ничуть не жалела. Ей нравилось рассматривать товары в ярких упаковках. Их приятные глазу цвета услаждали ее душу, чувствительную ко всему прекрасному. В воздухе витал аромат рагу, такой аппетитный, что прямо слюнки текли… Многим жителям Валь-Жальбера хотелось поговорить с монахинями, которые приехали в поселок совсем недавно. Христовым невестам предстояло учить местную детвору, поэтому родители не упускали случая познакомиться с ними поближе.


Шагая по улице Святого Георгия, сестра Мария Магдалина вспоминала слова двух покупательниц, с которыми общалась у прилавка.


«Сестра, я мама маленького Овида. У него темные волосы и зеленые глаза. Этому шалопаю нужна твердая рука!»


«Моя дочка Роза в старшем классе. По вечерам она присматривает за младшими братьями. Она очень добрая девочка!»


На улицу крупной рысью вынеслась упряжка. Сестра Мария Магдалина едва успела отпрыгнуть в сугроб. Посередине дороги в глубоком слое снега повозки и автомобили за много дней наездили колею, по которой вынуждены были передвигаться и пешеходы. Большая рыжая лошадь шарахнулась в сторону. Возница приветственно махнул рукой.


Сестра Мария Магдалина плотнее закуталась в свою шерстяную накидку. Ветер был ледяным — казалось, в кожу врезаются кристаллики толченого стекла. Молодая женщина шла, низко опустив голову, чтобы защитить лицо от ветра. До массивного здания монастырской школы оставалось пройти несколько шагов — оно возвышалось перед ней, словно мирная гавань, явившаяся по мановению Божьей десницы. Зима только начинается, и скоро ударят настоящие морозы, но как же хорошо, что в мире есть это уютное, наполненное теплом убежище, где так приятно укрыться от стужи…


— Я совсем окоченела, — вздохнула монахиня. — Сестре Люсии надо бы получше следить за припасами. В сильный мороз я не побегу в магазин. Это же надо — праздник, а на кухне нет муки!


Внезапно где-то рядом раздался жалобный возглас, похожий и на крик хищной птицы, и на лисье тявканье. Этого оказалось достаточно, чтобы не на шутку напугать хрупкую монахиню. Устремив безумный взгляд к церковной колокольне, она перекрестилась. Несмотря на то, что улицы по приказу управляющих фабрики были ярко освещены фонарями и совсем рядом стояли жилые дома, у женщины были причины бояться — поселок окружали многие тысячи акров леса, населенного дикими животными.


— Какая же я все-таки трусиха, — вполголоса проговорила монахиня, с облегчением ступая на порог.


На этот раз приглушенное всхлипывание послышалось прямо у нее из-под ног. Сестра Мария Магдалина споткнулась о перевязанный в двух местах веревкой меховой пакет, который лежал у двери. Сердце женщины забилось быстрее, когда она наклонилась, чтобы получше рассмотреть этот странный сверток. Под балконом болтался фонарь, заливая крыльцо тусклым желтоватым светом.


— Ребенок! Совсем маленький! — воскликнула монахиня.


В окружении мехов она рассмотрела сердитое маленькое личико. Ошибки быть не могло.


— Боже милосердный! — пробормотала она, не в силах совладать с изумлением.


Монахиня подняла сверток, уронив при этом мешок с мукой. В это мгновение сестра Люсия открыла дверь.


— Посмотрите, ребенок! — воскликнула сестра Мария Магдалина. — Только человек без сердца мог оставить такую крошку на холоде! Оставить на верную смерть! Быстрее, быстрее впустите меня!


Настоятельница, сестра Аполлония, оказалась тут же, на первом этаже. Нахмурившись, она подошла поближе. Поправив на носу очки, она резким движением развернула шкуры, от чего ребенок заплакал еще громче.


— Зачем вы принесли сюда это дитя? — спросила она. — Сестра Мария Магдалина, отвечайте!


— Но, мать-настоятельница, я ведь уже объяснила! Его оставили на пороге! Кто-то положил ребенка на порог, пока я ходила за мукой.


Сестра Аполлония молчала.


— Мать-настоятельница, посмотрите, какой он красный! — подхватила сестра Люсия. — Попробуйте, как горит лобик! Этот ребенок болен!


— Дети часто краснеют, когда сильно плачут, — отрезала настоятельница. — Бедный малыш! Нужно отнести его наверх. Дайте его мне!


Молодая сестра Мария Магдалина подчинилась после недолгого колебания: в свои двадцать три года девушка сохранила обостренную чувствительность, свойственную подросткам. Вид этого свертка и его удивительное содержимое вызвало в ней сильнейшее волнение. Мать-настоятельница выхватила живой сверток. Полы черного платья взметнулись, когда она повернулась и пошла прочь. Ребенок, приоткрыв ротик, переводил дух. Поднимаясь по лестнице, монахиня заглянула в его ярко-голубые, полные слез глазки.


— Какая жалость! — вздохнула она.


Сестра-хозяйка[12]. по имени Викторианна как раз готовила суп. Она вскрикнула от удивления, когда настоятельница вошла в кухню со своей ношей.


— В поселке умерла женщина, и этот ребенок остался сиротой? — пробормотала она. — Почему же тогда кюре нас не предупредил?


— С этим мы разберемся потом, — сухо ответила сестра Аполлония. — Ребенка оставили на наше попечение. Откуда бы он ни взялся, мы не можем оставить его на улице.


На втором этаже располагались комнаты монахинь, актовый зал и просторная кухня, в которой обитательницы монастырской школы любили собираться по вечерам. Мебели в кухне было немного — окруженный стульями стол да два стоящих друг напротив друга посудных шкафа. От большой чугунной печи с эмалированными боками распространялось приятное тепло, но все остальные комнаты обогревались системой центрального отопления. В регионе, где температура опускалась ниже сорока градусов по Цельсию, это была настоящая роскошь, и сестры прекрасно об этом знали.


Четыре женщины склонились над ребенком, которого настоятельница положила на стол. Под головой у него вместо подушки лежала свернутая жгутом тряпка. Когда монахини развернули шкуры, стало ясно, что от детского тельца исходит неприятный запах.


— Он испачкал пеленки, если, конечно, они есть! — проворчала сестра Аполлония. — Мне кажется, ему месяцев десять, а может, и год — во рту полно зубов!


— Как нам его перепеленать? — спросила взволнованно сестра-хозяйка. — У нас нет ни пеленок, ни присыпки. И чем его кормить? Нужен детский рожок! Я могу согреть молока.


Сестра Аполлония не была склонна драматизировать события.


— Наш суп-пюре сгодится. Самое главное сейчас — вымыть младенца. Лучше сделать это не откладывая.


Монахини дружно принялись за дело. Одна принесла цинковый таз, другая налила в него кипятка. Сестра-хозяйка приготовила мыло и несколько кусков чистой материи. Вернувшись к столу, она осмотрела шкурки.




— Мать-настоятельница, а ведь это дорогой мех! Здесь есть куньи и бобровые шкурки. А самая большая — черно-бурой лисицы. Мой отец траппер, я в этом разбираюсь.


— Какая разница? Я ведь не собираюсь обменивать эти шкурки на рынке! — отрезала настоятельница. — Вряд ли этот ребенок из Валь-Жальбера… И все-таки я расспрошу местных. Если никто не сможет сказать, откуда он и кто его родители, ребенка придется сдать в приют.


Монахини сочувственно закивали головами. Местные мальчики-сироты воспитывались в сельском приюте братства святого Жана-Франсуа-Режиса, в районе озера Вовер, на территории муниципалитета Перибонка. Девочкам давали кров в Шикутими, в Центральной больнице Сен-Валье, основанной орденом августинцев милости Иисуса.


Молодая сестра Мария Магдалина с ласковой улыбкой погладила лобик ребенка.


— Мать-настоятельница, если это девочка, мы сможем оставить ее? — с волнением в голосе сказала она.


Сестра Аполлония не ответила. С необычайной ловкостью она стала раздевать ребенка. Из-под шерстяной шапочки показались короткие густые каштановые кудряшки. Когда с ребенка сняли одежки из грубой ткани, оказалось, что его упитанное тельце покрыто красными пятнами.


— Господи! — всполошилась сестра-хозяйка. — Неужели это оспа?


— Оспа! — эхом отозвалась настоятельница. — Отче небесный, спаси и сохрани!


Монахини в беспокойстве переглянулись и одновременно перекрестились. И только сестра Люсия закатала рукава и погрузила в теплую воду чистую тряпочку.


— В двадцать лет я переболела оспой, — сказала она. — Доктор, который лечил меня в Квебеке, сказал, что второй раз люди не болеют. Мои щеки в оспинах, но Господь даровал мне исцеление. Поэтому я не жалуюсь.


Быстрым движением она сняла с попки ребенка последнюю пеленку и стала его обмывать.


— Ага, это девочка! — объявила она. — Матушка, посмотрите, как она щурится! Ей мешает свет. И тельце все горит. Думаю, родители понадеялись, что мы сможем ее вылечить. Эти бедолаги, наверное, спутали школу с больницей! Какое несчастье заставило их оставить такую крошку на нашем пороге?


— Если бы они хотели, чтобы мы ее полечили, они бы постучали и остались, — отозвалась сестра Аполлония. — Добрые христиане не оставляют своих детей на чужом пороге ночью, да еще в такой холод!


Сестра Мария Магдалина украдкой вытерла слезы. Вид больного ребенка вызвал в ее душе бурю эмоций. Молодой монахине хотелось снова взять его на руки, но она боялась заболеть — особенно оспой, от которой многие умирали, а те, кто остался в живых, были обезображены шрамами. Лицо сестры Люсии было тому ярким свидетельством. Сестра Мария Магдалина не осмеливалась даже прикоснуться к снятым с ребенка одежкам. Однако, постригаясь в монахини, она знала, что ее участь отныне — бесконечное самопожертвование и служение всем людям, взрослым и малышам. Настоятельница словно прочитала ее мысли.


— Вымойте руки и лицо холодной водой с мылом, сестра Мария Магдалина! — сказала она. — Бояться нечего. В худшем случае у малышки корь.


Сестра-хозяйка в это время перебирала шкурки, взвешивая каждую в руке. Клочок бумаги упал к ее ногам. Она торопливо подняла его и прочла вслух:


«Нашу дочку зовут Мари-Эрмин. В прошлом месяце, перед Рождеством, ей исполнился годик. Отдаем ее в ваши руки, на милость Господню. Шкурки — задаток за ее содержание».


— А подписи нет! — добавила сестра-хозяйка. — Мари-Эрмин! Какое красивое имя!


Сестра Люсия в свою очередь прочла записку.


— Ее писал образованный человек, — сказала она неодобрительно. — Правильная речь, ни единой орфографической ошибки…


— Ну, записку можно продиктовать и постороннему человеку! — ответила на это сестра-хозяйка. — Как бы то ни было, Эрмин — католическое имя, это уже хорошо.


— Сейчас не время болтать! — отрезала мать-настоятельница. — У ребенка сильный жар, а в Валь- Жальбере нет ни медсестры, ни врача. У людей есть все современные удобства — электричество, телефоны, гостиница на двадцать комнат, цирюльня, мясной магазин, но нет врача! Ни одного врача на весь поселок! Кто будет лечить эту бедную малышку? Смотрите, она засыпает. Сестра Люсия, думаю, нужно сообщить обо всем кюре. Боюсь, наш найденыш может не пережить эту ночь!


Услышав это, монахини помрачнели. Мари-Эрмин жалобно всхлипнула и укусила свой сжатый кулачок.


— Похоже, она голодна, — выступила вперед сестра-хозяйка. — Ее одежки мы позже постираем. А сейчас будет лучше, если мы завернем ее в чистую пеленку.


Мать-настоятельница так и поступила. Потом села, держа ребенка на коленях.


— Когда жар, сильно хочется пить, — сказала она. — Сестра Викторнанна, у нас есть ивовая кора. Приготовьте настой. Он хорошо снимает жар и утоляет жажду. А вы, сестра Люсия, бегите к кюре. По пути постучитесь к мадам Маруа. Ее сыну полтора года, значит, у нее найдется во что переодеть девочку.


Раздав указания, сестра Аполлония стала баюкать ребенка. Губы ее шевелились. Монахини догадались, что она читает молитву.

* * *

Мужчина никак не мог уйти. Все прошло так, как он и предполагал, однако он все стоял и плакал навзрыд, хотя, несмотря на теплую одежду, успел продрогнуть до костей. Он пытался успокоить себя, представляя, что происходит сейчас внутри большого уютного школьного здания. Монахиня, которая полчаса назад ушла по делам, вернувшись, нашла ребенка на пороге. Завернутая в меха малышка не успела замерзнуть. Двух минут хватило, чтобы добежать до крыльца, когда он понял, что сестра может появиться с минуты на минуту. Теперь, когда жертва принесена, оставалось только повернуться к поселку спиной и исчезнуть. И это было самое трудное. Сердцем он чувствовал, что никогда больше не увидит свою обожаемую девочку. Он был хорошим отцом и жестоко страдал.


В последний раз он посмотрел на монастырь, потом обвел взглядом окрестности. Шел густой снег, но огни фонарей вдоль улицы Сен-Жорж были еще ясно различимы. Он отмахнулся от печальных воспоминаний. Потом наклонился, надел снегоступы и зажег керосиновый фонарь.


«Я мог бы пойти на фабрику рабочим, но туда берут только порядочных людей, — подумал он. — Прости меня, моя дорогая, моя любимая девочка! И все-таки Мари-Эрмин — красивое имя. Не скоро ты услышишь, как родители зовут тебя по имени…»


И он скрылся в густой тени лиственниц. Рассвет еще не наступил, когда снег укрыл его следы. Каждый шаг отдалял мужчину от его ребенка, и ему хотелось кричать от отчаяния.


«Лишь бы только монахиням удалось ее спасти! У нее будет лучшая жизнь, чем у нас!»


Мужчина ушел в глубь леса — темную, бесконечную. Гул реки Уиатшуан преследовал его. Огромный водопад рычал, словно разъяренное животное. Жители Валь-Жальбера давно привыкли к этому звуку. Это был благословенный час, когда они наслаждались теплом в своих кухнях. Жены подавали на стол суп или рагу. Проголодавшиеся мужья и дети сидели за столами и ждали. Домашняя скотина переваривала свою порцию корма в теплых сараях. На улице не было ни души.


«Она вся горела, моя бедная девочка! У нее жар! Она плакала, хотела, чтобы я ее обнял, прижал к груди, — думал мужчина. — Господи, если бы только она уже умела говорить и назвала бы меня «папой», я бы ни за что не смог с ней расстаться!» Мысли, сожаления и острые, как терновые колючки, укоры совести терзали душу.


Низкие ветви хлестали его по лицу, рыхлый снег оседал на плечах. Он ускорил шаг. Скоро показалась хижина дровосека. Собаки с косо посаженными глазами и густой белоснежной шерстью встретили его лаем. Они были запряжены в нарты.


— Тихо, мои хорошие, тихо! Мы поедем только завтра!


В хижине слабо горел огонек. На мгновение ему захотелось убежать куда глаза глядят. Может, Лора уже умерла… Злясь на себя за трусость, он вошел. Под старым металлическим котелком едва тлели угли. Свеча еще горела, но фитиль начал потрескивать, утопая в лужице воска.


С кушетки у бревенчатой стены послышался слабый голос:


— Жослин?


— Да, любовь моя. Я вернулся.


Мужчина опустился на колени и провел шершавой рукой по покрасневшей щеке женщины. Лора тяжело дышала, и взгляд ее застилал тот же жар, что изнурял тело их девочки.


— Наша крошка Эрмин в безопасности. Монахини приняли ее. Служительницы Господа ее вылечат. И дадут ей хорошее образование.


— Теперь я могу умереть, — вздохнула молодая женщина. Ее красивое лицо с тонкими чертами приобрело умиротворенное выражение. — Но мне хочется пить. Так хочется пить…


Жослин дал ей напиться. Он все время настороженно вслушивался в доносившиеся из леса шумы. Стоило одному из псов заворчать, как он вздрагивал и бросал недобрый взгляд на свое ружье. Он знал, что недруги идут по его следам, как знал и то, что скоро ему придется проститься с единственной в жизни любовью.

* * *

Элизабет Маруа в этот вечер подала мужу ужин пораньше. Фабричная смена Жозефа начиналась в одиннадцать вечера, и после ужина он ложился подремать, чтобы на работе чувствовать себя бодрее. Их сын Симон наелся сладкой овсяной каши с кленовым сиропом и тоже уже был в постели.


На печке посвистывал чайник. Элизабет было девятнадцать лет. Свой дом она содержала в чистоте и порядке. Жить в Валь-Жальбере ей очень нравилось. На фабрике рабочим хорошо платили, дом был уютным и теплым. Распустив волосы, она провела расческой по каскаду темно-русых локонов. Зеленоглазая, миниатюрная, с хорошей фигурой, она каждый вечер посвящала несколько минут уходу за собой. Сидя в ночной сорочке без рукавов, она с удовольствием поглядывала на дожидавшуюся ее лохань с теплой водой. И тут в дверь постучали.


Молодая женщина быстро надела блузку из хлопчатобумажной ткани, но застегиваться не стала — просто накинула поверх шаль.


«Кто бы это мог быть? — недоумевала она. — Если это Анетта опять пришла за сахаром, я выскажу ей все, что думаю!»


Анетта Дюпре, тридцатидвухлетняя мать четверых детей, без зазрения совести пользовалась запасами своих соседей. Поэтому, когда Элизабет открыла дверь, виду нее был нерадостный.


На пороге стояла сестра Люсия в присыпанной снегом накидке. Увидев под капюшоном накидки белый монашеский покров, молодая женщина вздохнула с облегчением.


— Входите, сестра, прошу вас! Что заставило вас выйти в такую непогоду?


— О, это еще не непогода, — отозвалась монахиня. Она остановилась на пороге, оббивая снег с тяжелых башмаков. — Снег все же лучше, чем мороз, от которого кровь стынет в жилах. Да что там кровь — мозги замерзают!


Сестра Люсия украдкой посматривала по сторонам. До сих пор ей не представлялось случая побывать в доме у кого-нибудь из местных жителей. Белые стены, светло-коричневые плинтусы — все было безупречно. Пол из широких, крашенных желтой краской досок пахнул воском.


— У нас большое несчастье, мадам Маруа! — сказала монахиня, любуясь окаймленными кружевом льняными шторами.


— В монастыре? — удивилась Элизабет.


— Да! У своих дверей мы нашли годовалую крошку, завернутую в меховые шкурки. Бедная девочка очень больна. Мать-настоятельница послала меня за кюре Бордеро, чтобы он совершил над ней соборование. Это таинство творит чудеса! Но нам нужна еще и одежда, поэтому сестра Аполлония подумала о вас. Ведь ваш сын всего на полгода старше этой малышки. Хорошо, если бы нашлось и несколько пеленок…


— Конечно, конечно! — воскликнула молодая женщина. — Бедная девочка! Я принесу все, что нужно. Вещи наверху, в комнате Симона. Присаживайтесь, сестра!


Элизабет повернулась к гостье спиной и стала застегивать блузку, пытаясь в то же время вспомнить имена четырех монахинь.


«Значит так… Сестра Аполлония — это настоятельница, она носит очки и преподает в старших классах. Сестру-хозяйку зовут Викторианна, она занимается с малышами. Еще есть эта красивая девушка, сестра Мария Магдалина, у нее ангельская улыбка. Значит, в гостях у меня четвертая, сестра… сестра…»


Вспомнить имя никак не получалось. Но через мгновение эта забота отошла на задний план — когда сестра Люсия взволнованно сказала:


— Мы боимся, что это оспа! Ребенок весь горит, и по всему тельцу красные пятна!


Элизабет невольно отшатнулась, стукнувшись о буфет. Меньше всего ей хотелось заразиться такой страшной болезнью. Еще больше она испугалась за сына.


— Оспа ведь очень заразна, сестра! — испуганно пробормотала она. — Вашу школу нужно закрыть!


— Первое, что нужно, — это молиться, — наставительно проговорила монахиня.


«Бог мой, неужели она не понимает? — думала Элизабет, торопливо поднимаясь на второй этаж. — Я верю в Бога, но молитвами оспу не вылечишь!»


Все дома, в которых жили рабочие целлюлозной фабрики, были построены по одному проекту. На первом этаже кухня и гостиная, на втором — две спальни, разделенные коридором. В тридцати футах от дома семьи Маруа стоял точно такой же дом. Там-то и жила достопочтенная Анетта Дюпре.


— Жозеф, проснись, это важно! — позвала женщина, тормоша мужа.


Приоткрыв глаза, он откинул простынь и шерстяное одеяло. Месье Маруа, красивый двадцативосьмилетний мужчина, гордился своей супругой и в семейной обстановке ласково звал ее «Бетти». Он сел в постели и протер глаза. Его темные волосы были взъерошены. Под майкой виднелись развитые мускулы.


— Жозеф, монахини взяли к себе больную оспой малышку. Ужасно, если болезнь пойдет дальше. Наш Симон может умереть или остаться изуродованным до конца жизни!


— Откуда ты знаешь? — сердито спросил он.


— К нам только что пришла монахиня и попросила одежду для ребенка. Девочку оставили у них на пороге. Жозеф, мне страшно.


Элизабет включила лампу в изголовье кровати. Золотистый свет упал на ее красивые кудри. Муж поцеловал ее в губы и погладил по щеке.


— Не переживай напрасно. Кюре все уладит! Когда ребята на фабрике узнают новость, разговоров будет! Бетти, дай монахине то, что она хочет, а потом никому не открывай дверь.


— Как это? — пробормотала изумленная Элизабет. — А кто утром подоит корову и покормит кур?


— Ты выйдешь с заднего хода и не пойдешь дальше нашего двора, договорились? Если тебе что-нибудь понадобится, я сам схожу в магазин.


Женщина кивнула, соглашаясь. Она все еще не могла понять, каким образом эти меры предосторожности могут защитить их от заражения оспой.


— Ты ведь тоже можешь заразиться! — выпалила она.


— Мужчины крепче женщин, Бетти, — отрезал муж.


Жозеф потянулся. Было бы хорошо полежать в постели еще часок или два, но он встал и начал одеваться. Элизабет же на цыпочках вошла в комнату сына. Симон мирно спал в своей небесно-голубой деревянной кроватке, которую смастерил для него своими руками отец.


— Мое сокровище, моя крошка! — нежно пробормотала женщина, склоняясь над мальчиком.


Она быстро собрала ворох одежды, пригодной для годовалого ребенка. Не без сожаления (ведь она старательно сшила их сама) вынула из шкафа шесть двуслойных пеленок — с одной стороны хлопчатобумажных, с другой — махровых.


Сестра Люсия вежливо поблагодарила хозяйку. Она робела в присутствии Жозефа — крепкого парня шести футов роста, посматривавшего на нее не слишком дружелюбно. Месье Маруа спустился раньше жены и поздоровался с монахиней на расстоянии. Пытаясь быть вежливой, та заговорила первой:


— Я слышала, как наш мэр рассказывал о вас, месье Маруа! В прошлом году вы выиграли конкурс на самый красивый сад, не правда ли? Мне очень хочется увидеть Валь-Жальбер в летнем наряде, в цветах и листьях! Должно быть, это прекрасное зрелище!


— Хм… Если наши дети умрут от оспы, вряд ли кто-то станет заниматься садоводством.


Монахиня не нашла слов для ответа. Дом семьи Маруа она покинула с тяжелым чувством. Слова Жозефа камнем легли на сердце. Он был прав. Она направилась к дому священника. Как и сестра Мария Магдалина, она нестала надевать снегоступы. Снег скрипел под ногами.


— Бог мой, а мороз-то усиливается!


Она перешла через улицу Сен-Жорж, то и дело поглядывая на крест над церковной колокольней. Ладный домик священника построили рядом с красивой, внушительных размеров деревянной церковью.


Отец Альфонс Бордеро[13] с замечательным усердием заботился о своих прихожанах. Когда кто-то из них нуждался в его услугах, святой отец готов был пожертвовать своим покоем и отдыхом. Отец Бордеро был первым кюре поселка. Пять лет назад, в октябре 1911 года, население Валь-Жальбера радушно приветствовало вновь прибывшего, предоставив в его распоряжение новенькую церковь. До этого события службы проходили в скромной часовне, возведенной напротив здания фабрики несколькими годами ранее.


Монахиня вздохнула с облегчением, заметив свет в окне, и постучала.


— Сестра Люсия! Что случилось? — обеспокоенно спросил кюре, приглашая ее войти.




Монахиня в нескольких словах рассказала о случившемся.


Недавно открытая монастырская школа могла превратиться в рассадник опасной болезни. Мысль о карантине напрашивалась сама собой. Об этом думал кюре Бордеро, переступая школьный порог. Он делал все возможное для того, чтобы жизнь в Валь-Жальбере протекала мирно и безмятежно. Именно поэтому кандидаты на трудоустройство проходили жесткую процедуру отбора. Ни фабрике, ни образцовому поселку, построенному по задумке основателя фабрики месье Дамаза Жальбера, не нужны были пьяницы и неблагонадежные типы. Желающих получить работу в Валь-Жальбере становилось все больше, и всем им требовалось жилье. Будущим летом в поселке планировалось построить новые дома. Поговаривали даже о том, чтобы сделать третью улицу, а потом и четвертую. Их якобы уже внесли в земельный кадастр…


— Известно ли вам, сестра, — сказал он вдруг, — что вторая улица поселка, улица Сен-Жозеф, была проложена в тысяча девятьсот тринадцатом — в том самом году, когда месье Дюбюк, директор компании, переименовал водопад Уиатшуан в честь основателя фабрики месье Жальбера? Наш муниципалитет процветает, фабрика обеспечивает своим работникам достойную жизнь. Если начнется эпидемия, это будет для всех большим несчастьем. Помолимся же о том, чтобы наши опасения не оправдались!


— Я молюсь, отче, все время молюсь…


Мать-настоятельница за это время ни разу не встала со своего стула. Ребенок дремал у нее на руках. Кюре она приветствовала, прикрыв веки.


— Спасибо, что пришли, святой отец! — сказала она. — Какая жалость, что в таком благополучном и цивилизованном поселке, как наш, нет своего доктора! У малышки сильный жар. Я опасаюсь худшего.


— Больных и раненых мы на поезде отправляем в Роберваль. Отсюда до Роберваля недалеко, вы сами убедились в этом, когда ехали в Валь-Жальбер. А сейчас я хотел бы осмотреть малышку. Молодым семинаристом я видел много оспенных больных. От этого недуга умерло множество индейцев, но белые его переносят лучше.


— Вот и я тоже выздоровела! — быстро вставила сестра Люсия.


Кюре мельком взглянул на ее изрытое оспой лицо. Кивнув, он склонился над ребенком.


— Думаю, это не оспа, а корь! — заключил он после тщательного осмотра. — При оспе на коже появляются пустулы, а не пятна. Зная, что в поселке нет доктора, я изучал основы медицины. Сыпь, которая вас так напугала, знаменует переломный момент в болезни. Малышка и правда вся горит, но начиная с завтрашнего дня жар, скорее всего, начнет спадать. Кто еще знает о случившемся?


— Жозеф и Элизабет Маруа, — ответила сестра Люсия. — Сначала я зашла к ним. Малышке нужны были пеленки и одежда.


На лице кюре Бордеро отразилось беспокойство.


— Жозеф прекрасный рабочий и отличный парень, но при этом паникер и баламут. Он работает в ночную смену. Значит, еще и петух не пропоет, как полпоселка будет охвачено паникой. А может, не половина, а больше… Я позвоню доктору Демилю[14] в Роберваль. Его заключение понадобится, чтобы успокоить прихожан.


Монахини занялись приготовлением ужина. И только мать-настоятельница, которая часто постилась, так и осталась сидеть, баюкая ребенка.


— Это очень странно, отче, что мы, едва устроившись на новом месте, находим у своих дверей подкидыша, — сказала она. — Провидение ли направило к нам его родителей? Откуда взялась Мари-Эрмин? И где будет жить, когда выздоровеет, если Господь дарует ей эту милость?


— Признаюсь, я удивлен и огорчен этим случаем, — ответил кюре. — Благополучные семьи не бросают своих детей на произвол судьбы, тем более таких маленьких. Конечно, я попытаюсь что-нибудь разузнать. И как можно скорее устрою девочку в приют Нотр-Дам-де-Сен-Валье. А пока найду кормилицу, потому что вы не сможете оставить ее здесь. Придется объявить карантин, сестра Аполлония. Досадно, ведь школа открылась незадолго до Рождества… И ученики еще не успели к вам привыкнуть.


— Отче, а кто же будет проводить занятия? — удивилась сестра Мария Магдалина.


— До вашего приезда школа располагалась в доме недалеко от церкви. Пока учить детей буду я. Сестра Люсия мне поможет, потому что она уже переболела оспой. Даже если речь идет о кори, карантин нельзя отменять. Эта болезнь тоже очень заразна. Она вызывает сильную температуру и головную боль и может дать серьезные осложнения. Мы не можем рисковать здоровьем детишек Валь-Жальбера.


Настоятельница едва заметно кивнула, соглашаясь. Маленькая Мари-Эрмин спала у нее на груди. В эту минуту больше как женщина, чем как монахиня, она настороженно ловила каждый вздох ребенка, со страхом ожидая, что он может оказаться последним.


— Мне кажется, что температура спадает, — сказала она наконец, обращаясь к сестре-хозяйке. — Настой ивовой коры пошел ей на пользу.


Кюре Бордеро посмотрел на нее неодобрительно.


— Вы не должны слишком привязываться к этому ребенку, сестра, — сказал он наставительно. — Господь доверил нам девочку, но ей среди нас нет места. И тем более ей нельзя оставаться при школе.


Сестра Аполлония чувствовала себя так, словно ее уличили в чем-то постыдном. За то время, пока она баюкала этого измученного жаром, готового в любую минуту умереть ребенка, ее суровость таяла, как снег на солнце. Она поймала себя на том, что с радостью думает о карантине, благодаря которому окажется запертой в четырех стенах рядом с маленькой Мари-Эрмин.


— Поступайте, как считаете нужным, отче, — сказала она. — В нашу школьную программу мы включили арифметику, катехизис, французский язык и географию.


— А еще — историю Канады и историю христианской церкви! — добавила сестра Мария Магдалина.


— Я это учту, — кивнул кюре. — Доброй ночи, сестры. Завтра я вернусь с доктором Демилем.


Он перекрестил лоб маленькой Мари-Эрмин.

* * *

Элизабет смотрела вслед мужу. Уходя, он надел меховую куртку и закрывающий уши картуз. Каждый день, в любую погоду, она встречала его с работы стоя на крыльце. Снег прекратился, небо прояснялось. Судя по россыпи звезд в просветах между уходящими прочь тучами, грядущий день обещал быть холодным. Элизабет показалось, что мороз крепчает с каждой минутой. Даже тишина звучала по-другому — ее нарушало едва слышное потрескивание. Холод действовал на нее угнетающе, хотя она выросла в этих краях — на берегу озера Сен-Жан, которое зимой превращалось в обширное белое пространство.


— Бедный мой Жозеф! Как трудно на ночь глядя уходить из дома! А ведь сегодня его бригада чистит прессы…


Как и остальные жительницы поселка, она никогда не бывала на фабрике. Но в магазине речь часто заходила о тяжелых условиях работы. В цехах целлюлозной фабрики было влажно, потому что они находились в непосредственной близости от гигантского водопада. Пол был скользким, а жернова, станки и гидравлические прессы издавали ужасный шум.


— Побалую его сладкими оладушками, — пообещала себе Элизабет.


Она была из породы хороших жен, которые стараются всячески угодить своим мужьям. Валь-Жальбере таких было большинство. Мужья, возвращаясь с работы домой, переодевались в теплую чистую одежду и пили горячий кофе с домашней выпечкой. Элизабет любила Жозефа всем сердцем. Они поженились три года назад, и очень скоро Бог послал им ребенка, сына.


Молодая женщина с тревогой посмотрела на монастырь. Больная оспой девочка-подкидыш не шла из головы. Порядок, дисциплина, дух товарищества и образцовые правы царили в поселке Валь-Жальбер. Жозеф, поцеловав ее, сказал: «Этот больной ребенок еще задаст всем хлопот». Элизабет вернулась в дом и дважды повернула ключ в замке.

* * *

Сестра Аполлония боролась со сном. Мари-Эрмин она уложила на своей постели. Из одежды на спеленатой девочке была одна лишь маленькая хлопчатобумажная распашонка. Настоятельница решила, что жар спадет скорее, если ребенка не слишком кутать. Во времена своего послушничества ей часто приходилось ухаживать за больными в Центральной больнице Сен-Валье в Шикутими, и этот опыт не раз ей пригодился.


Малышка металась и хныкала. Стоящий на столике у изголовья кровати ночник освещал ее усеянное пурпурными пятнами лицо.


— Бедный ангелочек! — вздохнула монахиня.


Зажав в руках четки, она стала молиться. Несмотря на глубокую набожность, сестра Аполлония, урожденная Тереза Бушар, тонула в раздумьях.


«Правда ли, что у каждого живого существа свое предназначение? Я сомневалась, стоит ли соглашаться на переезд в Валь-Жальбер. Чего я опасалась? Это благородное дело — давать детям знания, указывать им путь в жизни, учить быть честными и зарабатывать на хлеб упорным трудом. Дома поселка оборудованы по последнему слову техники, и даже наш дом кажется мне порой слишком удобным…»


Мать-настоятельница поймала себя на мысли, что несправедлива к основателям фабрики. Если уж они решились построить такую чудесную школу, значит, так нужно, и ей остается лишь искренне благодарить их за этот благородный жест. Когда она впервые увидела классные комнаты и обстановку, кухню с новенькой печью и практичную общую спальню, ее сердце забилось от радости. Раздвижные перегородки разделили спальню на несколько комнатушек (по числу монахинь), в каждой из которых были кровать и ночной столик.


Она ощутила прикосновение к своей руке чего-то теплого. Мари-Эрмин проснулась. Малышка переменила позу, и теперь ее миниатюрные пальчики касались монахини, словно привлекая ее внимание. Мать-настоятельница снова заглянула в сапфирово-синие глаза девочки. Однако через мгновение тело ребенка вытянулось, сотрясаемое жестокими конвульсиями. Глаза закатились, так что видны были только белки.


— Боже милосердный! Она задыхается! — воскликнула настоятельница в отчаянии.


На крик сестры Аполлонии прибежали сестра-хозяйка и сестра Люсия. Обе были в ночных рубашках, коротко стриженные волосы едва прикрывали затылок.


— Это судороги! Она задыхается! — повторяла в испуге настоятельница. — Мы ее теряем! Боже, смилуйся над этим маленьким ангелом!


В течение нескольких бесконечных минут судороги не отпускали. Монахини, ощущая свою беспомощность, молились вслух и не спускали глаз с крошечного тельца. Приступ закончился также внезапно, как и начался. Секунда — и Мари-Эрмин неподвижно лежала на кровати.


В этот момент в комнату вошла сестра Мария Магдалина. Перекрестившись, она разрыдалась.


— На все воля Божья! — глухо проговорила настоятельница. — Господь дает, Господь берет. Сколько раз я повторяла эти слова несчастным родителям, чей ребенок умирал у них на руках! Как жестоки эти слова!


Для сестры Люсии это оказалось слишком. Она громко заплакала, отвернувшись, чтобы не видеть безжизненного тельца.


И только сестра-хозяйка нашла в себе силы подойти к ребенку. Из полуоткрытого ротика текла слюна. Одна из ручек шевельнулась.


— Она жива! Слава тебе, Господи! Матушка, она дышит!


Сестры по очереди обнимали ребенка, на чьем личике появилось удивленное выражение. Оказавшись на руках у настоятельницы, Мари-Эрмин сунула в рот большой палец и стала его жадно сосать.


— Наверное, она голодна, — предположила сестра Люсия. — Размоченный в молоке хлеб будет в самый раз. Думаю, теперь ей лучше.


— Дай-то Бог! — отозвалась мать-настоятельница.


Четыре женщины с нежностью смотрели, как девочка ест. Насытившись, она стала сонно жмуриться.


— Вот увидите, завтра утром нашей Мари-Эрмин станет намного лучше, — авторитетно заявила сестра Люсия. — Отец Бордеро был прав — это корь.


— Но карантин не отменяется! — отрезала настоятельница.


— Как, должно быть, страдают ее родители, думая, что девочка обречена на смерть, — задумчиво проговорила сестра-хозяйка. — Почему они не отвезли ее к доктору в Роберваль?


— Только Господу это известно, — с неподдельной грустью отозвалась сестра Мария Магдалина.


Монахини разошлись по своим спальням. Их мысли витали вокруг Мари-Эрмин. Все четыре напряженно прислушивались, стараясь уловить малейший шорох в комнате настоятельницы. И только сестра-хозяйка вспомнила о мехах, защитивших малышку от зимнего холода. «Ее отец траппер, как и мой собственный отец. Или он украл шкурки, чтобы отдать их нам. Нужно будет продать их в универсальном магазине. Деньги монастырю не помешают».


Сестра Викторианна вытирала слезы. Оставшись сиротой в подростковом возрасте, свою жизнь она посвятила вере. «И все-таки это, наверное, так приятно — дать жизнь ребенку и заботиться о нем…»


Лежа на спине и скрестив руки на животе, сестра Люсия придумывала способ оставить малышку в монастыре. Несколько лет она работала в приюте в Шикутими и навидалась деток, у которых не осталось никого из родных. Она живо представляла, как будет заботиться о Мари-Эрмин, которая годилась ей во внучки… «Пройдет четыре года, и девочка пойдет в младший класс. Ее кроватку можно поставить рядом с моей. Родители доверили ее нам, и было бы жестоко отдать ее в чужие руки. Что, если будущим летом родители за ней вернутся? Что мы им скажем?»


Решить судьбу девочки могла только мать-настоятельница, но сестра Люсия пообещала себе поговорить с ней.


Что до сестры Марии Магдалины, то она сидела в кровати, подложив под спину подушку, и разглядывала свое лицо в зеркало. Отсвет ночника падал на очаровательное юное лицо. «Свои прекрасные волосы я принесла в жертву вместе со своими мечтами о счастье. Но зачем жить без него?»


Молодая монахиня пригладила свои короткие пепельно-русые прямые волосы.


«Никогда больше мужчина не увидит меня без покрова, никогда не поцелует меня в губы. Единственное, что у меня есть, — это любовь Спасителя нашего Иисуса. Но как приятно было прижимать к себе ребенка! Как это сладко!»


Она беззвучно заплакала, стыдясь своей слабости. Ее жених Эжен умер от плеврита в 1912 году. Он часто являлся ей во сне — являлся таким, каким был при жизни. Худощавый, с кудрявыми черными волосами… Болезнь забрала его в считанные дни, когда у них были такие планы на будущее! Чтобы не предавать любовь, девушка решила принять постриг. Работа учительницы в Валь-Жальбере удовлетворяла ее потаенную тягу к материнству. Сердце сестры Марии Магдалины было переполнено нежностью, требовавшей выхода. И она вопреки всему надеялась, что Мари-Эрмин оставят на воспитание в монастырской школе.


Опасаясь нового приступа, мать-настоятельница решила не ложиться спать. Она не спускала глаз с девочки, ловила каждый вздох. Она выпила крепкий кофе и теперь была готова дожидаться рассвета. При виде курчавой детской головки на подушке-валике сердце монахини переполнялось нежностью. Сестра Аполлония в свои шестьдесят два года редко поддавалась унынию. В своей прежней жизни, да и во времена монашества, ей довелось испытать нужду, горе и жестокое отношение. Она поймала себя на том, что просит Господа не отнимать у нее эту крошку, которая так мужественно борется с болезнью.


— Господи, даруй мне счастье воспитывать ее, смотреть, как она ходит, как смеется… Владыка небесный, я не знала, что за несколько часов можно полюбить ребенка так. как матери любят своих чад. Предаю себя в руки Твои! Да пребудет воля Твоя как на земле, так и на небе…

* * *

Заря занималась в сиреневом, опасно чистом небе. Создавалось впечатление, будто все живое застыло на этом холоде. Жослин свистом подозвал собак. Животные вскочили со своего снежного ложа, отряхиваясь и подпрыгивая, чтобы согреться.


— Похоже, сегодня с утра минус тридцать! — сердито проговорил мужчина, деля между собаками замороженную рыбу.


Топориком он постучал по полозьям саней, за ночь примерзшим к снегу.


— Сегодня в дорогу, ребята! Придется поднатужиться! Понял меня, дружище Бали?


Жослин обращался к вожаку упряжки, самому верному и послушному псу — крупному, с серой шерстью и волчьими глазами. Из хижины до него донесся голос:


— Там кто-то есть, Жослин? С кем ты говоришь?


— Я разговаривал с Бали, — ответил он. — Больше здесь никого нет.


Временами ему казалось, что Лора в глубине души хочет, чтобы эта их поездка наконец закончилась.


— Ты бы вздохнула с облегчением, если бы меня упрятали в тюрьму, а тебя отправили в больницу! — проворчал он, проверяя упряжь.


Он не ожидал ответной реплики, потому что жена не могла его слышать. Правду, которая разбивает сердце, люди часто говорят шепотом…


Уже через мгновение Жослин вошел в хижину под бревенчатой крышей. В очаге оставалось несколько раскаленных углей, он торопливо их погасил. Потом собрал вещи, удостоверившись, что в комнате не осталось ничего, что могло бы выдать их недавнее присутствие.


Тело у Лоры было красным, температура не спадала. Он попробовал пальцами ее лоб, потом рука его скользнула к основанию шеи.


— Пора ехать, любимая. У тебя хватит сил идти?


— Мне ни на что не хватает сил, Жослин. Я хочу одного — вернуть мою маленькую девочку, мою крошку. Я так по ней скучаю! Нужно было забрать ее с собой! Даже зная, что она умрет! Тогда она умерла бы у меня на груди, в объятиях своей матери!


— Ты и вправду этого хочешь? Видеть, как она умирает? Одумайся, Лора! Мы дали ей шанс выжить! Это наш родительский долг. Мы не можем заставлять ее голодать и страдать от холода! Я тоже по ней скучаю. Если бы ты только знала, как я по ней скучаю… Но моя совесть чиста. Давай я тебя перенесу.


И он осторожно взял ее на руки. Женщина со стоном обхватила его плечи. Жослин устроил ее на санях, укутав в многочисленные одеяла и меха.


— Я пережила и сегодняшнюю ночь, — вздохнула женщина. — Может, нашей девочке тоже лучше? Скажи, Жослин, ты ведь не забыл вложить записку ей в чепчик? Я хочу, чтобы сестры звали ее настоящим именем. Мари-Эрмин — это так красиво…


Он ответил натянутой улыбкой и поправил на каштановых волосах жены бобровый капор.


— Может, придет день, дорогая, когда мы сможем попросить у нее прощения. Сказать нашей любимой девочке, что у нас не было выбора…


Большие голубые глаза Лоры наполнились слезами, и она опустила голову. Жослин встал на полозья позади саней и приказал вожаку упряжки:


— Вперед, Бали! Вперед на север!


Небо из сиреневого стало розовым. Над вершинами елей появилось солнце, и покрытый слоем льда снег заискрился золотом.


Собаки бежали вперед, прогибая спины от усилия, хотя сани не были тяжелыми. Мужчина всматривался в даль, в пустынные ледяные горизонты Севера. Он рассчитывал объехать озеро Сен-Жан и подняться по течению реки Перибонки к отрогам гор Отиш. Кто осмелится пойти за ним следом, когда зима раскинула над Квебеком свои смертоносные крылья? Здравомыслящий человек так рисковать наверняка не станет.


В это же время в стенах монастырской школы поселка Валь-Жальбер проснулась Мари-Эрмин. За ночь она хорошо отдохнула, и температура спала. Сестра Аполлония отметила про себя, что пятна стали менее красными.


И молитвы ее были исполнены пламенной и искренней благодарности.

Глава 2. Карантин

Целлюлозная фабрика поселка Валь-Жальбер, вечер 15 января 1916 года

Зима все крепче сжимала в своих объятиях заснеженные земли вокруг озера Сен-Жан. После перерыва в несколько дней снова начался снегопад. Поднялся ветер, предвещая новую метель.

Огни фабрики Валь-Жальбер были видны издалека. Только что заступивший на смену Жозеф Маруа обеспокоенно огляделся по сторонам. Толстый слой снега укрыл крыши вагонов и огромную гору древесных отходов, которые предстояло обработать.

«Если они смерзнутся, без кирки и заступа не обойдешься!» — подумал он.

Поглубже натянув шапку на уши, он вошел в цех, в котором находились прессы. Сосед, Амеде Дюпре, дружески махнул рукой в знак приветствия.

— Жозеф, опаздываешь! Снова Бетти не хотела тебя отпускать?

Рабочие ночной смены любили беззлобно подшучивать друг над другом.

— Ну что, Жо, этой зимой ты снова не пойдешь в лес? — громко спросил Марсель Тибо, щуплый на вид сорокалетний мужчина, который как раз смазывал механизм гидравлического пресса. — Боишься оставить свою милашку Бетти одну? А ведь в жизни лесоруба есть свои преимущества. На делянке не надо каждый день мыться, терпеть придирки супруги…

— Скажешь тоже! — отозвался Амеде. — Жозефа теперь дальше улицы Сен-Жорж не вытянешь! Он даже приказал своей женушке закрывать дверь на ключ! Боится, как бы его благоверная не подхватила оспу. Я врать не стану, мы же соседи. Я все вижу!

Четырнадцатилетний подросток по имени Эрменежильд принялся насвистывать себе под нос припев песенки «Auprus de mа blonde»[15]. Мать назвала его в честь дяди, Эрменежильда Марена, четырнадцать лет назад руководившего строительством фабрики.

Юноша был самым молодым работником компании. Он умел читать и писать — в противном случае его не взяли бы на работу, как того требовал закон.

— Прекрати бубнить, Нэнэ! — крикнул ему Жозеф. — Представь себе, я предпочел бы спать рядом с женой, а не ишачить до рассвета! Да еще на улице назревает настоящая буря, попомните мои слова!

Не по годам высокий, остроумный и веселый, с веснушчатым лицом, Эрменежильд, а в обиходе Нэнэ, часто развлекал приятелей своими песенками и шутками. На фабрике все его любили.

— Если уж вспомнили об оспе, то с рябым лицом ты был бы тот еще красавчик, — завел свою песню Жозеф. — Хотя ты и так рябой.

Подросток сплюнул на пол и склонился над прессом. Из-за шума водопада мужчинам приходилось кричать.

— Кюре сказал, что это не оспа, а корь, — крикнул Марсель. — И доктор из Роберваля подтвердил его слова. Так что можешь выпустить свою Бетти подышать, Жо.

— Вы все мне завидуете, — последовал ответ. — А могли бы последовать моему примеру. У нас отец Бордеро танцевальные вечера запретил. Так я ходил танцевать в Шамбор и там встретил свою крошку Элизабет. В то время я жил в общежитии, но ведь у нас каждый, кто женится, вскоре получает дом…

Приятели обменялись многозначительными взглядами — опять он за свое… Жозеф Маруа повторял эту историю раз, наверное, в сотый.

— И все равно тебе зимой надо быть на лесосеке, — не сдавал своих позиций Амеде. — Против такого здоровяка, как ты, какая елка устроит?

— И пока ты на лесоповале, можно не опасаться прибавления в семействе! — добавил Марсель, отец шестерых детей. — От меня на лесосеке мало толку, но с первого декабря я буду уже там!

Жозеф молча передернул плечами. Он любил свою Бетти. Он представил ее лежащей на кровати в белой ночной сорочке, той, у которой застежка до пупка. Кровь быстрее побежала по жилам. Он надел спецовку из грубой ткани. Такими компания наделяла каждого рабочего.

— А после карантина что сестры сделают с этим ребенком? — спросил Эрменежильд. — И вообще, никто не знает, правда все это или нет. Прошла неделя, а ребенка никто не видел!

— Кретин, разве сестры станут лгать? — рассердился Амеде. — Странно только, что малышка была завернута в меха. Сестра-хозяйка рассказала об этом булочнику через окошко. Наш храбрый Совер передал ей хлеб, стараясь не подходить слишком близко, но монахине хотелось с кем-нибудь поболтать. В связке были шкурки бобра, куницы и даже чернобурки!

У присутствующих загорелись глаза. Мех оставался надежной валютой. В недалеком прошлом их предки охотились на зверей, чей мех ценился на вес золота.

— Надо быть совсем без сердца, чтобы бросить на холоде такого маленького ребенка! — заявил Амеде. — Когда я рассказал жене, она плакала от жалости к малышке. У моей Анетты такая добрая душа!

Последовала многозначительная пауза. Анетту Дюпре в деревне почитали за стихийное бедствие, но муж ее обожал и всегда защищал. В это самое мгновение, несмотря на поздний час, Анетта стучала в двери семьи Маруа.

Элизабет, дрожа от холода, спустилась по лестнице на первый этаж. Фабричная сирена молчала, но молодая женщина постоянно боялась, как бы чего не случилось с мужем. Пройдя через кухню, она сонным голосом спросила:

— Кто там?

— Это я, Анетта! У Сабэна, моего младшенького, жар. Он весь красный. Болезнь распространяется, Бетти!

— Лучше разбудить кюре, — повысив голос, отозвалась Элизабет. — Если у твоего сына корь, я тебе не открою.

— Соседи должны помогать друг другу, — обиженно заявила Анетта. — Я подумала, что у тебя найдется немного чаю и меда для моего бедного Сабэна. Ветер ледяной, и в двух шагах ничего не видно. Ты что, хочешь, чтобы я замерзла у тебя на пороге?

— Возвращайся домой, — ответила Элизабет. — Жозеф приказал мне никого не впускать. Уже поздно. Я спала.

Молодая женщина с растущим раздражением ждала ответа, но его не последовало. Соседка сдалась.

«Уверена, что с ее сыном все в порядке, — подумала она. — Она снова хотела занять у меня чаю! Кюре Бордеро сказал бригадиру, что в округе нет ни одного случая заражения корью, а это значит, что ребенка привезли издалека. Доктор Демиль сказал то же самое. Монахини с ребенком на карантине. Не понимаю, как Сабэн мог заразиться. И вообще, эта Анетта постоянно что-то выдумывает!»

Элизабет устроилась в кресле-качалке, которое Жозеф подарил ей на свадьбу. Пара толстых русых кос обрамляла ее красивое лицо. Какое-то время она качалась, силясь отвлечься от неприятных мыслей. Наконец ритмичное покачивание кресла помогло ей успокоиться. На лице появилась ласковая улыбка, маленькие руки поглаживали живот. Она знала, что беременна, но пока не решилась сообщить эту радостную новость своему мужу.

«Хочу, чтобы на этот раз родилась девочка. Анетта станет мне завидовать, ведь у нее сплошные мальчишки. Миленькая белокурая девочка…»

Молодая женщина посмотрела в сторону монастыря. Чем сейчас заняты сестры? Она искренне их жалела, ведь они отказались от счастья материнства ради того, чтобы служить Богу. А ведь так приятно лежать рядом с мужем или прижимать к груди новорожденного…

— Интересно, умеют ли сестры обращаться с маленькими детьми? — улыбаясь, спросила она саму себя вслух. Мысль, что монахиням пришлось стать няньками, показалась ей забавной.

Но серьезность быстро вернулась к Элизабет.

— Наверное, они ко всему привыкли. Хотя не думаю… Они ведь не медсестры, а учителя. Я бы лучше позаботилась о малышке.

Элизабет задремала, думая о таинственной малышке, которую жители Валь-Жальбера смогут увидеть только через много-много дней. Что до Анетты Дюпре, то она была не в духе. Теперь, когда она рассказала своей молодой соседке, что у сына корь, у той не удастся ничем поживиться. А ведь ей так хотелось испечь медовую коврижку… Но где же теперь взять для нее меда?

Монастырская школа Валь-Жальбера, 17 января 1916 года

Сестра Аполлония не отрываясь смотрела на Мари-Эрмин. Девочка сидела на кровати, такой же, как и у остальных монахинь, — с распятием в изголовье. Было очевидно, что малышка идет на поправку. Последний раз она температурила три дня назад.

— Господь любит этого ребенка! — воскликнула сестра Люсия, соединяя ладони в молитвенном жесте. — Посмотрите, матушка, как она нам улыбается!

— Она очень красивая и милая. Но почти ничего не ест. Мне кажется, она слишком бледна.

— Я уже позвонила в универсальный магазин, — сказала сестра Люсия. — Около двенадцати рассыльный принесет нам сухого молока и овсяных хлопьев. Каша для такой малышки полезнее, чем суп. Сегодня она не захотела его есть, и я дала ей кислого молока и печенья.

Настоятельница с задумчивым видом кивнула. Это вынужденное заточение в четырех стенах нарушило привычный уклад их жизни.

— Мы должны быть в классах, с учениками, а вместо этого все четыре по очереди сидим у постели этого маленького ангела, — вздохнула она.

— Значит, такова воля Господа, матушка.

В спальню вошла сестра Мария Магдалина. Молодая монахиня остановилась у кровати и, склонив голову набок, полным обожания взглядом смотрела на девочку.

— Благой Господь! — воскликнула она. — Какая Мари-Эрмин сегодня бледненькая! И все-таки какое счастье видеть ее здоровой!

Едва заслышав ее мелодичный нежный голос, ребенок радостно залепетал. В голубых шерстяных штанишках и такой же кофточке, некогда принадлежавших Симону Маруа, она могла сойти за мальчика, однако тонкие черты лица все же выдавали принадлежность ребенка к женскому полу.

— Сестра Викторианна хочет сшить ей платьице из скатерти, — объявила сестра Мария Магдалина таким тоном, словно речь шла о событии первостепенной важности.

Не стоит, — резко возразила настоятельница. — В штанишках теплее. Думаю, скоро наша мадемуазель сделает свои первые шаги.

Мари-Эрмин между тем откинулась назад, упав на гору окружавших ее подушек. В ручке она сжимала деревянное кольцо для салфетки, которое сестра-хозяйка дала ей вместо игрушки.

— Какая она все-таки забавная! — засмеялась сестра Мария Магдалина. — Я была единственным ребенком в семье и редко видела маленьких деток. Господь послал этого ангелочка нам на радость. Как вы думаете, когда она вырастет, ее глазки останутся такими же голубыми? Голубыми, как летнее небо…

Сестра-хозяйка пожала плечами. Мать-настоятельница обеспокоенно посмотрела на молодую монахиню, которая слишком часто проявляла эмоции, не совместимые с ее религиозным саном. Сестра Мария Магдалина была очень красива, и это вызвало в поселке много пересудов.

«Люди удивляются, когда видят привлекательную внешне монахиню, — думала она. — Они привыкли считать, что только дурнушки принимают постриг, и то лишь потому, что никто не хочет на них жениться. Сестра Мария Магдалина служит живым доказательством обратного, хотя иногда я сомневаюсь в правильности ее выбора…»

Кто-то постучал во входную дверь. Сестра-хозяйка спустилась на первый этаж узнать, кто это. Вернулась она бегом.

— Матушка, пришел господин кюре. Я проводила его в кухню. Он пас ждет.

Я присмотрю за малышкой, — просияла сестра Мария Магдалина, усаживаясь на край кровати.

Кюре грел руки у большой печи. Мать-настоятельница отметила про себя, что он пребывает в прекрасном настроении.

— Здравствуйте, отче, — любезно приветствовала она гостя. — Вы уже не боитесь заразиться корью?

Вопрос ее прозвучал с ноткой насмешки. Кюре это понял и ответил в том же тоне:

— Сегодня утром я получил письмо от матери. Ей девяносто, но память прекрасная. Так вот, она пишет, что я переболел корью в двухлетнем возрасте. На всякий случай в последнем письме я решил у нее спросить. Шансы заболеть повторно очень малы, поэтому я решил вас навестить. Сегодня после полудня услуги сестры Люсии не понадобятся — я отпустил учеников. Надвигается новая метель, и мне будет спокойнее, если дети посидят дома.

Настоятельница с озабоченным видом выглянула в окно и не увидела ничего, кроме плотной снежной пелены. Сестра Аполлония за свою жизнь видела немало метелей и давно к ним привыкла. Заметив, как кюре достает из складок сутаны записную книжку, она вспомнила, что он — один из попечителей монастырской школы.

— Вы пришли, чтобы посмотреть книгу расходов? — спросила она деловым тоном.

— Нет, сестра. Это дружеский визит.

Сестра-хозяйка сварила им кофе. За это время она успела замесить и поставить в печь кукурузные лепешки.

— Можем предложить вам позавтракать, отче, — сказала она с доброжелательной улыбкой.

Кюре кивнул, соглашаясь. Он сел за стол и открыл свою знаменитую во всей округе записную книжку в красной картонной обложке.

— Я переписал слово в слово текст записки, которую вы нашли при девочке, — сказал он вдруг. — Меня беспокоит одна фраза, последняя: «Шкурки — задаток за ее содержание». Я прочитал эти слова мэру, и он со мной согласился — из этих слов следует, что родители планируют возместить расходы на ее содержание. Значит, девочку нельзя считать подкидышем. Родители могут в любой момент явиться и потребовать дочь обратно.

— Но почему они выбрали Валь-Жальбер и наш монастырь? — спросила мать-настоятельница.

— Это остается загадкой. Хотя мы думаем, родители ребенка оказались здесь проездом и, увидев крест над колокольней, да и само здание, большое и новое, они решили, что это либо больница, либо приходская школа, и почти угадали.

— Если так, они могли бы поступить, как приличные люди, — постучаться и все объяснить! — резко отозвалась сестра Викторианна.

Сердитым взглядом настоятельница призвала сестру-хозяйку к порядку. Той вообще не следовало вмешиваться в разговор.

Отче, в это время года редко кто путешествует, особенно с младенцем на руках, — заметила сестра Аполлония. — Вы пытались узнать, чья это девочка? Может, кто-то в поселке знает ее родителей?

Вот уже неделю как я расспрашиваю жителей, — сказал кюре — Бессемейные рабочие, которые живут в общежитии и в этих страшных бараках, которые скоро снесут, ничего не слышали о семье с годовалым ребенком. А ведь они часто бывают в Шамборе и Робервале… На сегодняшний день у вашей Мари-Эрмин есть крыша над головой, пища и хороший уход. Это главное.

Последовала пауза, во время которой из соседней комнаты донесся заразительный смех. Кто-то эхом засмеялся в ответ.

— Сестра Мария Магдалина играет с девочкой, — с виноватым видом проговорила мать-настоятельница.

Слышать смех намного приятнее, чем стоны и плач, — добродушно отозвался кюре. — И все-таки, когда ваша школа откроется после карантина, нужно будет что-то решать. Мари-Эрмин можно отдать на воспитание женщине, мечтающей о ребенке. Мадам Гар-ро постоянно жалуется на одиночество. Ее единственному сыну двадцать лет, муж работает на лесосеке. Месье Гарро — один из лучших лесорубов в Валь-Жальбере. Король бумаги лично выразил ему признательность, когда три года назад приезжал на фабрику.

— «Король бумаги», — повторила настоятельница. — Вы говорите о добрейшем месье Дюбюке, которому мы так многим обязаны?

— Конечно, о нем, — обрадованно подтвердил кюре. — Если бы он не выкупил акции компании, фабрику закрыли бы. Это было бы большое несчастье для рабочих, которые поселились в поселке. А ведь я подбирал их лично, руководствуясь золотым правилом Валь-Жальбера: «Никаких пьяниц и богохульников!» Ведь с неумеренным пристрастием к спиртному непросто бороться…

Беседа продолжилась за кофе, к которому сестра-хозяйка подала хрустящие лепешки. Сестра Викторианна проверяла запасы продуктов, не упуская ни слова из разговора. Кюре заговорил о войне в Европе и высказал опасение, что военные действия могут распространиться на весь мир.

— Наш премьер-министр, сэр Робер Лэр Борден, поддерживает Францию. Тысячи канадских мужчин уехали на фронт, и это еще не конец.

Мать-настоятельница глубоко вздохнула.

— А здесь у нас все спокойно. Начинается зима, и мы реже будем получать новости. Живя в мирной стране, тяжело представить жестокую реальность сражений. Мы с сестрами часто молимся за наших солдат. Но скажите, отче, эта мадам Гарро, о которой вы упомянули, согласится ли она взять на воспитание такого маленького ребенка, да еще бесплатно? Где она живет?

Виду кюре был удивленный. Стало очевидно, что все мысли монахини занимает крошка-подкидыш.

— Мадам Гарро живет рядом с фабрикой, в одном из первых домов, построенных на площади. Летом вы лучше узнаете поселок. У супругов Гарро замечательный огород. Еще у них две коровы, и они продают молоко в универсальном магазине.

— Мы подумаем об этом после окончания карантина, — сказала мать-настоятельница. — А пока, отче, не могли бы вы попросить у местных женщин собрать игрушки, которые не нужны их детям? Малышке нечем играть. Кстати, хотите взглянуть на нее?

— Охотно! — воскликнул кюре.

Сестра Аполлония сделала знак сестре-хозяйке. Та ненадолго вышла и вернулась с разрумянившейся сестрой Марией Магдалиной, которая несла на руках девочку.

Какое-то время священник молча рассматривал малышку.

— Какая симпатичная девчушка, — проговорил он наконец. — Слава тебе, Господи, это была не оспа!

Кюре Бордеро встал и ласково потрепал девочку по щечке. Та спрятала лицо на плече у сестры Марии Магдалины, которая тотчас же поцеловала ее в лобик.

— Что ж, мне пора. Можете быть покойны, у добрых жителей Валь-Жальбера найдется чем позабавить вашу подопечную.

Настоятельница проводила гостя до дверей. Сняв с вешалки тяжелую накидку из сукна, кюре многозначительно посмотрел на сестру Аполлонию.

— Матушка, я не ошибусь, если скажу, что сестра Мария Магдалина слишком впечатлительна? Мне показалось, что ее переполняет не слишком уместная радость, когда она держит на руках этого ребенка. Я понимаю, что в своем служении вы часто сталкиваетесь с несчастными и обездоленными, не исключая детей-сирот. Их нужно жалеть, о них нужно заботиться, но… спокойнее, без избытка чувств.

— Вы совершенно правы, отче, — согласилась настоятельница. — Я постараюсь обуздать юношескую пылкость нашей сестры Марии Магдалины.

Кюре нахлобучил на лысую голову шапку и закутался в накидку. Стоило ему приоткрыть створку двери, как резкий ледяной ветер ворвался в дом. Монахиня невольно сделала шаг назад, в тепло, и, кивнув в знак прощания, с облегчением закрыла за священником дверь.

Слова отца Бордеро не пришлись ей по душе. Сверху донеслись удивленные возгласы и звонкий смех. На лестнице появилась сестра Викторианна.

— Матушка, скорее поднимайтесь! Мари-Эрмин сделала два шага! Мы с сестрой Марией Магдалиной держали ее за ручки. Малышка даже топнула ножкой!

— Спокойствие, сестра Викторианна! — приказала настоятельница. — Это никакое не чудо. Нужно создать хотя бы видимость дисциплины! Монастырь — не место для криков и смеха.

Сестра Аполлония не торопясь поднялась по лестнице. Сестра-хозяйка исчезла, но из кухни доносился шепот.

«Угодна ли Господу строгость, к которой меня призывает святой отец? — спросила себя сестра Аполлония. — Благопристойность — да, но разве это хорошо — лишать сестер моментов радости?»

Войдя в комнату, она увидела Мари-Эрмин, стоящую на своих ножках. Малышка держалась за стул и улыбалась ей, показывая свои крохотные зубки.

«Спаситель, сколько в ней невинности! — подумала она. — “Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие!”[16]"

Слова из Евангелия сами собой пришли на ум. Увидев сконфуженные лица окруживших девочку сестер, настоятельница вздохнула.

— Когда к нам приходит отец Бордеро, прошу вас, будьте сдержаннее, сестра Мария Магдалина. Это и вас касается, сестра Викторианна.

Пожилая монахиня удалилась з свою комнату, чтобы помолиться. Головная боль молотом стучала в виски.

«Эта боль — предвестник метели!» — подумала она.

Элизабет Маруа стояла у окна в кухне. Ее муж, зажав трубку в уголке рта, покачивался в кресле-качалке. У Жозефа были свои привычки. Когда ему выпадало работать в ночь, он любил часть дня провести в приятном безделье, предварительно плотно позавтракав. А потом с полудня и до семи вечера он спал.

Молодая женщина следила глазами за темным силуэтом идущего по улице человека. Нахмурив брови, она прижалась носом к стеклу.

— Сдается мне, что это кюре, Жозеф, — тихо сказала она. — И идет он от школы. Да, это он. И направляется к нашему дому.

Жозеф выпустил длинную струю дыма. Прыжком вскочил на ноги и направился к двери, на ходу подхватив меховую куртку.

— Останься, Бетти! — мягко приказал он жене.

Жозеф вышел. Элизабет прислушалась. Муж и кюре разговаривали прямо на пороге, под козырьком.

— Здравствуйте, отче! Сегодня Господь послал нам первую настоящую метель, — объявил Жозеф.

— Ну, бояться-то нам нечего, — добродушно ответствовал священник. — Мало ли мы их пережили! Друг мой, я пришел к вам с просьбой. Не осталось ли в вашем доме ненужных игрушек для маленькой девочки, которую приютили у себя сестры?

Рабочий задумался. Потом покачал головой.

— Святой отец, к сожалению, у нашего Симона одна-единственная игрушка — лошадка, которую я своими руками вырезал из кленового полена. Вы меня поймете, если я скажу, что не хотел бы отдавать ее в чужие руки.

Элизабет поджала губы. Она вспомнила о разноцветном шарике, внутри которого перекатывался бубенчик. Сын давно потерял интерес к этой игрушке.

«Жозефу не хватает милосердия, — сказала она себе. — Этой малышке тоже хочется играть!»

Она поплотнее закуталась в шаль и открыла окошко. Холод моментально наполнил комнату.

— Жозеф, ты забыл о красно-зеленой погремушке! — крикнула она. — Симон с ней давно не играет. Она в детской. Я могу сходить и принести!

— Бетти, вспомни, эта погремушка давно сломалась, — вздохнул муж. — Закрой окно, не выстуживай дом.

Кюре легко читал в сердцах своих прихожан. Жозеф Маруа был честным тружеником, но при этом человеком прижимистым и неохотно делился тем, что заработал или сделал своими руками. Он откладывал часть зарплаты, надеясь со временем выкупить дом, в котором сейчас жил с семьей. Молодая супруга слушалась его во всем — она любила мужа, да и разница в возрасте у них была порядочная. Элизабет почти всегда соглашалась с решениями мужа, но ее женская душа не была чужда щедрости и милосердия.

— Добрый поступок вам зачтется, Жозеф, — сказал отец Бордеро. — Я починю эту погремушку. Господь уберег нас от оспы.

Теперь я с уверенностью могу сказать, что у ребенка была корь, Зимние месяцы тянутся долго, вы не хуже меня это знаете. Мари-Эрмин будет скучно без игрушек.

Элизабет впервые услышала имя девочки. После переезда в Валь-Жальбер она редко выходила из дома — таково было желание ее супруга — и очень страдала от этого вынужденного одиночества.

"Наверняка все жительницы поселка давно знали, как ее зовут… Мари-Эрмин — какое красивое имя! — подумала она с легкой завистью. — А если я рожу девочку, как ее назвать?»

Жозеф стукнул в раму окошка, которое она минуту назад закрыла на крючок.

— Бетти, сходи за погремушкой. Если месье кюре сможет ее починить, я охотно ее отдам, — сказал он, наградив супругу тяжелым взглядом.

Элизабет побежала наверх, подозревая, что ссоры после ухода кюре не миновать. И оказалась права. Жозеф не сдержал своего раздражения:

— Зачем ты сказала кюре про эту погремушку? — сердито спросил он. — Когда у нас родится второй ребенок, я новой покупать не буду, так и знай!

Элизабет порывисто обняла супруга.

— Это счастье с нами уже случилось, Жозеф, — пробормотала она, краснея. — Я беременна. Мне хотелось убедиться, поэтому я не сказала тебе раньше. Ребенок родится в начале июля.

Он отстранился, сжимая ладонями ее плечи. Выражение лица переменилось. Гнев уступил место гордости.

— Ты ждешь малыша? Моя Бетти, какая радость! Вот посмотришь, это будет мальчик. У нас будет два парня, и в четырнадцать лет они пойдут работать на фабрику. Имея три зарплаты, мы купим и дом, и даже автомобиль!

Жозеф так светился от радости, что молодая женщина решила промолчать. Он поцеловал жену в губы, чему она сильно удивилась. Муж редко при свете дня демонстрировал ей свою любовь. Как многие соотечественники, Жозеф считал патриархальный уклад в семье единственно правильным и испытывал чувство вины за даримые супружеской жизнью удовольствия, поэтому избегал «телячьих нежностей». Элизабет поняла, что он очень взволнован.

— Мое счастье, что ты у меня есть! — заявил Жозеф. — Но в присутствии кюре тебе следовало помолчать. Бетти, дорогая, лучше б этот шарик остался нашему второму сыну.

— Нам за это воздастся, Жозеф! — отозвалась она. — Как ты не понимаешь? Мне стыдно ничего не дать! Кажется, Симон проснулся. Пойди принеси его, а я сварю тебе кофе. У нас остался кусок черничного пирога, разделите его на двоих.

Жозеф обожал черничный пирог. Каждый год Элизабет в компании ближайших соседок отправлялась в окрестные леса. Она старалась собрать как можно больше черники, а потом варила из нее варенье, чтобы зимой побаловать мужа вкусной выпечкой.

«А я хочу девочку, — подумала она, склоняясь над печкой. — Жозеф слишком беспокоится о деньгах. Он зарабатывает девяносто долларов в месяц. Десять компания вычитает за аренду дома и еще немного — за электричество и воду. И на хозяйство мы тратим не бог весть сколько…»

Родители без конца твердили дочери, как это выгодно — выйти замуж за рабочего из Валь-Жальбера. Иногда по воскресеньям они приходили на обед, и мать завистливо восхищалась водопроводом, канализацией и другими современными удобствами. Элизабет ценила окружающий ее комфорт, но ей хотелось бы выглядеть чуть элегантнее. Жозеф же считал, что все это глупости.

— Ты очень красивая, поэтому не надо привлекать к себе внимание. Да и потом, добропорядочные жены не должны думать о кокетстве!

Кюре на каждой мессе почти слово в слово повторял эти слова.

«После родов пошью себе новое платье из цветастого перкаля. Думаю, я его заслужила!» — решила Элизабет. Между тем муж вернулся в кухню с сыном на руках.

День пролетел для молодой женщины незаметно. Небо затянуло тучами, поэтому уже в четыре пополудни стемнело. Жозеф встал и выглянул в окно. Снег шел не переставая. Толщина снежного покрова достигла двенадцати дюймов. Он спустился в кухню, где Элизабет кормила сына пюре.

В то же мгновение над поселком пронесся приглушенный вой. Деревянные стены домов на улице Сен-Жорж содрогнулись под сумасшедшим порывом ветра.

— Метель! — воскликнул Жозеф. — Сегодня я иду на фабрику пораньше. Я поменялся сменами с Эженом, Бетти. Я вернусь еще до полуночи.

Молодая женщина заволновалась. Бывало, метели не утихали и по два дня, а ветер дул так сильно, что даже крепкий мужчина с трудом мог устоять на ногах.

Будь осторожен! — сказала она.

И ты тоже, Бетти! Я подброшу дров в печку.

Через десять минут Жозеф ушел. На северный регион обрушилась еще одна бешеная снежная буря.

Берег реки Перибонки, в тот же день

Жослин остановил собачью упряжку. Животные совсем выбились из сил. Вот уже неделю он гнал их на предельной скорости, заставляя прокладывать собственную тропу меж деревьев или вдоль берега реки, быстрые воды которой бурлили под коркой льда. По пути им не встретилось ни единой живой души. Спали Жослин с женой на санях, предварительно соорудив над ними подобие брезентового тента. Прошлая ночь выдалась такой холодной, что пришлось развести костер. Жослин очень волновался за Лору. Она без конца плакала и казалась очень слабой. Поэтому он от души поблагодарил Провидение, заметив посреди белоснежной пустыни хижину.

— Из трубы идет дым, — обернулся он к жене. — Но у этих людей нет причин нас бояться. У меня осталось несколько шкурок для обмена. Нужно накормить собак. Тебе ночной отдых в тепле тоже пойдет на пользу.

— А ты уверен, что это не опасно? — спросила слабым голосом Лора.

— У нас нет выбора. В такую погоду, да еще вечером, Бали далеко не уйдет. Начинается метель. Лора, не вспоминай при них о нашей девочке. Так будет безопаснее. Полиция ищет супружескую пару с ребенком.

На последние слова жена отозвалась рыданиями. Жослин стиснул зубы и направил собак к хижине. Должно быть, ее обитатели заметили гостей. Огромного роста мужчина с непокрытой головой открыл дверь и замер на пороге. Виду него был вполне дружелюбный. Рядом тут же возник маленький мальчик.

— Пожалуйста, пустите нас переночевать, — попросил Жослин. — Моя жена больна, у нее только-только спала температура.

— Разве кто-то в этой стране может оставить путника на улице? — воскликнул хозяин дома. — Распрягайте собак, они совсем обессилели. Клеман, отведи нашего гостя в пристройку. Да открой бочонок с селедкой, нужно накормить собак.

Мужчина склонился над санями и увидел исхудавшее, смертельно бледное лицо сидящей в них женщины.

— Прошу вас, мадам, проходите в дом! — предложил он мягко.

— У меня нет сил идти, — со стоном отозвалась Лора.

Он взял ее на руки и внес в дом.

Вершины сосен и берез гнулись под набиравшими силу порывами ветра. Жослин помог ребенку распрячь и накормить собак. Жизнь снова обрела краски. И нужно было для этого всего лишь окунуться в обычную жизнь — увидеть бревенчатые стены и крышу, накормить собак копченой селедкой, получить приглашение сесть к огню и поесть супа…

— Спасибо, Клеман! — сказал он меднокожему и черноволосому мальчику. — Мы с женой заблудились.

Ребенок на это ничего не ответил. Следом за ним Жослин переступил порог — и задохнулся от царившего в комнате тепла. Когда он снял шапку и рукавицы, хозяин дома подошел и пожал ему руку.

— Анри Дельбо! — представился он.

— Жослин Шарден, траппер.

В доме была одна большая комната, разделенная перегородкой с окошком. Здесь же помещался камин. Одна из стен была увешана полками с консервами и мешочками. Жослин увидел, что Лора лежит на широкой скамье у очага. Рядом с ней сидела молодая женщина с черными волосами и смуглой кожей.

— Моя жена, — уточнил Анри Дельбо. — Она крещеная индианка монтанье. Нашему сыну Клеману в апреле исполнится восемь. Его я тоже окрестил, но не удивляйтесь, если услышите, как мать зовет его Тошаном. Ей хочется, чтобы у него было и индейское имя тоже.

На этом разговор прервался. Мужчины и мальчик вместе съели большое блюдо жаренной на топленом сале картошки. Изголодавшийся Жослин сказал хозяину, что давно не ел ничего вкуснее. Между тем индианка напоила Лору бульоном и удалилась за перегородку. Стены содрогались под порывами ветра.

— Вовремя вы нас нашли, — сказал Анри.

Старинная керосиновая лампа освещала комнату. Лора с отрешенным видом смотрела на огонь.

— Я плохо знаю этот край, — ответил Жослин, который старался прогнать от себя недостойные мысли.

Здесь у них было бы все необходимое, чтобы пережить зиму. Одеяла, пища… Он подумал об оставленном в санях ружье. Избавившись от хозяев, он получил бы дом, в котором можно спокойно дождаться весны… Устыдившись себя самого, он не смел поднять глаза. «Еще немного, и я стану диким зверем, если не хуже!» — подумал он.

— И далеко вы едете? — спросил Анри.

— На север, — ответил Жослин.

— На севере сейчас пусто, — отрезал великан, потирая русую бороду. — А я вот купил этот участок. В теплое время я ищу золото. А зимой охочусь, ставлю капканы. Мех хорошо продается.

— Ищете золото? — повторил Жослин.

— Ну да, золото. Клеман, иди спать.

Мальчик вслед за матерью исчез во второй комнате. С момента встречи ни он, ни она не проронили ни слова. Лора задремала. Она уже забыла, когда ей удавалось так приятно согреться, давно не чувствовала себя в безопасности. Во сне к ней вернулась ее девочка. Мари-Эрмин сидела среди цветов и травы, смеясь и лепеча. Такой она запомнилась матери прошлым летом, в Тадуссаке.

Анри протянул Жослину свой кисет. Гость скрутил себе сигарету и с горькой улыбкой ее раскурил. Никогда не причинит он вреда этим людям! Не попадись им на пути эта хижина, их с Лорой замело бы снегом, они бы оба замерзли… Чувство собственного достоинства требовало, чтобы он доверился гостеприимному хозяину.

— Лучше будет, если я скажу вам правду, Анри. Меня разыскивает полиция. Завтра мы уедем, чтобы не доставить вам неприятностей.

Мужчины какое-то время смотрели друг на друга. Лицо Жослина ожесточилось от страха и горя, черты стали угловатыми. И только в карих глазах теплились искорки нежности.

— Я боялся услышать что-то подобное, — заметил Анри Дельбо. — Мало кто решится ехать на север зимой, да еще с женой.

— Я надеялся найти пустующую хижину и там поселиться. У меня есть ружье и запас пуль.

Это прозвучало как угроза. Жослин снова устыдился своих мыслей. И поспешил уточнить:

— Я хорошо стреляю, да и дичи в здешних лесах хватает. С голоду мы не умрем. Я это хотел сказать, не подумайте ничего плохого.

— В шести милях к востоку есть заброшенный барак. Я отведу вас туда, когда утихнет метель. Но ей бы не следовало так жить…

Анри посмотрел на Лору.

— У нас нет выбора. Я убил человека, — признался Жослин. — Это был несчастный случай, ссора, которая закончилась плохо. Но кто мне поверит? Если бы только у меня был свидетель! Лора ничего не видела, она была без сознания. В ту ночь я потерял все, что имел.

— Лучше бы вам теперь поспать, — предложил Анри. Хозяин дома не выказал ни интереса, ни презрения к услышанному. Не заметно было также, чтобы он испугался.

Анри встал, разогнув свое мускулистое тело. Будь он на пару сантиметров выше, задевал бы головой потолок хижины.

— Я дам вам совет, Жослин. Завтра лучше бы вам вернуться и сдаться в руки полиции. Так или иначе правда станет известна. А сейчас вы похожи на загнанного зверя. Долго вы так не протянете.

Анри вынул из ящика одеяло и бросил его на колени гостю. Потом кивнул и ушел в соседнюю комнату.

Оставшись в одиночестве, Жослин стал молиться. Перед глазами у него стоял крест колокольни. Он вспомнил душераздирающее мгновение, когда он клал свою девочку на порог.

«Не прочитай я эту статью в газете, Мари-Эрмин была бы все еще с нами, — сказал он себе. — Узнав, что сестры из конгрегации Нотр-Дам-дю-Бон-Консей, для того чтобы учить местных ребятишек, приехали в Валь-Жальбер, местечко, через которое мы должны были проехать, я решил: это знамение Господне. Лора бредила, жаловалась на страшную головную боль. Нельзя брать с собой в лес такого маленького ребенка! Ни в коем случае нельзя!»

Он посмотрел на мирно спящую жену.

«Если я сдамся полиции, что станет с ней, с моей Лорой? Я никогда не увижу мою жену, мою дочурку…»

Жослин подбросил в печь полено, потом улегся на одеяле, положив свою куртку под голову вместо подушки. Пол был чистым. Сон не шел к нему. Он прислушался к завываниям метели и представил, как носятся над землей мрачные ледяные массы снега. Ветер сломает немало деревьев, дороги скроются в сугробах. Настоящий ад на земле… И он беззвучно заплакал, ощущая себя слабым, как ребенок.

Монастырская школа Валь-Жальбера, в тот же вечер

Сестра Мария Магдалина погладила Мари-Эрмин по щеке. Девочка села на постели и широко открытыми глазами смотрела на умирающее пламя свечи.

Метель разбудила тебя, мое сокровище! Не бойся, здесь с то-бой ничего не случится!

У матери-настоятельницы ужасно разболелась голова, поэтому она доверила ребенка молодой монахине. Вой ветра и глухой стук содрогающейся крыши долго мешали девочке спать. И вот, не проспав и трех часов, она снова открыла глазки и принялась щебетать.

— Мари-Эрмин, ангелочек мой, ложись баиньки!

Сестра Мария Магдалина прижала девочку к себе и расцеловала и щечки и в лобик.

— Господь хранит нас, моя малышка. Мне тоже страшно, но я знаю, что с нами ничего не случится. Это шумит Дедушка Мороз — большой и белый, весь усыпанный инеем. Он стучит в дверь и в стены монастыря своими белыми-белыми кулаками…

Монахиня слово в слово пересказывала малышке историю, которую когда-то придумала для нее мать. Мари-Эрмин не понимала смысла сказанного, но ласковый голос монахини и ее нежные прикосновения успокоили ребенка. Сунув большой пальчик в рот, девочка покрепче прижалась к молодой женщине.

— Спи, мое сокровище! Ты такая милая, такая ласковая…

Ответом было нежное детское воркование. Сестра Мария Магдалина вздохнула от удовольствия. Она наслаждалась теплом одеял и радовалась тому, что к ее груди прижимается ребенок.

— Мне кажется, что ты давным-давно живешь с нами, — проговорила она шепотом. — А ведь тебе всего годик. Годик! Где ты родилась, моя прелесть? Откуда приехала? Как по тебе скучает твоя матушка, если она еще жива!

Монахиня часто думала о родителях Мари-Эрмин, которым она искренне сочувствовала.

— Как они могли тебя оставить? Если бы мы с Эженом поженились, если бы у меня родился ребенок, я бы не смогла с ним расстаться. Надеюсь, ты останешься с нами надолго.

Сердце сестры Марии Магдалины переполняла любовь. Она закрыла глаза, и по щекам покатились слезы. Ей вспомнились слова настоятельницы, сказанные за ужином, — жестокие, но, к сожалению, справедливые:

— Она останется с вами на ночь, сестра Мария Магдалина, но вам не следует ласкать ее слишком часто. Нельзя допустить, чтобы ребенок привязался к кому-нибудь из нас, и никто не должен к нему привязываться. Это ясно? Когда закончится карантин, девочка какое-то время поживет у одной из местных женщин. Этим летом, а может, и раньше, Мари-Эрмин отвезут в приют. Если родители за ней приедут, мы перенаправим их туда.

Сердце молодой монахини сжалось, и она попыталась молиться, но прерывистое дыхание девочки ее отвлекало. Беззвучно произносимые тысячи раз слова молитв «Отче наш» и к Богородице перемешались с картинками из прошлого. В теле сестры Марии Магдалины жила еще одна женщина, которой родители, состоятельные торговцы из Шикутими, при крещении дали имя Анжелика. Ничто не сулило монашества этой смешливой школьнице, рисовавшей на полях тетрадок цветы и бабочек…

«А после школы я пошла работать в магазин. По вечерам шила себе приданое, распустив волосы по спине. Мои длинные волосы, которые так нравились Эжену», — думала она.

Не умри молодой человек так неожиданно, на свете не было бы сестры Марии Магдалины. Сберечь невинность, отказаться от сияющей красоты, спрятав ее под строгой одеждой, — таков был ее способ сохранить верность своему жениху.

В доме, расположенном совсем рядом с монастырем, Элизабет Маруа тоже не спалось. Сидя у печки на кухне, она вязала. Торшер с фарфоровой ножкой и абажуром из вощеной бумаги освещал ее работу.

«Да будет благословенно электричество», — подумала молодая женщина, дружелюбно поглядывая на нить накала внутри стеклянной лампочки.

Элизабет ждала своего мужа. Жозеф наверняка вернется голодным. Вечером он, как обычно, поест хлеба с маслом и перескажет новые байки Нэнэ. А потом они лягут спать.

В предвкушении удовольствия щеки Элизабет порозовели. В комнате царили чистота и порядок. Деревянные стены дома были оклеены вощеным картоном, который в конце лета Жозеф покрыл новым слоем краски кремового цвета. Плинтусы и наличники, которые Элизабет начищала раз в месяц, блестели.

— Жозефу нравится показывать, какой он заботливый и работящий, — с гордой улыбкой поведала она своему вязанию. — Он даже позаботился о том, чтобы купить семян для сада!

Вечера в одиночестве казались молодой женщине бесконечными. Симон засыпал рано. Завывание ветра и треск крыши действовали ей на нервы. Элизабет прислушалась. Несмотря на шум разбушевавшейся стихии, она услышала вой фабричной сирены.

«Несчастный случай? Боже мой, на фабрике что-то случилось! Л чему удивляться? В этом году их завалили заказами из-за этой проклятой войны в Европе!»

С началом семейной жизни у Элизабет появилась масса поводов для беспокойства. Отложив вязание, молодая женщина побежала в кухню. Она не ошиблась — сирена продолжала звучать.

«Господи, сделай так, чтобы Жозеф вернулся домой! Сделай так, чтобы он прямо сейчас вернулся!»

Сложив ладони в молитвенном жесте, Элизабет прижалась носом к оконному стеклу. Она едва одерживала слезы. Сквозь пелену густого снега уличные фонари были едва различимы. Где-то завыла собака, и это стало последней каплей.

В доме семьи Маруа телефона не было. Телефонная связь была проложена только к монастырской школе, мэрии, универсальному магазину и дому бригадира. Молодая женщина решила, что стоит постучаться к соседям.

«Амеде сегодня вечером не работает. Так сказал Жозеф. Он сможет сходить на фабрику и узнать, что случилось!»

Она надела меховые ботинки, набросила шубку, повязала голову шерстяным платком. Сердце глухо стучало в груди, было тяжело дышать. Без мужа ее жизнь закончится. Он был центром ее мира — ее любимый, отец Симона…

— Вернись ко мне, мой Жозеф! — со слезами просила она.

Через секунду Элизабет уже была под навесом, на просторном крыльце, на котором теплыми летними вечерами, после ужина, они любили сидеть с Жозефом. Порыв ветра швырнул ей в лицо тысячи острых кристалликов. Стоит только спуститься на три ступеньки — и она побежит к крыльцу дома семьи Дюпре. Сирена смолкла, но поселок неожиданно погрузился в непроглядную тьму. Электричество, освещавшее дома жителей Валь-Жальбера, вырабатывалось фабричными турбинами, но они, очевидно, перестали работать.

«Значит, случилась серьезная авария! — всполошилась молодая женщина, испугавшись темноты. — Авария или несчастный случай!»

Воображение рисовало ужасные картины, в том числе тело рабочего, зажатое челюстями станка или раздавленное прессом. А на полу, и так мокром от воды, лужа крови… И случилась беда, конечно же, с ее Жозефом…

— Нет, я не хочу! Господи, верни мне моего мужа! — закричала она.

Сугробы озаряли улицу призрачным голубоватым светом. Не будь снежной завесы, Элизабет могла бы спуститься без особого труда, но метель, казалось, удесятерила свои усилия. Молодая женщина уцепилась за столбик крыльца. Носком ботинка она пыталась нащупать первую ступеньку. Жозеф утром их расчистил, но снег быстро нападал снова. Однако от своего намерения Элизабет не отказалась. Внезапная потребность хоть с кем-нибудь поговорить подталкивала ее к действию. Их сосед Амеде — хороший парень, который, в отличие от своей жены Анетты, всегда готов прийти на помощь. Он уж сумеет ее успокоить…

«Наверное, они уже успели зажечь керосиновую лампу… Я объясню, что услышала сирену. Ох, какая же я дурочка! Они ведь тоже ее слышали!»

Элизабет споткнулась и упала лицом в обледеневший сугроб.

«Пропустила ступеньку!» — сказала она себе, с трудом поднимаясь.

Ветер дул так сильно, что молодая женщина с трудом держалась на ногах. Медленно она пошла к соседскому крыльцу, между тем как порывы ветра без конца отталкивали ее назад. Свет не горел ни в одном окне дома семьи Дюпре. Призвав на помощь всю свою волю, Элизабет взобралась по ступенькам и кулаками забарабанила в дверь. Но никто ей не ответил.

— Анетта! Амеде! — надрывно звала она, обезумев от страха.

Однако крик ее тонул в реве разбушевавшейся стихии.

«Где же они? — недоумевала молодая женщина. — Наверное, спят. Или, может, Анетта запретила мужу открывать мне дверь? Она из него веревки вьет! А мне мстит за то, что я недавно не пустила ее в дом!»

Элизабет испытывала негодование, к которому примешивалось отчаяние. Жозеф не раз говорил жене, что с Анеттой Дюпре ей лучше поддерживать добрые отношения. И только теперь бедная женщина поняла почему.

— Лучше бы мне пойти к Тибо! — решила она. — Их дом недалеко.

В семье Тибо было шестеро детей. Сорокалетняя мать семейства по имени Селин была женщиной набожной, с мягким характером. Ее муж, Марсель, часто работал в бригаде Жозефа.

Хлопья снега слепили глаза. Сама того не зная, Элизабет пошла не в ту сторону. Каждый шаг стоил ей огромных усилий, ноги вязли в сугробах.

— Вот странно! — воскликнула она некоторое время спустя. — Наверное, я прошла мимо дома Тибо. Лучше бы мне вернуться домой, я и так уже не знаю, куда иду!

Содрогаясь от холода и вытянув вперед руки, Элизабет пыталась определить, куда же ей направиться. Снег валил так густо, что в трех шагах уже ничего не было видно. Вокруг то и дело раздавался зловещий хруст. В любое мгновение можно было ожидать удара сломанной веткой, или, что еще хуже, оторвавшейся от деревянной постройки доской. Как и все уроженцы этого края, где суровые зимы ми для кого не в новинку, в детстве она слышала много жутких рассказов о снежных бурях. Поутру люди подсчитывали убытки, а иногда и находили в снегу тела несчастных.

Помогите! — Элизабет охватила паника. — Помогите мне!

Собственный голос показался ей тоненьким, едва слышным. Ей показалось вдруг, что она — единственная живая душа в этом мрачном ледяном мире. Раз десять она поскальзывалась, падала и снова встала Рыдая, снова и снова звала на помощь. Внезапно по бедру за-

струилась теплая жидкость, а низ живота свело от невыносимой боли.

— Мое дитя! Я теряю дитя! — всхлипнула Элизабет, отчаянно ища глазами укрытие.

И тут она натолкнулась на какое-то строение. Пальцы нащупали деревянную стену.

— Помогите! — закричала она изо всех сил, колотя кулаками в стену.

Наверное, само небо сжалилось над ней: послышался легкий щелчок, и зажглись уличные фонари. Однако она этого света уже не видела. Последние силы оставили молодую женщину, и она, потеряв сознание, упала.

С холодным компрессом на лбу сестра Аполлония пыталась уснуть.

Но мигрень не отпускала. Сначала монахиня услышала фабричную сирену, потом, спустя какое-то время, ей почудилось, что в завываниях метели слышится чей-то крик.

— Боже мой, какая ужасная ночь! — вздохнула она. — Возможно ли, чтобы кто-то вышел из дома?

В ту же секунду в дверном проеме показалась сестра Люсия со свечой в руке.

— Матушка, электричество отключилось! И мне кажется, что рядом кто-то кричит!

— Тогда чего же вы ждете? Нужно бегом спуститься и найти этого несчастного! Я пойду с вами. Быстрее!

Внезапно в коридоре загорелся свет. Обе монахини вздрогнули от неожиданности.

— Я пощелкала выключателем, он не работал, — оправдывалась сестра Люсия.

Мать-настоятельница пожала плечами.

— Нужно торопиться! — скомандовала она.

На то, чтобы надеть пальто и грубые башмаки, ушло пять минут. Оказавшись на пороге, под навесом, они моментально ощутили и страшный холод, и жуткую силу ветра. С неба густо сыпался снег. Сперва они не увидели ничего похожего на человеческую фигуру. Сестра Люсия решилась спуститься с крыльца и осмотрелась. В нескольких шагах она увидела торчащий из снега край темной материи. Ведомая чувством долга, монахиня бросилась туда.

— Матушка, здесь человек! Господи Боже, да это женщина! Несчастная!

Услышав последние слова сестры Люсии, настоятельница вздрогнула. Первым делом она подумала о матери Мари-Эрмин. Глубоко взволнованная, она спустилась по ступенькам и подошла к распростертому телу, присыпанному тонким слоем пушистого снега. Внутренне содрогаясь, она всмотрелась в мертвенно-бледное, с синими губами лицо.

— Да ведь это же наша молодая соседка, мадам Маруа! — воскликнула она. — Скорее, ее нужно отнести в дом! Но как она тут оказалась?

Монахини с трудом подняли молодую женщину — одна за плечи, вторая за лодыжки — и понесли вверх по ступенькам, спотыкаясь и путаясь в полах длинных ночных сорочек. Ноги у обеих успели замерзнуть.

— Я могу идти сама! — внезапно сказала Элизабет, к которой вернулось сознание.

— Мы вас поддержим, — ответила сестра Аполлония. — Идите потихоньку!

С помощью сестер Элизабет встала. Втроем они поднялись на крыльцо и вошли в прихожую. Мать-настоятельница вздохнула с облегчением.

— Хвала Господу, мы в безопасности! Дорогая мадам, зачем вы вышли на улицу в такую метель? С вами что-то случилось?

— Это из-за сирены… Я испугалась за мужа. Сначала я побежала к соседям, к Дюпре, но у них было темно. Потом я заблудилась. А вокруг только снег…

Сестра Люсия внимательно всмотрелась в лицо Элизабет. Молодая женщина морщилась от боли.

— Вы поранились? — спросила монахиня.

Элизабет не решалась рассказать монахиням о том, что с ней приключилось. И тут мать-настоятельница увидела следы крови на паркете.

— Боже правый! Что с вами, мадам?

— Я потеряла ребенка! — простонала Элизабет. — Я несколько раз упала, потом у меня заболел живот… Сильно заболел!

По лестнице спускалась, закутавшись в халат, сестра-хозяйка.

— Сестра Викторианна, нужно устроить мадам Маруа на одной из наших кроватей и позвать акушерку! — крикнула ей настоятельница. — Позвоните господину мэру, он знает, что делать.

У монахинь был богатый опыт обращения с самыми тяжелыми больными, поэтому в считанные минуты Элизабет оказалась в постели, с наполненной горячим песком грелкой у ног. Сестра Люсия, несмотря на смущенные протесты молодой женщины, обмыла ей ноги и низ живота.

— Мне не раз приходилось это делать в больнице, моя дорогая, — приговаривала монахиня. — Со всеми нами всякое бывает… Мне и роды случалось принимать.

Но это не могло утешить Элизабет. Ей было стыдно и очень, очень грустно.

— Я так радовалась, что у меня будет малыш! Надеялась, что рожу девочку. Муж тоже расстроится. Новость так его обрадовала…

— Господь милостив, — сказала сестра Люсия. — Он пошлет нам радость снова стать матерью.

— А мой сын, мой Симон? — всполошилась Элизабет. — Я оставила его одного! Сестра, что, если он проснется?

— Не бойтесь, я о нем позабочусь. Сейчас попрошу сестру-хозяйку сходить к вам домой. Где ваш супруг?

Элизабет разрыдалась. Теперь собственное поведение казалось ей глупым, безрассудным.

— Может, он уже вернулся домой, — всхлипывая, проговорила она. — И теперь с ума сходит от беспокойства!

Монахиня похлопала по простыне, которой только что укрыла свою подопечную.

— Дорогая мадам, постарайтесь отдохнуть. А я схожу за советом к матушке-настоятельнице.

Сестра Мария Магдалина слышала гул голосов, чей-то плач и позвякивание тазика. Встревоженная, она как можно осторожнее, чтобы не разбудить Мари-Эрмин, встала с кровати. Но стоило ей отойти на шаг, как девочка испустила душераздирающий крик.

— Боже мой, какой же чуткий у тебя сон!

Молодая монахиня вернулась к ребенку. Укутав девочку шерстяным платком, она вместе с ней направилась к комнате, откуда доносился шум. Там, на кровати сестры Люсии, она увидела плачущую навзрыд Элизабет.

— Мадам, что с вами? — взволнованно спросила сестра Мария Магдалина.

Охваченная искренним сочувствием, монахиня подошла поближе. Ответа на свой вопрос она так и не услышала.

— Вы ведь мадам Маруа? Мы с вами встречались на следующий день после Рождества, возле универсального магазина. Что случилось?

Элизабет перевела дыхание и растерянно уставилась на монахиню. На сестре Марии Магдалине был ночной льняной чепец, подчеркивавший безупречную красоту ее лица. К груди ее прижималась очаровательная маленькая девочка.

— Это та самая брошенная девочка? — спросила молодая женщина, утирая слезы.

— Да, это она, — тихо ответила монахиня. — Из-за метели она сегодня плохо спит.

Мари-Эрмин, сунув пальчик в рот, смотрела на Элизабет своими огромными голубыми глазами.

— Какая хорошенькая! — вздохнула молодая женщина.

Сердце наполнилось горечью. У ребенка, которого она потеряла,

могли бы быть такие же кудряшки орехового цвета и такое же красивое личико… И это могла быть девочка… Их первая встреча с Мари-Эрмин закончилась с приходом матери-настоятельницы:

— Сестра Мария Магдалина, что вы здесь делаете? Да еще с малышкой? Возвращайтесь в постель, вы нам не нужны. Мадам Маруа больна. Ее супруг и сосед ждут внизу. Они заберут ее домой.

Молодая монахиня торопливо вышла, на прощание одарив Элизабет ласковой улыбкой.

Жозеф и Амеде Дюпре ожидали в коридоре, в который выходили также и двери классных комнат. До этого ни тому, ни другому не приходилось бывать в монастырской школе.

Мужчины чувствовали себя не в своей тарелке. Теребя свои шапки, они с любопытством поглядывали вокруг и стыдились того, что затоптали своими башмаками чистый навощенный паркет.

— Мои ребята говорили, что в школе красиво, — тихо сказал Амеде.

Двое его старших сыновей успели несколько раз посетить школу перед Рождеством.

По лестнице спустилась сестра-хозяйка. Она специально оделась, чтобы встретить посетителей.

— Месье Маруа можно подняться, — сообщила она. — Вы пришли так быстро, несмотря на плохую погоду!

Жозеф кивнул. Здесь, в присутствии монахинь, он ощущал непривычную робость. Не говоря ни слова, он последовал за сестрой Викторианной на второй этаж. Мать-настоятельница поприветствовала его, стоя у изголовья постели Элизабет. Через мгновение она оставила их одних.

Увидев мужа, Элизабет снова заплакала. Он же остался стоять, не осмеливаясь присесть на край кровати.

— Что случилось, Бетти? Ну и напугала же ты меня! Прихожу, а дома пусто! Симон кричит как резаный. Не успел я выйти тебя искать, как явился мэр собственной персоной и сообщил, что ты в школе, тебе плохо и к нам позвали акушерку. Ты потеряла малыша?

— Да! Если бы ты знал, как я несчастна, Жозеф!

Он сжал ее хрупкие, все еще холодные руки в своих теплых мозолистых ладонях.

— Скоро я отведу тебя домой, — сказал он тихо. — Если ребенок не удержался, значит, он не слишком крепкий. Не успела ты мне сказать, как все и закончилось. Не плачь, это дело поправимое. Акушерка, наверное, уже пришла и беспокоится. Симона я поручил Анетте, а Амеде пришел со мной. До дома недалеко, и мы отнесем тебя, если ты плохо себя чувствуешь.

Элизабет пыталась привести мысли в порядок. Жозеф смотрел на нее с нежностью, но от него всегда можно было ожидать внезапной вспышки ярости.

— Я боялась, что ты рассердишься, — сказала она смиренно. — Я сидела и ждала тебя дома, и рев бури действовал мне на нервы. А потом завыла сирена… Не знаю, что на меня нашло, но только я решила, что с тобой случилось несчастье. У меня голова кругом пошла от беспокойства, и вдруг я почувствовала, что по мне течет кровь… И так заболел живот! Я хотела попросить помощи у Дюпре, как вдруг свет на улице погас. И я заблудилась.

— И это неудивительно, — ответил муж. — Пришлось на пятнадцать минут отключить генератор, чтобы что-то починить. Брига-

дир включил сирену, намереваясь всех предупредить. Ты спутала сигнал аварии с сигналом, который подают при несчастном случае. Не нужно было выходить из дома!

— Я бы не вышла, если бы не кровотечение! — соврала молодая женщина. — Я не могла больше сидеть одна! Мне было так больно, Жозеф!

Он поцеловал жену в лоб. Элизабет прижалась к супругу.

— Скоро у нас будет еще один ребенок, правда?

Жозеф кивнул, соглашаясь. Ему не терпелось вернуться домой, где можно было разговаривать в полный голос, ходить куда вздумается и курить трубку.

После ухода четы Маруа и их соседа в монастыре воцарился покой. Монахини разбрелись по своим спальням. Каждая на свой лад думала о несчастье, постигшем мадам Маруа.

Сестра Аполлония долго молилась. Старшая сестра у нее на глазах умерла в тяжелых родах.

«Женщины готовы жертвовать своей жизнью, чтобы подарить жизнь, — думала она в промежутке между молитвами. — Боже милостивый, спаси и сохрани нашу соседку Элизабет и всех матерей! Да пребудут они под твоей защитой!»

Она вслушалась в затихающие завывания бури. И мысли ее, полные сострадания, обратились вдруг к женщине, которая решилась расстаться с Мари-Эрмин, без сомнения, ценой жестокого страдания.

«Бедняжка, как она, должно быть, горюет, лишившись своего ребенка!»

* * *

Очень далеко от Валь-Жальбера проснулась Лора. Жослин спал на полу, совсем рядом. Погруженная в сумерки комната казалась до странности тихой. Вместе со здоровьем к молодой женщине возвращалось осознание всего ужаса их положения. Вынести это у нее не было сил. Она думала о том, как это несправедливо и больно — проснуться без своей девочки, не ощутить прикосновения ее атласной кожи, не иметь возможности обнять ее, как она только что делала это во сне.

«Мое счастье, мое сокровище, я обнимала тебя крепко-крепко, и ты прижималась к моей груди. Ох, если бы только я могла вернуться назад, пойти в монастырскую школу и обнять тебя, увезти с собой!» — думала она, стараясь плакать как можно тише.

Лора рыдала до самого рассвета, призывая смерть, которая отказывалась прийти за ней.

Глава 3. Песня о клене

Валь-Жальбер, Mardi gras[17] 1916 года

Второй день шел снег. Жизнь в поселке Валь-Жальбер, казалось, замедлила свое течение, утопая в вихре пушистых снежных хлопьев. Но никому и в голову не приходило жаловаться, потому что дни и ночи стали не такими холодными. В домах гудели водонагревательные котлы, и большинство женщин в это утро смазывали жиром сковородки, чтобы напечь к празднику блинов.

Элизабет Маруа стояла на монастырском крыльце. Она уже трижды постучала и решила было, что сестры куда-то ушли. Наконец за дверью послышались шаги.

— Мадам Маруа! — удивленно воскликнула сестра-хозяйка, открывая одну створку двери. — Скорее входите!

В руке молодая женщина держала корзинку с крышкой. Она указала на нее монахине.

— Я принесла вам оладий, они еще теплые. Мне так и не выпало случая сказать вам спасибо. Карантин закончился, вот я и пришла.

Элизабет говорила тихо и немного стеснялась. В присутствии монахинь она робела, да и опасалась, что ей откажут в просьбе, с которой она к ним явилась.

— Занятия начнутся завтра, — уточнила сестра-хозяйка. — И нам много еще предстоит сделать. Желаете ли вы поговорить с настоятельницей?

— Да, если это удобно. Конечно!

Сестра Викторианна проводила гостью наверх. Элизабет навострила уши, надеясь услышать детский смех, но в монастыре царила абсолютная тишина.

Сестра-хозяйка постучала в одну из дверей, доверительным тоном сообщив:

— Это наш актовый зал. Иногда сестра Аполлония уединяется здесь, чтобы написать письмо или подсчитать расходы.

Мать-настоятельница встретила Элизабет доброжелательной улыбкой. Сестра-хозяйка удалилась.

— Что ж, дорогая мадам Маруа, вы выглядите совершенно здоровой. Прошу вас, садитесь!

Молодая женщина присела на стул, успев окинуть взглядом просторную, окрашенную в серые тона комнату. Из мебели там был стол, пара стульев, три скамьи и книжный шкаф. На одной из стен висело большое распятие.

— Здесь будет повеселее, когда молодежь из поселка устроит спектакль, — сказала настоятельница. — Это будет настоящая пьеса, так сказал наш дорогой кюре. В поселке Валь-Жальбер театрализованные представления стали доброй традицией, и я предложила провести ближайшее в нашем актовом зале.

Элизабет кивнула в знак одобрения.

— Мне хочется поблагодарить вас, матушка. В ту ночь вы спасли мне жизнь. Вы и другие сестры… Я не могла дождаться, когда же наконец смогу выразить вам свою признательность. Муж сейчас дома, поэтому я оставила с ним сына и пришла к вам. Мы соседи, и я думаю, наш дом стоит ближе всех к монастырю. И как только я умудрилась тогда заблудиться? Мне стыдно за то, что я совсем потеряла голову. И я до сих пор оплакиваю ребенка, которого потеряла по собственной вине…

Сестра Аполлония внимательно всмотрелась в милое лицо Элизабет Маруа. Молодая женщина выглядела смущенной. Поэтому она сочувствующим тоном произнесла:

— Доброта Господа безгранична, и скоро он дарует вам радость снова стать матерью. А мы, спасая вас, лишь выполнили свой долг.

— Я принесла оладий, — тихо проговорила Элизабет. — Мой муж любит их больше, чем блины.

— Очень любезно с вашей стороны, моя дорогая мадам.

Настоятельница умолкла, положив ладони на стол, отделявший ее от посетительницы.

— Еще я хотела предложить вам свои услуги, — вдруг сказала молодая женщина, заливаясь румянцем. — От соседки я узнала, что вы ищете добропорядочную женщину, которая могла бы присмотреть за девочкой во время занятий в школе. Я живу совсем рядом и умею обращаться с детьми. Мой сын всего на полгода старше Мари-Эрмин. Они смогут вместе играть. Я знаю, что ее хотели доверить мадам Гарро, но до ее дома далеко, ведь он стоит у самой фабрики. И там очень шумно. Жозеф рассказал, что рабочие, занятые разделкой древесины на волокна, очень быстро глохнут, такой там шум.

Сестра Аполлония почувствовала, что за пламенной речью молодой женщины скрывается мольба. А Элизабет показалось, что тусклые глаза пожилой монахини видят ее насквозь.

— У меня были только младшие братья, — пояснила она. —

И сын растет непоседой. Мне бы очень хотелось позаботиться оде-ночке.

— Не сомневаюсь, дорогая мадам Маруа, — ответила настоятельница после паузы. — Я принимаю ваше предложение, оно говорит о доброте вашего сердца. Во время занятий малышка могла бы доставить нам немало хлопот, несмотря на то, что сестра-хозяйка, которая занимается с самыми маленькими, могла бы за ней присмотреть. А ваш супруг согласен?

— Да, конечно, — пробормотала Элизабет, краснея еще сильнее. — Иначе я бы никогда не решилась просить вас об этом.

Сестра Аполлония сдержала вздох. Отец Бордеро в красках расписал ей все семьи поселка. И чета Маруа занимала в этой картине достойное место. Жозеф, по словам кюре, держал жену, что называется, «под башмаком». Смягчившись, монахиня добавила:

— Разумеется, вы получите небольшое вознаграждение. Будьте так любезны, приходите за Мари-Эрмин завтра в восемь утра. Принести ее обратно можно в четыре пополудни, к концу уроков.

Элизабет задумалась. Кто же заплатит ей это вознаграждение? От мужа она знала, что родители платят за обучение по полдоллара за каждого ребенка. В этом году на занятия ходит больше восьмидесяти детей. Она быстро подсчитала в уме, как это обычно делал Жозеф, и тут же этого устыдилась. Ей было важно одно — чтобы малышка была с ней.

— Предупреждаю вас, мадам, — начала мать-настоятельница, — Мари-Эрмин послушная и веселая девочка, но спит она плохо.

Не думаю, что вам удастся уложить ее после полудня. Возможно, это добавит вам хлопот.

— О нет, что вы, матушка! — отрицательно помотала головой Элизабет. — Я могу на нее посмотреть?

— Конечно! Я провожу вас, мадам!

Мгновением позже Элизабет вошла в кухню. Трое других монахинь сидели вокруг стола. В посудном шкафу красовались цветастые тарелки и фарфоровые чашки. Гудела печка.

— Мадам Маруа! — воскликнула сестра Люсия. — Как приятно видеть вас здоровой!

После обмена приветствиями Элизабет отдала сестрам металлический судок с посыпанными мелким сахаром оладьями. Сестра Мария Магдалина, на чьих коленях сидела Мари-Эрмин, первой попробовала угощение. И дала кусочек малышке.

— Какая она хорошенькая! — умилилась гостья. — Какие у нее красивые голубые глазки! Просто куколка! Мне не терпится с ней поиграть!

— Мадам Маруа будет забирать нашу подопечную на время уроков, — объявила мать-настоятельница. — Это лучше, чем отдавать девочку мадам Гарро.

Элизабет провела рукой по шелковистым светло-каштановым волосам девочки. Малышка подняла голову и доверчиво ей улыбнулась.

— Я дам вам тот же совет, что и сестре Марии Магдалине, мадам, — добавила настоятельница. — Не привыкайте слишком сильно к Мари-Эрмин. Мы отвезем ее в приют в конце июня, когда будем уезжать в Шикутими на каникулы.

Монахини перекрестились, но лица их помрачнели. Ни одной из четырех не хотелось расставаться с ребенком, которого кто-то оставил у их дверей. Сестра Мария Магдалина часто заморгала, сдерживая слезы.

— А если вернутся родители? — осмелилась спросить она.

— Будет видно, — откликнулась пожилая монахиня. — Шикутими — это ведь не край света. Если родители решат забрать свое дитя, они туда съездят.

Начиная со следующего дня Элизабет присматривала за Мари-Эрмин во время уроков. Вопреки совету сестры Аполлонии она всячески баловала и ласкала девочку и очень быстро искренне ее полюбила. Ребенок отвечал ей взаимностью. Элизабет нравилось собирать ее светло-каштановые волосы в хвостик на макушке и повязывать розовую ленту. Мари-Эрмин была очень красивой девочкой с большими голубыми глазами и розовыми губками, нежными, как готовый раскрыться бутон.

Поначалу Симон дулся, ревнуя маму к неизвестно откуда взявшейся сопернице, однако не прошло и недели, как он требовал

Мари-Эрмин, едва открыв глазки поутру. Жозеф тоже поддался обаянию малышки. Девочка очаровательно хлопала в ладоши, когда чему-то радовалась, и, услышав ее звонкий, хрустальный смех, невозможно было не улыбнуться.

— Она забавная, — говаривал он не раз. — И себе на уме.

Однажды, получив зарплату, он принес из универсального магазина деревянный ящичек с кубиками. На каждой грани был фрагмент рисунка, и, чтобы увидеть картинку целиком, нужно было правильно сложить эти кубики. Элизабет обрадовалась игрушке. На следующий день она на глазах у восхищенных детей собрала все картинки.

«Добрый Боженька, сделай так, чтобы Мари-Эрмин подольше оставалась в монастырской школе!» — просила Всевышнего мадам Маруа, засыпая.

В это же время в своей спальне сестра Мария Магдалина с еще большим жаром молила Силы Небесные даровать ей эту же милость. Она проводила с малышкой больше времени, чем другие монахини, кормила ее по вечерам, одевала и купала. Мари-Эрмин спала рядом с ее постелью в маленькой деревянной кроватке, подаренной кем-то из жителей поселка. Каждый вечер молодая монахиня склонялась над девочкой, внимательно смотревшей на нее своими глазками цвета небесной лазури.

— Пора спать, моя крошка! Закрывай свои славные глазки…

И, пока девочка не заснет, напевала снова и снова песню «Кленовый лист»[18]

…Но осветился зарею лес И стал небосвод прозрачен и чист:

Милосердный Иисус спустился с небес И выбрал красивый кленовый лист.

С того светлого дня там и тут —

На бескрайних равнинах И в горных долинах —

Клены в Канаде растут[19].

Голос у сестры был нежный, слова звучанием напоминали журчание ручья. Малышка, зевая, свернулась калачиком под своим одеялом. Радуясь тому, что она уснула, монахиня сняла покров и коснулась своих коротко обрезанных волос. Близость Мари-Эрмин волшебным образом прогнала из сердца молодой женщины тоску.

— Разве можно тебя не полюбить? — проговорила она шепотом. — Ты — дитя снегов, сокровище, которое мне посчастливилось найти. И я люблю тебя, люблю всей душой.

Сестра Мария Магдалина часто вспоминала, как услышала писк и увидела меховой сверток. Этот день ей не забыть никогда!

— Быть может, это было Божье знамение, — с удовольствием повторяла она себе. — Какое будущее мне уготовано? Почему я должна отказаться от счастья воспитывать эту малышку?

Сестра Мария Магдалина со страхом ожидала лета. Она считала, что отправлять Мари-Эрмин в приют несправедливо, и полюбила зиму, зажавшую край в свои ледяные тиски. Озеро Сен-Жан превратилось в огромную белую пустыню, а земли вокруг него укрыла толстая снежная перина.

На берегу реки Перибонки

Под неодобрительным взглядом жены Анри Дельбо надел свои снегоступы. Индианка, кутаясь в тяжелый бобровый полушубок, сидела на пороге хижины.

— Клеман, принеси ружье! — сухо приказал он сыну. — Хорошо, если удастся что-нибудь подстрелить. До конца зимы далеко, и свежее мясо — как раз то, что нам нужно.

Мальчик сбегал за ружьем.

— Я вернусь через два дня, не позже, — сказал Анри. — Роланд, не дуйся. Нет ничего странного в том, что я хочу навестить Жослина и его несчастную жену.

Он закинул за спину увесистую переметную суму. Новым знакомым Анри нес немного кофе, сахара и муки — щедрый дар, вызвавший негодование супруги. Но вслух она ничего не сказала, опасаясь мужниного гнева.

— Позаботься о матери, Клеман, — добавил Анри. — Этой ночью и прошлой я слышал волков. Они сейчас голодные.

Индианка легко вскочила на ноги, позвала сына в дом и закрыла за собой дверь. Дельбо усмехнулся и отправился в путь. Он давно привык к перепадам настроения своей супруги.

В доме золотоискателя Жослин и Лора провели больше двух недель. Мужчины прониклись друг к другу симпатией. За партией домино, пока женщины спали, перед Анри понемногу разворачивалась история злоключений его гостя.

«Этому парню очень не повезло, — думал Анри. — Лучше бы ему возиться со своими расчетными книгами… Тем более когда у тебя такое образование!»

Он шел быстро, прислушиваясь к поскрипыванию своих снегоступов. К этому моменту Анри Дельбо знал, какого рода несчастье постигло эту семью, за исключением одной важной детали — ему ничего не было известно о том, что на крыльце монастырской школы в Валь-Жальбере чета Шарденов оставила свою годовалую дочь.

Жослин Шарден не так давно стал траппером. В течение пяти лет он работал бухгалтером в магазине в Труа-Ривьер. Однажды в магазине начался пожар. Зимой такие случаи не были редкостью. В сильные морозы люди грелись, как могли, и часто, вследствие чьей-то рассеянности или недосмотра, огонь перекидывался из печи на мебель, в считанные минуты уничтожая всю постройку.

У Жослина были кое-какие сбережения. Пока не найдется другая работа, они будут подспорьем для них с Лорой — молодой бельгийской эмигранткой, на которой он недавно женился.

Молодая женщина покинула родную Фландрию после смерти обоих родителей. В Квебек она отправилась по приглашению своего старшего брата Реми, жившего в городке Труа-Ривьер, на реке Святого Лаврентия. Но обещанного в письмах горячего приема девушка не дождалась — за несколько дней до прибытия сестры Реми погиб в результате несчастного случая на своем рабочем месте — в кузнечном цеху фабрики Сен-Морис. Не описать отчаяния, которое охватило Лору, когда, едва ступив на землю Квебека, она узнала о смерти брата. Чтобы как-то прожить, она устроилась горничной в одну из гостиниц бурно развивающегося городка.

Вспоминая этот эпизод рассказа, Анри невольно задавался вопросом: почему Жослин, который на свои сбережения мог открыть небольшую лавку, предпочел купить собачью упряжку, капканы и ружье?

Золотоискатель ускорил шаг. Путь ему указывали собственноручно сделанные на древесной коре зарубки да изгибы реки, такой же белой, как и окружающий ее пейзаж.

«У трапперов нелегкая жизнь, хоть многие и думают, что денег они зарабатывают немеряно… А может, он просто хотел спрятать от всех свою красавицу Лору. И, как оказалось, правильно делал».

Жослин слегка запутался в объяснениях, когда речь зашла о трагедии, навесившей на него ярлык преступника. Из его слов явствовало, что вся вина за случившееся лежала на одном человеке, который был влюблен в Лору и взбесился, узнав, что она вышла замуж за Шардена.

«Однажды мы заехали в Труа-Ривьер к торговцу, который отправлял меха в Европу и давал за них хорошую цену, — рассказывал хозяину дома Жослин. — Я поселил Лору в гостинице, и она, сидя у окна, ждала моего возвращения. И этот человек ее увидел. Вечером, когда мы шли ужинать, он на нее набросился — схватил за волосы, отхлестал по щекам, а потом поцеловал в губы. Она отбивалась, кричала. Он с силой потряс ее за плечи, а потом швырнул на землю. Она потеряла сознание. Увидев это, я обезумел от ярости. Такого со мной в жизни не случалось. Мы были на безлюдной улочке. Я подскочил к этому человеку, и мы подрались. Может, он был пьян и поэтому слаб… Не знаю, но только, получив удар кулаком в челюсть, он упал назад, головой о мостовую. Наверное, размозжил себе череп. Я этого не хотел! Я пытался его поднять, но он был мертв. Тогда я подхватил Лору на руки и побежал к гостинице, где быстро запряг собак. У меня было три тюка шкурок и немного наличных денег. Основную часть сбережений я успел положить в банк. Там они и сейчас».

Низкий голос Жослина все еще звучал в ушах Анри. Правда все это или ложь? Местами в рассказе проскальзывали нотки фальши.

«И все-таки я не могу понять, почему вместо того, чтобы самому явиться в полицию, он предпочел бежать, взяв с собой Лору. Это был несчастный случай, самозащита, — думал золотоискатель. — Может, сегодня вечером я узнаю новые подробности… И отчего так ослабела Лора? По-моему, Жослин говорил, что у нее долго держалась высокая температура…»

Он уже предвкушал обед у очага, в хижине, где он восемнадцать дней назад устроил своих гостей. Кроме муки, он угостит их кофе и сахаром, подарит пару банок сгущенного молока… И может, Лора, которую он видел не иначе как в слезах, ему улыбнется… Почему она все время плачет? Оттого, что ее муж совершил преступление?

Ледяной воздух пронзил жуткий вой. Вдалеке Анри разглядел серые силуэты.

— Проклятые волки! — выругался он. — Зимой они готовы на все, лишь бы набить брюхо!

Он взял в руки ружье. Обычно волки не нападают на людей, боятся, но, когда они собираются стаей, осторожность не помешает. До барака оставалось не меньше мили. Наконец он увидел деревянную постройку.

— Почему из трубы не идет дым? — сердито спросил он вслух, стараясь совладать с растущим беспокойством.

Анри ускорил шаг. Над поляной кружили вороны. Под кленом он увидел какую-то темную массу, а поодаль — такую же, но поменьше. Даже с этого расстояния было ясно, что это тела мужчины и животного — собаки или волка. Во рту мгновенно пересохло. Анри поспешил туда. На месте драмы снег был покрыт следами и пятнами крови.

— Боже милосердный! — простонал он.

Тело Жослина узнать было невозможно, разве что по сапогам и куртке. В животном Анри признал Бали, лучшего пса из упряжки Шардена.

— Да что тут стряслось? — пробормотал золотоискатель. — Гола замерзли. Они умерли не сегодня. Может, вчера?

Мысли его тут же обратились к несчастной Лоре. И все-таки он склонился над трупом траппера, чтобы рассмотреть его получше. Грудная полость тела была вскрыта. Волки сожрали печень и легкие. Борясь с отвращением, Анри осмотрел лицо и выругался.

— Это не волчья работа! Этот парень получил пулю в лицо!

Сгорая от беспокойства, он тяжелым шагом направился к бараку. Дверь была заперта. Он постучал и позвал:

— Лора! Лора!

Ответа не последовало. Тогда Анри поднажал на дверь плечом, и она поддалась. На первый взгляд в комнате было пусто. Огонь в очаге давно погас.

«Наверное, она испугалась и убежала, — предположил он. —

И к этому времени уже замерзла насмерть».

Внезапно его чуткое ухо уловило какой-то звук — словно кто-то ритмично постукивал по полу. Анри прислушался.

— Лора?

Совсем рядом раздался приглушенный возглас. Анри наклонился и заглянул под убогое подобие кровати. Там, прижавшись к деревянной стене дома, в полумраке, лежала Лора. Все ее тело сотрясала дрожь.

— Вылезайте, — сказал он, думая, как ее успокоить. — Опасности больше нет. Не надо бояться. Я — Анри Дельбо, золотоискатель. Я привел сюда вас с мужем, с вашим Жослином. Помните?

Он протянул руку, желая ей помочь. Лора испуганно вскрикнула. Они посмотрели друг на друга. В прекрасных глазах молодой женщины застыл животный страх.

«Да она обезумела от ужаса, несчастная!» — подумал он.

— Мадам, я не причиню вам вреда, — ласково сказал он. — Сейчас я разожгу огонь и сварю кофе.

Анри приступил к делу, сам не свой от волнения. Жослин мертв! Бедная его жена!

Треск костра и аромат кофе прогнали страхи Лоры — она выбралась из своего укрытия и подползла к очагу, На губах ее блуждала безумная улыбка.

— Вот и хорошо, тут вы согреетесь, мадам Шарден, — глядя на нее с состраданием, сказал Анри.

Молодая женщина была очень худа, мертвенно-бледна и растрепана. На руках виднелись следы обморожения, губы потрескались до крови. Она устроилась прямо на полу, у очага, и настороженно, словно пугливое животное, следила за движениями мужчины.

— Теперь вы меня узнали? — спросил он.

Лора не слушала его. Как завороженная, она наблюдала за танцем оранжевых языков пламени. Анри на мгновение закрыл лицо руками. Нужно похоронить Жослина, но это может подождать до завтра. Первой заботой было приведение в порядок убогой хижины, которую предыдущие жильцы сложили из бревен и листового железа. Золой он почистил две чашки, протер их куском бумаги. Лора выпила свой сладкий кофе.

— Спасибо, месье, — пробормотала она растерянно.

— А, значит, вы все-таки меня узнали! — воскликнул Анри с облегчением.

Однако в ответ молодая женщина промолчала, и вид у нее был все такой же растерянный. Зимой ночь наступает рано — за единственным в бараке окошком стемнело. Анри открыл банку консервированной фасоли и предложил ее Лоре. Та стала жадно есть.

«Господи! — повторял он про себя. — Где, интересно, остальные собаки? Что ужасного они натворили, чтобы заслужить такое?»

Золотоискатель прокручивал в голове варианты трагедии, но ни один не мог признать полностью достоверным. Он подошел к полке и стал искать баночку с солью, которой снабдил гостей. На глаза ему попался конверт. На нем он прочел свое имя.

— Вот тебе раз! — проворчал он.

Анри Дельбо читал с трудом. Больших усилий ему стоило разобрать следующее:

Моему другу Анри Дельбо.

Я оставляю эту записку на случай, если вы придете нас навестить. Лора сошла с ума. Она меня не узнает. Волки загрызли трех моих собак. Мы изнемогаем от холода и голода. У меня не хватает смелости убить любимую жену, но со своей жизнью я намерен покончить. Не могу больше бороться. Больше нет сил. Если вы найдете Лору живой, отвезите ее в больницу. Настоящим я завещаю вам упряжку и деньги, которые я положил в банк.

Жослин Шарден».

Час ушел на изучение этой записки. Анри одно за другим повторял слова, но не мог вникнуть в их суть. Наконец он сложил письмо и бережно спрятал его во внутренний карман куртки.

«Господи, а ведь я хотел их навестить два или даже три дня назад!

Приди я раньше, этого бы не случилось! Он совсем отчаялся, раз решил наложить на себя руки! Но оставлять жену на произвол судьбы — не по-мужски…»

Растерянный, подавленный случившимся, Анри остервенело скреб подбородок. Он был зол на Жослина.

«Он трус, вот и все. Как можно оставить женщину одну, без пищи и огня? Если бы я не пришел, она бы умерла в страшных муках!»

Почувствовав на себе взгляд, он обернулся. Лора смотрела на него со странным выражением.

— Я очень боюсь одного человека, — жалобно пробормотала она. — Он был здесь, со мной. Он бил меня, кричал. А однажды утром приставил дуло к моей груди. Я стала звать на помощь, спря-талась под кровать. Он ушел, а потом я услышала выстрел.

Молодая женщина изъяснялась на правильном французском, но слегка растягивала слова. Анри ничего не смыслил в медицине и понятия не имел, как можно помочь Лоре. Похоже, некоторые воспоминания о прошлом выпали у нее из памяти, но говорила она не как сумасшедшая.

«Чертовщина какая-то! — думал он. — Она не помнит, кто я.

Наверное, так же получилось и с Жослином».

Он понурил голову, огорченный. Однако ему предстояло сыграть навязанную ему роль до конца.

— Завтра я отвезу вас к нам домой, — дружеским тоном сказал он. — Моя жена Роланд о вас позаботится.

— Вы очень добры, месье, — ответила Лора.

Анри укутал ее одеялом и зажег свечу.

— Сегодня ночью мы хорошенько отдохнем, а завтра отправимся в путь, — продолжал он. — Спите спокойно, я послежу за огнем.

Золотоискатель раздумывал о том, что ему теперь делать. Он мог бы рассказать Лоре, как она оказалась на берегу реки Перибонки, объяснить, что человек, которого она так испугалась, на самом деле был ее мужем… Но жалость к ней взяла верх над другими мотивами.

«И что это даст? Она немного успокоилась, ей лучше. Если я скажу, что Жослин умер, это станет для нее ударом. Пока она ничего не знает, ей спокойнее».

Встал Анри на рассвете. Он работал как вол, чтобы похоронить траппера. Сначала разрыл снег и положил на землю истерзанные волками останки. Потом принес из сарая камни и закрыл ими тело. Когда с этим было покончено, установил над могилой сколоченный из двух дощечек крест.

— Покойся с миром, Жослин Шарден, — сказал он и перекрестился. — Твои горести кончились, а мои только начинаются.

Останки собаки он прикрыл сосновыми ветками. Когда они будут уезжать, Лора не должна этого видеть. Упряжку он нашел в маленьком сарае. Анри решил захватить с собой и ружье. Оно было прекрасного качества и стоило дорого. Ружье он спрячет под багажом.

Войдя в хижину, он увидел, что молодая женщина уже проснулась и покорно ждет его, сидя на краешке своей кровати.

— Мы сейчас в Квебеке, месье? — спросила она.

— Да, — ответил он чуть растерянно.

— Мой брат Реми наверняка волнуется. Он работает в городе, который называется Труа-Ривьер. Мне бы хотелось туда попасть.

— Это далеко отсюда, мадам.

Он не осмеливался называть ее по имени. И все-таки несколькими минутами позже имя «Лора» сорвалось с его губ, когда он усадил ее в сани и попросил поплотнее завернуться в одеяла. Она робко улыбнулась, но ничего не сказала. Из этого Анри заключил, что собственное имя женщина не забыла.

Анри решил, что ломать голову, пытаясь понять подоплеку случившегося с супругами Шарден, — напрасный труд. Он отвезет Лору домой и проследит, чтобы Роланд окружила ее заботой. А с приходом лета отвезет бедную женщину в больницу. Золотоискателю приходилось слышать об амнезии, но знаниями о природе заболевания и способах его лечения он не располагал.

"Что-то случилось с ее мозгами, — заключил он. — Слава Богу, что она хотя бы перестала плакать».

Лора Шарден доверилась человеку, который не только спас ее от холода и голода, но и напоил сладким кофе и разжег очаг в этой ужасной хижине… Она позабыла о любви, связывавшей ее с Жослином, и даже о маленькой девочке по имени Мари-Эрмин, которая стала плодом этой любви.

Молодая женщина уже сидела в санях. Анри впрягся вместо собак. Несмотря на холод, он быстро взмок — так торопился уйти подальше от старой хижины, что к наступлению темноты уже был дома.

На языке индейцев монтанье он рассказал жене о случившемся. Супруга пообещала позаботиться о вдове. Клеман так ничего и не узнал о трагедии: родители решили, что он еще слишком мал. Но в присутствии Лоры он чувствовал себя неловко.

Остаток зимы и весну Лора почти безотлучно просидела у окна, напевая песню о клене.

* * *

Валь-Жалъбер, весна 1916 года

В начале мая у Элизабет Маруа случился очередной выкидыш. Целых два дня она лила слезы. Рыдала на кухне, когда готовила, когда гладила белье… И по ночам тоже. Жозеф не знал, чем ее утешить, Не горюй, Бетти! В следующий раз все будет хорошо, — повторял он, когда они ложились спать.

— Мне кажется, меня наказывают, но я не понимаю за что, — жаловалась Элизабет мужу. — Скоро в универсальном магазине на меня будут показывать пальцем! Анетта Дюпре уже распустила свой поганый язык — рассказывает всем, что я сделала это нарочно!

— Может, тебе нужно немного поберечь себя, — отозвался муж, не на шутку взволнованный. — Ты часто берешь Эрмин на руки, носишь ее по дому. Твоя мать тебя предупреждала — в первый месяц нельзя носить тяжести!

Рабочий привык называть девочку Эрмин: полное имя казалось ему слишком длинным. В домашней обстановке Элизабет следовала его примеру, однако в присутствии сестер, приводивших девочку по уграм и забиравших ее ближе к вечеру, она звала ее Мари-Эрмин.

Молодая женщина вытерла мокрые щеки. Она догадалась, к чему клонит муж, поэтому решила сыграть на опережение:

— И не проси меня отказаться нянчить Эрмин, Жозеф. Я не раз говорила тебе — я привязалась к этому ребенку. Я даже подумала, что…

— Ну, о чем ты подумала? — спросил он.

— Я хотела предложить сестрам оставить девочку у нас на лето, пока они будут в Шикутими. Эрмин всего полтора годика, в приюте ей будет плохо. Сестра Мария Магдалина со мной согласна. Мы заменяем крошке мать.

— Кто это — мы? — со вздохом поинтересовался муж.

— Эти святые женщины и я, — шмыгнула носом Элизабет. — Мать-настоятельница — сестра Аполлония, — пообещала подумать.

— Чует моя душа, скоро ты заведешь речь о том, чтобы ее удочерить! — недовольно сказал Жозеф. — Эрмин милая девочка и куда послушнее нашего сына, но если уж я и буду воспитывать ребенка, то только родного!

На этом разговор закончился. Через открытое окно в комнату проникал тонкий аромат влажных трав и диких цветов. Из соседних домов доносились голоса и смех, издалека — приглушенный гул фабрики, похожий на ворчание голодного зверя. Фабрика работала с полной нагрузкой. В Европе все еще бушевала война, и фирма «Ouiatchouan Falls Paper Company» была завалена заказами.

Многочисленные вагоны, груженные кипами бумажной массы, на рассвете отправятся в Роберваль, оттуда — в порт Шикутими и далее — в Квебек. Жозеф часто думал об этом. Перерабатывая древесное волокно, полученное из выросших в родном краю деревьев, прессуя губчатые сгустки, которым вскорости предстояло стать бумажной массой, он думал о том, какая судьба уготована его продукту. Суда перевезут бумагу через Атлантический океан, и там она превратится в газеты, которые возьмут в руки и станут читать жители других стран. Пресса достигла феноменального расцвета, и рабочий был этому рад. Он дорожил своим местом и своей зарплатой.

— Это утомительно — до самого сентября нянчиться с Эрмин, и прежде всего для тебя, Бетти, — возразил он. — Я хочу еще одного сына, понимаешь?

— Монахини заплатят за содержание девочки, — заверила она мужа.

Это был ее последний козырь.

— Ну, если так, делай как хочешь, Бетти, — зевая, сказал Жозеф. — Но ты больше не будешь таскать ее на руках.

Удовлетворенная ответом, молодая женщина дала обещание.

Теплый благоуханный воздух вливался в раскрытые окна монастырской школы, отделенной от дома семьи Маруа всего несколькими десятками метров. Сидя на краешке кровати, сестра Мария Магдалина вглядывалась в лиловое, усеянное звездами небо. Красота Валь-Жальбера в эти погожие и радостные майские дни ослепляла ее. Нигде не было и следа снега. Листва на деревьях, тысячи цветов на лугах, молодая травка вдоль дорог и тропинок до неузнаваемости изменили облик поселка.

Молодая монахиня прислушалась. Наконец она различила далекий рокот водопада и, полуприкрыв веки, представила, как стремительно несется и пенится река Уиатшуан, разбиваясь о камни. Безграничные запасы энергии и жизненной силы таились в этом неутомимом потоке, стремящемся к озеру Сен-Жан…

Мари-Эрмин едва слышно вздохнула во сне. Сестра Мария Магдалина посмотрела на девочку.

«Разве может быть что-то прекраснее, невиннее спящего ребенка?» — подумала она.

По нутру деревьев и растений разливался живительный сок, возрождалась к жизни природа, и молодая монахиня ощущала, что это перерождение затронуло и ее девственную плоть. Однако терзавшие ее сомнения она скрывала столь же старательно, как иные прячут симптомы постыдной болезни.

«Если у меня заберут мою обожаемую Мари-Эрмин, я разорву обет. Я еще могу выйти замуж и родить собственного ребенка!»

Покраснев, как маков цвет, сестра Мария Магдалина взяла четки. Через неделю или две матушка-настоятельница скажет, что намерена делать с девочкой.

«Господи, прошу тебя, сделай так, чтобы наша дорогая сестра Аполлония согласилась доверить Мари-Эрмин нашей соседке! Добрый Боже, не забирай у меня это дитя, я люблю ее всем сердцем! Она вернула мне надежду, только благодаря ей я снова захотела быть счастливой!»

Не кто иной, как романтичная Анжелика, продолжавшая жить мод монашеским покровом сестры Марии Магдалины, решила помочь Провидению…

В одно июньское утро сестра-хозяйка, всегда встававшая с петухами, нашла просунутый под входную дверь листок бумаги, свернутый вчетверо. Послание было адресовано сестрам, без уточнения имен. Мать-настоятельница протерла очки и прочла его.

— Что ж, Господь услышал наши молитвы, — сказала она, хмуря брови. — Эту записку оставили родители Мари-Эрмин. Летом они приедут, чтобы ее забрать. По-моему, у этих людей странные манеры. Я бы сказала даже — весьма эксцентричные.

Монахини обменялись удивленными взглядами. Удивленной выглядела и сестра Мария Магдалина, хотя щеки ее слегка порозовели. Когда о находке сообщили кюре, тот посоветовал оставить девочку на лето в семье Маруа.

— Я как следует отчитаю родителей вашей подопечной! — объявил он. — И потребую возмещения всех расходов, которые вы понесли, ухаживая за ней!

Элизабет каждый день ждала, что в Валь-Жальбер явятся таинственные родители Мари-Эрмин. Чаще обычного она украшала кудряшки девочки лентами и ласкала ее, горько сожалея о скорой разлуке. Очень часто молодая женщина прогуливалась от дома к фабрике и обратно, держа за ручки своего сына и маленькую подопечную. Это было благословенное время конкурсов на лучший сад, светлых платьев и веселых застолий на террасе отеля.

Процветание царило в Валь-Жальбере, процветание и безмятежность, ничем и никем не нарушаемые. А сестра Мария Магдалина, вернувшись из Шикутими и снова увидев колокольню монастыря и дом семьи Маруа, знала наверняка, что снова обнимет свою дорогую Мари-Эрмин.

* * *

Монастырская школа, конец сентября 1918 года

Прошло больше двух лет. Война все никак не кончалась. Множество канадцев умирало вдалеке от родины, но многие и возвращались из Европы: одни — раненными, другие — здоровыми. Они рассказывали соотечественникам об ужасах сражений, оплакивали миллионы погибших.

Целлюлозная фабрика работала все также активно, а в остальном жизнь поселка Валь-Жальбер текла размеренно и спокойно. Клены оделись в пурпур, березы — в оттенки светлого золота.

Осень одаривала людей последними дикими плодами. У крылечек и вдоль оград зацвели сиреневые астры.

Сестра Аполлония, занимавшаяся со старшими детьми, указала на тринадцатилетнюю Жанну, старшую девочку Тибо. Та встала, машинально расправляя свой наглаженный и накрахмаленный фартук. Светло-каштановые волосы девочки были заплетены в косу и уложены красивым венцом.

— Жанна, прошу вас, ваш урок по истории! Только три строчки! Продолжать будет Марта.

Настоятельница ободряюще улыбнулась своей ученице. Этот год должен был стать для нее последним в качестве преподавателя. Скоро на ее место придет новая директриса.

— Колонизацию Новой Франции, — приступила к изложению текста Жанна, — начал французский путешественник Самюэль де Шамплен. В 1608 году он основал поселение европейцев недалеко от индейской деревушки Стадакон, впоследствии ставшее городом Квебек.

— Очень хорошо. Теперь вы, Марта.

В дверь постучали. Вошла сестра-хозяйка и торопливым кивком поздоровалась с учениками.

— Матушка, мне нужно с вами поговорить!

Пожилая монахиня с неудовольствием последовала за сестрой Викторианной в коридор.

— Что случилось? — спросила она.

— У мадам Маруа начались роды. На три недели раньше срока! Ее соседка, мадам Дюпре, пришла нас предупредить. Мари-Эрмин снова убежала. Наверное, испугалась криков своей нянюшки.

— Мари-Эрмин не могла уйти далеко. На этот раз ее следует наказать. Идите к сестре Марии Магдалине, она лучше нас знает характер девочки. И скажите, чтобы она отправила своих учеников в мой класс, а сама шла искать Мари-Эрмин!

Не сказать, чтобы Мари-Эрмин сильно испугалась, услышав жалобы и крики своей нянюшки, которую она, как и Жозеф, звала Бетти. Но Симон сегодня особенно усердно дразнил ее и щипал. В конце концов девочка показала ему язык и выбежала во внутренний двор. Неделю назад она точно так же сбежала из монастыря, потому что сестра-хозяйка ее отругала.

Мари-Эрмин была очень наблюдательным ребенком и любила открытые пространства. Красота природы завораживала ее. Девочка обожала собирать ромашки, играть с котом семейства Дюпре и особенно — петь.

Прихожанам отца Бордеро выпал случай в этом убедиться во время Рождественской мессы 1917 года. Крошка Мари-Эрмин слушала хвалебные хоралы с восторженным видом, раскачиваясь из стороны в сторону все быстрее и быстрее. Попытки сестры Люсии призвать дитя к порядку окончились ничем — одетая в розовое шерстяное платьице и украшенный кружевами чепчик, девочка слышала только наполняющее церковь прекрасное пение, и ничего больше.

Монахини часто вспоминали об этом случае за столом или во время очередного ночного бдения.

— До самой смерти этого не забуду, — говорила сестра Викторианна. — Сидит себе на скамеечке, качается из стороны в сторону и машет ножкой в такт!

— Хор тогда пел «Родился Сын Божий»[20], — с гордостью уточнила сестра Мария Магдалина. — И, когда песня закончилась, несмотря на шум в церкви, все услышали, как поет наша Мари-Эрмин! Закрыв глазки, она усердно подражала хору! Как это было трогательно!

Настоятельница сочла этот случай не слишком приятным — некоторые дамы поселка выказали свое неудовольствие. Но подавляющее большинство прихожан смеялось или улыбалось. С этого дня сестра Мария Магдалина стала разучивать с Мари-Эрмин детские считалочки — монахиня давно заметила, что малышка лучше запоминает слова, если их напевать.

Мадам Маруа не раз повторяла мужу, что Мари-Эрмин говорит лучше и правильнее, чем их собственный сын Симон. Когда девочка была у них в доме, Элизабет часто просила ее спеть «Жаворонок, мой милый жаворонок!»[21]. Мари-Эрмин, слегка пришепетывая, повторяла припев песенки и хлопала в ладоши. Даже Жозеф не мог устоять перед ее очарованием и забывал о своей привычной роли ворчуна…

В этот осенний день Мари-Эрмин, гордая своей вылазкой, шла по вьющейся среди лугов тропке и напевала вполголоса. Тропинка вела от поселка к фабричной железнодорожной станции. Монахини запрещали ученикам ходить этой дорогой, предпочитая улицу Сен-Жорж. Они полагали, что без присмотра взрослых на обрамленной лугами и кустарником тропинке, скользкой зимой и грязной по весне, детям ходить небезопасно.

— Яблочки-ранетки, красные бока! Красные бока! Красные бока! — повторяла она, опьяненная свободой и простором.

Жок, старый терьер местного сапожника, бежал за ней следом. Мари-Эрмин быстро приноровилась к ритму движения своего неожиданного компаньона, такого же маленького, как и она сама. И если пес сломя голову несся за лаской, девочка весело бежала следом.

Мари-Эрмин была довольно маленькой для своих трех с половиной лет, со светлой кожей и волнистыми светло-каштановыми волосами до плеч. Широко раскрыв огромные голубые глаза, она любовалась одевшейся в осенний наряд природой. Эти глаза и смешливый ротик — вот что первым делом видел человек, когда смотрел на ее лицо.

Монахини отмечали день рождения девочки в праздник Богоявления, поскольку точная дата рождения была им неизвестна. В качестве подарка малышка получала картинку религиозного содержания и сахарную фигурку. Девочка была очень ласковой и развитой не но годам. Случалось, сестра-хозяйка рассказывала жителям поселка, что Мари-Эрмин, которой иногда приходилось сидеть в классах, незаметно для себя запоминала много полезных вещей.

Собака вдруг залаяла. Поперек тропинки встала белая корова семейства Дюпре. Эта громадина бродила, где ей хотелось, потому что ни Анетта, ни Амеде не давали себе труда ее привязать. Мари-Эрмин остановилась, пораженная величиной животного.

— Не шевелись! — послышался откуда-то женский голос. — Прошу тебя, стой на месте!

Девочка узнала хрустальный тембр сестры Марии Магдалины. Молодая хрупкая монахиня, одетая в черное платье своей конгрегации, бежала к ней со всех ног. Она схватила малышку и прижала ее к сердцу.

— Мой маленький ангел! Как я испугалась! Почему ты убежала из дома нянюшки? И это во второй раз! Тебя ведь тогда отругали, но ты взялась за свое!

— Симон плохой, он меня щипал, — пояснила Мари-Эрмин. — А Бетти плакала.

— Но ведь нельзя же убегать из дома каждый раз, когда Симон тебя ущипнет или потянет за волосы! — ласково выговаривала девочке молодая монахиня, целуя ее в лобик. — Нужно было подо-ждать, пока я не приду. Счастье, что я увидела тебя с крыльца, а потом услышала, как лает Жок. У тебя быстрые ножки, плутовка!

Мари-Эрмин обняла монахиню за шею. Та, увидев неподалеку пенек, подошла к нему и села, устроив девочку у себя на коленях. Корова побрела прочь.

— Сокровище мое, помнишь, что я тебе говорила в воскресенье вечером, после мессы?

— Да! Что ты станешь моей мамочкой!

Сестра Мария Магдалина дрожала от волнения. Уже много месяцев она вела переписку со своими родителями и церковными властями. Решение было принято: в начале 1919 года молодая женщина вернется к мирской жизни. Семья ее была на седьмом небе от счастья.

— Я стану твоей официальной опекуншей, — сказала она девочке, которая следила глазами за полетом голубя. — И до совершеннолетия ты будешь моей доченькой. «Опекунша», «совершеннолетие» — такие сложные слова, правда? Не будем обращать на них внимание, главное — мы будем вместе. И никто нас не разлучит.

Мари-Эрмин звонко расцеловала монахиню в обе щеки. Она любила ее всей своей детской душой. От сестры Марии Магдалины девочка не видела ничего, кроме любви и ласки. Вот уже три года та заменяла ей мать.

Решение нарушить монашеский обет созрело годом ранее, когда Симон Маруа начал звать Элизабет мамой с радостной настойчивостью ребенка, недавно открывшего для себя возможность изъясняться словами. Мари-Эрмин стала за ним повторять, но нянюшка ее остановила:

— Увы, я не твоя мама!

Тем же вечером, услышав адресованные ей эти два слога, сестра Мария Магдалина заставила себя сказать:

— Тебе нельзя называть меня мамой.

На ее взгляд, это было очень жестоко. Столь прочные узы связывали монахиню с Мари-Эрмин, что она уже не могла себе представить жизни без этого ребенка. При одной мысли об этом она покрывалась холодным потом. Ради того чтобы не расставаться с ней, двумя годами ранее молодая монахиня не колеблясь написала фальшивую записку, подделав почерк так, чтобы было похоже, будто ее написал тот же человек, что и ту, первую, найденную в чепчике Мари-Эрмин. Но эта ложь тяжким грузом легла на сердце. Она даже исповедовалась в этом грехе кюре. Отец Бордеро, естественно, тайну исповеди сохранил, но впредь запретил совершать недостойные ее сана поступки. И вот, сохранив глубокую веру в Бога, сестра Мария Магдалина вознамерилась со спокойной совестью отказаться от принятых обетов. Одна только мать-настоятельница знала о ее намерениях.

— Ваше призвание рождено большим горем, поэтому временами я сомневалась в правильности принятого вами решения, сестра, — говорила она. — Надеюсь, позднее вы не пожалеете о своем выборе и Господь будет направлять ваши поступки. Вы сможете преподавать в мирской школе, если захотите. Остается нерешенным вопрос о родителях Мари-Эрмин. Сомневаюсь, что эти люди когда-нибудь объявятся, несмотря на найденную нами записку. Однако, если это все-таки случится, господин кюре направит их к вам.

Сестра Аполлония отнеслась к ситуации с пониманием. Она часто задумывалась о судьбе Мари-Эрмин, и ей приятно было осознавать, что девочка попадет в состоятельную семью коммерсантов.

— А теперь нам пора возвращаться, Эрмин, — вздохнула сестра Мария Магдалина. — И мы вместе помолимся о нашей дорогой Элизабет.

Девочка подняла голову и спросила:

— А я смогу завтра увидеть маленького? Анетта сказала, что у Элизабет будет маленький.

Монахиня поправила розовую ленточку в волосах ребенка. И, умиленная, снова ее поцеловала.

— Конечно, мы пойдем посмотреть на малыша. Но не завтра, а через неделю. Эти дни ты будешь со мной, а во время занятий за тобой присмотрит сестра Викторианна.

Обычно в присутствии таких маленьких детей, как Мари-Эрмин, вопросы беременности или материнства не обсуждались. Несмотря на то что Элизабет с некоторых пор носила просторные платья, чтобы скрыть свое положение, Мари-Эрмин часто спрашивала, почему у нянюшки так округлился животик, но никто не давал ей ответа.

Сестра взяла малышку за руку. Они не спеша вернулись к монастырю. Ветер был ласковым и свежим. Возвышаясь над рядом домов, сверкал на солнце водопад, похожий на причудливую драгоценность, вставленную в склон холма.

Сестре Марии Магдалине пришло на ум, что Валь-Жальбер — благословенное Господом место, особенно прекрасное во время бабьего лета, когда пламенеет листва кленов, вязов и буков…

Проходя мимо дома семьи Маруа, обе услышали душераздирающий крик. Окно спальни второго этажа было распахнуто настежь.

— Бетти больно! — закричала Мари-Эрмин.

— Да, но она быстро поправится, — ответила монахиня, увлекая ребенка на крыльцо монастырской школы.

Смена Жозефа начиналась в семь вечера. Он кружил по кухне с трубкой во рту. Пронзительные крики Элизабет сводили его с ума. Временами она испускала хриплый, почти звериный вопль, и это было еще хуже.

«Бетти, будь молодцом! — повторял он про себя. — С первенцем, Симоном, она так не мучилась. Что-то пошло не так…»

Акушерка была рядом с его женой. Анетта Дюпре увела к себе испуганного Симона. Сама она в прошлом году родила своего пятого ребенка — девочку весом в шесть фунтов. Увидев испуганное лицо Жозефа, Анетта не удержалась от злорадного замечания:

— Мне дети даются без труда! А у вашей Бетти, наверное, от природы в теле какой-то изъян!

Шли часы. Элизабет все также стонала и плакала. Добросердечная Селин Тибо, беременная седьмым ребенком, пришла поддержать будущего отца. Жозеф искренне уважал эту сдержанную и всегда готовую помочь женщину.

— Я был бы рад, если бы ребенок родился еще днем, — сказал он Селин. — Сейчас вот уйду на работу, и хорош будет из меня работник! Только и мыслей, как мучается моя Бетти!

— Я поднимусь и посмотрю, как там она, — предложила Селин.

В комнате все было готово к появлению новорожденного. Оцинкованная Ванночка с теплой водой стояла на принесенном из кухни столе. Рядом — стопка чистого белья и пеленок. Элизабет, бледная и мокрая от пота, тужилась изо всех сил, а акушерка по мере возможности ей помогала.

— А, это вы, Мадам Тибо! — воскликнула она при виде посетительницы. — Помогите мне, пожалуйста! Встаньте у изголовья кровати и подержите мадам Маруа за спину. Ребенок ленивый, и крупный к тому же. Мне нужно его ухватить, иначе это затянется надолго, а бедняжка совсем выбилась из сил! Роды начались внезапно. Утром отошли воды, и я думала, что все быстро закончится.

Искренне сочувствуя роженице, Селин погладила ее по лбу.

— Позовите ко мне Жозефа! — умоляющим голосом прошептала та.

— Упаси Боже! Здесь не место мужчинам! — воскликнула акушерка. — Тужьтесь, моя милая, тужьтесь сильнее!

Наконец появилась головка ребенка, а потом и плечики. Молодая мать испустила такой страшный крик, словно готовилась отдать Богу душу. Ему эхом ответил писк новорожденного. С перекошенным от ужаса лицом Жозеф ворвался в комнату.

— Ну что?

— У вас замечательный паренек, месье Маруа, — объявила акушерка. — Светловолосый, как его мамочка.

Совершенно вымотанная, Элизабет разрыдалась. Господь отказал ей в радости иметь свою родную девочку. Но зато муж вне себя от счастья, и это слабое, но утешение… Однако стоило ей прижать новорожденного к груди, как от разочарования не осталось и следа.

— Как вы его назовете? — спросила Селин Тибо.

— Арман, в честь моего отца, — гордо ответил Жозеф. — Не терпится поделиться радостью с ребятами на фабрике!

Рабочий поздравил супругу, полюбовался пару минут своим сыном и спустился на первый этаж. Через двадцать минут ему нужно было быть на работе. И все-таки, идя по улице Сен-Жорж, он то и дело останавливался, чтобы рассказать соседям о пополнении в семействе. На террасе отеля-ресторана, соседствовавшего с универсальным магазином, за столиками собралось немало жителей поселка. Жозеф увидел Марселя, мужа Селин, который беседовал с каким-то приезжим из Роберваля.

— Эй, Марсель! У меня мальчик! Настоящий крепыш, не меньше восьми фунтов весу!

Коллега поздравил его, но без присущей ему жизнерадостности. Жозеф вдруг осознал, что никто из собравшихся на террасе не улыбается, да и разговор, похоже, у них серьезный.

— Что случилось? — тихо спросил он у Амеде.

Друг и сосед похлопал его по руке и ответил шепотом:

— Везде только и разговоров, что об «испанке»[22]. В Квебеке и Монреале начали заболевать люди. Наши солдаты привезли болезнь из Европы. Говорят, на континенте люди умирают тысячами…

Глухой страх пришел на смену эйфории.

— Неужели эта чертовщина может дойти и до нас? — спросил Жозеф.

Амеде невесело улыбнулся.

— Все может быть, Жо! Если черт вмешается, то и до эпидемии недалеко. Подумай, сколько кораблей каждый день приходит в Шикутими!

Мужчины замолчали. Довершая эффект сказанного, солнце скрылось за тучей. Две недели спустя, в начале октября, на прилегающих к озеру Сен-Жан землях началась эпидемия.

Глава 4. Гнев Божий

Монастырская школа Валь-Жальбер, 20 октября 1918 года

Как обычно, сестра Аполлония встала перед рассветом, чтобы помолиться. Перебирая четки, она прочла «Ave Maria». Пожилая монахиня была встревожена и взволнована до глубины души, и верой, которую за долгие годы ничто не смогло поколебать, были проникнуты ее мольбы. На последних словах «Отче наш» она разрыдалась.

— Всевышний, защити нас! Пощади детей! Смилуйся, Господи! — умоляла она.

Эпидемия набирала обороты. Население Квебека не устояло перед болезнью, которую одни называли испанским гриппом, а другие — инфлюэнцей. Пресса сообщала о миллионах умерших по всему миру. Пожилая монахиня с ужасом представляла себе, как страшный недуг сжимает свои тиски вокруг Валь-Жальбера. В Робервале уже умерло несколько человек, в том числе секретарь королевского суда Ашиль Трамбле[23]. Вчера слегла Жанна, одна из учениц сестры Аполлонии.

— Может, это и не грипп, — сказала монахиня вслух, пытаясь взять себя в руки. — Жанне всегда плохо во время месячных…

Сквозь окно лился сероватый свет. Вдалеке залаяла собака. Петухи звонким криком встречали солнце. Настоятельница вытерла слезы и вышла из спальни. В коридоре витал аромат горячего кофе.

«Сестра Викторианна уже встала», — подумала она.

Нависшая над поселком угроза заставила мать-настоятельницу по-иному взглянуть на их повседневную жизнь.

«Здесь мы живем в мире, порядке и труде. Учим детей, а значит, приносим обществу пользу. Редко доводилось мне видеть такое спокойное место, как Валь-Жальбер. Местные семьи живут в достатке, богатств природы хватает на всех. Я не понимала, как прекрасна наша жизнь…»

Сестра Аполлония регулярно читала газеты. Эпидемия испанского гриппа затронула множество стран. Один местный репортер написал об этом так: «Теперь это очевидно — гнев Божий обрушился на мир»[24].

«За что Господь нас наказывает? — спросила она себя, входя в кухню. — Быть может, за эту ужасную войну?»

Сестра-хозяйка, кутаясь в шаль, сидела у печи.

— Сестра Викторианна, вы нездоровы? — моментально обеспокоилась настоятельница. — Не болит ли голова? Нет ли озноба, температуры? Ломоты во всем теле? Таковы симптомы этого ужасного гриппа!

— Не волнуйтесь, матушка. Я просто замерзла — систему отопления еще не включили. Пейте скорее кофе! Он как раз такой, как вы любите — не слишком горячий, но и не теплый. Еще я порезала немного вчерашнего хлеба.

— Спасибо, но мне совсем не хочется есть, — сказала сестра Аполлония. — Вчера вечером месье кюре сказал, что, если в поселке выявят случаи заражения, на дверях домов больных повесят таблички. Еще он полагает, что школу придется закрыть. Лучше, чтобы дети Посидели дома — так у них будет меньше шансов заразиться.

При слове «заразиться» сестра-хозяйка вздрогнула и перекрестилась.

В кухню вошла сестра Мария Магдалина с Мари-Эрмин на руках.

— Наша мадемуазель требует завтрак. По утрам у нее хороший аппетит. Доброе утро, сестры!

Монахини всегда с удовольствием наблюдали, как малышка пьет молоко. Однако сегодня утром все было по-другому. Сестра Аполлония с беспокойством посмотрела на девочку и вздохнула:

— Если сегодня Жанна не придет на урок, будет лучше, чтобы Мари-Эрмин не общалась с нашими учениками.

— Чего вы боитесь, матушка? — спросила встревоженная сестра Мария Магдалина.

— Наша бедняжка Жанна могла заразиться, — ответила настоятельница. — Эпидемия может прийти и в наш поселок. Мы должны быть бдительны. Погодите… Вы слышите?

На церковной колокольне кто-то бил в набат. Монахини обменялись испуганными взглядами.

* * *

Элизабет Маруа дала младенцу грудь, затем подняла голову и прислушалась к зловещим раскатам колокола.

— Жозеф! — позвала она. — Жозеф!

Ее супруг как раз складывал под навесом куски дерева, которые он принес с фабрики, — рабочим разрешалось забирать все, что не шло в дело. Он вошел в кухню через дверь, ведущую во внутренний дворик. За ним хвостиком вился Симон. Мальчику было почти пять лет, и он по мере сил помогал отцу. Симон был мальчуган крепкий и очень рослый для своего возраста.

— Это набат, Жозеф! — крикнула молодая женщина.

— Слышу, я же не глухой! — проворчал в ответ муж. — Я уже две недели жду, когда это случится. Пришла наша очередь. В окрестностях уже человек десять умерло. И это, увы, только начало!

— Господи, вот несчастье! — пробормотала Элизабет. — А наши дети? Я с ума сойду, если кто-нибудь из них заболеет!

— Любой может заболеть! — отрезал муж. — Кроме разве что тех, кто живет в большом городе и имеет достаточно денег, чтобы пойти в больницу или заплатить хорошему доктору. На наших парней, которые вчера вернулись из леса, было жалко смотреть!

Смена Жозефа начиналась в одиннадцать вечера. Он предпочитал работать ночью, чтобы как можно больше времени проводить дома, с семьей. Он подошел к креслу, в котором, держа сына на руках, сидела жена. Малыш задремал, но соска из губ не выпустил.

— Он уже не сосет, Бетти. Прикрой грудь! Что, если кто-нибудь войдет? Да и Симону это не стоит видеть.

Элизабет застегнула пуговицы на блузке и склонилась над маленьким Арманом, блаженно улыбавшимся во сне.

— Пойду узнаю новости, — объявил Жозеф. — Кто-то умер, и я хочу знать, кто именно. А тебе, Бетти, я советую не принимать гостей и не выходить из дома. Как во времена карантина, помнишь?

— Да, Жозеф, я помню.

Супруг ушел. Молодая женщина тихонько баюкала малыша. Симон играл со своей лошадкой, у которой уже недоставало задней ноги — сил у мальчика было хоть отбавляй.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Симон? — спросила молодая мать у сына. — Тебе не жарко, мой милый?

— Нет, мам. Я хочу, чтобы пришла Эрмин.

Мальчик искренне любил маленькую подопечную монахинь, хотя между ними случались и ссоры. Он привык играть с ней и теперь очень скучал.

— Я не могу брать ее к нам сейчас, когда у меня малыш.

— Тогда я пойду во двор, — сказал сын.

— Оставайся тут, сейчас отец вернется. Играй с лошадкой!

Колокол умолк. Элизабет поднялась в спальню и уложила Армана в колыбель. Вниз она спустилась на цыпочках. Симон возил лошадку туда-сюда по полу. Молодой женщине показалось, что с улицы доносятся взволнованные голоса и стук лошадиных копыт. Приближалась повозка. Жозеф ворвался в комнату, сжимая в руках шапку. Лицо его перекосилось от ужаса.

— Жанна Тибо умерла на рассвете! — пробормотал он, падая на стул. — Ей всего тринадцать! Бедняга Марсель бросился мне на шею! Он плакал как ребенок. Я успел услышать, что у его дочки была сильная лихорадка прошлой ночью и этой тоже. Кто бы мог подумать, что она такая слабенькая! Хотя нет, она же тщедушная, как отец… Она выросла у меня на глазах, бедная Жанна! Я видел, как она учится ходить у церковного крыльца…

Жозеф встал и налил себе стакан карибу — местного алкогольного напитка, состоящего из смеси шерри с низкокачественной водкой. Это был его обычный способ взбодриться в сильные холода или в случае, когда на душе скребли кошки. И все-таки к помощи спиртного Жозеф прибегал редко, особенно в будние дни. Кюре настоятельно просил паству воздерживаться от употребления спиртного.

— И я оттолкнул Марселя, одного из лучших моих друзей, потому что он подошел ко мне слишком близко. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы я принес в дом эту заразу!

Элизабет слушала его, открыв рот и широко распахнув глаза. Она все никак не могла поверить, что Жанна Тибо умерла.

— Так быстро! — со слезами на глазах проговорила она. — В воскресенье она по поручению матери принесла мне бутылку кленового сиропа. У меня сироп уже закончился… Господи, Жанна была такой молодой, такой милой!

— Будь проклята эта зараза, этот испанский грипп! — отозвался Жозеф. — Мэр повесит на их дом табличку. Кюре уже там. Жанну похоронят как можно быстрее, чтобы не заразились остальные члены семьи.

Кто-то постучал в дверь. Элизабет побежала открывать. На пороге она увидела сестру Марию Магдалину, чьи руки были соединены молитвенным жестом на уровне нашитого на черном платье креста. Между молодой монахиней и нянечкой Мари-Эрмин установились дружеские отношения. Сестра Мария Магдалина сделала попытку войти, когда из глубины дома донесся сердитый голос Жозефа:

— Откуда вы идете, сестра?

— Из церкви. Там я узнала о смерти Жанны. Мать-настоятельница послала меня узнать новости, — ответила монахиня. — Это ужасно, правда? Ваши малыши здоровы?

Элизабет отступила в дом, приглашая монахиню войти.

— Нам очень жаль бедную Жанну, — грустно сказала она, — но нужно выполнять предписания врачей, о которых мы читали в газетах. Лучше держаться подальше от больных.

Сестра Мария Магдалина кивнула. На самом деле, выйдя из церкви, она бегом направилась в дом семьи Тибо. Она сочла своим долгом утешить несчастных родителей и в последний раз запечатлеть поцелуй на невинном лбу Жанны.

— Простите меня, — сказала она. — Не буду вас отвлекать. Да оградит вас Господь от всех несчастий!

* * *

Пять дней спустя, перед самыми родами, умерла Селин Тибо. В поселке ее очень любили. Она угасла за несколько часов, перед смертью впав в некое подобие комы, вызванной сильным жаром. Марсель чувствовал себя так плохо, что не смог даже присутствовать на похоронах супруги, ставшей четвертой жертвой гриппа. Отец Бордеро и мэр настояли на срочном погребении, последовав примеру соседних поселков.

Перед церковью собравшиеся вокруг кюре близкие родственники торопливо прочли прощальную молитву — вот и все похороны… Эпидемия затронула многие семьи, и все готовились к худшему.

— Гнев Господень, — повторяла мать-настоятельница, покидая церковное кладбище. Она шла, опираясь на руку сестры Люсии.

Пожилая монахиня твердо решила проводить в последний путь мадам Селин Тибо, которой суждено было упокоиться рядом со своей дочерью Жанной.

— Такая набожная, такая добросердечная! Она оставила сиротами пятерых детей! — сказала настоятельница сестре Люсии, — Нужно молиться всей душой, чтобы месье Тибо выздоровел! Я решила забрать его детей в школу. Мы поселим их в классе для младших. Поставим там кровати… И если их отцу суждено умереть, они этого не увидят!

— Хорошо, матушка. Вы, наверное, слышали, как господин мэр рассказывал, что зрелые мужчины переносят болезнь легче, чем старики.

— Похоже, женщины и дети и вправду заболевают первыми, — озабоченным тоном отозвалась настоятельница. — Но Марсель Тибо не выглядит крепышом… Надеюсь, доктор из Роберваля все-таки сможет к нам приехать. Поможет нам если не лекарствами, то хоть добрыми советами!

Монахини вернулись в монастырскую школу. Просторное здание в отсутствие сотни ребятишек, посещавших его более или менее регулярно, этим утром казалось на удивление тихим.

— Господи, как же мне хочется снова увидеть полные классы! — вздохнула сестра Люсия. — Но сколько учеников вернется? -

Они поднялись в кухню. Сестра-хозяйка кормила Мари-Эрмин. Девочка шмыгала носиком, глаза были полны слез.

— Что ее так огорчило? — спросила мать-настоятельница.

— Сестра Мария Магдалина слегла. Она попросила меня присмотреть за Мари-Эрмин, а девочке запретила входить в свою комнату, — ответила сестра Викторианна обеспокоенно. — Малышка не понимает, что случилось.

— Боже всемогущий! — крестясь, воскликнула пожилая монахиня. — Наверное, она заболела гриппом! Но я буду за ней ухаживать, и она поправится! Мари-Эрмин, послушай меня, девочка! Наша сестра Мария Магдалина делает все ради твоего блага. Ты должна слушаться и не ходить к ней в комнату, Сегодня ты будешь спать с сестрой Викторианной. Твою кроватку мы переставим. Будь умницей, моя дорогая, и попроси Господа сжалиться над твоей будущей мамой!

Эти ее последние слова удивили сестер Люсию и Викторианну. Монахини ничего не знали о планах сестры Марии Магдалины.

— Я собиралась рассказать вам обо всем перед Рождеством, — пояснила настоятельница. — Наша сестра решила отказаться от монашества и вернуться в мир. Благодаря поддержке родителей сестра Мария Магдалина получила опеку над Мари-Эрмин и будет воспитывать ее как собственного ребенка. Я одобрила ее решение. Мне всегда казалось, что ее решимость посвятить жизнь служению Церкви не слишком сильна.

Сестра-хозяйка нежно погладила лобик Мари-Эрмин.

— Значит, наш маленький ангел будет жить в Шикутими. У нее будет любящая семья и мама.

— Летом мы сможем ее навещать, — подхватила сестра Люсия. — Если честно, я кое о чем догадывалась. Примерно неделю назад я застала сестру Марию Магдалину без покрова, и ее волосы были длиннее, чем обычно. Я слышала, как она разговаривает с малышкой, обещая ей вещи, которые мы в нашем положении дать ей не смогли бы.

Мать-настоятельница невесело улыбнулась.

Обещания всех благ этого мира, — вздохнула она, отходя от окна.

Мари-Эрмин оттолкнула от себя тарелку с чечевицей и стала теребить салфетку. Из разговора монахинь она не упустила и словечка. И вдруг, сложив свои маленькие ладошки, она начала молиться. На середине «Отче наш», которую она знала наизусть, девочка разрыдалась. Монахини как могли пытались ее успокоить, но малышка была безутешна.

— Хочу сестру Марию Магдалину! — снова и снова повторяла она. — Хочу видеть мою мамочку! Она сказала, что она моя мамочка!

Сердце сестры-хозяйки разрывалось от жалости. Она взяла девочку на колени и тихо заплакала.

— Мы будем молиться, дорогая! Не плачь! — повторяла она. — Сестра Мария Магдалина нездорова, ей нужно отдохнуть!

Мать-настоятельница замерла на пороге спальни. Она боялась увидеть сестру Марию Магдалину больной, боялась узнать симптомы страшной болезни. Собственная жизнь или смерть ее мало волновали, одно было ясно: заболев, она не сможет быть полезной ни жителям поселка, ни детям семьи Тибо, которых намеревалась переселить в монастырь сегодня же вечером.

«Я посмотрю, как она, потом проверю содержимое аптечки. Может, у нас найдется средство от жара», — подумала она и решительно вошла в комнату.

Сестра Мария Магдалина лежала на кровати. Ее длинная белая ночная сорочка плотно, даже нескромно облегала ее женственные формы. Молодая монахиня повернула голову и посмотрела на настоятельницу.

— Матушка, не нужно было приходить!

— Мое дорогое дитя, это мой долг. Вы думаете, что заразились, так ведь?

Настоятельница подошла к кровати и увидела, что ночная сорочка сестры насквозь промокла.

— Господи Иисусе! — воскликнула она. — Вы так сильно вспотели?

— Нет, матушка, я намочила сорочку в ведре с холодной водой, — пробормотала молодая монахиня. — Это помогает сбить температуру. Сегодня утром у меня был озноб и сильно болели ноги. Потом я почувствовала жар. Отойдите от меня подальше, я не хочу, чтобы вы заразились.

Взгляд сестры Марии Магдалины был полон душераздирающей тоски. Зубы ее стучали.

— Нужно вас укрыть, — сказала мать-настоятельница. — Дитя мое, ваши методы лечения я нахожу опасными. Будьте рассудительны! Вы молоды и крепки. Месье кюре заверил меня, что молодые быстро выздоравливают. Вам нужно держаться ради Мари-Эрмин, которая страдает от разлуки с вами.

— Я сделаю все, что в моих силах, — заверила настоятельницу страждущая. — Но мне очень плохо и болит голова — словно кто-то изнутри стучит по лбу молотком…

Сестре Аполлонии удалось убедить молодую монахиню укрыться и снять с себя мокрую сорочку.

— Моя дорогая девочка, я приготовлю для вас целебный настой.

Сестра Мария Магдалина едва заметно кивнула и тут же погрузилась в беспокойную дремоту. Настоятельница невольно залюбовалась ее красивым лицом и доходящими до плеч светлыми волосами. Это была совсем другая девушка, не та, кого она привыкла звать сестрой Марией Магдалиной.

— Анжелика, — пробормотала она едва слышно. — Дочь ангелов. Надеюсь, это хорошее предзнаменование…

* * *

Валь-Жальбер, 26 октября 1918 года

Элизабет Маруа отошла от окна. Сегодня утром снова звонил церковный колокол. От мужа она узнала, что беременная женщина с улицы Дюбюк, построенной в прошлом году недалеко от фабрики, умерла этой ночью вместе со своим восьмилетним сыном.

— Жозеф, это ужасно! На сегодня в поселке шесть умерших!

Рабочий налил себе кофе. Неловкое движение — и чашка перевернулась, пролив горячий напиток на пол. Молодая женщина поторопилась вытереть коричневое пятно.

— Что с тобой, Жозеф?

Высокий и крепкий мужчина дрожал как осиновый лист, всем телом. Он поднес руку ко лбу.

— Семь, Бетти, — пробормотал он. — Старый мельник Гедеон умер вчера вечером. Местный булочник только что рассказывал об этом в универсальном магазине. Я чувствую себя разбитым. Пойду полежу немного. Тебе лучше поспать в комнате мальчиков. Грипп со мной не справится.

Жозеф взял из буфета бутылку карибу и направился к лестнице.

— Мы все умрем — ты, я, наши дети! — пронзительно закричала Элизабет. — Жозеф, умоляю, разреши мне тебя полечить!

— Кюре не раз говорил, что молодые здоровые мужчины чаще выздоравливают, — тихо сказал он. — Не подходи ко мне, Бетти.

Вне себя от беспокойства, молодая женщина разрыдалась. Симон повис у нее на юбке: ему не нравилось, что мама плачет. День тянулся долго, атмосфера в доме была тяжелой, словно случилось что-то непоправимое. Элизабет покормила грудью маленького Армана, потом поставила в детской раскладную кровать, на которой обычно укладывала приехавших погостить кузенов.

Уже темнело, когда в дверь постучала Анетта Дюпре.

— Что тебе нужно? — спросила у нее Элизабет. Она прильнула к двери, держась рукой за ключ.

— Сабэн умер! Мой маленький Сабэн! Ему было всего шесть лет! Амеде на фабрике… Иди и помоги мне, прошу!

Обычно насмешливый, голое соседки звучал растерянно.

— Элизабет, помоги мне, я не могу притронуться к нему, а ведь его нужно переодеть…

— Позови месье кюре, Анетта! — дрожа от ужаса, ответила ей соседка. — Я должна защитить собственных детей. Мэр дал строгие указания — каждый сидит дома со своими больными. Мой муж заразился.

— Каждый сидит дома со своими мертвецами! — взвыла мадам Дюпре за дверью.

Тишина последовала за этой вспышкой бессильной ярости. Элизабет стала читать молитву. Сабэн был красивым мальчиком с черными кудряшками…

Монахини тоже молились, как только выкраивали для этого время. По доброй воле они выполняли обязанности медсестер, делая все, что было в их силах, чтобы помочь жителям поселка. Детей Тибо, как и было условлено, разместили в классе для младших учеников. Они находились в прострации, пораженные скоропостижной смертью старшей сестры и матери.

Мать-настоятельница только что вернулась из дома, все обитатели которого были больны. Отец Бордеро проводил ее до монастыря. Выводы обоих были неутешительны.

— Симптомы полностью совпадают с описанными в газете, — говорил кюре. — Страшные головные боли, высокая температура, часто — выматывающий кашель и хрипота. В каждой семье в Валь-Жальбере есть больные. Это настоящее бедствие. Завтра поездом приезжает доктор Демиль. Попросим Господа, чтобы доктору удалось обуздать эпидемию. Слыхали ли вы, что в Порт-Альфреде столько больных, что правительство послало военных врачей в помощь докторам на местах?[25] В Бержероне двенадцать смертей. Приняты все меры, чтобы помешать болезни распространяться — закрыты рестораны и места общего пользования.

Кюре огорченно вздохнул. Сестра Аполлония добавила доверительным тоном:

— Наша молодая сестра Мария Магдалина не выходит из комнаты. Она доблестно сражается с болезнью. Сегодня мне показалось, что ей легче.

— Благодарение Богу, в ее возрасте выздоравливают быстро.

Отец Бордеро решил немного подбодрить детей семьи Тибо. Настоятельница проводила его к ним. Перед тем как уйти, она шепнула кюре:

— Мы дали им старые книжки. Я их сожгу, если выяснится, что кто-то из ребят болен. Но пока мне кажется, все они здоровы. Вот только плачут часто, бедняжки!

— У меня хорошие новости! — громко провозгласил кюре. — Дорогие дети, ваш отец выздоравливает!

Три мальчика возрастом от десяти до шести лет подошли, ведя за ручку своих четырехлетних сестер-близняшек.

— Не слишком весело сидеть тут взаперти, — добавил отец Бордеро, — но от этого зависит ваше здоровье. Будьте умненькими и слушайтесь сестер. Для всех нас настали трудные времена, но нужно надеяться на лучшее.

Мать-настоятельница, стоя на пороге, вслушивалась в робкие голоса детей. Ей было их так жаль, что на глаза навернулись слезы…

Мари-Эрмин не плакала. Девочка часами просиживала у двери спальни сестры Марии Магдалины, обняв руками колени и раскачиваясь из стороны в сторону. В коридоре стояла гнетущая тишина и было сумрачно. Девочка выросла в шуме и оживлении, присущих любой школе. Ученики у монахинь были послушные, но и они, с нетерпением ожидая перемены, стучали башмаками по полу. Весной в перерывах между уроками они со смехом и песнями резвились на улице. В доме нянюшки Бетти она привыкла слышать зычный голос Жозефа и беспечную болтовню Симона, своего товарища по играм.

О спокойном течении часов и дней остались одни воспоминания. Монахини не могли уделять своей подопечной много времени. Сестра Викторианна не заметила, как девочка вышла из кухни, — она готовила снижающие температуру травяные сборы. Сестра Люсия дежурила у постели супруги фабричного мастера. Мари-Эрмин то и дело приходилось слышать разговоры, молитвы. Она не всегда понимала, о чем идет речь, но некоторые слова ее пугали — например «маленький Сабэн Дюпре умер»… О смерти мальчика другим монахиням шепотом сообщила, без конца крестясь, сестра-хозяйка.

Девочка знала Сабэна, а что такое смерть, не щадящая никого, она помяла, когда увидела поддеревом мертвую птичку. И вот теперь она убежала из кухни и постучала в дверь спальни. Она так соскучилась по сестре Марии Магдалине, что не могла больше ждать.

— Я хочу тебя увидеть! — воскликнула она, не получив ответа.

Молодая монахиня в полубреду услышала звонкий голосок своей любимой малышки, но была так слаба, что не могла пошевелиться, и потому тихо заплакала.

Мать-настоятельница в сопровождении кюре поднялась в кухню — самое приятное место в доме. Сидевшую на полу Мари-Эрмин они не заметили. Когда же сестра-хозяйка всполошилась, малышку она нашла спящей на том Же месте.

— Бедное дитя! — вздохнула сестра Викторианна, поднимая девочку.

Она уложила ее в кроватку, которую из соображений безопасности перенесли в кухню. Отец Бордеро и настоятельница обменялись обеспокоенными взглядами.

— Девочка, должно быть, чувствует себя несчастной, — сказал кюре. — Она очень привязана к сестре Марии Магдалине.

— Увы, это так, — отозвалась сестра-хозяйка.

Скоро в кухню вошла сестра Люсия.

— Матушка, почтальон принес телеграмму, адресованную сестре Марии Магдалине! Я не решилась ее прочитать. Телеграмма пришла из Шикутими.

— Нашей сестре слишком плохо, она не сможет ее прочитать, — прошептала пожилая монахиня. — Посмотрим, что в телеграмме.

Она надела очки и разорвала синюю обертку, в которой так часто приходили плохие новости.

— Господи милосердный! Родители сестры Марии Магдалины умерли этой ночью! Какое несчастье!

Сестра Аполлония попрощалась с кюре и прошла в спальню. Молодая монахиня дремала, на ее лице застыло умиротворенное выражение. Ее затуманенное сознание было наполнено видениями. Мари-Эрмин весело носится по тропинке, вдоль которой растут лютики и ромашки… На девочке симпатичное ситцевое голубое платьице, которое она носила летом. Солнце золотит ее светлые волосы. Малышка смеется и повторяет: «Мамочка! Мамочка!» И напевает хрустальным голоском: «Яблочки-ранетки, красные бока! Красные бока! Красные бока…» Эжен, ее безвременно умерший жених, тоже тут. Он нежно говорит: «Моя дорогая Анжелика», — и по очереди целует ее пальчики…

— Сестра Мария Магдалина, проснитесь! Господи, до чего она горячая!

Дрожащий от волнения голос настоятельницы вырвал несчастную больную из объятий этих сладостных грез. Она открыла глаза.

— Это вы, матушка? Я так устала, очень устала… Как Мари-Эрмин? Я точно знаю: она плачет, одна в темноте…

Молодая женщина села в кровати, лоб ее блестел от пота. Приступ кашля сдавил ей грудь. Задыхаясь, она добавила:

— У меня в груди пожар, матушка. Мне нужна вода, ледяная вода!

— Не волнуйтесь понапрасну, мое дорогое дитя! Я принесу вам напиться.

— Мне уже лучше, и если б не этот кашель… Я могу встать.

Сестра Мария Магдалина отбросила одеяло, встала на ноги и сделала шаг по направлению к двери. Испуганная настоятельница преградила ей путь.

— Умоляю, вернитесь в кровать! Я думала, что вы в сознании, но ошиблась!

Пожилая монахиня отвела больную к постели и силой уложила обратно.

— Матушка, простите меня! Я не хочу умирать, я ведь еще так молода! У меня есть право быть счастливой в этом мире, а мое счастье — это Мари-Эрмин. Я пообещала ей, что стану ее мамой. Что станет с ней, если меня не будет? Матушка, простите меня!

Глаза ее расширились, и больная с неожиданной силой вцепилась в руку настоятельницы.

— Я должна вам признаться, — пробормотала она. — Матушка, я вас обманула. Родители Мари-Эрмин не подсовывали нам под дверь записку! Я сама написала ее! Чтобы моего ангела, мое маленькое сокровище не отдали в приют! Она моя радость, моя любимая малышка! Прошу вас, если со мной случится беда, пообещайте, что не отдадите ее в приют! Ей там было бы очень плохо. Сжальтесь над ней, над нашей малышкой! Пообещайте, матушка!

Выслушав этот сбивчивый поток едва слышных слов, сестра Аполлония попыталась успокоить кашляющую сестру.

— Я прощаю вас, сестра моя. Вам нужно отдохнуть. Разговоры лишают вас сил. Вам нужно выздоравливать, ради маленькой девочки, которую вы так любите…

— Пообещайте, матушка! Вы оставите ее в монастыре…

— Обещаю. Перед лицом Господа обещаю.

Позабыв обо всех предосторожностях, она погладила молодую женщину по лбу. Сестра Мария Магдалина успокоилась и затихла. Настоятельница так и не решилась сообщить ей о смерти родителей.

«Она и так скоро об этом узнает. В ее состоянии горе убивает…» — рассудила она.

Через день в Валь-Жальбер приехал доктор Демиль. Его встретили сообщениями еще о двух смертях — четырнадцатилетней девушки и супруги одного рабочего, который сам был очень плох. Женатые сыновья этой четы тоже работали на фабрике. Доктор посетил все дома, в которых были больные. Однако единственное, чем он мог им помочь, — это повторить наставления о соблюдении правил гигиены и порекомендовать принимать травяные настои и соблюдать постельный режим.

— У нас нет действенного лекарства, — пояснил он мэру. — Остается молиться, не выходить из дома и уповать на Бога. Некоторых болезнь обходит стороной, но только Господь знает почему!

В конце дня по просьбе отца Бордеро, не на шутку обеспокоенного состоянием молодой сестры Марии Магдалины, доктор Демиль зашел в монастырь. У монахини он диагностировал воспаление легких.

— Это осложнение после гриппа! — заявил он ожидавшему в коридоре кюре. — Если бы вы могли доставить ее в больницу, у нее был бы хоть какой-то шанс выздороветь. Однако в регионе сейчас такая обстановка, что не стоит даже думать об этом. Но чудо всегда может случиться…

Подошли три монахини. Поблагодарив доктора, они уложили своих подопечных детей спать и уединились в актовом зале, чтобы провести всю ночь в молитве за страждущую.

Мари-Эрмин уложили в семь вечера. Сестра-хозяйка выключила свет и приказала девочке не вставать с постели.

— Ни в коем случае, слышишь?

Девочка кивнула, но стоило ей остаться в комнате одной, как она встала и пошла по коридору. Сидеть перед закрытой дверью в спальню стало ее навязчивой идеей. Ей казалось, что так она ближе к сестре Марии Магдалине. Однако сегодня дверь была приоткрыта — доктор забыл ее закрыть. Мари-Эрмин не смогла устоять перед искушением. Ей нельзя было входить, девочка это знала. И все-таки потребность видеть молодую монахиню оказалась сильнее запретов.

— Мама? — позвала она тихонько.

Это был их секрет. Когда они были вдвоем, сестра Мария Магдалина уступала место Анжелике. И Мари-Эрмин называла ее мамочкой.

— Ты спишь? — спросила девочка, подходя к постели.

В комнате было тихо. Мари-Эрмин погладила лежащую на одеяле руку молодой женщины. Прислушавшись, она уловила слабое дыхание. Как хорошо быть рядом с мамочкой! Девочка моментально позабыла о причине их расставания, которое причинило ей столько горя.

Она осторожно легла рядом с больной монахиней, прижалась теснее и устроила голову у нее на плече.

— Ты моя мамочка, — тихонько прошептала она, — поэтому я буду спать здесь, с тобой.

Сердце Мари-Эрмин полнилось радостью. Она закрыла глаза и стала перебирать в уме обещания своей будущей мамы, но не потому, что хотела их скорейшего исполнения, просто это было так приятно… Сестра Мария Магдалина говорила о красивой фарфоровой кукле, которую они вместе купят в магазине в Шикутими, о прогулке по озеру Сен-Жан на кораблике следующим летом. Девочке также были обещаны платья с вышивкой, книжки с картинками и фортепиано с костяными клавишами, которое будет стоять в гостиной. Но больше всего на свете Мари-Эрмин хотелось, чтобы у нее была мама и чтобы они всегда были вместе.

— Ты такая горячая… Очень горячая! — пробормотала она.

Больная застонала во сне. Мари-Эрмин погладила ее по щеке.

Наивный трехлетний ребенок, она решила, что молодой монахине снится страшный сон. И очень тихо она запела ей колыбельную. Ту самую, что ее научила петь сама сестра Мария Магдалина.

«Ты сможешь петь ее маленькому сыночку Элизабет, если он заплачет», — смеясь, говорила молодая монахиня.

— Спи, мой маленький братец, спи-засыпай… — пела девочка, не помня себя от счастья.

И скоро сама уснула спокойным сном.

Ближе к полуночи доктор Демиль, который остановился в местном отеле, в сопровождении отца Бордеро постучал в двери монастыря. Встревоженные монахини спустились в прихожую. Оказалось, что несколько часов назад умерла женщина с улицы Трамбле, оставив двоих маленьких детей. Ее супруг обезумел от горя и совершенно не мог присматривать за малышами. Сестры Люсия и Аполлония вместе с кюре и доктором пошли за детьми. Сестра-хозяйка между тем приготовила в классе две постели и поднялась в кухню согреть молока, которое им регулярно приносил сосед. Чтобы не разбудить Мари-Эрмин, она довольствовалась светом свечи и даже не заглянула в кроватку, ибо была уверена, что малышка спокойно спит под голубым атласным пологом.

На рассвете мать-настоятельница улучила минутку и поднялась в спальню навестить сестру Марию Магдалину. Ночь выдалась утомительной. Ей приходилось исполнять при докторе обязанности медсестры. Эпидемия в Валь-Жальбере достигла своего апогея. Сестра Люсия ушла, чтобы помочь Элизабет. У Жозефа Маруа был сильный жар, и он бредил.

— Господи, когда увидим мы конец нашим страданиям? — со вздохом проговорила она, идя по коридору.

Сердце ее сжималось при мысли о двух крошках, которые будут расти без матери. Их уложили на первом этаже.

— Одному годик, а второму — два с половиной! — сокрушалась она. — Господи, дай их отцу силы пережить свое горе!

Комната была освещена тусклым светом. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — молодая монахиня мертва. Безмятежно было ее восковое лицо, и недвижимо тело. Мать-настоятельница вздрогнула, увидев рядом с умершей укрытый одеялом холмик.

— Господи, нет! — простонала она, приподнимая уголок и глядя на Мари-Эрмин.

Звук ее голоса разбудил девочку. Она заморгала и улыбнулась так, что стало ясно: сны ей снились самые сладкие. Малышка тотчас же повернулась к сестре Марии Магдалине.

— Идем со мной, быстро! — приказала настоятельница. — Тебе нельзя здесь оставаться!

Но ребенок сел в постели и кончиками пальцев коснулся любимого лица женщины, которая в течение трех лет заменяла ей мать. Кожа показалась ей холодной, и секунду спустя на смену удивлению пришел страх. Вспомнилась застывшая, неподвижная птичка…

— Почему она не просыпается? — спросила Мари-Эрмин. В голосе ребенка появились истеричные высокие нотки. — Мама! Мамочка, проснись!

На крик вошла сестра-хозяйка. Сестра Аполлония схватила девочку поперек туловища и попыталась поднять на руки.

— Нет! — закричала Мари-Эрмин. — Нет! Хочу быть с мамой!

Взволнованная сестра Викторианна не решалась подойти ближе.

Мари-Эрмин обеими руками обняла умершую монахиню за шею, прижалась к ней и сучила ножками, словно бежала на месте.

— Помогите мне! — взмолилась настоятельница. — Нужно ее увести.

— Конечно, матушка, — ответила сестра-хозяйка.

Жалобы и рыдания девочки глубоко ранили их женские сердца. Только теперь они поняли, как сильно их воспитанница любила сестру Марию Магдалину.

— Идем, дорогая! Нужно идти! — умоляла девочку сестра-хозяйка, пытаясь оторвать ее от мертвого тела.

— Нет! Нет! — надрывался криком ребенок.

— Наша сестра теперь на небе, с ангелами, — ласково сказала мать-настоятельница. — Ее душа улетела, как птичка. Она будет смотреть на тебя из рая, Мари-Эрмин.

— Она умерла? — вдруг спросила девочка.

— Да, — вздохнула сестра-хозяйка. — И ей было бы больно увидеть, как ты плачешь и кричишь.

Не переставая уговаривать, монахини объединили свои усилия. Мари-Эрмин все так же плакала навзрыд, но на этот раз разжала руки. Настоятельница обняла ее и бегом вынесла из спальни. И все-таки, несмотря на сострадание, которое они испытывали к этому ребенку и его горю, монахини не могли уделить ей много времени.

Сестра-хозяйка отвела девочку на кухню и стала ее журить:

— Пойми, все жители поселка очень больны! Я знаю, что ты любила сестру Марию Магдалину как маму, но ты меня ослушалась! Теперь ты тоже можешь заболеть гриппом. Пообещай, что будешь послушной девочкой и не сойдешь с кровати! Ты можешь помолиться. У меня же много работы.

Мари-Эрмин не ответила. С отсутствующим видом она молча следила взглядом за передвижениями сестры Викторианны, которая готовила суп и целебные настои. Когда сестра-хозяйка принесла девочке чашку с молоком и хлеб, та даже не посмотрела на еду. Накрывшись простыней, она заплакала. Девочке казалось, что она осталась одна во враждебном мире, в котором не было больше любви сестры Марии Магдалины, ее улыбок и поцелуев.

— Малышка, будь смелой! Если попросишь от всего сердца, Господь тебя утешит.

Эти слова не имели для ребенка никакого смысла. Стоило сестре-хозяйке выйти из комнаты, как она разрыдалась еще сильнее.

Сестру Марию Магдалину похоронили до полудня в такой же спешке, как и остальных жертв эпидемии. Мать-настоятельница отправилась на кладбище, несмотря на крайнюю усталость. Тяготы последних дней согнули ее спину и на десяток лет состарили лицо. На обратном пути она вдруг остановилась и поднесла руку к груди.

— Дорогая Анжелика! — сказала она, глядя в небо. — Никогда не думала я, что вы упокоитесь здесь, в Валь-Жальбере. Господи, дай нам сил справиться с этим безжалостным недугом!

Кюре, сам мертвенно-бледный, вышел ей навстречу.

— Сестра Аполлония, вижу, вы держитесь из последних сил.

— И все же я здорова, — со вздохом отвечала монахиня. — Испанский грипп не хочет меня. Он забирает самых молодых, самых слабых…

— Гнев Божий, — пробормотал отец Бордеро. — Сколько останется в живых, когда болезнь отступит? Этим летом, сестра, Мари-Эрмин нужно будет отвезти в сиротский дом в Шикутими. Она уже достаточно взрослая для этого богоугодного заведения.

Пожилая монахиня сняла очки. Она планировала покинуть пост в конце лета 1919 года, но судьба внесла свои коррективы.

— Я хочу оставить девочку в монастыре, отче. Я пообещала сестре Марии Магдалине. Я подам ходатайство об опеке и думаю, что в сложившейся ситуации мне не откажут. В следующем году многие дети осиротеют. В приюте только обрадуются, узнав, что у них будет одним подопечным меньше.

— Вы правы, — согласился кюре. — Но рано или поздно судьбу девочки придется устраивать.

— Я прослежу, чтобы с ней все было хорошо, — отозвалась настоятельница.

В небе, затянутом серыми облаками, летела стая казарок. Их отлет на юг знаменовал приход первых настоящих холодов. Сестра Аполлония перекрестилась и попрощалась с кюре. Вернувшись в монастырскую школу, она немедленно прошла на кухню.

— Как себя чувствует Мари-Эрмин? — спросила она у сестры-хозяйки, которая как раз нарезала хлеб.

— Плачет не переставая. У меня при взгляде на нее сердце разрывается!

Настоятельница склонилась над кроваткой и приподняла простынь. Мари-Эрмин жалобно взглянула на нее.

— Иди ко мне, — позвала монахиня, усаживаясь на стул. — Я знаю, как тебе тяжело, и у меня есть для тебя подарок.

Одетая в розовую ночную сорочку девочка пришлепала к ней босиком и прижалась крепко-крепко. Ей так хотелось, чтобы кто-нибудь приласкал ее и успокоил… Сестра Аполлония достала оправленную в рамку фотографию, на которой была запечатлена красивая сестра Мария Магдалина, такой, какой девочка чаще всего ее видела — в черном с белым монашеском покрове.

— Это тебе. Ты можешь смотреть на нее, любоваться ею, молиться за нее. Эту фотографию сделали в утро нашего приезда в Валь-Жальбер. Когда ты станешь старше, здесь, без сомнения, будет жить другая мать-настоятельница, но она сумеет тебе объяснить, что все мы — слабые существа, подверженные болезням. Даже доктор не смог ничем помочь…

Мари-Эрмин внимательно выслушала ее слова. Потом позволила себя одеть и причесать. Обладание портретом стало для нее таким счастьем, что скоро она перестала плакать.

— Ты останешься с нами, мое дорогое дитя. Элизабет с удовольствием будет за тобой присматривать, когда жизнь в поселке наладится.

Сестра Аполлония опасалась новых смертей и думала, что тяжелые времена закончатся нескоро, однако через шестнадцать дней эпидемия пошла на спад. В поселке насчитывалось четырнадцать умерших, в основном женщины и дети. Жозеф Маруа поправился, но и у него высокая температура держалась неделю. Марсель Тибо, несмотря на хрупкое телосложение, быстро встал па ноги. Бедняга не мешкая отправился на фабрику — нужно было кормить пятерых детей.

Испанский грипп — два слова, которые произносились не иначе как испуганным шепотом, словно речь шла об исчадии ада, — уступил место первым заморозкам, а потом и первому снегу. Могилы исчезли под толстым белым ковром. Сильные морозы окончательно очистили Валь-Жальбер от страшной хвори.

Для Мари-Эрмин зима прошла относительно спокойно. Дни она проводила в доме Элизабет и в монастырской школе. Молодая мадам Маруа была с ней особенно ласкова и всячески старалась ее утешить: Мари-Эрмин совсем не улыбалась и очень плохо ела. Жозеф часто просил ее спеть «Жаворонка», но малышка молча мотала головой из стороны в сторону. Сама не зная почему, девочка связывала веселые песенки и считалочки с тем счастливым временем, когда все было хорошо, живая и веселая сестра Мария Магдалина была рядом и часто целовала ее в щечку и гладила по головке…

Прошло немало дней и даже недель, прежде чем к Мари-Эрмин вернулась радость и желание играть. Случилось это благодаря маленькому Арману, второму сыну семейства Маруа. Девочке очень нравилось наблюдать за младенцем, трясти передним погремушкой и брать его крошечные ручки в свои. Однажды утром ребенок лучезарно ей улыбнулся. Мари-Эрмин робко улыбнулась в ответ. Элизабет, свидетельница этой сцены, молча возблагодарила Господа.

«Боже, сделай так, чтобы она поскорее забыла о своем горе», — подумала она, усаживая девочку к себе на колени.

Сестра Люсия решила по мере возможности заменить девочке сестру Марию Магдалину. Она взяла Мари-Эрмин в свой класс, где ученики изучали алфавит и цифры. Девочка радовалась тому, что у нее появились новые друзья, и училась очень старательно. На переменах она охотно участвовала в общих играх, водила с ребятами хороводы. В пятницу после полудня приходил черед урока музыки. Когда ученики запевали первые слова популярной детской песенки «У чистого ручья», сестра Люсия внимательно вслушивалась в хор.

— Голос Мари-Эрмин перекрывает голоса остальных детей, — говорила она матери-настоятельнице каждое субботнее утро. — Самый сильный, самый чистый, самый звучный! Наше дорогое дитя получило от Бога настоящий дар. Когда Мари-Эрмин поет, она счастлива, это видно по ее лицу!

— Если так, нужно ее поощрять, — заключила сестра Аполлония задумчиво.

* * *

Валь-Жальбер, Рождество 1923 года

Прошло пять лет. На смену сестре Аполлонии пришла сестра Бенедиктина. И быстро стало ясно, что новая директриса монастырской школы — особа раздражительная и не слишком терпеливая по отношению к ученикам.

Мари-Эрмин, которой вскорости после Рождества исполнялось восемь лет, очень привязалась к сестре-хозяйке, все эти годы остававшейся в Валь-Жальбере. У них была одна спальня на двоих. Кроме того, сестра Викторианна часто обращалась к девочке с той или иной просьбой.

— Трудясь, ты приносишь пользу, дитя мое, — любила повторять она. — Чуть позже тебе придется устроиться на работу. Советую тебе постричься в монахини и стать сестрой-хозяйкой вместо меня.

С приходом новой настоятельницы многое поменялось, и только две вещи остались прежними: Мари-Эрмин все так же жила при монастырской школе, в которой училась бесплатно, да портрет покойной сестры Марии Магдалины все так же стоял на ее прикроватном столике. Эта фотография стала для девочки центром ее маленького мира. Это был портрет подруги, наперсницы, идеальной матери, которой ей так не хватало…

Каждый вечер после молитвы Мари-Эрмин пересказывала ей поселковые новости, описывала в мельчайших деталях свой день.

— Симон таскал меня за волосы, мамочка. Он со мной в одном классе, но учится плохо.

— Арман хлопает в ладоши, когда я пою ему песенку «Больше в лес мы не пойдем»[26]. Он зовет меня Мимин, это так мило! И по арифметике я получила десятку, мамочка.

В сентябре привычную упорядоченную жизнь поселка нарушило из ряда вон выходящее событие — рабочие целлюлозной фабрики объявили забастовку. Девочка скороговоркой сообщила об этом портрету сестры Марии Магдалины:

— Мамочка, когда я по просьбе сестры Викторианны хожу за покупками в универсальный магазин, я не слышу шума фабрики. Они остановили машины, все-все машины.

Разумная, любопытная и неболтливая, Мари-Эрмин умела слушать и делать выводы.

— Рабочие недовольны, потому что компания урезала им зарплату, мамочка. И теперь они бастуют. Понимаешь, у них месяц не было работы, потому что вода в реке опустилась слишком низко. Жозеф стал членом профсоюза рабочих-католиков.

Девочка старательно выговаривала каждое слово, потому что некоторые из них сегодня услышала впервые в жизни.

— Он сказал месье кюре, что дальше так продолжаться не может. Думаю, месье Дюбюк снова даст им хорошую зарплату. Мне очень этого хочется! Бетти часто плачет. Она боится, что муж потеряет работу. А я вижу, что она ждет еще одного малыша. Сестра Викторианна говорит, что деток находят в капусте или в розовых кустах, но я знаю, что они растут в животике у мамы. Бетти стала совсем кругленькой и временами бормочет: «Ой! Он шевелится!»

Накануне двадцать четвертого декабря Мари-Эрмин доверила своей бумажной маме большой секрет.

— Завтра вечером в церкви я буду петь «Тихая ночь»![27] Мы с сестрой Викторианной неделю разучивали слова. Надеюсь, я их не забуду. Знаешь, мамочка, мне немного страшно.

Перед тем как принять окончательное решение, монахини долго советовались. Потом спросили у отца Бордеро, что он об этом думает. Кюре не раз слышал пение девочки, поэтому возражать не стал.

— Она много работала над песней, — заверила священника настоятельница. — В определенной мере этот ребенок живет за счет общины — жители Валь-Жальбера дарят ей одежду и книги. И это ее шанс всех отблагодарить.

Когда пришло время отправляться к мессе, сестра-хозяйка не на шутку разволновалась. И Мари-Эрмин тоже. Девочке хотелось есть, но кусок не шел в горло.

— Будет лучше, если ты поешь после мессы, — отрезала сестра Викторианна. — Надевай пальто и шапку, на улице начинается снегопад.

Пока они шли к церкви под падающими с неба пушистыми хлопьями снега, девочка вспоминала свою жизнь. Вместе с ней шли одетые в черное сестры, чье волнение и страх были практически осязаемы.

— Не разочаруй нас, Мари-Эрмин, — говорила настоятельница. — В церкви будет много народу, но ничто не должно тебя отвлекать.

Элизабет и Жозеф со своими мальчиками сидели в первом ряду. Они очень волновались, поскольку тоже приложили немалые усилия, чтобы подбодрить девочку.

— Жо, я сама не своя от страха, — призналась мужу молодая женщина. — Посмотри, вот наша девочка! Как ровненько она держит спину!

По этому случаю она сшила подопечной платье из своего старого темно-синего наряда. Этот цвет ночного неба подчеркивал белизну кожи Мари-Эрмин и делал еще ярче ее лазурно-голубые глаза. Две косы с белыми лентами лежали у нее на плечах.

— Когда месье кюре закончит проповедь, придет твой черед, — шепнула девочке сестра-хозяйка. — Ты помнишь, куда тебе нужно встать?

— Да… Да… — запинаясь, пробормотала Мари-Эрмин. — Но у меня живот болит!

— Это потому, что ты волнуешься, — пояснила сестра Викторианна. — Не обращай внимания на толпу. Думай, что ты поешь для Господа и для всех небесных ангелов. Я уверена, сестра Мария Магдалина услышит тебя и порадуется, что у тебя такой красивый голосок.

Слова пожилой монахини успокоили девочку. Она тихо прочла молитву, призывая Божественные силы себе в помощь. В церкви собралось много народу, и это стало лишним поводом для волнения.

Текли минуты, казавшиеся ребенку бесконечными. Наконец мать-настоятельница за руку подвела Мари-Эрмин к алтарю. В церкви воцарилась абсолютная тишина, когда она объявила:

— Наша ученица споет для вас «Тихая ночь» в честь рождения Сына Господнего Иисуса. Будьте к ней снисходительны, она очень волнуется.

Элизабет сжала руку супруга так сильно, что он едва не вскрикнул.

— Угомонись, Бетти! Ничего страшного с ней не случится.

Однако и он тоже переживал.

Отец Бордеро попросил одного из своих прихожан аккомпанировать девочке на скрипке. Это был фабричный бригадир, посвящавший свободные часы музыке. С первым аккордом Мари-Эрмин запела.

Ночь святая, ночь чудес!

Звезды свет струят с небес,

Совершилось, чему надлежит,

И младенец, что в яслях лежит, —

Это Божья любовь…

Все затаили дыхание. Сестра Викторианна сложила ладони в молитвенном жесте и слушала, качая головой в такт музыке. Усиленный хорошей акустикой помещения, голос девочки был невероятно прозрачен и при этом силен и звонок. Мари-Эрмин больше не было страшно. В слова песни она вкладывала всю свою наивную детскую душу, брала все более высокие ноты…

Прихожане Валь-Жальбера слушали, как зачарованные, не помня себя от восторга. Этот рождественский гимн им не раз приходилось слышать, но благодаря стоящему у алтаря очаровательному ребенку он наполнился новым смыслом. Чистота звучания голоса поражала.

Когда Мари-Эрмин замолчала, несколько секунд в церкви стояла тишина. Потом дети захлопали в ладоши, но взрослые не последовали их примеру — в церкви они привыкли соблюдать тишину.

Отец Бордеро с улыбкой на устах подошел к девочке.

— Поздравляю тебя, — сказал он тихо.

А потом произнес короткую речь, запечатлевшуюся в памяти жителей поселка.

— Мои дорогие прихожане, сегодня Мари-Эрмин порадовала нас всех. И я с волнением вспоминаю, что семь лет назад провидение доверило нам судьбу этого милого ребенка, доверило нам, жителям Валь-Жальбера. И не важно, каковы были сопутствующие обстоятельства, но перст Господень привел к нам этого хрупкого соловья, который теперь благодарит нас своим пением. Да-да, я сравню эту девочку с соловьем, ибо это самая талантливая в музыкальном отношении птица. В молодые годы, путешествуя по Франции, я имел счастье слышать соловьиное пение. И у нашей Мари-Эрмин, уверяю вас, голос столь же прекрасный, как и у соловья. Я разрешаю вам ей похлопать.

Послышались робкие аплодисменты. Элизабет тихо плакала.

— А наш кюре сегодня в ударе! Маленький соловей из Валь-Жальбера! Это хорошо звучит! — проговорил, улыбаясь, Жозеф.

Мать-настоятельница поторопилась увести девочку, которую смущали устремленные на нее взгляды. Сестра-хозяйка порывисто обняла Мари-Эрмин.

— Ты пела лучше, чем когда бы то ни было, малышка! — заверила она девочку.

— Будьте сдержанны в похвалах, сестра! Девочка не должна расти тщеславной, — добавила сестра Бенедиктина.

После этого первого выступления к Мари-Эрмин часто стали обращаться с просьбой что-нибудь спеть. Одноклассники нередко просили ее спеть на перемене.

— Не могу, матушка-настоятельница меня отругает, — отвечала девочка. — Я могу петь только по пятницам, на уроке музыки.

В доме семьи Маруа запреты не действовали. Жозеф, смеясь, требовал «Больше в лес мы не пойдем» и «На дворцовой лестнице»[28]. Маленькой певунье за старательность он обещал карамельку или монетку. Очень скоро появилась привычка перед исполнением песни ставить Мари-Эрмин на табурет. Симон и Арман усаживались тут же на полу. Элизабет устраивалась в кресле-качалке. Она была на четвертом месяце беременности. Когда они с мужем оставались наедине, она рассказывала, что дитя у нее в утробе начинало двигаться с первого же куплета.

Монахини же пользовались любой возможностью приобрести нотные записи песен и партитуры. Они искренне верили, что дар девочки — настоящее Божье благословение. К следующему Рождеству они разучили с ней «Ave Maria» Шуберта.

Трагическое событие чуть было не нарушило эти планы. Десятого февраля 1924 года в церкви случился пожар. Пламя пожрало и домик священника. Попытки жителей Валь-Жальбера спасти постройки были тщетны.

В этот день портрет сестры Марии Магдалины узнал следующее:

— Это было ужасно, мамочка! Многие дамы плакали. Мужчины пробовали потушить огонь, но у них ничего не получилось. Все сгорело. Месье кюре пообещал, что у нас будет новая церковь. Не знаю, будет ли она такой же красивой, как прежняя[29]. А пока часовней будет служить актовый зал монастырской школы. Сестра Викторианна сказала, что там поставят статуи и маленький алтарь.

Прошли многие недели и месяцы.

Однажды воскресным вечером Мари-Эрмин рассказала фотографии, как прошло ее первое причастие.

— На мне было белое платье и фата. Бетти сшила это платье для меня и украсила его вышивкой. Жозеф купил для него ткань. Он добр ко мне и часто говорит, что я ему как дочка. Симон шалил перед церковью, а потом делал вид, что хочет отнять у меня молитвенник. И все-таки я знаю, что он меня очень любит. Бетти говорит, что он мне завидует. Но он мне как брат. Прошлой зимой, вечером, Симон повел меня посмотреть на волков. В лесу, возле мельницы Уэлле многие слышали вой. Когда стемнело, мы взяли фонарь и тайком вышли из дома. Волков было двое, они ходили между деревьями. Симон думал, я испугаюсь, а я подумала, что волки очень красивые. У них густая серая шерсть и блестящие глаза. Хорошо, что Жозеф ничего не узнал. Он бы наказал Симона ремнем, а Бетти расплакалась бы…

Сестра Мария Магдалина всегда улыбалась ей с портрета, даже если девочка поверяла ей свои горести.

— Ты такая красивая, мамочка, — сказала Мари-Эрмин, целуя стекло. — Месье кюре попросил, чтобы после мессы я спела «Ave Maria». Надеюсь, ты меня слышала и гордишься мной. Он сказал, что у меня голос ангела. Но это ты мой ангел! Каждый раз я пою для тебя, мамочка…

Чем больше проходило времени, тем чаще Мари-Эрмин поверяла свои мысли портрету молодой монахини, мучимая потребностью без конца повторять заветное слово, которое ей запрещено было произносить — слово «мама»… Однажды утром, все еще лежа в постели, девочка, глядя на нежное лицо сестры Марии Магдалины, стала жаловаться:

— Мама, этой ночью мне приснился сон. Думаю, я видела мою настоящую мать. Шел снег, и была собачья упряжка… И бородатый мужчина. Я испугалась, но красивая дама стала меня утешать и целовать. И мне было так хорошо! А потом я проснулась…

С тех пор она часто видела этот сон. Рассказать о нем сестре-хозяйке девочка не решилась — слишком много эмоций было с ним связано. Мари-Эрмин чувствовала одновременно большое счастье и острую грусть, как если бы ей показали что-то чудесное, что, однако, никогда не будет ей принадлежать.

Спустя три года смущенная девочка поведала портрету важную новость:

— Мамочка, сегодня утром у меня разболелся живот. И между ног появилась кровь. Я испугалась, подумала, что умираю, но сестра Викторианна сказала, что это нормально и я совсем не больна. Еще она сказала, что я становлюсь девушкой и мне нужно остерегаться парней.

Мари-Эрмин исполнилось двенадцать с половиной. Все, кроме монахинь, звали ее Эрмин — так было короче, а значит, и удобнее.

Новая мать-настоятельница, сменившая на этом посту сестру Бенедиктину, требовала, чтобы девочка поддерживала порядок в монастырской школе и помогала, как могла, многодетным семьям, которых в Валь-Жальбере было немало.

Элизабет Маруа стала умолять мужа удочерить ребенка, которого они, по сути, воспитали. Он попросил время на раздумье. Подходил к концу июль 1927 года…

Глава 5. Сердце, которое перестало биться

Валь-Жальбер, 5 августа 1927 года

Лето в Валь-Жальбере часто выдавалось прохладным и влажным, и все же всюду витал аромат потерянного рая. Вокруг домов раскинулись клумбы, и их многоцветье контрастировало с полосками зеленой травы, обрамляющими улицы. В листве деревьев, посаженных в год основания поселка, свили свои гнезда птицы.

Это было благословенное время легких платьев в пастельных тонах, накрахмаленных кружевных воротничков и соломенных шляп на выгоревших от солнца волосах… На близлежащих лугах паслись лошади, коровы и овцы. Семьи окрестных фермеров охотно приезжали в Валь-Жальбер отдохнуть от трудов праведных. По традиции летом здесь проходило театральное представление, конкурс на самый красивый сад и турниры по бейсболу.

Все эти события разворачивались на фоне огромного водопада, с рокотом несущего свои воды к озеру Сен-Жан.

Школьники были на каникулах. Они в полной мере наслаждались свободой, и матери охотно отправляли их играть на улицу, разумеется, за исключением тех случаев, когда была нужна помощь по дому.

После зимы с ее метелями и снежными завалами многое нуждалось в починке. Нужно было заменить некоторые доски на крыше новыми, заново прибить планки навеса, укрепить ограду…

Этим утром Эрмин отвела корову семейства Маруа на луг, поросший нежнейшим клевером. Сидя на склоне в тени клена, девочка наблюдала за передвижениями крупной, белой в рыжих пятнах коровы. Она тоже наслаждалась летними месяцами, которые усмиряли ее жажду независимости. Монахини из монастырской школы уехали на каникулы в Шикутими и должны были вернуться только в сентябре…

Невзирая на глубокую привязанность, которую Эрмин испытывала к сестре Викторианне, она предпочитала обществу монахинь компанию Элизабет — дамы куда менее строгой, чем новая мать-настоятельница.

— Эрмин, а давай сходим к старой мельнице?[30] — крикнул ей Симон. Он сидел на соседней яблоне. — Корову можно оставить здесь, никуда она не денется!

— Нет, это слишком далеко, и твоя мама будет недовольна. Мне еще нужно сходить в универсальный магазин. Кстати, а где Арман? Ты его видишь? У него одни глупости на уме!

— Думаю, он спрятался, — ответил Симон, скатываясь с дерева.

Теперь это был высокий тринадцатилетний подросток, очень похожий на своего отца — темноволосый, с матовой кожей.

1Мельница была построена в 1866 году на реке Уэлле, названной в честь одного из первых поселенцев. Эта мельница находилась недалеко от поселка Валь-Жальбер, но до 1871 года относилась к территории муниципалитета Роберваль.

Девочка вздохнула. Ей часто приходилось ругать и журить Армана за непослушание, однако мальчик оставался совершенно бесшабашным. В недалеком будущем ему должно было исполниться девять. Нерадивый ученик и хвастун, он доставлял родителям немало хлопот.

— Не беспокойся, я уверен, что Арман убежал на фабрику, — сказал, подойдя к девочке, Симон. — Он обожает наблюдать за вагонами и локомотивами.

— И забираться на готовые к погрузке кипы, — добавила она. — В прошлом году твоему отцу пришлось забирать его с вокзала в Робервале.

Люди в Валь-Жальбере до сих пор посмеивались, вспоминая этот случай. Мальчик спрятался в вагоне среди кип бумажной массы, но вовремя сообразил, что попал в переделку, и на вокзале сумел связаться с бригадиром фабрики. Однако Жозефу Маруа было не до смеха. В тот же вечер Арману порядком досталось отцовского кожаного ремня.

— Я не хочу, чтобы его наказывали! — воскликнула девочка. — Прошу тебя, Симон, найди его, а я отведу домой корову. Она уже сыта.

Подросток, насвистывая, ушел. Эрмин направилась обратно в поселок. Палкой она изредка постукивала корову по крупу, если та сбивалась с пути.

— Идем, нам пора домой, — подбадривала она животное.

Девочка любила одиночество, ведь только так она могла вдоволь полюбоваться знакомым до мельчайших деталей пейзажем. Она замечала все происходившие в Валь-Жальбере перемены.

Одетая в цветастое ситцевое платье, со светло-каштановыми, заплетенными в одну косу волосами, Эрмин чувствовала себя единым целым с этим ласковым днем и ласковым воздухом. Взгляд ее ярко-голубых глаз скользил туда и обратно, от церковной колокольни к большой металлической трубе у водопада, направлявшей воду от плотины к турбинам фабрики. Она была очень красива, хотя и не догадывалась об этом: правильный овал лица, изящные и гармоничные черты… Едва заметные веснушки украшали ее скулы и тонко очерченный нос. Сестра Викторианна пришла к выводу, что если девочка еще и подрастет, то совсем немного: ее тело приобрело безупречно женственные формы, округлилась грудь, оформилась талия.

Стоя на крыльце под навесом, Элизабет ждала ее возвращения.

— Эрмин, скорее загоняй корову в стойло и беги на почту. Ходят слухи, компания прислала уведомление о закрытии фабрики. Беги скорее, моя крошка, а потом сразу домой! Расскажешь, что именно они написали. Я бы и сама сходила, но Эдмон спит, да и малиновое варенье на плите…

Эдмону исполнилось два года. Между рождением Армана и младшего сына у Элизабет случилось четыре выкидыша.

— Бегу, Бетти! — отозвалась Эрмин.

За несколько минут она пробежала через всю улицу Сен-Жорж. Почта находилась напротив универсального магазина, стена к стене с отелем. Путь девочке преградила настоящая толпа. Чтобы пробраться к заветному уведомлению, ей пришлось здорово поработать локтями. Добравшись до объявления, она прочла его. Вокруг люди обменивались комментариями.

— Я знал, что это случится, — говорил седеющий мужчина в заломленной на затылок фуражке. — Нам нужно было самим производить бумагу, в Соединенных Штатах на нее большой спрос. А теперь мы, ребята, все останемся без работы!

— А я в прошлое или позапрошлое воскресенье говорил с одним бригадиром с алюминиевого завода в Арвиде. Он пообещал взять меня на работу, — заявил молодой рабочий.

— Значит, можем собирать вещи и уезжать в Альму, раз там есть работа, — заявила женщина с раскрасневшимся от гнева лицом.

Эрмин, не теряя времени понапрасну, вернулась к Элизабет.

— Бетти! — крикнула она, с трудом переводя дыхание. — Ты была права! Они собираются закрывать фабрику. Если б ты видела, сколько людей собралось у почты!

Из кухни распространялся вкусный запах засахаренной малины — Элизабет раскладывала варенье по горшочкам. Женщина пристроила черпак на металлической кастрюле, в которой вскипала пурпурная пена, и вытерла руки фартуком.

— Это Жозеф был прав. Он говорил, что слухи о закрытии появились несколько месяцев назад. Но и он не хотел этому верить.

Женщина обвела взглядом кухню. Было бы очень больно расстаться с этими перекрашенными весной стенами, с этой мебелью, со всеми этими вещами, такими знакомыми и любимыми, в окружении которых она планировала прожить еще много-много лет… Элизабет расплакалась.

— Не плачь, Бетти, — взмолилась Эрмин. — А вдруг вы сможете остаться?

Кто-то затопал башмаками у порога. В дверном проеме появилась высокая фигура Жозефа Маруа.

— Почему плачет моя Бетти? — спросил он. — Решила подсолить наше варенье?

Он улыбался и, судя по выражению лица, был весьма доволен собой. Элизабет посмотрела на мужа, как на сумасшедшего.

— Фабрика закрывается, Жо! — сказала она сердито. — А я не хочу уезжать из Валь-Жальбера! Здесь ты получал хорошую зарплату! Кто нам даст столько же?

Рабочий, который по случаю жары сменил сорочку на майку, сел на стул и с нежностью посмотрел на жену.

— Ты забыла, что вышла замуж за оборотистого парня, Бетти! Я давно понял, откуда ветер дует, и вовремя сходил в гости к бригадиру в его красивый дом на улице Сент-Анн, что напротив фабрики. Мы выпили, поговорили. В общем, поладили как нельзя лучше, и теперь я в числе дюжины рабочих, которые еще год останутся на фабрике. Нужно же кому-то присматривать за оборудованием и динамо-машиной! Может, будем понемногу делать бумажную массу и отправлять заказчикам. Еще год мирной жизни — это не так уж плохо! С деньгами, которые я положил в сберегательную кассу, я смогу купить этот дом. В этом деле компания пойдет мне навстречу.

Жозеф Маруа встал, открыл буфет и налил себе стакан шерри. Элизабет была удивлена услышанным, но отнюдь не успокоена.

— Год пройдет быстро! — сказала она.

— Одно ясно как день — нам придется считать каждый су! — отозвался супруг.

Эрмин на цыпочках вышла из кухни. Она прекрасно понимала, что это значит лично для нее — чета Маруа не станет ее удочерять. С тяжелым сердцем девочка направилась к монастырской школе. Прекрасному сооружению были нипочем капризы погоды, будь то снег, дождь или солнце.

— Мне так хочется иметь семью, настоящую семью! — пожаловалась она самой себе.

Сестра Викторианна позаботилась о том, чтобы у девочки был свой ключ. Раз в неделю Эрмин проветривала все классы. Но ей не хотелось закрываться в четырех стенах. Девочка прислонилась спиной к массивной деревянной колоне, поддерживавшей балкон.

«Где мои родители? — думала она. — Я уверена, что они еще живы. Я вижу их во сне. Наверное, они живут далеко отсюда, ближе к северу. Почему они не приезжают за мной? У всех на свете есть отец и мать. Даже у меня!»

Эти вопросы давно мучили девочку, но ответов она не могла ни от кого добиться.

— Ты сирота, — говорила сестра Викторианна. — Мы тебя вырастили. Не жалуйся, монастырская школа стала тебе домом. Разве лучше было бы расти в сиротском приюте в Шикутими?

— Когда вырастешь, все узнаешь, — отвечала на расспросы девочки Элизабет.

Монахини, и в особенности первая настоятельница сестра Аполлония, просили ее не рассказывать Мари-Эрмин о том, при каких обстоятельствах она появилась в поселке.

— Было бы жестоко рассказать ей правду, — повторяла сестра Аполлония. — Нужно подождать, когда она вырастет.

Удивительно, но при девочке никто из жителей Валь-Жальбера не обмолвился и словом о ее происхождении. «У них и без того дел хватает», — любил повторять Жозеф. Большинство мужчин по многу часов работали на фабрике; те же, кто занимался коммерцией, не тратили время на разговоры с детьми. Что до женщин, то у них было столь многочисленное потомство (многие рожали почти каждый год), что размышлять о происхождении девочки, найденной в годовалом возрасте на монастырском крыльце, было их последней заботой. Сестры же молчали из милосердия и соображений благопристойности. И только дети временами наивно спрашивали:

— Скажи, Эрмин, а кто твоя мама?

Девочка, понурив голову, отвечала так:

— Я ее не знаю. Но однажды она придет за мной!

Из-за деревьев, окружавших монастырскую школу, появились Симон и Арман. Эрмин побежала к ним.

— Вы уже знаете новость? Фабрика закрывается! — объявила она. — Но Жозеф будет работать.

— Конечно, я знаю, — отрезал Симон. — Я читал объявление.

У Армана была поцарапана щека, на коленке штанов красовалась дырка.

— Где ты успел пораниться? — со вздохом спросила Эрмин.

— Играл возле железной дороги, — весело ответил мальчик. — Посмотри, какой я нашел болт!

Девочка пожала плечами. Арман собирал целую коллекцию ненужных вещей и хранил их в картонной коробке.

— Идемте домой, время для полдника! — позвала она мальчиков.

Эрмин вдруг остро захотелось поскорее увидеть Бетти, которая всегда была с ней ласкова, а потом уединиться в гостиной, где стояла ее кровать. Там, на маленьком столике, она оставила портрет сестры Марии Магдалины. Эрмин помнила и любила покойную. И знала, что никогда ее не забудет.

* * *

Валь-Жальбер, 13 августа 1927 года

Над поселком прокатился вой фабричной сирены. В течение многих лет она задавала ритм жизни образцового поселка, построенного по задумке Дамаза Жальбера. Все — от годовалого малыша до самого старого рабочего, от девочки до бабушки — привыкли к этому назойливому зову, который, начавшись робкой тихой нотой, быстро набирал силу и заполнял собой всю долину. Однако сегодня вечером многим показалось, что гудок прозвучал как душераздирающий крик, бесконечная жалоба с мрачными отголосками… Была полночь.

Жозеф Маруа крепко сжал руку жены. Они сидели за кухонным столом. И хотя рабочему повезло на целый год сохранить за собой место на фабрике, он не скрывал своей грусти.

— Бетти, послушай! Наша целлюлозная фабрика закрывается навсегда. Нас предупредили, что о закрытии объявят с помощью сирены. И все-таки у меня мороз продрал по коже при этом звуке! Восемьдесят семей остались без работы. Скоро поселок опустеет, как дырявое ведро. Они уедут, и я их понимаю. На гидроэлектростанции близ Альмы набирают людей, и бумажная мельница в Робервале тоже…

Элизабет чуть не плакала от волнения. Сирена все не умолкала. Молодая женщина представила огромное здание фабрики — темное, покинутое удрученными рабочими.

— Жозеф, но ведь это ужасно! Почему эти господа из компании решили закрыть фабрику?

— В стране производится слишком много бумажной массы, и та, которую делают с использованием химикатов, пользуется большим спросом. Мы делаем массу только на воде, и это уже нерентабельно. Ты не представляешь, сколько это стоит — поддерживать производство! А если подумать, сколько домов они недавно построили в окрестностях! Недолго они простоят, если люди уедут!

Фабричный гудок разбудил в детской Симона и Армана. Мальчики говорили шепотом, чтобы не разбудить младшего, Эдмона, который мирно посапывал в своей кроватке.

— Папа рассказывал, что в полночь они объявят о закрытии, — тихо проговорил Симон. — Жаль, конечно! Я умею читать и писать и в следующем году мог бы пойти на фабрику работать!

— Скажи, когда фабрика по-настоящему закроется, мне можно будет пробраться туда и посмотреть на станки, на прессы, на динамо-машину?

— Дурачок! Просто попроси папу взять тебя с собой!

— Нет! Я не хочу, чтобы он ходил за мной следом. Я хочу сам!

— Ну, твое дело, — заключил Симон. — Хочешь новых неприятностей — иди.

Эрмин бесшумно встала с постели. Приблизив лицо к занавеске, она вдыхала свежий ночной воздух. С улицы Сен-Жорж доносились голоса. Должно быть, люди говорили о сирене на террасе отеля. Через стену она слышала невеселый разговор Жозефа и Бетти.

«Если поселок опустеет, вместе с родителями уедут и дети. Монастырская школа останется без учеников. И тогда сестры тоже уедут навсегда?» — размышляла девочка.

По щекам покатились крупные слезы. Она будет очень скучать по сестре Викторианне. Сестра-хозяйка была единственной, кто был рядом всегда, сколько девочка себя помнила.

«Может, они и меня заберут в Шикутими, — сказала себе Эрмин. — Но тогда мне придется разлучиться с Бетти и Симоном! О нет! Только не это!»

Вдруг девочке показалось, что кто-то зовет ее по имени. Она тихонько подошла к двери, ведущей в кухню.

— Да, я беспокоюсь о будущем Эрмин! — говорила Элизабет. — Что с ней станет? Ты тоже любишь ее, как родную дочку, я это знаю, Жо! Она такая умница, такая усердная и ласковая! Ты сам первый хвалишься ее талантом при каждом удобном случае!

— Может, и так, но мы не можем удочерить девочку. И не можем взять над ней опеку. Бетти, наше будущее тоже подвопросом. А тут еще ты со своими просьбами… Я и так ломаю голову, как быть с домом. Не стоит его покупать, если через год мне придется наниматься на завод в Альме или Арвиде. Да и Симона скоро нужно будет пристраивать на работу. Хотя думаю, что муниципалитет найдет правильное решение. Кто-нибудь здесь все равно останется — торговцы, ремесленники… Не заставляй меня принимать решение сегодня вечером. Уже поздно, и я иду спать.

Элизабет осталась расставлять посуду. С замиранием сердца девочка прислушивалась к шагам Жозефа на лестнице. Как только он вошел в спальню второго этажа, она проскользнула в приоткрытую дверь.

— Бетти, мне не спится.

— Ты меня напугала! — тихо охнула молодая женщина.

Она раскинула руки, и Эрмин бросилась к ней в объятия. Рождение трех сыновей никак не сказалось на внешности Элизабет. Она была все так же стройна, с крепкой, хотя чуть потяжелевшей грудью. Свои белокурые волосы молодая женщина остригла короче в свой тридцать первый день рождения, в мае этого года. Кокетка в душе, она пользовалась духами и пудрой.

— Ты так приятно пахнешь! — заметила Эрмин.

— Ты тоже, моя крошка. Ты пахнешь луговыми цветами и ветрами с озера Сен-Жан! Возвращайся побыстрее в постель, сегодня грустная ночь!

Элизабет отвела девочку в постель.

— Бетти, а кто мои родители? Ты можешь мне сказать, я ведь уже большая! Я поступила очень плохо — подслушивала под дверью! Жозеф не хочет меня удочерять. Хотя мне бы очень хотелось, чтобы ты была моей мамой.

Голос Эрмин дрожал. Она из последних сил сдерживала слезы.

— Дорогая, я пообещала сохранить это в секрете, — ответила нянюшка.

— Почему? Я ведь вижу их во сне, своих родителей! По крайней мере, мне кажется, что это они. Я не рассказывала о своих снах монахиням, потому что они бы рассердились. Они говорят, что у меня слишком живое воображение! Но поверь мне, Бетти, мне уже давно снится сон, в котором меня баюкает красивая дама. А рядом с ней мужчина с собачьей упряжкой и санями. Когда я просыпаюсь и вспоминаю, что мне снилось, мне хочется плакать. Ты можешь открыть мне секрет. Он ведь касается меня в первую очередь, верно? То, что я ничего не знаю, несправедливо!

Ничто так не расстраивало Эрмин, как события и поступки, казавшиеся ей несправедливыми. Однако самым страшным проявлением несправедливости для нее всегда была и оставалась внезапная смерть ребенка или молодого и славного взрослого. Элизабет погладила ее по лбу. Молодую женщину переполняли эмоции. Она много думала о несчастье, каким стало для поселка закрытие фабрики,

и искреннее отчаяние Эрмин стало последней каплей. Элизабет присела на край кровати и начала свой рассказ:

— Да простит меня Господь, ведь я нарушаю обещание. Как ты знаешь, сестры празднуют твой день рождения вскоре после Рождества, и на это у них есть причина: твои родители покинули тебя седьмого января 1916 года. Это был праздник Богоявления. В тот день шел снег и было очень холодно. Сестра Мария Магдалина, твоя дорогая покровительница, возвращалась из универсального магазина. Она услышала крик, а потом нашла тебя на школьном крыльце. По-моему, ты была завернута в меховые шкурки. Сестра Викторианна лучше меня смогла бы рассказать тебе все… Тебе было около года. Я хорошо помню тот вечер. Сестра Люсия первым делом пришла к нам — ей были нужны пеленки. Думаю, сестры искупали тебя и переодели.

Эрмин слушала рассказ, затаив дыхание. Наконец перед ней открылись первые страницы истории ее жизни…

— Мне стало очень жалко бедного ребеночка, но сестра Люсия сказала, что малышка больна оспой! И тогда я перепугалась за Симона. Это страшная болезнь, которая навсегда обезображивает лица тех, кого пощадила смерть.

— Я слышала об оспе, — отозвалась девочка.

— Откуда? — удивилась Элизабет.

— У матери-настоятельницы есть медицинская энциклопедия. Я потихоньку беру его и читаю, — пояснила Эрмин. — Я ненавижу болезни. Я бы хотела стать доктором.

— Женщина не может стать доктором. Ты могла бы стать медсестрой, но для этого нужно много лет учиться.

— Я лучшая в своем классе, у меня бы получилось. Рассказывай, что было дальше, Бетти!

— Господин кюре, отце Бордеро, искал твоих родителей, но напрасно. Из страха перед болезнью он объявил карантин. Жозеф приказал мне не выходить из дома. Я выходила разве что подоить корову и покормить свинью и кур. Хотя, конечно, мне очень хотелось на тебя посмотреть. И когда я тебя наконец увидела — это было уже в другой день, когда поднялась страшная метель, — у меня появилось предчувствие. Я поняла, что полюблю тебя всем сердцем. И предложила стать твоей нянюшкой.

Эрмин задумалась. После недолгой паузы она спросила с беспокойством:

— Почему родители меня оставили?

— Этого я не знаю. Но имя твое, Мари-Эрмин, выбрали они. Значит, ты была крещена.

Элизабет сделала попытку встать, но Эрмин удержала ее за руку.

— Кто тебе это сказал? Сестры? Откуда они знают?

— Постой-ка, кое-что я вспоминаю, — задумчиво протянула молодая женщина. — Среди твоих вещей монахини нашли записку. Сестра Мария Магдалина рассказывала мне о ней в один из первых дней, которые ты провела у нас дома. Да, твои родители оставили сестрам записку.

— Как бы мне хотелось ее прочитать! Прикоснуться к ней! — восторженно воскликнула девочка. — Если меня нашли в мехах, значит, мой отец был траппером, совсем как во сне! Ведь трапперы зимой ездят на собаках, верно?

В неярком свете свечи, принесенной Элизабет с кухни, ярко-голубые глаза девочки сияли, полные безрассудных надежд.

— Угомонись, Эрмин! Зря я тебе уступила. Ложись спать, поговорим об этом завтра.

— Ты мне обещаешь, Бетти, дорогая?

— Да, если ты будешь спать спокойно.

Оставшись одна, Эрмин стала всматриваться в темноту, словно в комнате вот-вот должны были появиться ее родители. Сердце разрывалось между радостью от того, что теперь она знает правду, и огорчением — ведь родители ее бросили…

«Когда вернется сестра Викторианна, я упрошу ее показать мне записку. Мои родители точно живы! И если я буду их искать, то найду», — думала девочка.

Когда решение было принято, словно камень свалился с души. На земле жили мужчина и женщина, которых она сможет назвать своими папой и мамой!

«Даже если они не хотят меня забирать, я буду с ними такой милой и ласковой, что они передумают. И я буду петь для них. Они будут мной гордиться, как Бетти и Жозеф».

Девочка заснула, успев запланировать сотню рискованных вылазок в неизведанные края — на поезде, на лошадях и даже пешком…

На следующий день к Жозефу и Элизабет пришел в гости сосед, Амеде Дюпре. Некогда жизнерадостный балагур, с годами Амеде ожесточился. Испанский грипп унес жизнь его шестилетнего сына. Супруга Амеде, Анетта, была никуда не годной хозяйкой. Расточительная и злопамятная, она со вчерашнего дня пилила его, торопя с отъездом.

— Я пришел за советом, старина Жо, — сказал Амеде, глядя в пустоту. — Тебе всегда выпадают хорошие карты… Твоя Бетти — женщина серьезная, и красивая к тому же. И ты как минимум год останешься при работе. Мне повезло куда меньше! С моей Анеттой мне не удалось отложить на черный день и су! Говорят, на бумажной фабрике «Price Brothers», в Кеногами, набирают рабочих. Но там придется поселиться, и я не знаю, будет ли там так же уютно, как у нас, в Валь-Жальбере…

«У нас, в Валь-Жальбере»… Эти слова значили многое. Амеде был одним из первых рабочих фабрики. Он поступил на работу в 1904 году, двадцать три года назад. У него на глазах фабрика Валь-Жальбер произвела многие тысячи тонн бумажной массы, состоящей исключительно из древесины и воды, без всяких химических примесей. Ему довелось поработать и на прессе, и на размоле древесных волокон, и на стоке водопада, через который сплавленные по реке стволы доставлялись прямиком в цех, где работали корообдирщики.

— На твоем месте, — ответил Жозеф, — я бы съездил на разведку к озеру Кеногами и в Жонкьер, там тоже нужны рабочие руки. Компания идет людям навстречу. Ты читал уведомление от одиннадцатого августа? Его подписал управляющий, месье Беланже. Так вот, тот, кто хочет остаться жить в Валь-Жальбере, хотя не может здесь работать, получает пятидесятипроцентную скидку на оплату жилья. Даже если ты с семьей уедешь, можешь оставить за собой на какое-то время свой дом вместе с мебелью, и это обойдется вам в полдоллара в месяц. Грех не воспользоваться, это даст тебе небольшую передышку.

Амеде немного повеселел.

— Тебе бы в политику, Жо! Какого я дурака свалял! Даже не прочел уведомление управляющего!

— И последний мой тебе совет, Амеде. Пора приструнить твою Анетту. Мы с Бетти пятнадцать лет терпим ее крики и визиты, но у меня часто руки чешутся успокоить ее на свой лад!

И Жозеф Маруа, подмигнув, погладил свой кожаный ремень.

— Я никогда не подниму руку на женщину! — вскипел Амеде. — Даже такую, как моя жена!

Элизабет поставила перед ним чашку чаю и блюдце с куском черничного пирога.

— Это придаст вам сил, дорогой сосед! — ласково сказала она.

Монахини вернулись тридцать первого августа, чтобы подготовиться к началу занятий. О том, что фабрика окончательно закрывается, они узнали из газет еще в Шикутими. Преемник отца Бордеро, молодой тридцатичетырехлетний аббат Огюст Деганьон[31] явился в монастырскую школу, стоило сестрам переступить порог. Он провел долгий разговор с сестрой Элалией, нынешней настоятельницей.

— На сегодня уехало больше семидесяти человек! — говорил кюре матери-настоятельнице. — Соответственно, учеников у вас станет меньше, но все же их количество останется внушительным. Однако я полагаю, что прихожан в нашем прекрасном приходе со временем станет еще меньше. Отец Бордеро в своем письме сокрушается по поводу такой катастрофы, ведь это не может не отразиться на жизни общины!

— Вы правы, отче, — ответила настоятельница. — Но, пока родители будут записывать детей в нашу школу и платить скромный взнос за обучение, мы останемся и будем работать. Преподавание — наша святая обязанность, выше которой только служение Господу.

Монахиня проводила отца Деганьона и стала разбирать школьные учебники. Что до Эрмин, то она встретила сестру Викторианну с радостью и нетерпением, которое ей удавалось сдерживать с большим трудом. Девочка решила дождаться удобного случая, чтобы начать свои расспросы.

— Да что с тобой такое? — удивленно спрашивала сестра-хозяйка. — С самого утра все время вокруг меня вертишься! Мне нужно составить список недостающих продуктов. А ты отнесешь его в универсальный магазин.

Эрмин решила дождаться вечера. У них с сестрой Викторианной все еще была одна на двоих спальня, хотя девочке хотелось бы иметь отдельную комнату.

Когда обе улеглись, Эрмин проговорила шепотом:

— Сестра Викторианна… Мне нужно кое-что у вас спросить.

— Спрашивай, дитя мое. А потом и я тебе кое-что скажу.

Монахиня сняла свой покров. На ночь она покрывала свои коротко стриженные седеющие волосы платком. Ей было сорок восемь лет.

— Этим летом, — начала Эрмин, — я узнала, что мои родители оставили меня на крыльце школы завернутой в меха. Это было в праздник Богоявления. Еще я узнала, что они оставили записку. Сестра, я бы очень хотела ее увидеть.

— Господь милостивый! — вздохнула сестра-хозяйка. — Я боялась, что рано или поздно это случится. Наверное, тебе нелегко было узнать такое, но я до сих пор думаю, что родители просто не могли поступить по-другому. Наверное, с ними приключилось что-то плохое. И ты была очень больна. Они понадеялись, что мы тебя вылечим, и так оно в итоге и получилось. У тебя была корь и сильный жар.

— А вы подумали, что это оспа, — добавила Эрмин.

— Ты и об этом знаешь? Что ж, твой рассказчик знает все подробности.

Сестра Викторианна задула свечу, горевшую вместо ночника. Монахиня считала, что от электрического света у нее начинается мигрень, потому что он слишком яркий.

— Пожалуйста, расскажите мне все, что вы знаете, сестра! — попросила девочка.

— Я как раз пытаюсь вспомнить… Куда могла подеваться эта записка, оставленная твоими родителями? Хотя я-то знаю ее наизусть. Слушай: «Нашу дочку зовут Мари-Эрмин. В прошлом месяце, перед Рождеством, ей исполнился годик. Отдаем ее в ваши руки, на милость Господню. Шкурки — задаток за ее содержание». Разумеется, подписи под запиской не было.

— Почему вы говорите «разумеется»?

— Потому что люди, когда совершают плохой поступок или поступок, за который им стыдно, не оставляют своего имени.

Сидя в своей постели, Эрмин лихорадочно, слово в слово, повторила текст записки.

— Но в этих словах нет ничего плохого, сестра. Они доверили меня вам и Господу. А что стало с мехами? Вы их сохранили?

— Мари-Эрмин, говори помедленнее! Это невежливо! Я Сама продала их в универсальном магазине, поскольку это был аванс за твое содержание. Мой отец был траппером, и только я одна могла выторговать за них хорошую цену.

— Значит, мой отец тоже траппер! — воскликнула девочка. — Теперь, когда вы пересказали мне текст записки, я уверена, что мои родители вернутся! Да, они вернутся за мной! Может, они не могли взять с собой больного младенца и хотели меня спасти, оставив на ваше попечение. Я знаю, что моя мама любит меня, знаю, потому что в моих снах она часто меня целует… И я вижу ее лицо близкоблизко! Она очень красивая!

Сестра Викторианна покачала головой.

— Это очень хорошо, что ты их прощаешь, моя дорогая малышка, но прошу тебя, не верь так безоговорочно своим снам! Это всего лишь игра воображения!

— Я очень часто прошу Господа, чтобы Он помог мне прощать все обиды! Ведь и Он нас всех прощает! Господь нас прощает и любит. Я верю, что само небо посылает мне эти сны!

Монахиня зажгла свечу и встала. Нетвердыми шагами она приблизилась к маленькому комоду под распятием из черного дерева.

— Я сама перестирала тогда твои одежки и белье. Они лежат здесь.

Эрмин бросилась к комоду. Сестра-хозяйка развернула отрез хлопчатобумажной ткани, в котором оказались крошечные вязаные детские одежки из бежевой шерсти. Они пахли нафталином. Еще там была распашонка из плотной хлопчатобумажной ткани и такие же ползунки. Сестра Викторианна взяла в руки крошечный белый фетровый чепчик.

— Этот чепчик был надвинут тебе почти на самые брови, — рассказала она. — Чтобы личико не мерзло. От холода тебя защищали меха куницы и чернобурки.

— А горностаевого среди них не было? — спросила внимательная к деталям девочка. — В словаре я читала, что этот маленький плотоядный зверек на зиму становится белым. А кончик хвоста у него черненький!

— Я и без тебя знаю, что такое горностай, — отрезала сестра-хозяйка. — Нет, горностаевого меха не было. Но твой отец наверняка вспомнил об этом зверьке с красивой белой шубкой, когда выбирал тебе имя[32]. Кстати, о твоем имени я и хотела с тобой поговорить. Когда Элизабет Маруа с сыновьями вчера привела тебя в монастырь, я заметила, что все они зовут тебя Эрмин. Но твое имя — Мари-Эрмин, это значит, что тебе покровительствует Пресвятая Дева, мать Господа нашего Иисуса!

— Мне все равно! — отозвалась девочка.

— Это еще что такое? — возмутилась сестра-хозяйка. — Я запрещаю тебе отвечать в таком тоне!

— Я не имела в виду Пресвятую Деву! — поспешила ответить девочка. — Мне все равно, называют меня люди Мари-Эрмин или просто Эрмин. Вот что бы мне хотелось иметь, так это настоящую фамилию. У каждого человека есть фамилия, так мне объяснил Жозеф. А моя фамилия — Труве![33] Хуже не придумаешь!

Первая директриса монастырской школы, сестра Аполлония, внесла девочку в приходскую книгу под фамилией Труве. Эту идею подал отец Бордеро.

Сестра-хозяйка понимала девочку и сочувствовала ей. Она нежно любила это дитя, выросшее под крышей монастыря.

— Моя бедная крошка, ну откуда мы могли узнать, кто твои родители? Они так ни разу и не появились. Не хочу огорчать тебя, но, может статься, они умерли в эпидемию испанского гриппа. Не питай напрасных надежд: если бы они хотели вернуться, то давно бы сделали это.

Эрмин долго рассматривала детскую одежду, перебирала ее пальцами. На память о родителях ей остались только эти вот старые кусочки ткани, а значит, почти ничего. Она вернулась в кровать, с трудом сдерживая слезы. Сестра Викторианна последовала ее примеру.

— Растить тебя стало для нас большой радостью, — сказала она, пытаясь утешить девочку. — Миленькая годовалая девочка с прекрасными голубыми глазками! Это был настоящий дар небес! Отец Бордеро не мешкая обошел окрестные дома и собрал для тебя целую коллекцию игрушек. Первые дни я кормила тебя протертым супом, и ты морщила носик, потому что он тебе совсем не нравился. Потом я стала варить для тебя мясо, давать тебе молоко и печенье. Поверь, здесь о тебе заботились намного лучше, чем если бы ты попала в приют!

— Сестра Мария Магдалина хотела стать моей опекуншей, — сказала Эрмин. — И если бы не эпидемия гриппа, я бы носила ее фамилию и росла бы в доме в Шикутими…

— Господь распорядился по-другому, — зевнула сестра-хозяйка. — Спи, завтра нам предстоит начистить паркет и натереть воском парты. Тебе нужно отрабатывать плату за уроки.

Эти слова положили конец разговору. Сестра Викторианна задула свечу. Но сон не шел к девочке еще очень долго. Она пыталась представить лица своих родителей. Обычно в конце зимы через поселок проходили трапперы. Они останавливались возле универсального магазина и показывали управляющему свой товар. Жители с любопытством разглядывали лежащие на санях тюки и красивых, похожих на волков собак в упряжи.

«Наверное, мой отец был высоким и сильным. В моем сне он в черной одежде и с бородой, которая закрывает пол-лица. А какой была моя мама?» — думала девочка, глядя в темноту.

Эрмин представляла ее похожей на себя саму, но к своим чертам она добавляла черты женщины, которую видела во сне.

«У нее голубые глаза, это я знаю наверняка. И она красивая, такая же красивая, как сестра Мария Магдалина. И она очень страдала, когда пришлось меня оставить. Это я тоже точно знаю. Бетти умерла бы от тоски, если бы у нее отняли ее крошку Эдмона… Когда у меня будут дети, я буду любить их и лелеять и никогда не брошу!»

Через четыре дня в школу вернулись ученики и ученицы. Их было всего на десять человек меньше, чем обычно. Мать-настоятельница взяла себе старший класс, в который ходила и Эрмин. Настоятельница заранее знала, что уровень у девочки гораздо выше, чем у ее соучеников. Сирота очень рано приобщилась к занятиям. Ей нередко случалось оставаться в монастырской школе на целый день, поэтому сестры брали ее с собой то в один, то в другой класс. На уроках Эрмин внимательно слушала учителя и все прекрасно запоминала.

— Мари-Эрмин могла бы получить высшее образование, если бы у нее была семья, которая бы за него заплатила! — не раз говорила настоятельница сестре Викторианне. — Но в этом мы не сможем ей помочь. Лучшее, что она могла бы сделать, — это принять постриг и стать учительницей у малышей.

Сестра-хозяйка придерживалась того же мнения. Когда она поделилась своими мыслями с Элизабет Маруа, та согласилась, что это было бы неплохим решением.

Спустя месяц после начала занятий мать-настоятельница объявила на уроке, что хочет прочитать вслух сочинение одной из учениц.

— Эта работа меня растрогала до слез, — сказала она, держа в руках тетрадку. — Вы помните, какая была тема у этой домашней работы? Я попросила описать наш поселок. Фабрика закрылась, и многие собираются уезжать, особенно те, у кого есть семьи. Но в Валь-Жальбере нам всем жилось очень хороню. Я решила прочесть это сочинение, чтобы вы подумали о трагедии, которая всех нас коснулась. Мари-Эрмин, ты прекрасно потрудилась! Я поставила тебе девять баллов из десяти.

Сидя за своей партой, Эрмин покраснела. Одноклассники посматривали на нее с легкой завистью. Девочка уткнулась в учебник грамматики. В притихшем классе зазвучал глубокий и гармоничный голос настоятельницы:

«Мой дорогой поселок!

В отличие от многих детей, живущих в поселке Валь-Жальбер, который раньше назывался Уиатшуан, я не могу сказать, что родилась в красивом и уютном доме на берегу реки или на улице Сен-Жорж. Совсем недавно мне сказали, что я подкидыш. К счастью, я выросла в этом прекрасном поселке, которым восхищаются жители всех окрестных селений.

Сегодня вечером мне показалось, что сердце поселка перестало биться. И это ощущение не покидает меня. Каждый раз, когда я смотрю на водопад и на просторные постройки фабрики, я говорю себе: “Его сердце перестало биться”.

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я представляю, будто гуляю по любимому поселку, в котором мне знаком каждый уголок.

Улица Сен-Жорж гордится своей почтой, универсальным магазином, отелем-рестораном и общежитием, в котором жили холостые рабочие. Рядом с отелем располагается красивое здание, в нем находится мясной магазин месье Леонидаса Парадиса[34]. Каждая хозяйка находит в нем все, что ее душе угодно!

Еще у нас есть улицы Дюбюк, Трамбле, Сен-Жозеф и Лабрек. Все они названы в честь людей, которые много сделали для нашего поселка, как, например, месье Лабрек, епископ Шикутими.

Но больше всего в Валь-Жальбере мне нравятся сады. Сад есть у каждой семьи, и все за ними усердно ухаживают. Какое это удовольствие — в конце лета полюбоваться разноцветными цветами и созревшими овощами!

Вдоль наших улиц растут деревья, и на ветвях многих висят фонари центрального освещения. Через равные расстояния на улицах поставлены фонтаны. В нашем поселке никто не скучает, потому что компания и месье кюре устраивают для жителей массу развлечений.

Реальное лицо. Свой мясной магазин он открыл в 1920 году.

Каждый может выбрать то, что ему по душе: пикники, театральные постановки, спектакли, соревнования по бейсболу летом и по хоккею на льду зимой.

В моем дорогом поселке никто не может пожаловаться на недостаток питьевой воды или дров для печи. Ни один дом темной ночью не оставался без света.

В Валь-Жальбере поселились люди ремесленных профессий, чтобы сделать жизнь его жителей еще приятнее, — мясник, сапожник, тележник. Из Роберваля в своем берлине, в который запряжена сильная лошадка, приезжает булочник. Большое спасибо молодому месье Коссетту[35], который заменил своего отца и охотно к нам приезжает. Мы надеемся, что он и в будущем будет радовать нас вкусным хлебом.

У меня только одна мечта — до конца моих дней жить в моем дорогом поселке…»

У матери-настоятельницы от волнения ком стоял в горле. Она с нежностью посмотрела на Эрмин.

— Дитя мое, я бы с удовольствием поставила вам десять, но вы сделали три орфографических ошибки, поэтому один балл я сняла. Это нисколько не умаляет впечатления от вашего сочинения. Вы писали искренне и очень старались, хотя некоторые описания, в особенности это касается улиц, могли бы быть подробнее.

— Да, матушка, — робко ответила девочка.

Сестра Элалия попросила Эрмин задержаться после урока.

— Прошу вас, перепишите сочинение на отдельном листе и без ошибок, — сказала она, протягивая девочке тетрадь. — Я хочу переслать его нашему доброму другу, отцу Бордеро. Дорогое дитя, я искренне сожалею о том, что судьба обошлась с вами так жестоко, по еще раз прошу вас подумать о вашем будущем. Если вы все-таки решитесь принять постриг, то сможете стать учительницей. Наши сестры в Нотр-Дам-дю-Бон-Консей примут вас с распростертыми объятиями.

Взгляд больших голубых глаз девочки остановился на лице матери-настоятельницы. Она ответила тихо, но уверенно:

— Я не хочу быть монахиней, матушка. Я хотела бы учиться медицине. А еще я надеюсь выйти замуж и родить детей.

Услышав такое, сестра Элалия смутилась. Она оценила откровенность и искренность девочки, и все же ответ ее не устроил.

— Учиться медицине! — воскликнула она. — Мари-Эрмин, должна вас предупредить, это невозможно. Что же касается брака и семьи, то вы еще не понимаете, какие это налагает обязательства. Но мне на все лады повторяют, какой прекрасный у вас голос и музыкальный слух. Работайте над этим, и помимо преподавания в школе вы сможете давать уроки пения. Подумайте над тем, что я вам сказала, и, прошу вас, в следующий раз воздержитесь от неуместных рассуждений.

Жестом настоятельница позволила девочке уйти. Эрмин присоединилась к одноклассникам, во время перемен гулявшим перед школой на лужайке с подстриженной травкой. Кроны деревьев раскрасила осень. Вязы, ясени, березы и осины радовали глаз золотом, пурпуром, разливами желтого и рыжего. Особое великолепие пейзажу придавали клены, листва которых приобрела глубокий красный оттенок. Дул свежий ветер.

— Ты пришла, потому что думала, что мы водим хоровод? — спросила одна из девочек.

Эрмин отрицательно покачала головой. Каждый раз при виде ведущих к двустворчатой двери ступенек она думала о том, что ее родители подошли к этому самому месту, положили ее на порог, как бесполезное бремя, и исчезли в ночи.

Симон, который был с Эрмин в одном классе, подошел поближе.

— Мне твое сочинение показалось глупым! — задиристо сказал он. — Я получил семерку, и это несправедливо. Я ведь в подробностях расписал работу фабрики и рассказал о пожаре 1924 года. А еще отец сказал мне имя архитектора, который потом все восстанавливал, — Ламонтань[36].

— Это хорошая оценка — семь из десяти! — возразила Эрмин. — Ты просто мне завидуешь, вот!

— Ну конечно! — согласился мальчик не без насмешки. — Я завидую соловью из Валь-Жальбера! Чирик-чирик!

Девочка ограничилась тем, что показала сорванцу язык. Мальчик сильно изменился. Над верхней губой пробивались усики, голос стал более низким. Временами, например сегодня утром, он смотрел на нее не так, как обычно, и это смущало девочку. Эрмин поспешила присоединиться к хороводу, который водили подружки.

В тот же вечер с позволения сестры Викторианны она побежала к Элизабет и Жозефу. Девочка умирала от желания показать им свое сочинение и полученную оценку.

— Давай-ка сюда свое сочинение! — сказал рабочий.

Он прочел текст, качая головой. Потом кашлянул и потер нос.

— Прочти-ка и ты, Бетти!

Молодая женщина давно не видела мужа таким растроганным. Она прочитала сочинение и поскорее вытащила из кармана носовой платок.

— Очень хорошо, Эрмин, — пробормотала она. — И как только ты придумала сравнить фабрику с сердцем, которое перестало биться? Откуда это у тебя? Да если бы господа из компании прочитали твое сочинение, они бы пожалели о том, что сделали, точно бы пожалели!

Девочка снова покраснела. Она только что открыла для себя силу слова, как ранее ей открылась сила ее голоса. Жозеф, порывшись в кармане брюк, вынул мелкую монетку.

— Держи, Эрмин, ты ее заслужила. Купи себе ленточку в волосы или анисовых конфет. С твоим умом ты всех нас порадуешь, когда станешь учительницей. Но скажи, давно ли ты узнала, что ты — найденыш?

Элизабет моментально отвернулась к буфету под тем предлогом, что нужно взять оттуда тарелки.

— Сестра Викторианна мне рассказала, — ответила Эрмин. — Она решила, что я достаточно взрослая, чтобы знать. До свидания, Жозеф! До свидания, Бетти!

Она по очереди их поцеловала и выскочила на улицу. Поселок утонул в сиреневых сумерках. В небе, на западе, догорали оранжевые сполохи заката. Зажглись окна в монастырской школе и фонари на улице Сен-Жорж.

Эрмин не торопясь пошла к монастырю, где ее ждали сестра Викторианна и четыре других монахини, приехавших из Шикутими в этом году. Навстречу ей вышел Пьер, старший из сыновей Марселя Тибо. Это был парень среднего роста, белокурый, как и его отец. Три последних года он работал на фабрике.

— Добрый вечер, Эрмин! — поздоровался он. — Хорошо, что я тебя встретил. Значит, сможем попрощаться.

— Почему? — удивилась девочка.

— Дело решенное — завтра мы уезжаем. Все вместе — папа, я, братья и сестры. Будем работать и жить в Альме.

Дети семьи Тибо, мать которых умерла во время эпидемии испанского гриппа, всегда хорошо относились к Эрмин. И ей было жаль с ними расставаться.

— Если все уедут, я останусь без друзей, — вздохнула девочка. — Я буду по вас скучать.

— Я тоже буду по тебе скучать, — сказал юноша. — Ты очень симпатичная. Настоящая девушка!

Взволнованная неожиданным комплиментом, Эрмин ответила сияющей улыбкой. Пьеру чаще случалось видеть ее задумчивой и грустной. Поддавшись необъяснимому порыву, он наклонился и поцеловал ее в губы.

— Прощай! — прошептал он.

Юноша скрылся за домиком священника. Вот так, в преддверии тринадцатого дня рождения, Эрмин получила свой первый поцелуй. В монастырскую школу девочка вернулась с полной неясных мечтаний душой. В долгие зимние месяцы она часто вспоминала Пьера Тибо. Оказавшись одна в монастырской кухне или на улице, она тихонько напевала любимые слова из песни «У чистого ручья»:

Я так давно тебя люблю…

И не забуду никогда!

Напевая, она думала о Пьере, словно была в него влюблена, и о сестре Марии Магдалине. Уже много дней Эрмин не решалась называть молодую монахиню, умершую девять лет назад, мамой, даже в мыслях. Она была уверена, что ее настоящая мать жива и они с отцом обязательно вернутся в Валь-Жальбер.

В день праздника Богоявления, в январе 1928 года, девочка смотрела из окна на прорытую в снегу тропинку, соединявшую монастырскую школу с улицей Сен-Жорж. Пелена пушистого снега укрывала пейзаж. Вопреки здравому смыслу девочка ждала чуда. Родители появятся из глубины морозной ночи и постучат в дверь.

Однако они не пришли ни в этом году, ни в следующем.

Двести человек уехало из поселка. Ходили упорные слухи, что скоро Валь-Жальбер совсем опустеет и монахини тоже уедут навсегда.

«А я останусь, — пообещала себе Эрмин. — Я буду ждать здесь родителей столько, сколько понадобится. Когда они придут, будет падать снег, совсем как в моем сне, и мама меня поцелует, обнимет крепко-крепко… О, поскорее бы это случилось!»

Глава 6. Незнакомец

Валь-Жальбер, 13 марта 1929 года

— Зима никак не хочет уходить, — каждый день повторяла сестра Викторианна.

После короткой оттепели поселок, погребенный под толстым слоем снега, снова был скован холодом. В этот вечер небо, низкое и мрачное, казалось, готово было обрушиться на опустевшие дома — квартал, который во времена процветания жители называли «верхний город».

«Раньше в это время хозяйки домов включали лампы, — думала Эрмин, поднимаясь по улице Сен-Жорж. — Но теперь там никто не живет, и даже электричество в этом квартале отрезали. Как грустно смотреть на черные окна…»

Мысли четырнадцатилетней Эрмин часто начинались с меланхоличного слова «раньше», и в этом она была не одинока. Жизнь поселка Валь-Жальбер кардинально переменилась с тех пор, как здание целлюлозной фабрики окутала нерушимая тишина.

«Сердце, которое перестало биться!» — девушка вспомнила свое сочинение, написанное полтора года назад.

С каким удовольствием она услышала бы снова рокот турбин и шум работающих цехов, в которых обдирают с бревен кору или размалывают древесные волокна!

«К счастью, у нас остался водопад!» — сказала себе Эрмин.

Она всегда взирала на шумный водный каскад на реке Уиатшуан с дружелюбным уважением. Никакой компании под руководством богатых господ не под силу заставить утихнуть грозный гул, заставить замереть влажное и мощное дыхание. Девушке было приятно думать об этом, она искренне восхищалась непобедимыми силами природы. Мороз оказался бессилен перед бурным потоком, но ближе к берегу вода покрылась инеем и местами застыла, и мельчайшая капля, попав на ветку дерева или на камень, моментально превращалась в лед. Каждый день природа представала в сказочно пре-

красном обличье перед всяким, кто имел дар и желание полюбоваться солнечным и морозным утром, ибо здешние зимы были щедры не только на мороз, но и на солнце.

Эрмин постучалась в дверь к Мелани Дунэ, всеми уважаемой шестидесятилетней даме. Та открыла через мгновение, словно дожидалась ее прихода.

— А вот и мой очаровательный рассыльный, наш маленький соловей! — дрожащим голосом воскликнула пожилая женщина. — Я как раз вышиваю наволочку на подушку, хочу подарить ее сестрам. Входи скорее!

— Добрый вечер, мадам Мелани! Готова поспорить, суп еще теплый! Сестра Викторианна наливала его в котелок кипящим, и я спешила, как могла.

Вот уже неделю как Эрмин по поручению сестры Викторианны носила овощной суп той, кого весь поселок называл вдовой Дунэ. Ее муж работал на фабрике и перед смертью от гипертонического криза успел выкупить дом. У четы было шестеро детей, которые поселились в соседних приходах. Мелани не хотела уезжать из Валь-Жальбера, и когда стояли сильные морозы, а улицы заносило снегом, не осмеливалась выходить из дома.

— Раз мы здесь, нужно помогать тем, кто попал в затруднительное положение, — постановила настоятельница. — Нельзя допустить, чтобы эта несчастная вдова зачахла в одиночестве!

Эрмин была рада новому поручению. Она любила гулять по Валь-Жальберу, особенно когда было много снега. Сестра Викторианна раздобыла для девушки тяжелые башмаки, снабженные металлическими крючками. Одевшись потеплее, Эрмин отправлялась навестить вдову.

— Ты очень добра ко мне, — сказала Мелани Дунэ, усаживаясь возле печки. — Я дам тебе за это монетку. Это, конечно, мелочь, но если ты станешь откладывать те су, которые получаешь, однажды наберется приличная сумма. Снимай-ка пальтишко, поболтаем немного. Я бы с удовольствием послушала песню, ту самую, которую любил мой покойный муж — «Странствующий канадец»[37]. С таким голосом, как у тебя, грех заставлять себя упрашивать!

Эрмин давно привыкла к таким просьбам. Она никогда не отказывала, особенно если спеть ее просил пожилой человек, такой, как вдова Дунэ.

— Вчера вечером я пела вам «Ave Maria», мадам Мелани. Но сегодня я тороплюсь — мне нужно еще зайти в универсальный магазин. Если я опоздаю, сестра Викторианна завтра утром останется без кофе.

Пожилая дама воздела руки к небу.

— У меня есть пачка кофе, и я тебе ее отдам, потому что давно не пью кофе. Это будет плата за суп.

В кухне было очень жарко. Эрмин развязала шарф и сняла рукавицы.

— Если так, я задержусь на пять минут, — сказала девушка, сердце у которой было очень доброе.

Она остро сочувствовала вдове, обреченной проводить долгие дни в одиночестве.

— Расстегни пальто, иначе сваришься, — потребовала мадам Мелани.

Улыбаясь своим мыслям, старушка вернулась к вязанию. Эрмин молча любовалась ловкими движениями ее пальцев, в которых быстро мелькала изогнутая иголка с зеленой ниткой. В конце концов на вышитой картинке должен был появиться букет цветов в обрамлении крупных листьев. На стоящем тут же столике красовалась плетеная корзинка с мотками хлопчатобумажных ниток всех цветов и оттенков.

— Когда на дворе мрачно, как сегодня, особенно приятно видеть яркие цвета, — сказала вдова.

— Красивый рисунок! Сестрам очень понравится, мадам Дунэ, — заверила ее девушка.

— Я хожу плохо, но мои руки мне все еще служат. Ну, где же моя песня?

— Хорошо, но только одна, мадам Мелани. Однако я не стану петь «Странствующий канадец». Вы часто ее просите, а потом плачете. Я не хочу, чтобы из-за меня вы грустили.

Эрмин задумалась, выбирая песню, которая точно понравилась бы пожилой даме. Она решила исполнить арию из одной французской оперы, которая особенно нравилась Элизабет Маруа:

О Магали, любовь моя,

Уединимся,

Ты и я,

Под сенью крон, в лесной тиши![38]

Мелани Дунэ отложила вязание, обратившись в слух. Девушка повторила припев и умолкла.

— Какая красота! Но, скажите пожалуйста, слова-то в ней игривые! Уж точно не монахини научили тебя такой песне!

Эрмин лукаво улыбнулась в ответ.

— Я выучила ее, чтобы порадовать Бетти. Отец пел ей эту песенку, когда она была маленькой.

Вдова кивнула и внимательно посмотрела на девушку. Увиденного ей было достаточно, чтобы повернуть разговор в иное русло:

— Признайся, у тебя появился возлюбленный? Любой охотно возьмет в жены такую красавицу. Найди себе хорошего человека, обязательно работящего. Он будет рад иметь в доме собственного соловья!

Людям нравилось повторять слова, некогда сказанные отцом Бордеро. Но вопрос смутил девушку, и она покраснела.

— Я слишком молода, чтобы думать о браке, — робко ответила она.

— Вот еще глупости! Я вышла замуж за Теодора в пятнадцать, а Элизабет Маруа в семнадцать родила первенца! Когда ты выйдешь замуж, у тебя будет свой дом. Но сестры наверняка приказывают тебе держаться подальше от парней?

— Да, мадам Мелани, вы правы.

Монахини ежедневно напоминали ей о том, какими опасностями чревато кокетство, и призывали всеми силами избегать мужского общества. Эрмин, слушая их наставления, прятала улыбку. Она часто вспоминала о Пьере Тибо, двадцатилетием парне, который недавно уехал из Валь-Жальбера. О Пьере, который подарил ей первый поцелуй… Но это был ее секрет, и она ни за что на свете не расскажет об этом вдове Дунэ…

— Не знаешь ли, надолго сестры собираются остаться? — спросила старушка, подбирая нить нового оттенка. — Сколько у них сейчас учеников?

— Около шестидесяти, — ответила девушка. — Но после Пасхи их станет меньше. Еще три семьи объявили о том, что уезжают.

— Да, в свое время Валь-Жальбер строился с большим размахом, — заметила пожилая дама. — Какая прекрасная у нас школа, л ведь скоро она опустеет так же, как фабрика, банк и все остальное… Все закроется. Надеюсь, я до этого не доживу. Мой муж гордился тем, что работает на целлюлозной фабрике. Когда он получил эту работу, наша жизнь переменилась. Подумать только! Водопровод, туалет и ванная в доме! К тому времени у нас было уже четверо детей. И я без страха родила пятого. Здесь я прожила свои лучшие годы. Если поселок умрет, я умру тоже.

Эрмин встала. Пессимизм мадам Мелани действовал на нее удручающе. Девушке не хотелось грустить.

— Мне пора возвращаться. Сестра Викторианна будет волноваться. Скорее ешьте суп, он остывает.

— Не беспокойся, я его подогрею. Теперь мне редко случается так вкусно поесть. Куры перестали нестись. Погоди, возьми на полке справа свой кофе.

Девушка взяла пачку, попрощалась и торопливо вышла. На улице она с наслаждением вдохнула терпкий холодный воздух.

— Ты, ветер, прилетаешь издалека! Оттуда, где холоднее, чем у нас, где льды никогда не тают! — крикнула она, поднимая лицо к темнеющему небу. — Мать-настоятельница рассказывает, что там живут медведи, белые как снег, и целые стада тюленей…

Девушке вспомнились иллюстрации из энциклопедии. Она представила себе, как отправляется в путешествие на санях, запряженных шестью собаками с густым мехом и волчьими глазами.

Монахини не раз упрекали Эрмин в том, что она слишком часто витает в облаках, но девочка и не думала меняться. Она получала истинное наслаждение от надежд и фантазий, в которых все случалось только так, как ей того хотелось.

«Однажды ветер принесет в Валь-Жальбер моих родителей или Пьера Тибо», — думала она, неторопливо шагая к универсальному магазину.

Ей не нужно было ничего покупать. Девушка всегда с удовольствием рассматривала витрину — выставленные рядами консервы, банки со сладостями и отрезы ткани, развешанную на крючках блестящую металлическую кухонную утварь.

Из примыкающего к магазину отеля-ресторана доносились мужские голоса, смех и отголоски дискуссии. На холоде обоняние обостряется, поэтому, уловив аромат сладкой карамели, девушка поняла, что проголодалась.

Эрмин остановилась, радуясь привычному шуму и вечернему свету.

«Однажды я приду сюда поужинать и буду одета так же элегантно, как дамы, которые приезжают иногда из Роберваля», — мечтательно пробормотала она.

Внезапно откуда-то донеслось мелодичное посвистывание. Девушка прислушалась. Источник звука находился на улице, недалеко от магазина. Свист был похож на песню дрозда, и Эрмин сразу же узнала мелодию — это была чуть ускоренная версия столь любимой жителями Квебека песенки «У чистого ручья».

Эрмин пошла на звук. Перебравшись через сугроб, девушка вышла к открытому участку, на котором в течение многих лет заливался каток. Жозеф и Бетти приводили их с Симоном на хоккейные матчи, проходившие здесь же, недалеко от отеля. Но этой зимой игроков в поселке осталось слишком мало, поэтому соревнования отменили.

Однако на катке кто-то был. Девушка заметила темную фигуру, но никак не могла узнать, кто же это. Если судить по ловким энергичным движениям, передней был парень. В сгущавшихся сумерках лица было не разглядеть.

«Кто бы это мог быть? — спросила себя девушка. — Неужели чужак? Гость? Я уверена, что он не живет в Валь-Жальбере!

Любопытство удерживало ее на месте.

«Мне нужно уходить. Сестра Викторианна будет сердиться. Ну и пускай!» — сказала она себе, зачарованная зрелищем.

Она знала песню наизусть, поэтому губы ее бессознательно артикулировали слова. Конькобежец насвистывал все громче и громче. Он разогнался и заскользил по льду, раскинув руки, потом сделал оборот на месте, снова разогнался и несколько раз подпрыгнул. Эрмин чуть не захлопала в ладоши от восторга, но в это мгновение юноша перешел к рискованному пируэту, поскользнулся и тяжело упал на спину. Прошла секунда, другая, а он не шевелился.

«Наверное, с ним случилось несчастье!» — подумала девушка, не решаясь пошевелиться.

Она вздохнула с облегчением, глядя, как он встает. Юноша снял шапку и стряхнул с нее снег. Эрмин с удивлением отметила, что у него длинные, до плеч волосы.

— Смейтесь не стесняясь, мадемуазель, — неожиданно крикнул он.

Эрмин не знала, куда деваться от стыда. Она думала, что в синеватой тени отеля ее совсем не видно, — и ошиблась.

Конькобежец прямиком направился к ней.

— Мне хотелось перед вами покрасоваться, а вместо этого я сел в лужу, — сказал он, рассматривая лицо девушки. — Добрый вечер! Я не знаю никого в этих местах. Я ищу работу.

Эрмин с ужасом осознала, что к ней приближается незнакомец, а ведь мать-настоятельница строжайшим образом запретила ей разговаривать с незнакомцами… Она смотрела на юношу и молчала.

— Скажите, вы немая или это я вас так сильно напугал? — иронично поинтересовался юноша.

— Нет, конечно! — отозвалась Эрмин. — Просто мне запретили разговаривать с посторонними.

Это было очень по-детски, и девушка тотчас же устыдилась своих слов. Юноша посмотрел на нее сердито.

— У вас в Валь-Жальбере не слишком рады гостям, — вздохнул он. — Мне пришлось показать деньги, чтобы получить комнату в отеле.

Теперь, в свете фонаря, покачивавшегося на ветке старого вяза, Эрмин могла разглядеть его лицо.

"Он метис, с примесью индейской крови», — пришла она к выводу.

Теперь девушка понимала, что он имел в виду, говоря о сомнительном гостеприимстве жителей Валь-Жальбера. Здешние жители в своем большинстве неодобрительно относились к таким, как этот парень, несмотря на то, что многие реки, озера и целые местности носили названия, данные им племенами индейцев монтанье.

— Целлюлозная фабрика закрылась больше года назад, — пояснила девочка виноватым тоном. — Лесорубы, естественно, тоже остались без работы. Здесь вы заработка не найдете.

— Значит, пойду дальше, мадемуазель, — заявил незнакомец. — Я уже работал лесорубом.

Голос у юноши был низкий и глубокий. Взволнованная Эрмин кивнула. Жестом она обвела озеро Сен-Жан.

— Идите в Роберваль, Шамбор или Альму. Вокруг озера много гидроэлектростанций, — добавила она.

Голубые девичьи глаза встретились с темными глазами юноши. Сердце Эрмин забилось, как пойманная птичка. Ей вдруг вспомнился вопрос вдовы Дунэ, заданный каких-то полчаса назад.

«У меня нет возлюбленного, но когда он появится, мне бы хотелось, чтобы он был похож на этого юношу…»

Незнакомец потеснил из сердца Эрмин Пьера Тибо, воспоминания о котором и так почти стерлись.

— Как у вас получается скользить так быстро без коньков? — тихо спросила она.

Он посмотрел на нее, на этот раз с большим интересом. Эрмин показалось, что его руки касаются ее губ, носа и щек.

— Вы еще маленькая девочка, — заключил юноша с улыбкой.

— Вовсе нет! После Рождества мне исполнится пятнадцать!

Вопреки всем наставлениям монахинь и Элизабет Маруа, девушке хотелось говорить с этим незнакомцем, хотелось рассказать ему о своей жизни в монастырской школе, о занятиях и хозяйственных хлопотах, о том, что ей приходится работать на кухне и ходить за покупками на другой конец поселка…

— Так и есть — вы еще маленькая. Лучше я пойду. Не хватало новых неприятностей!

— Каких неприятностей?

— Возвращайтесь к родителям, — ответил незнакомец, подбирая с земли свою сумку на ремне, которую девушка только сейчас заметила.

Обиженная, Эрмин сорвала с головы красную шерстяную шапочку. Ветер раздул светло-каштановые шелковистые волосы.

— Знайте, месье, что у меня нет родителей. И я не знаю, откуда я родом и где моя семья. Я живу у монахинь, которые содержат монастырскую школу.

— Мой отец умер прошлой весной. Я ищу работу, чтобы помогать деньгами матери, — пояснил незнакомец.

С этими словами он нахлобучил шапку и поднял воротник кожаной куртки. Эрмин с сожалением отступила. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности.

— До свидания, мадемуазель, — сказал незнакомец. — Может статься, я вернусь в эти края следующим летом. И спасибо вам большое — вы первая, кто назвал меня «месье».

Он стоял на месте и никак не решался уйти. Казалось, красота девушки его зачаровала. Эрмин была бледна, на щеках горел яркий розовый румянец, соблазнительного рисунка губы были полураскрыты…

— Да, я непременно вернусь! — выдохнул он, подмигнув девушке.

Было что-то двусмысленное в его словах, что заставило Эрмин смутиться. Повернувшись к нему спиной, девушка пошла прочь, стараясь не перейти на бег. У нее сложилось странное впечатление, что этот юноша совершенно не похож на всех тех, с кем ей доводилось раньше встречаться. И в этом различии зиждился источник жизни, полной приключений, самая сущность свободы.

Незнакомец направился к отелю. Оглянувшись, он увидел, что девушка быстрым шагом удаляется по улице Сен-Жорж.

Проходя мимо дома семьи Маруа, Эрмин увидела Жозефа. Тот счищал лопатой лед со ступенек крыльца.

— Странное у тебя выражение лица, — сказал он девушке. — Словно с дьяволом повстречалась! Сестрам не следует так поздно посылать тебя за покупками.

Глаза у Эрмин блестели, щеки пылали огнем. Жозеф наметанным глазом определил, что девушка очень взволнована.

— С тобой все в порядке? — подозрительно спросил он.

— Конечно! Вдове Дунэ хотелось поболтать, и я не осмелилась возражать. У нее в доме очень жарко. Теперь я спешу вернуться в школу!

— Ложись спать пораньше, Эрмин. Не забудь, что завтра мы берем тебя с собой в сахароварню!

— Я буду готова вовремя, — ответила девушка, ускоряя шаг.

Эрмин с нетерпением ждала завтрашнего дня, когда они вместе с семьей Маруа отправятся в домик, в котором Жозеф делал кленовый сироп. Впервые они решили взять ее с собой. Девочка рисовала в уме множество удовольствий, которые принесет ей этот длинный день в лесу.

Сестра Викторианна смерила девушку строгим, подозрительным взглядом, совсем как Жозеф.

— Мне нужна была твоя помощь, Мари-Эрмин. Что ты так долго делала у мадам Дунэ?

— Я была у нее не дольше обычного, — возразила девушка, снимая верхнюю одежду. — Мадам Мелани всегда меня задерживает. Держите, она передала вам пакет кофе.

Монахиня вздохнула. Она как раз раскатывала на столе тесто деревянной скалкой. Ее белые от муки руки были деформированы от многих лет работы по хозяйству.

— Давайте я вам помогу, — предложила Эрмин. — Этот сладкий пирог вы хотели подать на десерт? Тогда нужно поторопиться!

Монахини ужинали в восемь вечера, и весьма скудно, потому что был пост.

— Господи Иисусе, о чем ты только думаешь? — воскликнула в негодовании сестра-хозяйка. — Кто решил испечь пирог с орехами пекан, чтобы угостить завтра семью Маруа?

— Я, сестра. Я совсем забыла!

— Так-то ты торопишься отблагодарить этих замечательных людей! Поставь-ка пирог в печку, да побыстрей, а я пока вытру стол.

Смущенная девушка занялась красивым ярко-желтым тестом. Некоторые семьи рабочих, не уехавшие из поселка, перешли к крестьянскому труду. В окрестностях оставалось немало молочных коров, и сестра Викторианна, старавшаяся готовить повкуснее, еженедельно покупала свежее масло и сливки.

— Мне очень жаль мадам Мелани. Ей наверняка очень скучно одной, — сказала девушка, перекладывая тесто в жестяную форму. — Каждый вечер она просит меня что-нибудь спеть.

Движения Эрмин были точными и быстрыми. Она проворно разложила поверх теста орехи пекан.

— Бетти пирог понравится, и маленькому Эдмону тоже. Сестра, мне не терпится посмотреть, как делают кленовый сироп. С ним получаются такие вкусные блюда!

— У моего отца тоже была своя сахароварня, — вздохнула сестра-хозяйка. — И братья ему помогали. А я мыла посуду.

Эрмин молча кивнула. В воспоминаниях сестры Викторианны все чаще чувствовалась горечь. Девушка сосредоточенно перемешивала в мисочке сливки и кленовый сироп. Янтарного цвета густая жидкость восхитительно пахла. Эрмин посадила пирог в печь и принялась оттирать стол.

— Я сама полью пирог сиропом, — сказала она, не глядя на сестру-хозяйку.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросила сестра Викторианна. — У меня на душе неспокойно. Представь, сегодня Жозеф Маруа пожаловался матери-настоятельнице, что мы даем тебе слишком много свободы. По его мнению, опасно отпускать тебя на улицу, когда начинает темнеть. Он ушел незадолго до твоего прихода.

Девушка вздохнула. Значит, эта встреча с Жозефом была неслучайна. Он как раз вернулся из монастыря и чистил лестницу от снега, дожидаясь ее возвращения от вдовы Дунэ.

— Я-то тебе доверяю, — заверила девушку сестра Викторианна. — Ты девочка смелая, набожная, начитанная, и все же…

— Все же что? — резко спросила Эрмин.

— Я бы хотела, чтобы ты поскорее решилась на постриг. Если ты согласишься стать монахиней, твоя судьба будет определена. Грехи и страдания, которые выпадают на долю женщин и в особенности матерей, минуют тебя стороной. Из тебя получится отличная учительница.

Эрмин приходилось чуть ли не каждый день выслушивать такого рода поощрительные речи. Она отреагировала чуть эмоциональнее, чем обычно:

— У меня никогда не было настоящей семьи. Поэтому я хочу выйти замуж, заниматься домом, родить детей…

Перед мысленным взором девушки появилось красивое лицо незнакомого юноши, встреченного на катке. Внезапно покраснев, она отвернулась. Сестра Викторианна сняла фартук и присела на стул.

— Я давно хотела об этом с тобой поговорить… В твоем возрасте я была некрасивой. И стала монахиней, потому что знала: никто не возьмет меня в жены. В то время мое решение вполне устраивало родителей — они были бедны и беспокоились о моем будущем.

— Неужели ваша вера не была сильной? — удивленно воскликнула девушка.

— Конечно же была! И я никогда не жалела, что стала Христовой невестой. Иисус любит нас всех, красивых и некрасивых. Что до юношей, то они предпочитают хорошеньких. Мое дорогое дитя, не позволяй мужчине ничего, пока он не докажет свою любовь брачной клятвой. В противном случае тебя ждет бесчестье, стыд и тоска. И мы уже ничем не сможем тебе помочь. Ты понимаешь меня?

— Понимаю, сестра. В прошлый Жирный вторник Бетти говорила мне то же самое.

— Вот как? Что ж, мадам Маруа — женщина добропорядочная. Постарайся не забыть о наших предупреждениях.

Эрмин взяла из шкафчика четыре суповые тарелки, выдвинула ящик и достала салфетки. В кухню вошли сестра Элалия и сестра Адель. Монахини сели за стол. Учеников в школе стало меньше, поэтому в сентябре из Шикутими вернулось всего три монахини вместо четырех. За едой они говорили мало. Девушка ела, но мысли ее кружились вокруг красивого незнакомца.

«Если он найдет работу в Валь-Жальбере, мы будем часто видеться. Но мне бы хотелось, чтобы мы встретились летом. Там, на катке, я была закутана в три слоя одежек, не понять, мальчик или девочка. Нет, лучше будет, если он уйдет в другие края, потому что местные ни за что не будут относиться хорошо к метису… И, наверное, он намного старше меня. Поэтому и назвал меня маленькой девочкой…»

Мать-настоятельница тихонько кашлянула. Эрмин посмотрела на нее.

— Дитя мое, сегодня вечером вы не слишком-то говорливы. Я бы хотела услышать, как себя чувствует мадам Дунэ.

— Мадам Мелани чувствует себя хорошо, матушка. Она просила передать вам благодарность за суп.

— Это хорошо. Должна вам сообщить, что я считаю справедливым замечание месье Маруа и отныне запрещаю вам ходить по деревне после четырех пополудни. Этот господин проявляет отеческую заботу о вас. Еще он сказал, что по Валь-Жальберу шатаются бродяги, от которых хорошего ждать не приходится. В поселке много пустых домов, и нехорошие люди хотят разжиться вещами, которые хозяева могли забыть или оставить.

Девушка внимательно выслушала настоятельницу. Сердце ее сжалось.

«Неужели мой незнакомец — вор? Нет! Он ищет работу, чтобы посылать деньги своей матери!» — сказала себе девушка.

— По-моему, Эрмин забыла не только о вдове Дунэ, — прозвучал над столом гнусавый голос сестры Адели. — Что это у нас горит?

— Пирог! — простонала сестра-хозяйка.

Эрмин птицей подлетела к печи и открыла дверцу. Из чугунной формы валил густой дым. Смесь сливок и кленового сиропа разлилась по плите, распространяя едкую вонь. Сестра Викторианна не смогла удержаться от упрека:

— Ну о чем ты только думаешь, Эрмин? Ты положила чересчур много сливок. И теперь орехи будут слишком сухими. Ты ведь знаешь рецепт!

Глядя на последствия этой маленькой катастрофы, девушка расплакалась. Все шло наперекосяк с момента их встречи с тем юношей. Еще немного, и она поверила бы, что это сам дьявол управляет ею, заставляя доставлять другим огорчения. Девушка выбежала из кухни. Когда монахинь в монастырской школе осталось только три, у нее появилась своя комнатка. Задыхаясь от рыданий, Эрмин присела на край кровати. Слезы застилали глаза, поэтому она ощупью нашла на ночном столике драгоценный портрет.

— Сестра Мария Магдалина, мамочка, моя дорогая Анжелика, помоги мне! — прошептала она.

Настоящее, мирское имя красавицы монахини, умершей от испанского гриппа, Эрмин узнала от сестры-хозяйки. И это показалось ей добрым знамением.

— Ты была моим ангелом-хранителем, — запинаясь, пробормотала девушка. — Как бы я хотела, чтобы ты вернулась ко мне! Что со мной будет?

В душе девушки постоянно жил страх перед будущим. Маруа так ее и не удочерили. Официальной опекуншей была мать-настоятельница монастыря Валь-Жальбер, то есть не конкретное лицо, а монахиня, которая занимала этот пост. Неудивительно, что они относились к своей воспитаннице по-разному — кто-то с большей теплотой, кто-то — с меньшей.

— Я не хочу уезжать с ними в Шикутими! — сказал Эрмин в темноту.

Девушка легла в кровать. Несколько минут спустя она уже удивлялась тому, что расстроилась, не имея на то никакой серьезной причины. Пирог вышел не таким вкусным, как хотелось бы, но Маруа все же не откажутся его отведать, даже если и посмеются над ее рассеянностью… Отныне ей запрещено вечером гулять по поселку? Ну и ладно! Было бы о чем плакать!

«Во всем виноват незнакомец! — думала она. — Но мне так понравилось, как он насвистывает! И как он быстро скользит по льду! Мне бы хотелось подольше с ним поговорить. Хотя сегодня я говорила только глупости…»

Не прошло и нескольких минут, как девушка пришла к выводу, что влюбилась. Легко, без усилия перед ее мысленным взором появлялось его лицо, его матовая кожа, черные глаза, взгляд которых был куда мягче его слов.

«Он сказал, что в будущем году вернется, — утешила она себя. — И я уже не буду маленькой девочкой. Я и сейчас уже не маленькая. Если он вернется летом, мне понадобится новое платье длиной до середины икры, как у Бетти…»

Мысли о встрече прогнали грусть. Девушка заблудилась в самых приятных мечтах. Она пыталась подобрать своему незнакомцу имя. Перебрав несколько десятков, она не нашла ни одного, которое могло бы ему подойти.

Эрмин уснула, убаюканная влюбленностью, мечтая только о том, чтобы месяцы и недели пролетели как можно скорее.

* * *

Валь-Жальбер, на следующий день

Утро выдалось прекрасное: в прозрачном небе сияло яркое солнце, серебром переливался снег и покрытые коркой льда ветви деревьев. Настроение у Жозефа Маруа было превосходное. Он забрался в сани, где уже сидел его старший сын, Симон.

— Прошу вас, дамы, садитесь! — приветливо сказал он.

Элизабет и Эрмин устроились тут же и закутались в теплые одеяла. На коленях у девушки оказался маленький Эдмон. Четырехлетний мальчуган трепетал от радости, предвкушая обещанную родителями долгую поездку.

— Папа, а можно сесть с тобой? — спросил Арман, средний сын.

— Нет, — отрезал отец. — Здесь помещаются только двое. И не вздумай испортить мне день своими жалобами! Погода замечательная, мы взяли с собой прекрасный обед, поэтому хоть раз веди себя хорошо!

Рабочий знал, как добиться послушания. Разочарованный Арман сел рядом с матерью.

— В путь! — крикнул Жозеф. — За работу, ребята!

Он обращался к двум лошадкам, которых ему одолжил крестьянин. С помощью своего соседа Амеде четыре года назад Жозеф снял колеса со старой повозки, заменив их парой деревянных полозьев, и получились сани. На этих санях он в ездил в сахароварню, которую завещал ему дядя Бонифаций тремя годами ранее.

Под санями заскрипел снег. К Эрмин вернулось хорошее настроение. Она была счастлива, что Маруа взяли ее с собой в эту поездку. До этого дня девушка ни разу не выходила за пределы поселка. Не помня себя от радости, она рассматривала зимний лес, подмечая, однако, верные приметы приближающейся весны.

— Время кленового сиропа — лучшее время года! — воскликнул Жозеф.

Он с удовольствием вернулся к работе, которой занимался еще будучи подростком, в компании с отцом и дядьями. Многие семьи каждый год запасались кленовым сиропом, купив или изготовив необходимое для этого примитивное оборудование. Дядя Бонифаций часто призывал на помощь своего племянника Жозефа во время «сахарных дней», как их принято называть в Квебеке. Теперь сахароварня перешла к Жозефу, и он стал ее единоличным хозяином.

Элизабет эта прогулка тоже была в радость. Она то и дело улыбалась Эрмин. Щеки девушки раскраснелись на холоде, и это было ей замечательно к лицу.

— Ты довольна, моя крошка? — спрашивала у нее Элизабет. — В прошлом году я хотела взять тебя с нами, но мать-настоятельница мне отказала.

— Я помню. Я тогда очень расстроилась, — кивнула девушка.

— Ты становишься взрослой. Я попрошу сестер, чтобы тебе разрешили больше времени проводить у нас, — добавила Элизабет. — Посмотри на Жо! Как он радуется в предвкушении хорошей добычи! Вечером, когда бидоны наполнятся сиропом, он будет еще счастливее. На прошлой неделе они с Симоном дважды ездили в сахароварню, чтобы сделать зарубки на кленах. Еще он внимательно отмечал, бывают ли ночью заморозки. Это важно, чтобы определить, пришло ли время собирать сок. У корней дерева должен лежать снег, но дни при этом уже должны быть долгими и солнечными. В общем, Жо тебе все объяснит.

Элизабет зачарованно следила взглядом за каждым движением мужа. В голосе ее звучало глубокое уважение.

Арман не удержался от похвальбы:

— Я знаю не меньше папиного! Я тебе все расскажу, Эрмин

— Хватит хвастаться, Арман! — остановила мальчика мать. — Ты даже не можешь наполнить бидон без того, чтобы не уронить его! Вот увидишь, Эрмин, в этом нет ничего сложного. А потом мы будем делать пятнышки на снегу. Я уже приготовила деревянные палочки!

— Какие пятнышки? — удивилась девушка.

— Это сюрприз! — ответила молодая женщина.

Сани катились по снегу, громко фыркали лошади. От их массивных разогретых тел исходил характерный, чуть тошнотворный запах, но Жозеф Маруа его не замечал.

— Что-то ты, Эрмин, неразговорчива сегодня! В такой солнечный день не грех и спеть! Спой «О Канада!»[39].

Жители Квебека очень любили эту песню. Девушка выпрямилась, набрала в легкие побольше холодного воздуха. Голос ее, чистый и радостный, взметнулся ввысь:

Тебе эту песнь, о Канада, поем —

Славы венец на челе твоем!

Рука твоя меч умеет держать И крест умеет нести!

Арман хотел было подпеть Эрмин, но мать остановила его сердитым взглядом.

«Мне не на что жаловаться», — думал довольный Жозеф. Это было сущей правдой. Ему удалось сохранить рабочее место на фабрике, и Симон работал вместе с ним. Отец и сын следили за работой турбин и динамо-машины, снабжавшей электричеством поселок, в котором насчитывалось не меньше пятисот жителей. Супруга его в свои тридцать два оставалась красивой и ласковой. При первой же возможности Жозеф принимался нахваливать свою Бетти, которая была и прекрасной хозяйкой, и несравненной поварихой, и доброй матерью. Не зря Жозеф откладывал про запас каждый су: совсем недавно он выкупил у муниципалитета свой дом. А у Эрмин, по его мнению, был самый прекрасный в мире голос.

Девушка закончила песню и хрустально рассмеялась. Жозеф обернулся. Девушка дурачилась с Эдмоном, младшеньким.

— Дети, сегодня у нас праздник! — воскликнул он.

Под этим ласковым «дети» подразумевалась и сирота, которая практически выросла в его доме. Жозеф, правда, так и не решился ее удочерить, но не так давно в его мозгу родилась новая идея. Именно поэтому он бдительно оберегал девушку, чью образованность и добрый нрав высоко ценил, и все чаще обращался с ней по-отечески.

«Если я выдам ее замуж за Симона, она получит нашу фамилию и будет жить с нами. Через годик или два объявим помолвку, а потом и свадьбу сыграем. Даже если мы не стали ей родителями, так будем свекрами!»

Эрмин понятия не имела о том, какие планы строит на ее счет Жозеф. Она любовалась блестящим снегом меж сосен и берез, надеясь увидеть лося или какое-нибудь другое дикое животное. Мать-настоятельница страстно увлекалась естественными науками, поэтому часто рассказывала ученикам, какие животные населяют канадские леса.

— Скоро хижина! Я сойду тут и побегу пешком! — воскликнул вдруг Арман.

— Пожалуйста, если тебе так хочется! — отозвался Жозеф. — Вперед!

Мальчик на ходу спрыгнул с саней и с радостным криком покатился по снегу. Он знал, что доберется до хижины первым, потому что упряжке предстояло сделать еще два поворота.

Перед поездкой Эрмин собрала волосы в шиньон, чтобы казаться старше. После завтрака она удалилась в свою спальню и долго рассматривала в круглом зеркале свое лицо. Увиденным она осталась довольна.

Несмотря на холод, девушка сняла с головы шерстяной платок и шепотом спросила у Элизабет:

— Когда ты повстречалась с Жозефом, ты сразу поняла, что полюбишь его?

— Вот так вопрос! — удивилась молодая женщина. — Не слишком ли ты любопытна?

— Прости, я не думала о плохом, — сказала Эрмин.

Элизабет поняла, что происходит в душе у девушки: она стала задумываться о природе любви, но это была как раз та тема, которую не затронешь в разговоре с монахинями…

— Не волнуйся, я знаю, что ты не думала о плохом, — отозвалась Элизабет доверительно. — Я просто хотела тебя поддразнить. Скоро ты станешь достаточно взрослой, чтобы выйти замуж. Да, представь себе, я мечтала о Жозефе, когда он еще понятия не имел о том, что я есть на свете! Я встречала его на улицах Роберваля. Он был красивый, крепкий, высокомерный. В праздник Святого Иоанна я наконец попала на бал, за мной присматривала кузина. И вот на балу я устроила так, чтобы он пригласил меня на танец. Потом, мало-помалу, мы и обручились. Я получила в мужья того, кого хотела.

— Где больше двух, там говорят вслух! — проворчал сидящий на козлах Жозеф. — Что ты там рассказываешь, Бетти?

— Мои сегодняшние истории не для твоих ушей, Жо!

Жозеф, смеясь, крикнул лошадям «хо!», и они остановились на опушке. Эрмин с любопытством смотрела на окруженный редкими деревьями скромный домик. Он ничем не отличался от жилищ, которые обычно возводили для себя лесорубы — разбухшие стены из плохо обтесанных досок, крытая листовым железом крыша, одно-единственное окошко…

— Вот мы и приехали, — объявил Жозеф.

Девушка помогла Эдмону выбраться из саней и сразу взяла его за руку. Элизабет, закутавшись в пальто из шотландского сукна, пошла открывать дверь. Это была ее обязанность, которую молодая женщина исполняла с таким торжественным видом, что муж ее невольно улыбался.

— Иди сюда, Эрмин, я покажу тебе домик! — позвала Элизабет девушку.

Внутри было довольно темно. Жозеф вошел вслед за женщинами. Увидев на лице Эрмин выражение живейшего интереса, он поторопился начать рассказ:

— Здесь я храню инвентарь моего дорогого дядюшки Бонифация — все, что необходимо для изготовления сиропа. Вот два медных котелка и печка. Неделю назад мы были здесь с Симоном и собрали двадцать пять галлонов кленовой воды вон в тот чан, что стоит справа.

Эрмин посмотрела туда, куда указывал Жозеф, и увидела накрытую крышкой емкость.

— Никто не знает, что нас ждет в будущем, — с таинственным видом заметил Жозеф. — Я объясню тебе весь процесс, от начала и до конца, согласна?

— Конечно! Мне это очень интересно! — заверила его девушка.

— Арман, помоги матери развести огонь в печи, — приказал Жозеф сыну, выходя на улицу.

Эрмин последовала за главой семьи. Симон между тем проверял содержимое емкостей, установленных у подножия деревьев.

— Первый этап, — начал рассказывать Жозеф, — это сбор кленовой воды, ценнейшей кленовой воды. Для этого мы надсекаем кору на высоте три-шесть футов над землей и в отверстие вставляем металлическую трубочку. Смотри, она похожа на воронку: с одной стороны заостренная, а с другой — расширенная.

Он погладил трубочку, из которой по капле стекала в подставленную емкость прозрачная жидкость.

— В этой воде очень много сахара, — пояснил он. — Но это не древесный сок. Сок начнет подниматься по стволу месяцем позже, и он тоже содержит большое количество сахара, но слишком горек на вкус. Знай, что из десяти галлонов кленовой воды получается всего пинта сиропа.

— А как получается сироп? — спросила девушка.

— Методом кипячения. Для этого и служат те два котелка, что ты видела в хижине. Мы сольем вместе всю кленовую воду, которую собрали неделю назад и соберем сегодня, и поставим ее кипятиться. Огонь должен быть умеренный, но постоянный. Часть жидкости испарится, и останется замечательный сироп медового цвета. Но тут надо быть начеку: если вовремя не снять сироп с огня, он приобретет вкус жженого сахара или кристаллизуется. Пойдем поможем Симону!

Жозеф с довольной улыбкой направился к старшему сыну, который переливал кленовую воду в ведерки размером поменьше тех сосудов, что стояли поддеревьями.

Эрмин редко ощущала себя такой счастливой. Девушка любила узнавать новое, и пейзаж казался ей великолепным. Огромные клены представлялись ей добрыми великанами, которые решили одарить семейство Маруа вкусной манной. По воскресеньям в монастыре пекли сдобу с добавлением кленового сиропа, и девушке часто приходилось открывать бутылочку, однако она никогда не задумывалась

0 том, как изготавливают эту красивую золотистую жидкость.

Коренные жители этих краев, индейцы, много веков назад научились собирать кленовую воду и выпаривать ее, получая сладкий густой сироп, который с удовольствием добавляли в пищу. Обосновавшиеся в Квебеке колонисты быстро переняли столь полезную привычку, а их жены придумали множество новых блюд. Кленовый сироп часто добавляли в карамель и конфеты, поливали им блинчики и фруктовые желе.

Из трубы на крыше домика повалили клубы серого дыма.

— Ага. Наконец-то разожгли огонь в печке, — сказал Жозеф, который как раз направлялся к дому, неся в каждой руке по ведру. — Побудь с Элизабет, Эрмин. Нам с Симоном нужно обойти все надсеченные деревья.

Элизабет суетилась вокруг весело гудящей печи. По дому разливалось приятное тепло. Арман время от времени подбрасывал в очаг поленце.

— Я могу тебе чем-то помочь, Бетти? — спросила девушка.

— Сейчас будем готовить обед. А пока я слежу за котелками, жду, пока вода закипит. Потом останется только поддерживать огонь. Присмотри за Эдмоном, чтобы он не натворил беды.

Скоро наступил полдень. Кленовая вода приглушенно булькала в котелках. Маленький домик наполнился клубами пара. В нескольких шагах от крыльца Элизабет с Эрмин положили на козлы несколько досок и накрыли импровизированный стол, расставив по центру блюда с едой.

— Мне очень жаль, Бетти, но вчера я забыла пирог с орехами пекан в печи, — призналась девушка. — И он получился слишком сухим.

— Ничего страшного, моя радость. Я напекла блинчиков и сейчас поставлю их на край плиты, чтобы разогрелись. Еще у меня есть два пирога с мясом и салат с красной фасолью. Возьми вон ту большую кружку и завари в ней чай. Как раз успеет остыть к десерту.

Все с аппетитом поели. Каждые две минуты Жозеф вставал из-за стола, чтобы проверить, не потух ли огонь под котелками.

— За ним нужен глаз да глаз, — сказал он, когда Элизабет подала сладкое. — Не терплю, когда хорошая вещь пропадает зря, это все знают. Если сам испорчу целый котелок сиропа — у меня сердце разорвется!

Элизабет потихоньку выскользнула из-за стола. Арман сорвался вслед за матерью. Но в дом он не пошел. Взяв за руку маленького брата, он направился к большой куче снега перед домом, которую они вместе натаскали за утро.

— Пришло время сюрприза! — радостно объявил Жозеф.

Симон улыбался, Арман в нетерпении перепрыгивал с ноги на ногу, Эдмон хлопал в ладоши. Эрмин сгорала от нетерпения, но к любопытству примешивалась легкая печаль — ей было грустно оттого, что она не является частью этой семьи.

— А вот и моя Бетти с волшебной кастрюлькой! — воскликнул рабочий.

В руках у молодой женщины и правда была почерневшая от многолетнего использования кастрюля, от которой исходил вкусный аромат жженого сахара.

— Это наша традиция, Эрмин. Как только сироп готов, я отливаю немножко в эту кастрюльку, — пояснила молодая женщина. — Подойди ближе, и ты увидишь, как это здорово! И вкусно к тому же!

Под нетерпеливыми взглядами мальчиков и любопытным — Эрмин она вылила в снег несколько струек сиропа. Вязкая жидкость застывала на глазах, но Симон хорошо знал свое дело: он быстро вставил в пятнышки карамели деревянные палочки.

— Лучший в мире десерт! — объявил Жозеф.

Не прошло и полминуты, как Эрмин вручили теплую карамельку, на пробу.

— Это правда очень вкусно, — согласилась она.

Эдмон быстро грыз свою конфетку в надежде как можно скорее получить следующую. Довольный Жозеф притянул жену к себе и поцеловал в щеку.

— Нам так хорошо всем вместе, — прошептал он ей на ушко.

— Ты прав, Жо, — кивнула Элизабет.

Эрмин убрала со стола. Элизабет и Жозеф возились в доме, где теперь стало невыносимо жарко. Готовый сироп они переливали в эмалированные металлические бидоны объемом в один галлон. Симон наполнял стеклянные бутылочки меньшей емкости.

Ничто не нарушало спокойного течения дня. Арман пытался починить старую пару снегоступов, найденных в пристройке. Эрмин гуляла с маленьким Эдмоном. За мальчиком нужно было постоянно присматривать — он то и дело выдумывал новые шалости и постоянно рвался к лошадям. Увидев на снегу еловую ветку, маленький сорванец оседлал ее с криком:

— Это мой кораблик! И я плыву по реке!

Девушка подала ему ветку поменьше, чтобы грести, как веслом. Прошлым летом дедушка и бабушка взяли младшего внука с собой на прогулку по озеру Сен-Жан, и с тех пор воображение Эдмона превращало в лодку все — стулья, табуреты и даже его детскую кроватку с бортиками.

— Эрмин, можешь подойти на минутку? — позвала девушку Элизабет. — Не беспокойся об Эдмоне, отсюда его хорошо видно.

Эрмин поспешила на зов. Она почувствовала прилив нежности к молодой женщине, которая неизменно была с ней добра и ласкова.

— Бетти! Ты такая хорошая! — сказала она, легонько целуя Элизабет в щечку, как это ранее сделал Жозеф.

Довольная Элизабет рассмеялась.

— Может, я и хорошая, но у меня есть для тебя работа! Нужно полить блинчики кленовым сиропом. Я видела твой пирог с орехами, его не то что есть — порезать не получилось!

— Извини меня, пожалуйста! — Было видно, что девушка расстроена.

— Думаю, ты просто замечталась, — с понимающим видом заметила Элизабет.

Женщины умолкли, прислушиваясь. Так и есть — Жозеф ругал Симона. Бульканье кленовой воды частично перекрывало гул голосов, но Элизабет и Эрмин все же услышали, из-за чего заварилась каша.

— Когда займешь мое место, Симон, относись к деревьям с большим почтением! Зачем ты тронул такой молодой клен? Нужно было спросить у меня! Нельзя собирать кленовую воду с дерева диаметром меньше восьми дюймов, заруби это себе на носу! Я покажу, как его можно измерить. Хотя можно прикинуть и на глаз. Короче говоря, мы не трогаем кленов младше сорока пяти лет! А средний клен живет лет триста.

Брови Эрмин поднялись от удивления.

— Я не знала, что деревья живут так долго, — сказала она, обращаясь к Элизабет. — Выходит, некоторые выросли из семечка в 1629 году, в эпоху первых колонистов?

— Конечно! Индейцы давно собирают кленовую воду, — отозвалась молодая женщина.

— Сколького же я еще не знаю, — вздохнула девушка. — Если бы я только могла пойти учиться дальше!

— В последнее время ты ходишь грустная. Что тебя мучает? — Элизабет приобняла девушку за плечи. — Ты можешь мне рассказать, мне ведь тоже было когда-то четырнадцать. Готова поспорить, не учеба тебя волнует. Скорее ты думаешь о парне. Но пока ты относишься к этому серьезно, ничего плохого здесь нет.

Эрмин покраснела. Она не умела скрывать эмоции, о чем нередко сожалела.

— Нет, Бетти, дело не в этом, — поспешила возразить она. — Просто вчера вечером сестра Викторианна снова сказала, что лучше бы мне постричься в монахини, но я не хочу. Я хочу выйти замуж. Она была не очень довольна моим ответом.

Молодая женщина открыла было рот, чтобы ответить, но тут же бросилась бежать к склону холма. Эдмон исчез! Эрмин побежала к еловой ветке, возле которой оставила играющего мальчика.

— Эдмон! Эдмон! — звала Элизабет.

На крик из хижины выскочили Жозеф и Симон. Из флигеля вышел Арман.

— Иди и помоги женщинам! — приказал среднему сыну отец. — Я так и думал, что младший убежит, пока они заняты своей болтовней!

В семье уже к этому привыкли: Эдмон, как и Арман в его возрасте, обладал талантом ускользать из-под присмотра, а обретя свободу, отправлялся на поиски приключений. Однако на этот раз последствия его эскапады стали самыми неожиданными.

Эрмин тоже звала мальчика по имени, но всерьез не беспокоилась: вокруг хижины была сотня мест, где мог спрятаться мальчишка, взять хотя бы сугробы между деревьями.

«Эдмон, наверное, залег за сугробом, слушает наши крики и ждет удачного момента, чтобы выскочить из засады!» — думала она.

Элизабет думала о том же. Молодая женщина вернулась к саням и стала ворошить одеяла, в которых мальчик мог спрятаться.

— Как только ему удается незаметно убегать? — громко спросила она у девушки. — Этот сорванец хитрее лисы!

Между тем одиннадцатилетний Арман с ловкостью, свойственной мальчишкам его возраста, карабкался вверх по темному еловому стволу. Оттуда ему было видно то, что ускользало от взгляда его матери и Эрмин.

— Папа! Мама! — послышался вдруг его испуганный голос. — Эдмон внизу, на дороге! Кто-то схватил его и держит!

Последовали настоящие военные сборы. Жозеф вооружился топором, Симон схватил молоток. Лошади, которым передалась всеобщая паника, встревоженно заржали.

Эрмин обогнала Элизабет, но, увидев мужчину, который нес Эдмона на руках, застыла на месте. Это был ее незнакомец. Она в одно мгновение узнала его высокую фигуру и черные волосы до плеч.

— Поставьте моего сына на землю! — выпалил Жозеф, размахивая топором. — Поставьте, или я вам череп раскрою!

— Я хотел отнести его обратно к хижине, — ответил незнакомец. — Я ничего ему не сделал. Он бежал по дороге, и я решил его остановить.

При звуке его голоса Эрмин затрепетала. Она поверила ему безоговорочно. Он говорил искренне. Незнакомец осторожно поставил плачущего навзрыд мальчика на землю. Элизабет подхватила его и прижала к себе. Но Жозеф и не думал сдаваться. Страх у него быстро переходил в ярость.

— Успокойся, Жо! — сказала ему жена. — Если бы не этот месье, Эдмон бог знает куда убежал бы!

— Месье! — передразнил жену рабочий. — Кого это ты называешь месье?

Эрмин эта сцена казалась нереальной. Тот, кто со вчерашнего дня занимал все ее мысли, вдруг появился тут, посреди леса, чтобы столкнуться с семейством Маруа! Ей он показался еще красивее, чем вчера — кожа отливала медью, во взгляде искрилась насмешливая безмятежность…

— Кто вы такой? — спросил Жозеф. — В наших краях я вас раньше не видел. И советую не болтаться вокруг моих владений! Эта сахароварня и участок принадлежат мне!

— Жо! Ничего плохого ведь не случилось. Эдмон убежал из-под присмотра, это я виновата, — попыталась урезонить супруга Элизабет.

Она понимала, почему муж отнесся к незнакомцу с таким недоверием. Перед ними стоял метис, человек с примесью индейской крови. Симон повернулся и пошел назад к хижине. Он предпочитал не вмешиваться в отцовские дела. Проходя мимо Эрмин, он заметил, однако, что девушка бледна как полотно.

— Не бойся, — шепнул он ей. — Индейцы такие же люди, как мы. Он не собирался есть нашего Эдмона!

— Я знаю, — ответила девушка, пожимая плечами. — Не такая уж я дурочка.

Она не могла отвести глаз от своего незнакомца. Не отрываясь, смотрел на него и Жозеф, но совсем по другой причине. Выражение лица у рабочего было таким свирепым, что юноша невольно отступил на шаг.

— Извините, что напугал вас, — сказал он. — Я ищу работу в этих краях, и кто-то сказал, что можно сходить в Валь-Жальбер. Но здесь я ничего не нашел. И теперь я ухожу.

— Ты искал не в том месте, — опуская топор, отрезал Жозеф. — Ступай своей дорогой, так будет лучше.

— Вы очень любезны, месье! — иронично отозвался незнакомец.

Эрмин была сама не своя. Незнакомец ни разу не взглянул на нее.

Она надеялась, что он все-таки на нее посмотрит, и боялась этого.

«Если он заговорит со мной, Жозеф и Бетти поймут, что мы видимся не впервые. А ведь я сказала ему, что у меня нет семьи. Он решит, что я лгунья», — думала девушка.

Наконец незнакомец перевел взгляд на стоящую чуть поодаль девушку с сияющими голубыми глазами и внезапно порозовевшим от волнения лицом. Во взгляде ее читалась мольба. Он понял эту мольбу на свой лад и упругой походкой двинулся прочь. Когда между ним и Жозефом образовалось приличное расстояние, юноша крикнул:

— Меня зовут Клеман Тошан Дельбо! Клеманом назвал меня отец, а имя «Тошан» выбрала моя мать. На ее языке это значит «удовлетворение». И я такой же добрый католик, как и вы, месье! Может, даже чуть лучше, потому что не сужу о ближнем по цвету его кожи!

— Богохульник! — ответствовал рабочий, погрозив ему кулаком.

Элизабет с Эдмоном на руках пошла к хижине. По пути она посмотрела на девушку, которая осталась стоять на месте, беззвучно повторяя имя юноши, подаренное ей случаем.

— Идем побалуем себя сиропом, Эрмин, — позвала она ласково. — Ты очень бледна. Жо любит устраивать сцены. Но в его возрасте люди не меняются. Он не терпит чужаков, а в особенности метисов.

— Да, Бетти, я иду.

«Клеман Тошан Дельбо… Я буду звать тебя Тошан, — думала девушка, сердце которой готово было выпрыгнуть от радости. — Какое красивое индейское имя выбрала для тебя мать! Тошан…»

Ей было невдомек, что незнакомцу довелось повстречаться с ее собственными родителями много лет назад, на берегу реки Перибонки.

Глава 7. Снежный соловей

Монастырская школа Валь-Жальбера, 18 декабря 1929 года

Эрмин наблюдала за тем, как сестра Викторианна укладывает вещи в свой скромный коричневый картонный чемоданчик. Монахиня говорила не переставая — эмоции переполняли ее.

— Крошка моя, мы просто не можем остаться — нынешнее количество учеников не оправдывает нашего присутствия. Благословенная эпоха подошла к концу. Скоро образцово-показательный поселок Валь-Жальбер окончательно опустеет. Все усилия компании оказались тщетны. До сих пор не могу в это поверить! В этом году из поселка уехало четыреста жителей! Четыреста! Осталось не больше десятка семей. Кто мог предвидеть такое? Господин мэр сравнивает себя с капитаном, который цепляется за руль тонущего корабля. Я плакала, слушая его. Все это весьма прискорбно… Но больше всего меня печалит твое решение. В Шикутими тебе было бы легче получить профессию. И я буду страшно по тебе скучать.

— Сестра, прошу вас, не сердитесь на меня за это, — сказала девушка.

— Надеюсь, ты не пожалеешь, — добавила монахиня. — Жозеф Маруа стал твоим официальным опекуном. Ты в хороших руках. Месье Маруа — человек надежный.

Сестра Викторианна отвернулась от Эрмин и вытерла глаза платочком.

— О нет! Не плачьте! — воскликнула девушка. — Я не смогла бы поехать с вами в Шикутими, даже если бы хотела. Я уверена, что мне нужно остаться здесь и ждать — моих родителей или… Здесь, сестра, и только здесь. Помните, в тот вечер, когда вы показали мне мои детские одежки, я рассказала вам сон, который снился мне сотни раз, с раннего детства. Тот, в котором мать обнимает меня и нежно прижимает к себе… Я уверена, что однажды мы с ней встретимся. Здесь, в Валь-Жальбере. Я не могу уехать. Со мной случится что-то чудесное, если только у меня хватит терпения дождаться…

Девушка не закончила фразу. Она думала не только о родителях, но и о Тошане, красивом метисе с ласковыми и насмешливыми гла-

зами, который тоже часто являлся ей во сне. Но об этом она не могла рассказать сестре-хозяйке.

— Я вырастила тебя, дитя мое, — в который раз проговорила сестра Викторианна. — Год за годом у меня на глазах ты просыпалась и, жмурясь, как довольный котенок, пила молоко… Я штопала твои платьица и чулки, потом научила тебя делать это самостоятельно. Я живу здесь дольше всех сестер — приехала в декабре 1915-го года и уезжаю в декабре 1929-го. Мне не доведется испечь пирог в честь твоего пятнадцатого дня рождения, в праздник Богоявления. Мари-Эрмин, ты строишь свое будущее на мечтах, смутных ощущениях, тщетных надеждах. Это несерьезно. Боюсь, что Маруа будут тебе потакать. Особенно Элизабет.

Сестра-хозяйка повернулась к девушке. Ее глаза с опухшими веками были полны слез.

— Господи, сколько воспоминаний! Не скоро они сотрутся из памяти, — сказала она растроганно. — Я слишком сильно к тебе привязалась. Ты мне как дочь!

— Бетти тоже так говорит, — отозвалась девушка. — Я очень благодарна вам за вашу заботу. И я буду очень по вас скучать, сестра. Я буду писать вам в Шикутими, буду рассказывать обо всем, что происходит в поселке!

— Если только почтовое отделение не закроется!

— Пока в Валь-Жальбере есть жители, почту будут доставлять,—

с уверенностью заявила Эрмин. — Магазин тоже не закрывается. После Рождества школа заработает снова, и преподавать будет обычная учительница, не монахиня. Вот увидите, поселок не умрет.

Девушке очень хотелось в это верить. Она знала, что еще какое-то время Жозеф сохранит за собой рабочее место — муниципалитету по-прежнему нужно электричество. И она сама получит возможность зарабатывать: мэр согласился платить ей ежемесячно небольшую сумму за то, чтобы она содержала монастырскую школу в порядке и на переменах присматривала за младшими школьниками.

— Думаю, все уже собрались в актовом зале, сестра, — почтительно обратилась она к монахине. — Я вынесу ваш чемоданчик в коридор.

Было три часа пополудни. На крыши домов плавно падал легкий снег, пришедший в Валь-Жальбер вместе с настоящими холодами. Сестры конгрегации Нотр-Дам-дю-Бон-Консей окончательно покидали поселок. За эти годы они дали начальное образование сотням местных детишек. Люди привыкли видеть на улицах поселка их черные фигуры, увенчанные белыми покровами, и семьи, решившие остаться в Валь-Жальбере, искренне горевали об их скором отъезде. Мэр с супругой решили устроить трем монахиням торжественный прощальный обед.

Элизабет Маруа принесла из дому два пирога с консервированными фруктами и яблочную шарлотку. Домашняя выпечка красовалась в центре стола, окруженная кувшинами с фруктовыми соками. Тут же на фарфоровых тарелках разложили другие сладости — желто-красный мармелад и посыпанное сахарной пудрой печенье. В качестве напитков к столу вместо категорически отвергнутого матерью-настоятельницей пива подали чай и кофе, детям же предложили теплое молоко.

Когда сестра-хозяйка и Эрмин вошли в зал, собравшиеся встретили их приветственными возгласами. Здесь была и вдова Дунэ. Двое парней помогли пожилой женщине дойти до монастырской школы.

— Мои дорогие прихожане, — начал свою речь аббат Деганьон, — пришел момент прощания с нашими дорогими сестрами. Я хочу от имени всей нашей общины, уже не такой многочисленной, поблагодарить их за все, что они сделали. Благодаря их терпению и самоотверженной работе дети Валь-Жальбера вышли из монастырской школы с багажом знаний, необходимых для честной трудовой жизни. Я знаю, многие сожалеют о том, что для столь любимого всеми поселка настали трудные времена, большинство домов опустело, торговцы закрывают свои лавки. Но мы верим в Бога и его доброту. Все, кто собрался здесь сегодня, не собираются уезжать из Валь-Жальбера. Я вижу в этом зале господина Овила Буланже, который обрабатывает плодородные земли близ речушки Уэлле, с супругой и шестерыми детьми; вижу господина Потвена, чьи коровы обеспечивают нас маслом и молоком; вижу господина Жозефа Маруа, к которому перешел в собственность его дом и который следит за работой электростанции. И я говорю вам — мужайтесь! Мы еще увидим лучшие времена!

Элизабет захлопала в ладоши. Остальные женщины последовали ее примеру. Мать-настоятельница кивком поблагодарила аббата, потом быстро посмотрела на стенные часы. Планировалось, что мэр отвезет монахинь на автомобиле в Шамбор, откуда на поезде они доберутся до Шикутими.

Зал наполнился шумом голосов, шепотом и детским смехом. Присутствующие с нетерпением ожидали, когда же их пригласят за стол.

— Когда тяжело на сердце, — говорил Жозеф своему сыну Симону, — лучший способ утешиться — это съесть чего-нибудь сладенького. Я привык к соседству сестер. Мне кажется, их присутствие делает нас лучше.

С годами рабочий набрал несколько лишних килограммов, виски его начали седеть. Он не входил в число самых ревностных католиков поселка, но известие об отъезде монахинь стало причиной его искреннего огорчения.

Эрмин ходила вдоль стола, следя за тем, чтобы у всех были полны тарелки и стаканы. На девушке было подаренное Элизабет милое платье из голубой шерсти. Тонкая ткань облегала грациозную и женственную фигуру, подчеркивая небольшую грудь, очень тонкую талию и красивую линию бедер.

Это платье вызвало неодобрение сестры Викторианны, которая сочла его слишком нескромным. По ее мнению, положение не спасал даже белый кружевной воротничок.

«Господи, что случится с нашей дорогой Мари-Эрмин, когда она лишится нашего покровительства? — думала сестра-хозяйка. — Чета Маруа постарается побыстрее выдать ее замуж! Не они ли поощряют ее петь фривольные песенки и строить глазки парням?»

Сестра Викторианна увидела, как Эрмин подошла к аббату Деганьону и что-то шепотом ему сказала. Священник тут же хлопнул в ладоши, желая привлечь всеобщее внимание.

— Друзья мои, прошу вас, минутку тишины! — воскликнул священнослужитель. — Мари-Эрмин, которую мой предшественник, отец Бордеро, ласково называл «наш соловей», хотела бы сказать несколько слов.

Девушка с порозовевшим от волнения лицом обвела взглядом собравшихся. Аббат ободряюще похлопал ее по плечу.

— Вам слово, дитя мое!

Все замерли в ожидании. Эрмин набрала в грудь воздуха и высоко подняла голову. Каштановые, с золотыми отблесками волосы были убраны под голубую ленточку, подчеркивавшую совершенный овал ее лица.

— Дорогие жители Валь-Жальбера, — начала она тоном куда более уверенным, чем можно было ожидать, принимая во внимание ее волнение, — в канун Рождества я хочу всех вас поблагодарить за то, что многие годы вы заботились обо мне. Я не помню, как оказалась в поселке, но знаю, что вы подарили мне игрушки, одежду и свое доброе отношение.

Элизабет сжала руку Жозефа и прошептала:

— Она очень боялась говорить, но получается неплохо!

— Да я готов был поспорить, что у нее все получится! Эта девчонка создана, чтобы очаровывать толпу, — ответил на это супруг. — В который раз говорю тебе — у Эрмин голос, как у феи!

Симон сердито посмотрел на родителей, призывая их к молчанию.

Девушка между тем продолжала:

— Еще я хочу поблагодарить сестер конгрегации Нотр-Дам-дю-Бон-Консей за то, что они дали мне кров, окружили любовью и заботой. Если кто-то из вас помнит сестру Марию Магдалину, которая работала здесь, когда я была еще маленькой, вы поймете меня, если я скажу, что никогда ее не забуду. Я молюсь за нее каждый день, потому что верю — она стала моим ангелом-хранителем. Я могла бы тоже уехать в Шикутими, но мое сердце принадлежит Валь-Жальберу!

Жозеф оглушительно захлопал, Симон, вдова Дунэ и другие подхватили овацию. Эрмин безмятежно ожидала, пока аплодисменты смолкнут. Девушка излучала уверенность, какую трудно было ожидать от столь юного существа.

— А теперь я хочу исполнить для наших дорогих сестер «Прощальную песню»[40], слова которой я позволила себе немножко изменить.

На этот раз зал затих. Собравшиеся с радостным предвкушением ожидали пения «соловья Валь-Жальбера». Элизабет предусмотрительно достала носовой платочек — она была уверена, что расплачется, как и сестра Викторианна, которая уже рыдала.

Зачем прощаться навсегда,

Надежду позабыв?

Зачем прощаться навсегда,

Пока на свете жив?

Не говори «прощай», сестра,

Не говори «прощай»!

Мы снова встретимся, сестра,

Не говори «прощай»!

' Авторство текста этой песни приписывают отцу Жаку Севену, основателю французского скаутского движения. Мелодия взята из старой шотландской песни.

Эрмин начала с очень высокой ноты, но, вопреки всем опасениям, без труда поднялась еще выше, и от хрустальных переливов ее голоса у слушателей побежали мурашки по спине. Прекрасный этот голос звучал с такой мощью, что аудитория просто замерла от восторга. Те, кому доводилось слышать эту песню, находили в ней новую выразительность, берущую за душу поэтичность, которые ранее ускользали от их внимания.

Самые суровые мужи, такие, как крестьянин Овила Буланже, совершенно расчувствовались.

«Какой чудесный дар! — думала мать-настоятельница. — Господь любит эту девочку, раз сделал ей такой подарок! Истинно ангельский голос!»

Как могут старые друзья Друг друга позабыть.

Когда любовь и вы и я Сумели сохранить?

Не говори «прощай», сестра,

Не говори «прощай»…

Гром аплодисментов стал наградой юной певице, как только она умолкла. Аббат Деганьон, позабыв об обычной своей сдержанности, громко воскликнул «Браво!». Эти несколько восхитительных минут подарили ему целую гамму эмоций — от болезненной ностальгии до чистого детского счастья. На Эрмин он смотрел новым, полным удивления взглядом.

«Как может это хрупкое дитя воспроизводить звук такой силы?» — спрашивал он себя.

Он посмотрел в окно. За стеклами мягко падал снег, предвещая наступление бесконечных зимних дней, которые заставят немногих оставшихся прихожан запереться в своих домах.

— Я думаю, нам нужно еще раз поздравить нашего соловья, — объявил он. — Нашего снежного соловья! Я счастлив, что вы остаетесь в Валь-Жальбере, мадемуазель!

Эрмин ответила на эти речи смущенной улыбкой. Аббат Деганьон никогда прежде не называл ее «мадемуазель». Польщенная таким уважительным отношением, она грациозно поклонилась. Жозеф подбежал к девушке и схватил ее за плечи.

— Это было великолепно, Эрмин! — сказал он. — Я горжусь тобой и очень рад тому, что дома мы приготовили для тебя замечательный сюрприз!

Пришел черед троим монахиням поблагодарить девушку. Растроганная сестра-хозяйка обняла Эрмин.

— Мое дорогое дитя, как это мило с твоей стороны! Будь благоразумна и впредь!

— Мы передаем ее в руки месье Маруа и его супруги, — сухо заметила настоятельница. — Они достойны доверия, сестра.

Через полчаса большой черный автомобиль мэра отъехал от монастырской школы. Под покрышками поскрипывал свежий снег, «дворники», дребезжа, очищали лобовое стекло. Элизабет и Эрмин, обнявшись, стояли на деревянном крыльце.

— Ты пела прекрасно, крошка, — похвалила девушку вдова Дунэ. Закутавшись потеплее, она собиралась домой в сопровождении тех же юношей, которые помогли ей прийти в монастырь. — Заходи ко мне в гости, когда захочешь. Если еще и споешь, всегда получишь монетку.

— Спасибо, мадам Мелани! — ответила девушка.

Люди расходились по домам. Окруженный тремя сыновьями Жозеф взглядом спросил у жены, не собирается ли она последовать их примеру.

— Вы корни здесь пустили или все-таки вернетесь домой? — сердито спросил он.

— Иди, Бетти, — предложила девушка. — А мне еще нужно убрать актовый зал и проверить, все ли в порядке в классах.

— Ты сможешь сделать это и завтра, — заупрямилась Элизабет. — Тебе будет грустно остаться одной в таком огромном доме!

— Вовсе нет, Бетти! Здесь я чувствую себя дома. Не волнуйтесь, я надолго не задержусь.

Семейство Маруа, весело переговариваясь, отправилось домой. Эрмин вошла в коридор и сразу же заперлась на ключ. В душе ее боролись два желания — ей хотелось и плакать, и смеяться. Сестра Викторианна стала частью ее жизни, и она знала, что будет сильно по ней скучать, но, с другой стороны, отъезд сестры-хозяйки стал для девушки освобождением. Душа Эрмин, жаждущая приключений и идеальной любви, расправляла крылья. Девушка чувствовала себя готовой к тому, чтобы испытать сладкие мучения, которые выпадают на долю взрослых.

— Теперь со мной может произойти что угодно, — пропела она, закружившись в танце в просторном коридоре. — И, может быть, будущим летом какая-нибудь тропинка выведет меня к Тошану!

Она бережно хранила в душе воспоминания о встречах с юношей, чья кожа отливала медью, — со своим незнакомцем, как она звала его в мыслях.

— Он вернется, вернется! — напевала девушка.

Эрмин взбежала на второй этаж и закружилась по актовому залу, где еще недавно пировали жители Валь-Жальбера.

К лесному ручейку сегодня я ходил;

Ручей был так хорош — в нем искупался я!

Я так давно тебя люблю…

И не забуду никогда!

Голос ее разносился по залу, чистый и гармоничный. Эрмин, не переставая петь, стала убирать со столов, когда вдруг услышала звон бьющегося стекла. Он донесся со стороны спален.

«Но ведь в монастыре никого нет!» — удивилась девушка.

На улице было уже очень темно. Эрмин испугалась, сама не зная чего. Воображение стремительно нарисовало ей образ вора, проникшего в монастырскую школу, пока все наслаждались обедом.

— Кто здесь? — спросила она громко, выходя в коридор.

Перед тем как войти в спальню, Эрмин щелкнула выключателем.

Включился свет, и от удивления она замерла на пороге комнаты сестры Викторианны. У стены стояла и плакала девочка лет восьми. Ее правая рука была вся в крови. На полу лежал портрет сестры Марии Магдалины. Стеклянная рамка разлетелась вдребезги.

— Ты как тут оказалась? — спросила Эрмин у девочки.

— Простите меня, мадемуазель! — пробормотал ребенок, захлебываясь от слез и дрожа от страха.

— Зачем ты взяла мою фотографию? — уже мягче спросила девушка. — Не плачь, с фотографией ничего плохого не случилось. Просто я очень ею дорожу, понимаешь?

Эрмин склонилась над девочкой и заглянула в ее личико, полускрытое черными кудряшками. Ее потертые одежки были не очень чистыми. Эрмин быстро пришла к выводу, что раньше в Валь-Жальбере этого ребенка ей видеть не приходилось.

— Откуда ты взялась? Не бойся, я не буду тебя ругать. Тебя ведь не забыли тут родители?

Поведение девочки казалось Эрмин странным — она только хлопала глазами, но головы не поднимала.

;— Я пришла со старшим братом. Он сказал мне подождать, а сам не пришел. Мне захотелось в туалет, но я не знала, где он.

— Хочешь, я тебя отведу? — предложила Эрмин. — Нужно еще промыть твою рану. Ты порезалась, когда хотела подобрать осколки?

— Да, мадемуазель.

— Идем, — вздохнула девушка. — Как тебя зовут?

— Шарлотта Лапуант.

— Лапуант? Ты из семьи Алексиса Лапуанта[41], того самого, что так быстро бегает? Быстрее всех на свете?

— Нет, мадемуазель. У нас та же фамилия, но мы не родственники. Люди часто спрашивают об этом у моего отца.

Эрмин была слегка разочарована.

— Говорят, этот Алексис Лапуант мог танцевать без устали часами, — сказала она, направляясь к двери, которая вела в коридор. — Мы читали о нем в газете пять лет назад, когда он умер. Я очень люблю читать газеты. Я уже их читала, когда была такой, как ты. А ты умеешь читать, Шарлотта?

— Нет, мадемуазель.

Девочка сделала несколько шагов по направлению к выходу, но умудрилась натолкнуться на одну створку, которая оставалась полуприкрытой. Увидев это, Эрмин удивилась и задумалась.

— Ты хорошо видишь? — спросила она у девочки.

— Плохо, — грустно сказала та. — Доктор сказал, что скоро я совсем ослепну.

Испытывая искреннюю жалость к девочке, Эрмин взяла ее за руку, отвела в туалет и оставила одну. Потом они вместе перешли в кухню, где сестра-хозяйка держала домашнюю аптечку.

— А теперь объясни мне, где твои родители. Где ты живешь? Твой брат не очень серьезный парень, раз мог тебя вот так здесь оставить.

— У него свидание с девушкой, — пояснила малышка. — Мы живем здесь всего неделю, и у моего брата, Онезима, появилась невеста. Мама и папа сняли домик недалеко от главной дороги.

— Невеста? Всего за неделю знакомства? — не поверила своим ушам Эрмин. — Если это местная девушка, я ее знаю. Как ее зовут?

— Я обещала никому не говорить, — прошептала Шарлотта.

— Я никому не скажу, можешь мне верить. Это будет наш секрет.

— Иветта!

Эрмин застыла от удивления. Она знала одну-единственную Иветту, ей исполнилось двадцать два года. Это была дочь тележника, который до сих пор держал свою лавочку открытой. Местные фермеры все еще нуждались в его услугах, поскольку тележки и повозки всех видов и размеров были в большем ходу, чем автомобили. Однако заработка семье тележника едва хватало на еду. Элизабет и Жозеф полунамеками не раз говорили о том, каким способом Иветта приловчилась добывать пару лишних монет. Симон, в отличие от родителей, церемониться не стал и рассказал Эрмин, что эта всегда подкрашенная и смешливая девица — женщина пропащая.

— Ну вот, я промыла твою ранку и сделала симпатичную повязку, — сказала она Шарлотте. — Если твой брат задержится, я сама отведу тебя домой, хотя мне это не очень удобно, потому что у меня есть еще работа.

Эрмин искренне сочувствовала ребенку, которому предстояло ослепнуть.

«Я часто жалела себя, потому что у меня никогда не было настоящей семьи. И все-таки сестры и Маруа вырастили меня и заботились обо мне. Все вокруг восхищаются моим голосом. Если быть честной, мне почти не на что жаловаться! А вот бедняжка Шарлотта натыкается на двери и не может сама пойти, куда хочет! И родители у нее, похоже, очень бедные. Она плохо одета, да и вещи не совсем чистые…»

Эрмин устроила девочку на скамейке в актовом зале. Погрузившись в свои мысли, она убрала со стола и сложила пустые банки в деревянный ящик. Она как раз подметала паркет, когда кто-то с силой забарабанил во входную дверь.

— Я забыла! Я же заперлась на ключ! Идем, Шарлотта, думаю, это твой брат.

Онезим Лапуант, крепкий двадцатилетний парень, топтался на пороге монастырской школы. Из-под надвинутой на самые глаза шерстяной шапки грубой вязки он подозрительно посмотрел на Эрмин. Лицо у него было ярко-малинового цвета. В своей кожаной куртке он казался еще огромнее, чем на самом деле. Увидев сестру, он схватил ее за сильно потертый воротник пальто.

— Она вам не надоедала? — грубо спросил он. — Отец попросил отвести ее на праздник в честь сестер. После рождественских каникул Шарлотта будет ходить в школу. Она не может читать книги, зато будет слушать.

— Но праздник давно закончился, — возразила Эрмин. — И все уже разошлись. Ваша сестра могла бы остаться запертой здесь на ночь, если бы я не решила убраться сегодня!

Девушка тщательно подбирала слова, напустив на себя строгий вид, какой обычно принимала в таких случаях мать-настоятельница.

Онезим Лапуант только пожал плечами.

— Шарлотта — дочка родителей, а не моя. Я не могу целый день ходить за ней следом. Простите за беспокойство, мадемуазель!

Эрмин наклонилась и поцеловала девочку.

— Мы встретимся в классе, Шарлотта, — ласково сказала она.

Странная парочка стала удаляться по заснеженной улице. Рядом с братом девочка казалась совсем крохотной. Эрмин поднялась в спальню и взяла в руки портрет сестры Марии Магдалины. Капля крови упала на фотографию, как раз на уровне украшавшего черное платье монахини креста.

— Черт! — выругалась девушка. — Бедная моя мамочка, на тебя попала кровь невинного ребенка, как мне кажется, очень несчастного. Но я уверена, что это тебя не расстроит.

Вот уже много месяцев она не говорила с портретом.

— Я унесу тебя к Маруа, — добавила Эрмин. — Я больше никогда, никогда не буду оставаться на ночь в монастырской школе. Сестры уехали навсегда.

Голос девушки эхом отдавался в глубокой тишине. Эрмин разложила на кровати сестры-хозяйки большую салфетку и стала складывать на нее свои личные вещи: щетку для волос, черепаховые гребешки, подаренный настоятельницей молитвенник. Меж страниц святой книги она вставила фотографию монахини. Не забыла девушка забрать и детскую одежду, которая была на ней в тот день, когда сестра Мария Магдалина нашла ее на пороге монастыря. Сестра Викторианна хранила ее в специально сшитом мешочке. Эта одежда была единственной, пусть и эфемерной, нитью, которая связывала ее с родителями. Эрмин связала вещи в узел и торопливо покинула здание.

«С Жо и Бетти мне будет веселее», — думала она, направляясь к дому своих опекунов. Окна его были ярко освещены.

Эрмин знала, что в кухне у Бетти тепло, что маленький Эдмон бросится ей на шею, а Жо, конечно же, сидит у печи и попыхивает трубкой…

«Наконец-то у меня есть семья!» — сказала себе Эрмин, поднимая лицо к небу просто для того, чтобы ощутить приятное прикосновение снежинок к своим щекам и лбу — ласковое, едва уловимое прикосновение, которое доставляло ей истинное наслаждение.

— Рождественский снег, я люблю тебя! — воскликнула девушка, поддаваясь внезапному порыву веселья.

Прижавшись носом к стеклу, Элизабет ждала ее прихода. Арман и Эдмон шумно возились в кухне, и все-таки молодая женщина услышала радостный возглас Эрмин. И увидела, как она закружилась, обнимая свой узел с вещами, словно это был ее партнер в танце.

«Господи, да за ней нужно присматривать в оба! — подумала она. — Эрмин как раз в том возрасте, когда к девушкам приходит первая любовь. Но я сумею ее вразумить. Я объясню, что ни в коем случае нельзя позволить себя скомпрометировать!»

Первым эту тему затронул Жозеф. Он сказал, что, поскольку неизвестно, из какой семьи происходит Мари-Эрмин, строгость не будет лишней.

— Добрый вечер! — поздоровалась Эрмин, переступая порог. — Извините, что задержалась, но представьте, в спальне сестер я нашла маленькую девочку!

И она подробно рассказала о своем знакомстве с Шарлоттой. Жозеф отложил трубку и почесал подбородок.

— Я слышал об этих людях, — сказал он. — В стране кризис, и скоро к нам таких понаедет еще куча. И в Соединенных Штатах, и в Квебеке безработица. К нам станут стекаться бедолаги в поисках дешевого жилья. Господин мэр пытается спасти поселок: он направо и налево раздает в аренду опустевшие дома. Лапуанты показались мне не слишком респектабельным семейством. Отцу под пятьдесят, он рассчитывает найти работу лесоруба, но сам при этом хилый и щуплый. Мать работала на каком-то заводе в Арвиде. Что до сына, Онезима, то он живет за счет родителей.

— Как много ты о них знаешь, Жо! — удивленно воскликнула Элизабет.

— Для этого не надо много ума — всего лишь зайти на кружку пива в бар отеля.

— И все-таки маленькую Шарлотту мне жалко, — сказала Эрмин.

— Я сделаю для твоей фотографии новую рамку, — пообещал Жозеф.

— А как же сюрприз? Сюрприз! Сюрприз! — закричал маленький Эдмон.

— Да помолчи ты! — прикрикнул на младшего Симон.

У всех Маруа был заговорщицкий вид. Элизабет достала платок и завязала Эрмин глаза.

— Вперед! — сдерживая смех, объявила она.

Легонько подталкивая девушку в спину, молодая женщина привела ее в гостиную. Эрмин догадалась, где она, что было неудивительно: она знала дом как свои пять пальцев, и скрип каждой половицы подсказывал ей направление. Кто-то включил свет. Слева послышался щелчок. Элизабет сдернула платок.

— Теперь можно смотреть! — крикнул Арман.

Девушке показалось, что она грезит наяву. Комната, в которой она в течение многих лет спала летом, окрасилась в бежево-розовые тона. В углу стояла настоящая, застланная стеганым одеялом в стиле пэтчворк кровать с резными деревянными спинками.

— Это просто чудо! — пробормотала она сдавленным от волнения голосом. — Вы сделали это для меня?

У семей, живущих в Валь-Жальбере, гостиные традиционно использовались для воскресных семейных обедов и в праздничные дни. В таких комнатах обычно расставляли самую красивую мебель, хранили парадные сервизы и портреты предков. На памяти Эрмин верные установленному порядку Маруа ни разу не переставляли мебель. Поэтому перемена показалась ей грандиозной. У кровати стоял ночной столик светлого дерева, на нем — лампа. Ее абажур был сделан из той же ткани, что и шторы. Но самое красивое, что было в комнате, — это, конечно, украшенная блестящими шарами и золотистыми гирляндами елка. По теплой комнате разливался ее удивительный лесной аромат.

— Это самый чудесный сюрприз, какой только может быть! — воскликнула девушка, сдерживая слезы радости.

Семья Маруа только что доказала ей, что она много для них значит, что они заботятся о ее благополучии и хотят, чтобы она была счастлива.

— Только не плачь, Мимин! Мы же хотели тебя порадовать! — сказал Жозеф. — И самого главного ты еще не видела. До Рождества далеко, но я не могу больше ждать! Я приготовил подарок всем нам, и он поможет тебе разучить новые песни!

«Мимин» в устах Жозефа было верным признаком того, что он сильно взволнован. Симон указал пальцем на картонную коробку с лентами, лежавшую на полу под елкой.

— Что это? — спросила девушка.

— Открой и увидишь! — подбодрила ее Элизабет.

Эрмин встала на колени, открыла коробку и извлекла из нее некое подобие чемоданчика, обтянутого искусственной кожей. Даже не успев открыть его, она догадалась, что увидит внутри.

— Электрофон![42] Проигрыватель грампластинок! Такой продавали в универсальном магазине!

— Еще папа купил диск Ла Болдюк[43], —добавил Симон. — Давай поскорее включим его и послушаем!

— Но это, наверное, очень дорого! — заволновалась Эрмин.

— Пришлось взять кое-что из отложенного на черный день. Чем я старше, тем менее жадным становлюсь, — отозвался Жозеф. — А знаешь, Мимин, ведь Ла Болдюк прекрасно зарабатывает на жизнь своими песнями. Хозяин отеля постоянно слушает радио, уж он точно знает, что говорит. Ла Болдюк продала двенадцать тысяч пластинок — наверное, неплохо обеспечила себя до конца своих дней. Хотя, конечно, с началом кризиса производство пластинок тоже уменьшилось. Я купил электрофон за умеренную цену. И это несмотря на то, что игла звукоснимателя алмазная, а не сапфировая!

Светясь от удовольствия, Элизабет показала Эрмин три диска в конвертах из тонкой бумаги.

— Жо сам выбирал. Посмотри — австрийская оперетта и опера, где главную партию поет Карузо[44], знаменитый итальянский тенор. А третья пластинка — это песни Ла Болдюк.

Молодая женщина обращалась с пластинками, как с редчайшим сокровищем, словно боясь, что при малейшем движении они могут сломаться. Жозеф взял диски из рук жены.

— Мне хотелось тебя порадовать, Эрмин, — сказал он. — Я понимаю, ты расстроилась из-за отъезда сестер, но я хочу, чтобы ты знала: наш дом — это и твой дом тоже! У тебя должна быть своя собственная комната — и теперь она у тебя есть!

Девушка с трудом сдерживала слезы счастья. Она и надеяться не смела на такую заботу и внимание.

— Вы так добры ко мне! — пробормотала Эрмин. Глаза ее блестели от слез.

— Не плачь, Эрмин, — попросила Элизабет.

— Может, мы, конечно, и добрые, но своего не упустим, — пошутил Жозеф. — Теперь тебе придется разучить несколько новых песен. И, если захочешь и хватит смелости, ты сможешь петь на сцене, перед настоящей публикой!

Эрмин посмотрела на него с удивлением. Петь перед публикой! В Квебеке тех времен не принято было, чтобы женщина работала. Достигнув определенного возраста, девушки выходили замуж, рожали детей и занимались их воспитанием. Конечно, некоторым доводилось немного поработать до брака, при условии, что эта работа не требовала специальной подготовки, но большинство сходилось во мнении, что женщина должна оставаться у семейного очага.

Жозеф думал также, и девушка знала об этом. Поэтому-то удивление ее было велико.

Элизабет отвернулась, чтобы спрятать смущение. Она была в курсе грандиозных планов мужа, но не одобряла их. Жозеф, скупость которого была известна всем жителям Валь-Жальбера, тратил деньги только в том случае, если был уверен, что они к нему вернутся с лихвой. Он рассчитывал поженить Симона и Эрмин, которая, он был уверен, своим голосом сможет заработать целое состояние. И состояние это должно остаться в семье. Накануне вечером, когда они укладывались спать, Жозеф изложил супруге продуманный до мелочей план действий.

— Я поезжу по шикарным заведениям на побережье озера Сен-Жан и переговорю с их директорами. В первую очередь съезжу в большой отель в Робервале, у них полно публики даже летом. Если Эрмин выучит несколько популярных песен, она сможет выступать на сцене после ужина. Да, именно «выступать на сцене» — так было написано в газете… Она еще слишком молода, чтобы уметь распоряжаться заработанным. Я буду откладывать ее деньги. Кое-что пойдет в наш кошелек — должна же она платить за свое проживание и питание…

— Жо, она много помогает мне по дому, — попыталась слабо протестовать Элизабет.

— Поверь, я знаю, как для нас лучше.

Решения Жозефа обсуждению не подлежали. С недавних пор, когда в его голове созрел замысел относительно будущей карьеры Эрмин, он все свое свободное время посвящал чтению газет. В местном отеле, куда он заходил на кружку пива, Жозеф внимательно слушал радио. В обществе происходили значительные перемены. Женщины все чаще устраивались на работу. Он вряд ли согласился бы отпустить на работу свою жену Элизабет, но будущность Эрмин, даже если девушке суждено было стать его невесткой, он рассматривал совсем под другим углом.

— Готово! — воскликнул Симон. — Пап, дай мне диск Ла Болдюк!

Старший из мальчиков поставил электрофон на буфет. Эрмин,

сгорая от любопытства, подошла поближе. В чемоданчике оказался репродуктор, защищенный тонкой металлической сеткой. Арман приподнял рычаг звукоснимателя.

— Осторожно, негодник! — прикрикнул на среднего сына Жозеф. — Этот прибор легко сломать! Я запрещаю тебе к нему прикасаться!

Все затаили дыхание, когда электрофон включился и послышалось легкое монотонное жужжание. Симон опустил иголку звукоснимателя на край пластинки.

— Я умею им пользоваться, — горделиво заявил он. — В прошлом году такой себе купила тетка Кэролайн. Каждый раз, когда я приезжаю к ней на каникулы, мы слушаем новые диски!

Эрмин электрофон казался чем-то сродни волшебной палочке. Стоило зазвучать голосу Ла Болдюк, как она отшатнулась и замерла, зачарованная.

На этом диске была записана одна из самых популярных песен певицы, получившей широкую известность в Квебеке, но так и не избавившейся от характерного акцента, — песня «Кухарка». Эрмин, которая почти ничего не знала о музыке и певческом искусстве, показалось, однако, что голос у знаменитой Ла Болдюк тонковат. Жозеф слушал песню и смеялся от души — такими забавными ему показались слова.

Элизабет присела на стул и сложила руки на коленях.

«Мне больше нравится, как поет наша Эрмин», — думала она.

Арман принялся прыгать и кривляться, но Симон быстро успокоил его подзатыльником.

— От твоих прыжков паркет дрожит, а вместе с ним и буфет с проигрывателем! — сказал он брату. — Если диск поцарапается, его придется выбросить.

Потом они прослушали две арии из «Веселой вдовы»[45]. Жозеф объявил, что пора садиться за стол.

— А второй сюрприз, пап? — спросил Эдмон.

— О, с этим сюрпризом будет куда больше хлопот, — пробормотал хозяин дома. — Я совсем о нем забыл. А ведь надо его покормить.

— Покормить?.. — переспросила Эрмин.

— Ну да. Он в хлеву. Представь себе, у нашей коровы появился товарищ.

Дети, не чуя под собой ног, бросились к входной двери. Наскоро переобувшись в резиновые сапоги, они помчались в хлев. Симон взял Эдмона на руки, Арман тянул за руку Эрмин. В доме осталась одна Элизабет — застилала стол скатертью.

Жозеф распахнул дверь в хлев, где обычно жила одна только корова. Ребята увидели красивого коня, который ел из яслей сено. Животное обернулось и всхрапнуло. Эрмин застыла в восхищении. Этот конь был куда стройнее тех тягловых лошадок, которые возили их в сахароварню. Он был гнедой, с темной гривой и хвостом. Длинное белое пятно тянулось ото лба к самым ноздрям. Девушке это пятно показалось очаровательно-кокетливым. Мысленно она сравнила его со снежной дорожкой.

— Сколько чудес случилось в вашем доме за один вечер! — воскликнула Эрмин радостно. — Я пробыла у сестер всего три дня, а теперь возвращаюсь и вижу, что все изменилось и появилась самая красивая в мире лошадь! Кто ее хозяин? Кто вам ее одолжил?

— Она моя, — горделиво выпрямился Жозеф. — Можешь ее погладить. Старый хозяин заверил меня, что лошадка послушная и приучена к седлу. Я купил и коляску. И очень доволен! Люди уезжают из Валь-Жальбера в город, рассчитывают найти там работу. Я получил Шинука[46] и коляску почти даром.

— Жаль, что ты не можешь купить автомобиль, пап, — сказал Симон.

— Автомобиль! — фыркнул отец. — Хочешь по миру нас пустить? Машины ездят на бензине, а он стоит дорого. А лошадь питается сеном, зерном и травой. Этой весной в нашем распоряжении будут все пастбища поселка. Многие местные жалуются, что поселок, мол, уже не тот, что большинство лавочек закрывается. А я говорю, что из любой ситуации можно извлечь выгоду. Я вовремя купил свой дом, и никто не заставит меня его покинуть. К тому же я умею правильно вкладывать деньги.

С этими словами Жозеф щелкнул своими подтяжками и сплюнул на землю.

— Ты извлекаешь выгоду из несчастья тех, кому повезло меньше, чем тебе, — проворчал Симон.

— Замолкни, — прикрикнул на него Жозеф. — Благодаря мне ты получаешь деньги за то, что присматриваешь за динамо-машиной и прибираешься в цехах, которые вовсе не требуют уборки!

Эрмин их не слушала. Очарованная Шинуком, она подошла поближе к стойлу. Крепкий запах прекрасного животного напомнил ей о дне, проведенном в сахароварне, куда они приехали по заснеженной дороге на санях, запряженных двумя лошадьми. Она погладила коричневую лошадиную гриву.

— Мы с тобой подружимся, — прошептала она. — Вот посмотришь, я буду хорошо за тобой ухаживать. У тебя всегда будет свежая вода и хорошее сено.

Лошадь потерлась белым лбом о бедро, потом внимательно посмотрела на девушку. Во взгляде карих глаз читались доброта и доверие. Эрмин осмелилась погладить нового знакомца.

Маленький Эдмон последовал ее примеру, но до головы Шинука достать не мог, поэтому провел ладошкой по лошадиному животу.

— Теперь у нас есть на чем поехать в Роберваль или в Шамбор, — объявил Жозеф. — Я научу тебя править коляской, Эрмин. Это просто. Тем более что Шинук слушается голоса и малейшего движения уздечки.

— С удовольствием! — отозвалась девушка. — Я боюсь тягловых лошадей, но Шинук такой милый! Смотрите, он хочет, чтобы я его еще погладила!

Обилие новых впечатлений, равно как и доброта Жозефа, тем более неожиданная, потому что по характеру он был брюзга и ворчун, привели девушку в восторженное состояние. Эрмин показалось, что она стоит на пороге восхитительной жизни, наполненной свободой и песнями.

— Я буду кормить Шинука, — сказала она. — По утрам и по вечерам. А летом буду водить его на луг.

Элизабет позвала всех в дом. За столом семейство весело болтало и смеялось. Эрмин не отставала от остальных. Казалось, она совсем не грустит о том, что монахини, в том числе сестра Викторианна, уехали навсегда. Особенно странным это показалось Жозефу.

— А ведь сестра-хозяйка была тебе как мать, — вдруг сказал он, когда все перешли к десерту. — Я думал, ты весь вечер будешь грустить. Бетти я сказал даже, что тебя будет трудно утешить.

Девушка моментально залилась краской. В словах Жозефа она услышала упрек в неблагодарности.

— У меня не было времени думать об этом, — едва слышно сказала она. — Стоило сестрам уехать, как в спальне я нашла Шарлотту. А потом я убирала…

— Девочка права! Ты преувеличиваешь, Жозеф, — отрезала Элизабет. — Мы сделали все, чтобы развлечь Мимин, чтобы она не грустила, и вот теперь ты упрекаешь ее в том, что ей весело.

— Что ж, если нам удалось ее развеселить, тем лучше, — отозвался сконфуженный супруг.

На этот раз Эрмин не смогла сдержать слез. Ей показалось, что Жозеф сожалеет о своей щедрости.

— Мне лучше у вас, с вами! Лучше, чем с сестрами, — бормотала она, всхлипывая. — Я так люблю Бетти! Мне всегда хотелось называть ее «мама», но я не имела на это права. А сестра Викторианна думала только об одном — как бы сделать меня монахиней. И постоянно заставляла меня молиться — утром, днем, вечером, а в некоторые праздники — даже ночью…

Эдмон вскочил со своего стульчика, подбежал к девушке и прижался щекой к ее плечу. Элизабет тоже встала и подошла, чтобы обнять Эрмин.

— Ну, теперь ты доволен, Жо? — спросила она у мужа. — Теперь она расстроилась. Как невовремя ты вспомнил о сестрах! Симон, передай-ка мне бутылку с шерри. Мимин нужно взбодриться, она вся дрожит.

Жозефу показалась странной идея угостить девушку вишневой настойкой, однако запрещать он не стал.

— Если б тебя увидел сейчас аббат Деганьон! — не удержался он от замечания. — Он и так обещает геенну огненную тому, кто позволяет себе глоток вина по праздникам!

— Немного наливки пойдет ей на пользу, — заявила его жена. — Пара глотков, не больше.

Через несколько минут никто и не вспоминал о неприятном инциденте. Симон пошел в гостиную и снова поставил диск Ла Болдюк. Веселая мелодия гармоники и игривые слова песни «Кухарка» подняли всем настроение.

Умна не по годам Кухарка-хохотушка:

Блюдет свои стада,

Как добрая пастушка;

Глядишь — и там и тут Поклонники снуют:

Толстые, худые,

Юные, седые,

Серьезные, смешные…

Ура нашей кухарке!

— Я с трудом разбираю слова, — с удивлением отметила Эрмин.

— Тем лучше! — ответила Элизабет. — К тому же у тебя, спасибо сестрам, нет такого ужасного акцента, как у нее. Жо, я бы сказала, что слова у этой песни слишком нескромные!

— В них нет ничего такого, Элизабет, — отозвался муж, хотя глаза его хитро блестели. — Просто веселая песенка. Поэтому-то люди и любят эти песни. Я их понимаю. «Глядишь — и там и тут поклонники снуют», — подпел он и подмигнул супруге.

Через час все разошлись по спальням. Эрмин осталась одна в своей новой комнате. От слез и от вишневой настойки слегка болела голова.

«Жозеф сказал не подумав, — размышляла девушка, присев на край кровати. — Но он, наверное, прав: я рада тому, что осталась в Валь-Жальбере. Нелегко жить, во всем подчиняясь монахиням…»

Она погладила стеганое одеяло и долго смотрела на наряженную елку. В золотистом свете ночника эта оформленная в пастельных тонах комната показалась ей невероятно красивой.

«Все-таки мне очень повезло», — заключила девушка.

Перед глазами возникло исхудавшее личико Шарлотты. В этот вечер Эрмин пообещала себе, что больше никогда не станет жаловаться.

«Мне было бы очень грустно, если бы я не видела эти клены осенью, когда они становятся красивого красного цвета… Ужасно не видеть летнее небо и морозные узоры на окнах. Спасибо, Господи, что ты даровал мне счастье любоваться красотами природы!» — думала она, устраиваясь поудобнее на приятно пахнущей мылом простыни.

Однако сон не шел к ней. В голове у Эрмин теснилось множество вопросов.

«Почему Господь, чья доброта безгранична, который любит нас, как своих детей, решил послать в мир болезни? Сестра Мария Магдалина была красивой и щедрой. Почему она умерла такой молодой? И Шарлотта… Она не заслужила того, чтобы стать слепой…»

Где-то далеко, возможно, на возвышающемся над поселком холме, возле плотины, которая перегораживает реку Уиатшуан, завыл волк. Девушка свернулась клубком.

«Волки не подходят к поселку, — попыталась она успокоить себя. — Наверное, это воет ездовая собака. Собака из упряжки заблудившегося траппера…»

Она смежила веки и увидела тот же сон, который приходил к ней сотни раз. В этом сне было много-много снега. Она увидела темноволосого и бородатого мужчину с суровым лицом. Он громко кричал, подгоняя своих собак. Серые, с яркими желтыми глазами собаки галопом неслись по бескрайней заснеженной равнине. Потом появилась женщина, очень молодая и очень красивая, с небесно-голубыми глазами. На руках она держала маленькую Эрмин.

— Мама! Мама! — закричала девушка и… проснулась.

Элизабет склонилась над ней и погладила по щеке.

— Ты очень громко кричала, Мимин. Ты звала свою мать. Бедный мой котенок!

Эрмин притянула руку молодой женщины к губам и стала ее целовать.

— Мне снова снился тот же сон. Извини, что разбудила тебя, Бетти.

— Сегодня ты переволновалась. Спи, моя дорогая.

Элизабет бесшумно вышла. Эрмин широко открытыми глазами долго смотрела в темноту. Она была уверена, что во сне видела свою мать, поэтому постаралась вспомнить ее лицо. Однако на следующий день воспоминания о приснившемся стали размытыми, словно уступив место событиям нового дня.

В тот же день на Валь-Жальбер обрушилась зима. За несколько часов температура воздуха опустилась до минус тридцати. Мороз сковал все окрестности и воды озера Сен-Жан.

В канун Рождества Жозеф и Симон допоздна задержались на фабрике. Они вернулись усталыми и замерзшими. Дома их ждали приготовленные Элизабет праздничные костюмы и вкусный ужин.

— Мы с Эрмин уже были на мессе, — сказала она мужу. — Аббат Деганьон не сердится на вас за то, что вы ее пропустили. Вам лучше побыть в тепле.

В начищенном до блеска доме витали ароматы жареного мяса и сладкой выпечки. Из гостиной доносились гармоничные голоса, напевавшие под аккомпанемент оркестра:

Вновь ангелов веселый хор

Заводит радостный мотив —

И эхо звонкое меж гор

Кружит, их песню подхватив:

«Gloria, gloria…»[47]

— Разве я покупал этот диск? — удивился Жозеф.

— Нет, его купила я, — ответила его супруга. — Деньги я взяла из своей копилки. Мы его уже час слушаем. Эрмин рада — она хочет выучить эти песни, раньше она их не слышала.

— Хорошо, это хорошо, — с довольным видом заметил хозяин дома.

Девушка сидела на полу возле елки. Рядом, прижавшись к ней, примостился Эдмон. Пятилетний малыш любил Эрмин, как старшую сестру. Вместе они листали книгу в тисненной золотом красивой обложке.

— Почитай мне еще историю о святом Николае, Мимин! — попросил мальчик.

— Еще раз? — переспросила девушка с улыбкой.

— Да, еще раз!

Это было ее первое Рождество в доме Маруа, и она чувствовала себя очень счастливой. В прошлом она ежегодно ходила к мессе в сопровождении монахинь. По возвращении же в монастырскую школу сестры собирались в большом зале, снова молились и укладывались спать, чтобы встать на заре к утренней мессе.

Девушке казалось, что она попала в сказку: в комнате звучит веселая ритмичная музыка, пахнет смолой, блестят и переливаются игрушки на елке… Элизабет нарядила Эрмин в свою зеленую шерстяную юбку и белую атласную блузку. И сама ее причесала — разделила волосы на две косы и короной уложила надо лбом.

— Ты такая красивая сегодня, — восхитился маленький Эдмон.

Малыш прижимался к ней так доверчиво… Эрмин не могла пожелать себе большего. Она открыла книгу там, где начиналась новогодняя сказка[48].

— «Святой Николай приходит в гости», сказка Клемана Мура.

Эрмин на мгновение замолчала. Второе имя Тошана — Клеман,

но она редко вспоминала об этом. Сердце девушки забилось быстрее. «Я не могу забыть своего незнакомца! Какая же я глупая! Я надеюсь встретиться с ним снова, но он не вернется, так же, как и мои родители. Лучше бы мне больше думать о тех, кто меня по-настоящему любит и кто старается сделать меня счастливой!»

— Мимин, читай! — попросил Эдмон.

— Извини, что заставила тебя ждать, — сказала она, целуя мальчика в лоб.

Рождественской ночью во всем нашем доме

Так тихо — все ждут, затаивши дыханье;

Пустые чулочки висят у камина…

Скорей приходи, Святой Николай!

— Все за стол! — позвал Симон.

— И побыстрее! — добавил Жозеф. — Я голоден как волк!

— Я дочитаю позже, после сладкого, — пообещала Эдмону Эрмин.

Все отдали должное прекрасному ужину, приготовленному заботливой хозяйкой дома. После лососины, запеченной под сливочным соусом, Элизабет подала рагу из зайчатины. Коричневый мясной сок оставлял во рту медовый привкус — Элизабет сбрызнула зайчатину кленовым сиропом. Гарниром к мясу была картошка.

— Десерт приготовила Эрмин, — объявил Арман.

— По новому рецепту, — уточнила девушка.

— И в нем много шоколада, — улыбнулась Элизабет. — Надо быть мастером, чтобы сладить с заварным тестом! Подавай свои эклеры, Мимин!

— Эклеры? — восхитился Жозеф. — Это мои любимые пирожные!

Спустя минуту рабочий заявил, что никогда не ел шоколадных эклеров вкуснее, чем эти. Он растроганно посмотрел на порозовевшую от похвал девушку.

— Вот если бы ты нам теперь что-нибудь спела! — попросил он.

Эрмин встала и оперлась рукой о спинку своего стула. Она уже знала, что будет петь.

Трех ангелов встретила — будто во сне —

С корзинкой чудесных даров;

Кадильницу первый протягивал мне,

Второй — букетик цветов…

«Но-эль, Но-эль!

Уходи, метель…»

Ее чистый, с хрустальными переливами голос заполнил собой весь дом. Когда девушка повторяла «Ноэль, Ноэль!», беря еще более высокие ноты, Элизабет в восхищении закрывала глаза. Закончив песню, Эрмин слегка поклонилась. Жозеф окинул ее жадным взором — так пираты смотрят на свои сокровища.

— Я тоже приготовила вам сюрприз, — тихо сказала Эрмин. — Арман, Эдмон, подойдите ко мне!

Мальчики, смущенно улыбаясь, встали с ней рядом. Девушка взяла каждого за руку и шепотом сосчитала до трех.

— Начинайте! — тихонько приказала она.

Мальчики запели первый куплет популярного французского рождественского гимна, воспевающего рождение Иисуса Христа.

Сын Божий родился!

Играйте, гобои, гудите, волынки!

Сын Божий родился!

Эрмин, улыбаясь, отбивала ритм. Потом запела вместе с Арманом и Эдмоном. Элизабет плакала от радости и гордости.

— Но когда ты успела выучить с ними песню? — спросила она.

— Мы повторяли слова каждый раз, когда кормили лошадь, — ответила Эрмин. — Шинук обожает песни.

— Это самое лучшее Рождество в моей жизни! — заключил Жозеф.

Эдмон дождаться не мог продолжения своей сказки. Он даже принес Эрмин книжку.

— Тебя так просто с пути не собьешь! — поддразнила она малыша. — Идем к елке. Я немного почитаю, а потом ты ляжешь спать.

Девушка уселась на ковер. Ребенок примостился у нее на коленях.

Мы с матушкой вдвоем укрылись потеплей И собрались уснуть — так сладок зимний сон…

Как вдруг из-за окна донесся странный шум.

Я соскочил с постели и бросился к окну Скорее посмотреть: что там произошло?

Окошко отворил и ставни распахнул…

В сиянии Луны, на снежном серебре

Мне было видно все — ясней, чем ясным днем!

И угадайте, что тогда я увидал?

Крошечные сани, олений восьмерик И Красного возницу — смешного старичка (Святого Николая — я вмиг узнал его)!

Быстрее ветра Ник летел в своих санях И гикал, и свистел, и весело кричал:

«Н-но, н-но, Огонь! Танцор! Ретивый! И Хитрец!

Комета! Купидон! И Молния, и Франт!

Живей — на козырек! Вперед, на самый верх!»

— Когда я сяду верхом на Шинука, — вдруг сказала Эрмин, — я тоже ему крикну: «Мчись! Мчись! Лети быстрее ветра!»

— И упадешь, потому что девочки не умеют ездить верхом! — крикнул Арман, немного завидуя младшему брату, которому Эрмин уделяла больше внимания.

Глаза у Эдмона закрывались, он зевал. Элизабет взяла его на руки.

— Пора баиньки, дорогой. Эрмин долго тебе читала, она тоже хочет спать.

— Доброй ночи, Эд, — ласково сказала девушка. — Завтра вечером я дочитаю тебе сказку, обещаю!

Ближе к полуночи разыгралась метель. Ледяной ветер с завываниями сотрясал дома в поселке Валь-Жальбер, как заселенные, так и опустевшие. Огромный вяз на улице Сен-Жорж сломался и упал, задев крышу почтовой станции.

Лежа в мягкой постели, Эрмин прислушивалась к вою снежной бури. Под мощными ударами ветра сотрясались стены и печные грубы. Девушка представляла, что творится на улице. Она жалела деревья, ставшие добычей метели, и диких зверей, которым пришлось рыть убежища в покрытом ледяной коркой снегу. Она подумала о Шарлотте — хорошо ли малышка отпраздновала Рождество?

«Может, у них даже не было праздничного ужина, они ведь очень бедны. Жозеф без конца повторяет, что во всей стране ужасный кризис, и Америки он тоже коснулся. Завтра схожу к Лапуантам, угощу их гречневыми блинами с кленовым сиропом. Бетти замесила целую миску теста. И мадам Мелани… Ее дети приезжают так редко! Если буря утихнет, я возьму Эдмона и мы сходим к ней. Я спою ей «Ave Maria», она так любит этот гимн…»

Живя с монахинями, Эрмин научилась быть сострадательной и остро переживала чужую боль.

«Увы, я не могу помочь тем, кто далеко от Валь-Жальбера! — думала девушка. — Тошан… Где он сейчас? Он сказал, что отец его умер и он ищет работу, чтобы высылать деньги своей матери. Это доказывает, что он хороший сын и добрый человек. Надеюсь, что он спит в тепле и хорошо отпраздновал Рождество. Господи, защити Тошана, защити всех несчастных, всех скитальцев и сирот! И, если они до сих пор живы, защити моих родителей, защити мою мамочку!»

Девушка заплакала. Каждый вечер, ложась в постель, Эрмин умоляла небо послать ей сон, в котором она видела ласковое лицо своей матери, видела предельно ясно, но стоило ей проснуться, как милые сердцу черты теряли четкость. Лишь в одном девушка была уверена — ее мать очень красива…

Глава 8. Во имя любви

Валь-Жальбер, 10 июля 1930 года

Лето казалось еще более ярким и теплым после необычайно суровой даже по местным меркам зимы. Вокруг опустевших домов в беспорядке росли цветы и овощи, которые в прошлом выращивали на своих огородах жильцы. Некому было пропалывать дорожки и уничтожать сорняки. Оплетенные вьюнком заборы и опоры на-весов украсились похожими на рожок атласными белыми цветами. На лугах распустились ромашки и лютики.

На участке, прилегающем к водопаду, не осталось ни одной живой души. Оставшиеся в поселке семьи предпочли переселиться поближе к дороге, ведущей в Роберваль, к озеру Сен-Жан. Муниципалитет выстоял в эти трудные времена. У мирской учительницы, семнадцатилетней мадемуазель Алис Паже, было довольно много учеников — все, за исключением Шарлотты Лапуант и Армана и Эдмона Маруа, дети фермеров и лесорубов.

Даже отель-ресторан оставался открытым для посетителей, несмотря на значительное сокращение клиентуры. Сейчас, в период отпусков, в нем остановилось несколько гостей.

— Господи, до чего же солнце жаркое! — сказала себе Элизабет, развешивая во дворе выстиранное белье.

Молодая женщина тряхнула недлинными, до плеч, белокурыми кудрявыми волосами, чтобы убрать с лица мешавшую прядь. На ней была старенькая блузка без рукавов и бежевая ситцевая юбка.

— До вечера все высохнет! — с удовлетворением отметила она, окидывая взглядом развешанные рядами майки и рубашки.

Вернувшись в кухню, молодая женщина налила себе воды, потом, пританцовывая, прошла в гостиную и включила проигрыватель. Арман и Эдмон уехали к дедушке и бабушке в Шамбор, а Симон подрабатывал лесорубом возле озера Малинь, чуть выше плотины. Жозеф с Эрмин на коляске поехали отвезти ему обед. Они вернутся все вместе ближе к вечеру…

— Как хорошо, когда никто не вертится под ногами… — сказала вслух Элизабет.

Эрмин научила ее пользоваться проигрывателем. Несколько секунд — и комнату наполнил голос Ла Болдюк, сопровождаемый веселой гармоникой. Слава этой певицы росла, несмотря на экономический кризис[49]. Во всем Квебеке люди, которым приходилось бороться с безработицей и нищетой, слушали песни, чтобы хоть на время забыть о своих трудностях. Это помогало собраться с силами, укрепляло веру в то, что все наладится.

В одном из магазинов Роберваля Жозеф купил еще один диск Ла Болдюк. Спустя неделю Элизабет знала наизусть слова веселой песни «Не стоит падать духом», которая обещала скорые перемены к лучшему.

Яркая индивидуальность певицы, ее выраженный акцент и простонародный язык вызывали неприятие у представителей высшего общества, но простые люди ее обожали.

— Не стоит отчаиваться! — подпевала Ла Болдюк Элизабет.

Ей вдруг пришло в голову, что Эрмин репертуар Ла Болдюк не по душе.

«Ничего странного, у нашей Мимин утонченный вкус. Сестры привили ей хорошие манеры, дали хорошее образование. Я уверена, что преподавать у нее получилось бы не хуже, чем у мадемуазель Алис Паже, с которой они большие подруги», — подумала молодая женщина с легкой завистью.

Кто-то постучал в дверь. Элизабет поспешно выключила проигрыватель. Она не ждала гостей.

— Иду! — крикнула она сердито.

Осторожность лишней не бывает, поэтому перед тем, как открыть, молодая женщина выглянула в окно. На крыльце она увидела женщину в черных одеждах.

«Кто бы это мог быть? Я не слышала, чтобы в поселке кто-нибудь носил траур. И она такая элегантная!»

Элизабет решила открыть. На пороге стояла невысокая стройная незнакомка. Ее большая соломенная шляпа и густая вуаль почти скрывали лицо. Голова ее была опущена.

— Мадам кого-то ищет? — спросила Элизабет.

— Это дом Жозефа Маруа? — неуверенно отозвалась незнакомка.

— Да, но моего мужа нет дома. Он вернется только вечером. А зачем вам понадобился мой муж? Вы — его дальняя родственница? Может быть, кузина?

— Нет, мадам Маруа, я не его родственница. И я предпочла бы сначала поговорить с вами. Ваш дом показал мне месье кюре.

Элизабет жестом пригласила женщину войти. Внезапно перед этой элегантно одетой дамой она устыдилась собственной простой одежды.

— Я как раз убирала, поэтому оделась попроще. Ну вы понимаете — стирка, веник, пыль… Присаживайтесь! Вам наверняка хочется пить, ведь на улице так жарко…

— Я с удовольствием выпью воды. А еще… я очень волнуюсь.

Эти слова заинтриговали Элизабет. Она пыталась угадать, кто скрывается под черной вуалью, но все ее усилия были тщетны.


— Не могли бы вы представиться? — попросила она, сгорая от любопытства. — Я раньше никогда не видела вас в Валь-Жальбере.

Затянутые в черное кружево руки незнакомки судорожно сжали маленькую кожаную сумочку. Сделав глубокий вдох, она выпалила:

— Я Лора Шарден, мать Мари-Эрмин.

— Мать Мари-Эрмин! — повторила Элизабет.

Меньше всего мадам Маруа ожидала такого признания. У нее задрожали колени, сильно забилось сердце.

— Мне лучше присесть, — сказала она. — Такое потрясение!

Лора сняла шляпу. Ее каштановые волосы, в которых кое-где проглядывала седина, были подстрижены по последней моде — чуть ниже ушей. Стоило ей поднять на Элизабет глаза — эти прекрасные, ярко-голубые, цвета чистейшей лазури глаза, — как та ей поверила, сразу и безоговорочно. Перед ней и вправду была мать ее дорогой Мимин.

— Я осмелилась прийти к вам, потому что узнала, что моя дочь уехала, — тихо сказала гостья. — Мне об этом сказала ваша соседка, когда я вышла из дома кюре, — пожилая дама, которая сидела на последней ступеньке крыльца под зонтиком. Она сообщила, что месье Жозеф Маруа отправился к водопаду Малинь вместе со своей воспитанницей. Я уже видела Мари-Эрмин в субботу вечером, в отеле Роберваля, когда она пела. Как я гордилась своим ребенком! Господи, какой у нее чудесный голос!

Это проявление восторга вывело Элизабет из состояния прострации. На смену растерянности пришла ярость.

— Не смейте так говорить! — закричала она. — Вы являетесь к нам в дом без предупреждения, даже не потрудившись написать письмо, и говорите о своем ребенке, как добропорядочная мать! Я не знаю, может, вы и хорошая женщина, но уж точно не хорошая мать! Скажите, как могли вы бросить Эрмин пятнадцать лет назад? Как вы могли, мадам, оставить больного ребенка на произвол судьбы, а сами жить в мире и достатке? Вы не выглядите стесненной в средствах, несмотря на кризис. И если вы думаете, что дочь хочет с вами познакомиться, вы ошибаетесь! Эрмин не простила вам того, что вы оставили ее на пороге монастырской школы, как оставляют ненужного щенка! Она знать не хочет своих родителей! Я воспитывала ее! Я шила ей платьица, вязала шапочки, варила первые супы… Вы не приезжали за ней, за нашей Мимин, вам она была не нужна! Мой муж хочет в следующем году оплатить ей уроки с настоящим учителем музыки. Теперь мы — ее семья! Мои сыновья, Жо и я!

Элизабет задыхалась от ярости. Лицо мадам Шарден стало мертвенно-бледным.

— Если когда-нибудь Мари-Эрмин захочет увидеться со мной, я расскажу ей мою историю. Мне многое пришлось пережить, мадам Маруа. Но это не касается никого, кроме моей дочери.

— Во-первых, теперь ее зовут Эрмин! А я — ее Бетти! Она любит меня, как мать, и не пытайтесь ее у меня отнять!

— Она уже достаточно взрослая, чтобы решать самой, — сухо ответила на это Лора. — Но не пугайтесь, я не стану уводить ее от вас силой. Единственное оправдание, которое я могу вам предоставить, — это то, что я потеряла память на многие годы. Если бы не это, я бы давно вернулась в Валь-Жальбер. И сама воспитывала бы мою дорогую девочку.

Женщины враждебно посмотрели друг на друга. Мадам Шарден нашла, что Элизабет очень хороша в своем праведном гневе.

«Вот женщина, которая ласкала мою малышку, протягивала ей руку, когда она училась делать первые шаги, — думала Лора. — Конечно же, Мари-Эрмин любит этих людей, ведь они заботились о ней, а меня ненавидит…»

— Не буду вас задерживать, мадам Маруа, — со вздохом сказала она, вставая. — Прошу вас об одном — расскажите дочери, что я приходила, и передайте ей адрес, по которому она может мне написать.

Лора достала из сумочки почтовую открытку, на обороте которой было написано несколько адресов.

— Эту ночь я провела в отеле Валь-Жальбера, но все лето я буду в Робервале. Осенью я рассчитываю вернуться в Монреаль, там мой дом. Я провела много лет в разлуке с дочерью, могу подождать еще немного.

Лора дрожала, несмотря на страшную жару. Изящным движением она надела шляпу с вуалью. Элизабет вспомнила об обязанностях хозяйки дома.

— Мадам, выпейте воды, вам предстоит долгий путь, — предложила она. — Я дала волю чувствам, но на моем месте вы повели бы себя так же.

— Не торопитесь осуждать меня, — сказала Лора. — В тот вечер, когда мой муж положил нашу девочку на порог монастыря, он пытался спасти ее жизнь. Я была тогда больна, очень больна. Я думала, что умираю. Но я выжила, а Мари-Эрмин стала чудесной девушкой. Вы считаете меня недостойной матерью, а между тем я страшно терзалась разлукой со своим ребенком. Один доктор сказал мне, что именно это стало причиной амнезии.

— Амнезии? — переспросила Элизабет, которая слышала это слово впервые.

— Да, потери памяти. Я забыла обо всем — о своем муже, о ребенке. Точно сошла сума… Понадобилось много недель, чтобы собрать по кусочкам картину моего прошлого, привести мысли в порядок. Я обо всем расскажу дочери. До свидания, мадам Маруа. Лучше мне сегодня не встречаться ни с Мари-Эрмин, ни с вашим мужем.

Лора Шарден быстрым шагом вышла и спустилась с крыльца. Элизабет смотрела, как она удаляется по улице Сен-Жорж. Она уже жалела о своей вспышке. Она бы с удовольствием выслушала историю матери Эрмин.

«Нужно было отнестись к ней помягче. Может, тогда бы она рассказала», — сокрушалась молодая женщина.

В подобных мыслях пролетел остаток дня. Элизабет спрятала открытку с адресами в своей спальне, между страницами тетради, в которой Жозеф записывал денежные поступления и расходы. Когда солнце скрылось за церковной колокольней, она уселась на крыльце и стала ждать возвращения мужа, сына и Эрмин.

— Легки на помине! — тихо сказала она себе, издалека услышав стук копыт Шинука.

Вскоре к этому звуку добавилось характерное постукивание обитых металлом колес. Наконец на улицу выехала знакомая коляска. Лошадью правила Эрмин. Ее легкие, подсвеченные золотыми лучами заходящего солнца волосы разметались. Она улыбалась, сверкая мелкими белыми зубками.

— Ку-ку, моя Бетти! — крикнула девушка, останавливая коня напротив дома.

Жозеф в клетчатой рубашке с закатанными рукавами сидел на заднем сиденье и насвистывал припев песни Ла Болдюк. Загорелый Симон спрыгнул на землю. Он сильно вырос и был похож на отца как две капли воды.

Элизабет сама не поняла, что на нее нашло. Она поймала себя на мысли, что сердится на Эрмин за то, что ее мать оказалась жива и испортила ей настроение. Когда девушка подбежала к ней с букетом мелких белых цветов, хозяйка дома встретила ее нагоняем:

— В этом полотняном комбинезоне ты похожа на нищенку! Ты ведь не мужчина, чтобы носить штаны! Немедленно переоденься!

— Но ведь ты сама дала мне этот комбинезон! Ты сказала, что, раз мы едем в лес, в нем будет удобнее. А пока мне нужно распрячь Шинука и накормить его. Переоденусь потом. Что с тобой, Бетти? Смотри, я нарвала тысячелистника[50]. Ты говорила, из него можно приготовить полезный настой.

Жозеф обнял жену за шею мозолистой рукой. Элизабет, устыдившись своей вспышки, спрятала лицо в цветах. Жозеф внимательно посмотрел на жену.

— Наша милая Бетти сердита? — шутливо спросил он. — Разве мы опоздали?

— Не слишком весело сидеть весь день дома одной, — соврала молодая женщина. — И убирать за всеми, и стирать вашу одежду!

Симон пожал плечами и прошел в кухню. Но там не пахло ни супом, ни мясом.

— Мам, а где обед?

— Сейчас приготовлю омлет! — отозвалась Элизабет, которая с расстроенным видом смотрела на Эрмин.

— Мне есть не хочется, — сказала обиженная девушка. — Мне нужно позаботиться о Шинуке.

Жозеф стал снимать с коня упряжь. Оттолкнув коляску назад, он снял оглобли.

— Можешь отвести его в стойло, Мимин, — сказал он. — Сегодня ему пришлось попотеть. Хорошенько вытри его соломой и дай побольше овса!

— Я знаю, Жо, — сказала девушка.

Она почувствовала облегчение, оказавшись на заднем дворе, и торопливо ввела коня в хлев, который он делил с коровой.

Оставшись с женой наедине, Жозеф спросил:

— Что случилось? Ты не беременна часом? Я бы обрадовался еще одному сыночку. Не волнуйся, воспитаем!

— Господи, дело не в этом! — пробормотала Элизабет. — Идем в спальню!

Теперь уже по-настоящему встревоженный, Жозеф последовал за женой наверх.

— Да на тебе лица нет, Бетти!

— Сейчас ты поймешь почему, — отозвалась жена. — Жо, сегодня к нам пришла дама в черном, на вид очень богатая. Я вежливо пригласила ее войти. Не успела она присесть на кухне, как вдруг говорит: «Я — Лора Шарден, мать Мари-Эрмин». Господи, я думала, что у меня сердце разорвется!

Элизабет пересказала мужу разговор с Лорой Шарден. Жозефа словно обухом по голове хватили — ошеломленный новостью, он сел на край кровати и стал ожесточенно тереть подбородок.

— Только этого нам и не хватало, — заключил он после недолгого раздумья. — Ничего не говори девочке, Бетти. Ни слова, ты меня поняла? По крайней мере, не в этом году и не в следующем. Эта мадам нашу Эрмин не получит! Она навешала тебе лапши на уши. Память так просто не теряют. И вообще, где доказательства? Ты видела ее документы? Нет. Я съезжу к ней поговорить, и в ее интересах меня послушаться!

Элизабет только этого и нужно было. Со слезами на глазах она упивалась гневными словами мужа.

— Если бы ты увидел ее, ты бы не сомневался, Жо. Мимин очень на нее похожа. Я очень люблю ее, нашу Мимин, хотя только что отругала ни за что. У меня нет дочерей, и я привязалась к девочке всем сердцем. И мы — ее опекуны. Закон на нашей стороне!

— Конечно! Об этом не беспокойся. Даже если это и вправду ее мать, она не собирается забирать Эрмин силой, по крайней мере она так говорит. Мы никому не расскажем, что она приходила. Эрмин не станет ей писать, и она подумает, что девочка не хочет с ней встречаться. Я прослежу за тем, чтобы эта мадам больше носа не казала в Валь-Жальбер. Я взял на себя кучу хлопот и никому не позволю совать мне палки в колеса!

Жозеф сжал кулаки. Непросто было уговорить директора «Château Roberval», большого и роскошного отеля, дать Эрмин работу. Ей пришлось не меньше часа петь в его кабинете. Девушка сильно волновалась, а директор слушал ее, куря сигару, дым которой заполнил всю комнату. Наконец он был вынужден признать, что у девушки прекрасное сопрано и поет она хорошо, поэтому он-де готов ее нанять. Начиная с января Эрмин разучивала арии из венских оперетт и итальянских опер. Летом ей предстояло петь в отеле каждую субботу под аккомпанемент местного оркестра.

— И ты говоришь, эта Лора Шарден была в Робервале, когда Эрмин в первый раз пела в ресторане? Хотя я не слишком рассматривал публику. Она что, в шпионов играет, эта дама в черном? Я вложил в Эрмин деньги и не отдам мою курочку, несущую золотые яйца, блудной матери, которая бросила ее младенцем! Бетти, да посчитать только, сколько денег я ухлопал на печать афиш, на шелковое платье, на лаковые туфли…

Элизабет молча кивала. Она не до конца понимала, к чему стремится ее супруг, зачем нужны эти ярко-розовые афишки, на которых черной краской напечатано: «Снежный соловей целое лето поет в "Château Roberval”!» Хотя сама она повесила такую афишу на дверцу шкафа в кухне.

— Хотя я рассчитываю через несколько недель вернуть потраченное, — добавил Жозеф. — Эрмин будет получать восемь долларов каждую субботу. В месяц выйдет тридцать два доллара. И это только начало!

— Рабочие на фабрике получали по двадцать два доллара в неделю, Жо, и работали по шесть дней, кроме воскресенья. Для девушки ее возраста это уже неплохо. Но, прошу тебя, не оставляй ее там одну! Вокруг нее станут крутиться клиенты заведения, да и эта Лора живет в том же отеле. Она выглядит как богатая дама. Видел бы ты ее!

— Богатая она или нет, но к Эрмин я ее близко не подпущу! — отрезал он. — Придется подождать, когда я разрешу ей поговорить с девочкой.

— Но ведь это ее мать, — сказала Элизабет. — Если аббат Деганьон узнает правду, то будет недоволен. Ведь это он показал Лоре наш дом. Как ты думаешь, он ничего не заподозрил?

— Аббат скоро уедет, Бетти. Поговаривают, что в следующем году церковь закроют. И нам придется ехать в Роберваль или в Шамбор, чтобы послушать мессу и причаститься. Подумать только! В Валь-Жальбере не будет своей церкви!

— Нет, они этого не сделают! — возмутилась молодая женщина. — Это досужие разговоры!

Жозеф сделал гримасу. Он приготовился к худшему в тот самый день, когда компания объявила о закрытии целлюлозной фабрики. И это худшее осталось в прошлом.

— Нам очень повезло, Бетти. Верь мне. Лора не сказала аббату, что она — мать Мари-Эрмин, потому что у нее нет доказательств, либо она стыдится своего прошлого.

Супружеская чета шепотом продолжала разговор. Голодный Симон закричал с кухни:

— Мам, ты когда собираешься делать свой омлет?

— Отрежь себе хлеба, бездельник! — крикнул ему в ответ Жозеф.

До Эрмин доносились отголоски их беседы. Она стояла, опершись о перегородку, рядом с Шинуком. Лошадь ласково терлась головой о ее плечо. Девушка погладила коня двумя руками по морде.

— Ты всегда милый и хороший, — сказала она, легонько целуя его в нос, кожа на котором была гладкой как шелк. — Перед сном я принесу тебе кусок сахара, мой красавец!

Она обняла коня за шею.

«Бетти никогда так на меня не набрасывалась, — думала девушка. — Может, кто-то ее расстроил? Но я-то что сделала? Мне показалось, что она сердится именно на меня. Я стараюсь помогать, чем могу. Утром я успела подмести в комнатах и перемыть посуду…»

Девушка в самом деле много работала. Эрмин иногда заменяла на уроках учительницу, содержала в порядке монастырскую школу. Она, а не Элизабет, учила уроки с младшим, Эдмоном.

«Жозеф каждый вечер заставляет меня повторять песни. Но он прав, я должна отработать деньги за афиши, платье и лаковые туфли. И это не считая того, что он тратит на мое содержание…»

Эрмин вышла из хлева и заперла дверь на щеколду. Она посмотрела на фиалкового цвета небо, усеянное мелкими пурпурными облаками. Вокруг нового, перламутрово-белого месяца сияли первые звезды. Ночь обещала быть ясной.

«Ясной и полной любви», — подумала девушка и сама удивилась своей дерзости.

Жозеф и Элизабет были весьма целомудренной парой и никогда не выставляли свои чувства напоказ, но по ночам кровать часто скрипела — их спальня находилась как раз над гостиной, в которой теперь спала Эрмин. Еще будучи тринадцатилетней, девушка узнала от подружки, как мужчины и женщины делают детей. Это действо показалось ей чем-то сверхъестественным, таинственным, сродни священному обряду. Девушка пришла к выводу, что это пусть непристойная, но все-таки самая естественная вещь на свете. Поселковые собаки особо не церемонились — ей случалось не без смущения наблюдать, как самец вскакивает на самку и у обоих животных на мордах появляется выражение блаженства, придающее им слегка идиотский вид.

Однако девушке не удавалось увязать чувство влюбленности с чисто животным актом соития. Интуитивно она пришла к выводу, что люди в это время проявляют нежность, обмениваются ласками, поцелуями, говорят друг другу приятные слова…

Еще она спрашивала себя, не связан ли гнев Бетти со странными разговорами, которые вел Жозеф, когда они сегодня втроем обедали на берегу реки близ озера Малинь.

— Из вас выйдет прекрасная пара, — говорил рабочий, покуривая свою трубку. — Вы уже хорошие друзья, а этого достаточно, чтобы создать семью. Ты, Мимин, будешь носить фамилию Маруа с гордо поднятой головой! Мэр сдаст вам домик на улице Сен-Жорж, благо свободных домов море — знай только выбирай!

Девушка молча улыбалась в ответ, порозовев от смущения. Симон был не таким робким, поэтому возмутился:

— Пап, тебя ведь никто не заставлял жениться на маме? Она тебе нравилась. Мне тоже нравится Эрмин, она хорошенькая, но если я и женюсь, то на девушке, которую выберу сам!

Шестнадцатилетний юноша часто восставал против отцовской воли. Авторитет отца был ему в тягость. Симон планировал в ближайшем будущем найти работу в большом городе, в Квебеке или в Монреале. Жозеф ничего не знал об этих планах, потому что старший сын доверился только Арману и Эрмин.

«Я ни за что не выйду замуж за Симона! Он мне не нравится», — сказала себе девушка, входя в кухню через заднюю дверь.

Элизабет подбежала к девушке и сжала ее в своих объятиях. Эрмин увидела, что недавно она плакала.

— Прости меня, я разнервничалась, — сказала Элизабет. — Перегрелась на солнце, пока стирала белье. Наверное, ночью будет гроза.

— Ничего страшного, Бетти. Пойду переоденусь.

Эрмин решила забыть об этом недоразумении. Каждый вечер она засыпала с надеждой, что следующий день подарит ей встречу с Тошаном Дельбо. Поэтому она просыпалась с первыми петухами и стремилась под любым предлогом уйти из дома.

* * *

Утром, проглотив свой кофе, девушка объявила, что поведет Шинука на луг возле мельницы Уэлле.

— Не болтай с незнакомыми людьми, — напутствовал Эрмин Жозеф. — В кризис многие ездят с место на место, ищут дешевое жилье и работу. Некоторые — люди порядочные, некоторые — нет, так что смотри в оба.

— Обычно мне попадаются только бродячие коты, — ответила Эрмин. — И я возьму с собой Шарлотту. Я ей обещала. Ей так нравится ездить верхом на Шинуке!

— Если ездить на лошади без седла, она может и вовсе от него отвыкнуть, — проворчал Жозеф.

— Ты все время возишься с этой девочкой, — недовольно сказала Элизабет. — Того и гляди, принесешь домой вшей или чесотку. Говорят, ее мать не может ходить. Она целыми днями лежит и не способна как следует ухаживать за дочкой. Отец же все, что зарабатывает, тратит на спиртное. Ребенок предоставлен сам себе. Разве так можно?

— Бетти, я же тебе уже говорила — с начала каникул я купаю Шарлотту в ручье, поэтому она чистенькая, — сказала Эрмин твердо. — И одежда у нее чистая — та, которую ты передала для нее. Она плохо видит, это правда, но гулять ей очень нравится. Лолотта первой слышит, как взлетает птица или убегает потревоженная олениха. Цветущие одуванчики она находит по запаху, он у них особый, терпкий. И мне самой очень нравится с ней гулять. Старший брат, Онезим, никогда не берет ее с собой.

— Держись подальше от этого парня, — сказал Жозеф. — У них у всех одно на уме. А этот — настоящий грубиян, для него нет ничего святого. Какой стыд! Да во времена отца Бордеро таких, как он, к Валь-Жальберу и близко бы не подпустили!

Симон переминался с ноги на ногу — он ждал отца, чтобы вместе с ним отправиться на фабрику. Жозеф называл себя с сыном хранителями фабрики, и благодаря им в просторных и пустых помещениях всегда было чисто, крыши не протекали, динамо-машина исправно поставляла жителям поселка электричество.

Эрмин поторопилась покинуть дом, потому что Элизабет могла придумать для нее какую-нибудь работу. На девушке была льняная юбка длиной до середины икры, сандалии на веревочной подошве и голубая блузка. Вокруг лба она повязала кокетливую ленточку в тон блузке. Ее волнистые шелковистые волосы красиво струились при каждом движении. Она ощущала себя легкой и хорошенькой.

Шинук встретил девушку радостным ржанием. Она отвязала коня и повела его к распахнутой настежь двустворчатой двери. Корова жалобно замычала.

— Скоро придет Бетти и подоит тебя, — сказала ей Эрмин. — А потом пойдешь пастись, куда захочешь.

Скота в поселке осталось мало. В основном на лугах вокруг Валь-Жальбера паслись коровы местных фермеров. Маруа совершенно спокойно выпускали свою буренку со двора, и с ней не случалось ничего плохого, если не считать встречи с пламенным поклонником — быком фермера Потвена. Результатом этого «романа» должно было стать появление теленка, которое ожидалось не раньше будущего Рождества.

К лесному ручейку сегодня я ходил;

Ручей был так хорош — в нем искупался я!

Я так давно тебя люблю…

И не забуду никогда!

Эрмин шла по дороге, спускавшейся к озеру, и громко пела. Скоро показался дом, в котором жила семья Шарлотты. Девочка сидела на последней ступеньке крыльца. Заслышав стук лошадиных копыт, она повернула голову, и ее худенькое личико осветила улыбка.

— Эрмин?

— Лолотта!

Девочка встала и пошла на голос, вытянув руки вперед. Смутно, но она все-таки видела темное пятно — лошадь и светлый силуэт девушки. Эрмин взяла ее на руки.

— Папа ушел, мама спит, — сказала малышка доверительно. — Я издалека услышала твой голос. Ты пела «У чистого ручья».

— Да, моя Лолотта! А где твой брат?

— Он не ночевал дома, потому что нашел работу в Робервале, на большом пароходе, который называется «Le Nord»[51].

— Идем гулять? — весело предложила Эрмин. — Сначала я посажу тебя себе на плечи, а потом ты возьмешься за гриву Шинука и… оп!

Эрмин усадила девочку верхом. На малышке были старые штанишки Армана Маруа, стянутые на талии пояском, поэтому сидеть было удобно. Эрмин повела Шинука за веревку, привязанную к недоуздку, стараясь держаться в тени деревьев.

После закрытия фабрики и отъезда восьмисот жителей лес понемногу возвращал себе отвоеванные человеком земли, пуская всюду молодую, стремительно развивающуюся поросль. Пока эти молодые растения казались безобидными кустиками, посаженными ради услады глаз случайных прохожих.

— Ты довольна, Шарлотта? — спросила девушка. — Ты настоящая счастливица! Представь, пару дней назад Эдмон захотел сесть на Шинука верхом. Я рассказала, что ты ездишь на нем без седла, и он тоже решил попробовать. И что ты думаешь? Мне пришлось срочно его снимать! Шинук стал танцевать джигу и топать ногами! А с тобой он ласковый и послушный, как барашек. Жозеф не знает, что и думать. Прошлый хозяин Шинука заверил его, что лошадка добрая и смирная. И это правда — в упряжке Шинук ходит послушно, но совсем другое дело, когда кто-то пытается сесть ему на спину без седла. Я спрашивала, почему так, у месье Буланже, местного фермера. Он объяснил, что лошади часто удобнее носить наездника в седле.

Шарлотта слушала девушку, задыхаясь от счастья. Она упивалась звуком голоса Эрмин, свежим запахом листвы, щебетом птиц. Ее больные глаза различали расплывчатые пятна зелени, осененные прекрасным бело-золотистым светом.

— Сегодня солнышко яркое, — заметила маленькая всадница. — И листья напевают свою песенку.

— Ты права, дорогая, — согласилась Эрмин. — Знаешь, я думаю, Шинук тебя очень любит. Он думает: «Нельзя, чтобы эта малышка упала или утомилась, сидя у меня на спине!»

— Твоя лошадь и правда так думает? — удивилась девочка.

— Конечно! Если бы он так не думал, разве стал бы он тебя слушаться?

Эрмин продолжала весело болтать, не подозревая, что из-за деревьев на нее кто-то смотрит. Она прекрасно знала, куда идет. Вдова Дунэ, которая всегда была рада поболтать, рассказала девушке о каньоне на реке Уиатшуан, чуть ниже по течению — за водопадом и деревней.

— Я любила там гулять, когда ждала самого младшего, но мужу это не нравилось, — рассказывала пожилая женщина. — Не нравилось, потому что я пыталась купаться, не снимая при этом блузку и панталоны. Мне тогда было тридцать восемь, и мы недавно переехали в Валь-Жальбер. Мой дорогой супруг с ума сходил от ревности при мысли, что чужой мужчина увидит мои руки и ноги!

С мечтательным видом Мелани Дунэ описывала Эрмин, как приятно было сидеть на больших камнях, нагретых лучами солнца.

— Я садилась или даже ложилась и гладила свой живот. Если б только месье кюре узнал об этом! Дитя в моем чреве шевелилось от удовольствия. Ты когда-нибудь была в каньоне, Эрмин? Сходи туда в середине июля, это лучшее время для такой прогулки. Тропинка позади монастырской школы приведет тебя туда.

Девушка не сказала правды Жозефу и Элизабет. Она не собиралась идти на луг возле мельницы Уэлле. Сквозь низкие белесые ветви кленов она увидела мерцание воды.

— Какая красота! — воскликнула она, оказавшись на вершине серо-желтого каменного выступа.

— Что ты видишь? — спросила Шарлотта.

Эрмин сожалела о том, что девочка не может увидеть то же, что видит она. Поэтому поторопилась ответить:

— Мы сейчас на берегу реки, но здесь она течет среди больших каменных глыб и камешков помельче. Некоторые камни плоские, на них можно было бы даже потанцевать. Другие — выпуклые, они торчат из воды, и получается красивый рисунок. Река сияет на солнце, а вокруг растут сосны с темно-зеленой хвоей. И еще здесь очень тихо. Волшебное место!

Девушка помогла Шарлотте спуститься с лошади, потом привязала Шинука к стволу красивого вяза.

— Стой смирно, Шинук, — ласково сказала она. — Здесь есть травка, можешь ее пощипать.

Эрмин стала спускаться, выбирая самый безопасный путь. Кое-где камни образовали некое подобие лестницы, идти по ним было легче. Шарлотта держалась за руку девушки. Ей было страшно, она то и дело спотыкалась.

— Я боюсь упасть, — жалобно сказала девочка.

— Не надо бояться, у тебя крепкие ножки, — подбодрила ее Эрмин.

И вдруг совсем рядом раздался чей:то голос. Из-под подошвы крепкого ботинка покатились камешки.

— Может, вам нужна помощь?

Эрмин оглянулась. Она узнала этот низкий, бархатный голос с насмешливыми нотками. Тошан Дельбо! Юноша стоял на широком уступе и улыбался.

«Он еще красивее, чем я его запомнила! — подумала девушка. — Он не обманул, меня, он вернулся!»

— Вы узнаете меня, мадемуазель? — спросил он, поравнявшись с Эрмин. — Я уже долго иду за вами следом.

— Я вас узнала, хотя волосы у вас намного короче, чем в нашу первую встречу, — ответила девушка. Радость ее была так велика, что граничила с болью.

Сердце девушки билось, как пойманная птичка, щеки раскраснелись, но она пыталась держать себя в руках, чтобы произвести на юношу хорошее впечатление.

— Я постригся по моде местных лесорубов, потому что, пока я был длинноволосым, никто не хотел брать меня на работу.

Эрмин заметила, что у него нет усов. Шарлотта вцепилась в юбку девушки.

— Эрмин, кто это? — спросила она.

— Мой друг, — ответила та. — Он поможет тебе спуститься, и ты сможешь побродить в воде, Лолотта!

Тошан кивком указал на девочку, потом закрыл глаза и коснулся их пальцами. Эрмин поняла, о чем он спрашивает, и была тронута его деликатностью.

— Да, — ответила она едва слышно.

— Я так и подумал, — отозвался он.

Он поднял Шарлотту и посадил на свои крепкие плечи. С ловкостью хищника перепрыгивая с камня на камень, спустился к реке. Эрмин бежала следом, рискуя на каждом шагу подвернуть ногу.

«Господи, спасибо! — думала она. — Тошан вернулся! Тошан, о котором я так долго мечтала! И он уже заботится о Шарлотте, относится к ней так бережно… Это доказывает, что у него доброе сердце и он любит детей».

Она увидела, как он опускает девочку на землю у самой воды, в том месте, где было очень мелко. Сняв с нее поношенные туфельки, он вынул из кармана лакричный леденец.

— Держите, милая мадемуазель! Теперь вы можете грызть конфету и болтать ногами в воде!

— Спасибо, месье! — радостно сказала Шарлотта.

— Очень мило с вашей стороны, — сказала Эрмин. — Готова поспорить, что у вас есть младшая сестричка.

— Нет, у меня нет сестры. Я единственный сын, — с горечью ответил Тошан. — Но мне всегда больно смотреть на детей, которые не видят красоты окружающего мира.

Он говорил очень тихо. Эрмин смотрела на него и не могла насмотреться. Она заново открывала для себя мужественные черты его лица, рисунок его густых бровей, таких же черных, как и волосы, медного отлива кожу без намека на растительность.

— Почему вы шли за нами? Вы хотели снова меня увидеть? — спросила она.

— Ох уж эти девушки — вам бы только спрашивать! — вздохнул он. — Я просто шел мимо. И решил заглянуть в Валь-Жальбер, хотя каток теперь больше похож на пересохшее болото. Скажите, в вашем поселке теперь мало жителей?

— Десяток семей решили остаться. Итого выходит около пятидесяти жителей, не считая фермеров, которые купили земли в окрестностях.

Девушка села на камень и погладила его ладошкой. Тепло, исходившее от камня, доставляло ей такое же удовольствие, как и слова Тошана. Он вспомнил о катке за отелем, значит, не забыл их первую встречу.

— Я хочу вам кое-что объяснить, еще с весны, — начала девушка. — Когда вы вернули маленького Эдмона Маруа его родителям, там, возле сахароварни, я подумала, что вы можете счесть меня лгуньей. Эти люди не мои родители. Меня вырастили монахини из монастырской школы, а Бетти… вернее, мадам Элизабет Маруа, была моей нянюшкой. А теперь Маруа стали моими опекунами.

— Ну, у меня было слишком много забот, чтобы думать об этом. Это ваша жизнь, а не моя! — ответил он.

Ответил, даже не глядя на нее! Уязвленная равнодушием, Эрмин замолчала. Шарлотта шлепала по воде, посасывая свой леденец.

— Вы еще такая наивная! — сказал вдруг Тошан.

Казалось, юноша и вовсе забыл о ее существовании. Он разулся,

расстегнул серую хлопчатобумажную рубашку и закатал до колен штаны.

— Что вы делаете? — вскричала удивленная девушка.

— Я уже неделю живу в здешнем лесу и каждое утро прихожу сюда обмыться.

Эрмин стыдливо прикрыла ладонями лицо, но, услышав плеск воды, разжала пальцы и посмотрела на Тошана. Прежде ей не приходилось видеть мужчину, оголенного по пояс. Однажды Жозеф вышел из спальни в майке, но она тут же отвела взгляд.

Тошан мылся, не обращая внимания, смотрит она или нет. Он был хорошо сложен, с развитой мускулатурой. На загорелой коже не было ни волоска. Теплая волна прокатилась у девушки внизу живота. Она представила себя в объятиях этого взрослого парня, представила, как прижимается к нему… Неприлично думать об этом, но ведь никто не может прочесть ее мысли, верно?

Шарлотта неожиданно расхохоталась — Тошан брызнул на нее водой. Потом пришла очередь Эрмин. Закрываясь от брызг, девушка крикнула:

— Не надо! Вы намочите мне юбку!

— На солнце она быстро высохнет!

Юноша потянулся и вышел на берег, успев по пути погладить девочку по щеке. Шинук нервно заржал на пригорке.

— Ему надоело нас ждать, — забеспокоилась Эрмин. — Идем, Лолотта, мне пора возвращаться. Бетти нужна моя помощь по хозяйству.

— Тогда до новой встречи! — сказал Тошан. — У вас очень красивая лошадь. В это время года трава самая сочная. После обеда нужно бы вывести его на пастбище, потому что сегодня утром он поесть не успел. Я видел один замечательный луг неподалеку, у старой мельницы.

Эрмин, услышав такой совет, покраснела. Она догадалась, что юноша назначает ей свидание.

— Может, мой опекун разрешит нам с Шинуком туда пойти.

— Может, и разрешит… — отозвался Тошан. — Я помогу вам посадить девочку верхом.

Эрмин и не подумала отказываться. Шарлотта обняла Тошана за шею. Он нес ее на спине. Эрмин шла за ним следом.

«Если когда-нибудь Тошан на мне женится и у нас появится ребенок, все будет точно так же. Нет, я обязательно захвачу с собой чего-нибудь вкусного», — мечтала она.

Шинук отвязался, отошел чуть поглубже в лес и жевал кленовый лист.

— У вас очень послушный конь, — сказал юноша. — Он мог бы убежать, но нет, он вас ждет.

— Я люблю его всем сердцем, — ответила Эрмин.

Она говорила правду. То же самое она могла бы сказать и об этом красивом высоком юноше, стоявшем в полосе золотого света, пробивающегося сквозь зелень листвы.

Девушка поймала Шинука за уздечку. Тошан посадил Шарлотту ему на спину.

— До свидания и спасибо, — тихо сказала она.

— Не забудьте, луг за старой мельницей, — тихо сказал Тошан.

Эрмин возвращалась домой, не чуя под собой ног от радости.

Ей было и жарко, и холодно, хотелось смеяться и плакать одновременно.

— Почему ты все время молчишь? — спросила у нее Шарлотта. — Скажи, это твой возлюбленный?

— Нет, Шарлотта. Это просто друг.

— Это твой возлюбленный! — звонко рассмеялась девочка. — Как тот, о котором поется в песне «У чистого ручья»! Он нашел такой красивый источник, что решил в нем искупаться, а ты, ты давно в него влюблена!

Девушка никак не ожидала такое услышать. Она подняла голову и внимательно посмотрела на Шарлотту.

— Значит, ты, Лолотта, более понятлива, чем я, — сказала она. — И ведь тебе всего восемь с половиной! Но на этот раз ты ошиблась, мне очень жаль. Нельзя влюбиться в человека, которого совсем не знаешь. Тошана я в первый раз увидела год и пять месяцев назад. Он катался на катке и насвистывал песенку. Мы проговорили всего десять минут.

— И он снова назначил тебе свидание! — весело сказала девочка. — Оденься покрасивее, когда пойдешь к нему!

— Как не стыдно говорить такое! — вскричала Эрмин. — Еще раз услышу — обижусь!

— А, значит, ты и вправду его любишь! — продолжала подтрунивать над ней Шарлотта.

Девушка повторяла про себя последние слова своей маленькой подружки, когда выходила из хлева. Во дворе ее ждала Элизабет.

— Ты вернулась как раз вовремя, — сказала она. — Я замесила кекс. Хочу, чтобы мы закончили с глажкой после обеда. Ты перегладишь платки и полотенца, а я займусь рубашками Жо.

— Хорошо, Бетти! — ответила Эрмин. — Я постараюсь управиться побыстрее, потому что хочу вернуться с Шинуком на луг за мельницей. Утром его, бедного, искусали мухи, и он не наелся.

— Послушать тебя, так ты больше беспокоишься о лошади, чем о нас! Но ты никуда не пойдешь, пока не перегладишь все полотенца!

Внезапно Элизабет нахмурилась и посмотрела на Эрмин подозрительно.

— Уж не на свидание ли к какому-то парню ты ходишь под предлогом, что надо пасти лошадь?

«Только бы не покраснеть!» — взмолилась к небесам девушка.

Она наклонилась и поправила застежку на сандалии.

— Я не интересуюсь парнями, Бетти, — пробормотала она, не поднимая глаз.

— И ты не станешь разговаривать с незнакомым, даже если это будет дама? — требовательно спросила Элизабет, вспомнив о Лоре Шарден.

— Обещаю! — соврала Эрмин.

* * *

На лугу возле мельницы Уэлле и на берегу ручья не было ни души. Шинук вот уже полчаса бродил среди клевера, одуванчиков и ромашек. Эрмин сидела на пеньке. Чтобы Бетти ничего не заподозрила, она не стала переодеваться и сняла с головы ленточку.

— Только бы Тошан пришел! — повторяла она. — Только бы он пришел поскорее! Я не могу ждать его до вечера!

Эрмин сунула в рот травинку и стала ее жевать. Волнение нарастало.

«Может, он просто дал мне добрый совет и вовсе не думал о свидании… Он ведь считает меня наивной маленькой девочкой, — говорила себе она. — И я ему не нравлюсь».

Услышав свист, она вздохнула с облегчением и быстро обернулась. Это был Тошан. Он не улыбался — шел, засунув руки в карманы своей грубой полотняной куртки. У Эрмин отлегло от сердца, и все-таки она очень волновалась. Утром, в присутствии Шарлотты, ей было спокойнее, чем теперь, когда она осталась с юношей наедине.

— Вы пришли! — сказал он, усаживаясь на землю возле пенька, на котором сидела девушка.

— Я в любом случае пришла бы, — отозвалась она. — В каньон я пошла из любопытства. А своему опекуну сказала, что поведу Шинука на этот луг.

Тошан подмигнул ей и стал скручивать себе сигарету. Эрмин, как зачарованная, не могла оторвать от него глаз.

— Я должен попросить у вас прощения. Сегодня утром я обманул вас, — сказал Тошан. — Все это время я думал о вас. И мне не хотелось возвращаться в Валь-Жальбер, потому что такая девушка, как вы, не для меня. И все-таки ноги сами принесли меня сюда. Когда я вас увидел, там, в лесу, я разозлился. Такая красивая, с лошадью и ребенком! И я слушал ваш голос. У меня сердце сжималось, потому что я знаю…

— Что же вы знаете? — с тревогой спросила девушка.

— Знаю, что вы девушка серьезная и воспитанная, а я — всего лишь метис, сын индианки. У меня ничего нет — ни дома, ни доллара за душой. Вспомните, тот человек возле сахароварни, который стал теперь вашим опекуном, сказал, чтобы я не болтался по поселку и на его участке. Я к этому привык. В тот день, уходя, я его ненавидел. Он унизил меня у вас на глазах. Но я был рад увидеть вас снова, при ярком свете дня, среди снегов. Вы показались мне грустной, бледной и нежной. Уже тогда, на катке, я заметил, какая вы красивая, хотя и назвал вас маленькой девочкой. Ваше лицо осталось в моей памяти. Я ведь говорил, что вернусь…

Эрмин упивалась его словами. Робко она сказала:

— Сегодня утром вы не показались мне сердитым. Немного насмешливым — пожалуй. Главное — это то, что вы вернулись. Я тоже много о вас думала.

— Правда? Значит, стоило делать такой крюк!

Тошан повернулся к Эрмин и посмотрел на нее очень внимательно. Она выдерживала этот взгляд, пока не закружилась голова.

— Жозеф, мой опекун… думаю, он очень испугался за маленького Эдмона, тогда, возле сахароварни, — пояснила она. — Он человек раздражительный, привык, что все его слушаются. Он отнесся к вам с презрением, и мне было больно это видеть. И все-таки, поверьте, он щедрый и добрый. Я не хочу говорить о нем плохо. Его жена, Бетти, всегда хотела меня удочерить… Мои родители оставили меня на пороге местной монастырской школы, когда мне был всего годик.

Юноша слушал Эрмин, не отводя глаз от ее лица. Он любовался чистой прелестью ее лица, молочно-белой кожей, красиво очерченными бледно-розовыми губами. Под легкой одеждой угадывалось худенькое гибкое тело, блузка облегала маленькие круглые груди. В жизни Тошана было много любовных приключений. Женщины сами искали его внимания, и он охотно играл с ними в игру «кто кого быстрее соблазнит». Эрмин боялась того, что чувствовала. И это все меняло. Он понимал, что девушка подчинится власти, которую он над ней возымел, но он просто не может так с ней поступить. Ему едва исполнилось двадцать два, однако он уже успел пресытиться случайными объятиями, удовольствиями на скорую руку. Эта юная, красивая и воспитанная девушка разбудила в его душе глубокое чувство.

— Теперь я знаю ваше имя, — сказал он. — Там, в каньоне, девочка называла вас Эрмин.

— Монахини звали меня Мари-Эрмин. Это имя мои родители указали в записке. Я хорошо запомнила ваше индейское имя — Тошан. Каждый раз, вспоминая о вас, я говорила себе тихонько: «Тошан… Тошан вернется». Но я помню, что ваше второе имя Клеман.

Юноша широко улыбнулся, обрадованный. Девушка вкратце изложила ему свою историю. Было очевидно, что рассказ не оставил его равнодушным.

— Моя мать — крещеная индианка монтанье. Под именем Клеман меня записали в метрике, но мать всегда называла меня Тошаном. Мой отец купил участок земли на берегу Перибонки. Он был золотоискателем. В девять лет родители решили отправить меня в монастырскую школу, в Кеногами. Я тогда много плакал. Мне больше нравилось жить в лесу. В школе я научился читать и писать. Когда вернулся к родителям, то был почти мужчиной. Я нанялся лесорубом на шесть месяцев, от первого снега и до весны. Золота, которое нашел мой отец, не хватало на спокойную старость. Он мог бы взять деньги, которые перешли к нему по наследству и лежали в банке. Но он не захотел. Он говорил, что эти деньги прокляты.

— Почему? — спросила Эрмин. Девушка ловила каждое слово Тошана.

— Это странная история, — со вздохом ответил он. — Муж застрелился, жена сошла с ума. Несколько месяцев, до весны, эта женщина жила с нами. Потом отец отвез ее в больницу, в Монреаль. Бедный отец! Он так и не прикоснулся к «проклятым деньгам», но это не принесло ему удачи. Он умер — утонул во время ледохода в апреле 1928 года.

Девушка быстро подсчитала в уме. Несчастье случилось за год до их с Тошаном первой встречи на катке.

— Я никогда никому об этом не рассказывал, — сказал Тошан. — Моя мать сказала, что смерть отца — не случайность. Она верит, что каждый человек идет своим, невидимым путем, который ведет нас туда, где мы будем счастливы. И свободны.

Его последние слова эхом отозвались в сердце девушки.

— Мой путь привел меня в Валь-Жальбер! Только здесь я могу быть счастлива. И я все еще жду своих родителей. Они мне часто снятся. Я уверена, что они живы и придут за мной.

— Надо верить снам, — серьезно сказал Тошан, кивая.

— Никто, кроме вас, так не думает, — растроганно сказала девушка. — Спасибо.

— Давайте пройдемся, — предложил он, вставая.

Он взял ее за руку, словно это была самая естественная вещь на свете. Они шли по лугу, и высокая, отливающая синевой трава стелилась им под ноги. Песчаный берег ручья от луга отделяла естественная изгородь из верб. Здесь уже была слышна тихая песня воды.

— Скоро я ухожу, — сказал юноша. — Сяду на корабль и поплыву в Перибонку. Этот поселок носит имя реки, которая убила моего отца. Там меня ждет мать. Я ей нужен. Я буду охотиться, чтобы она смогла накоптить побольше мяса, и рубить дрова, чтобы ей хватило на зиму. Но будущим летом я вернусь. И тогда останусь дольше. Вы говорите, что ваш опекун — хороший человек. Я попрошу у него вашей руки. Я решил: если и женюсь, то только на вас, и ни на ком другом.

Эрмин могла бы удивиться, услышав такие речи. Они едва знали друг друга. Но она была польщена. Если Тошан хочет взять ее в жены, значит, он ее уважает, он ее любит. Только непорядочные девушки встречаются с парнями, не рассчитывая впоследствии выйти за них замуж…

— Я не выйду замуж ни за кого, кроме вас, — ответила она с улыбкой. — Год! Он пройдет так быстро! И если Жозеф Маруа не согласится, тем хуже — я все равно уеду с вами. Я пойду по вашему невидимому пути, а не по своему.

— Моя мать будет рада принять вас в своем доме.

Говоря это, юноша улыбался. На подбородке у него появилась ямочка, на смуглое лицо упали тени от верб. Девушке казалось, что она тонет в его черных бархатных глазах. Дрожа от желания, она подалась к нему всем телом. Он осторожно обнял ее за талию. Он догадывался, что она совершенно неопытна в любви, поэтому, из опасения испугать, не стал обнимать слишком крепко. Его губы нежно пробежали по щекам девушки, коснулись кончика носа и только потом — ее губ. У их поцелуя был вкус лета и запах диких луговых трав. Они словно оказались на залитом солнечным светом острове, созданном Провидением для двух любящих сердец, только для них двоих.

Эрмин капитулировала первой. Задыхаясь, она уткнулась лицом в плечо юноши, который стал нежно гладить ее по волосам. Она мечтала только о том, чтобы это мгновение счастья никогда не заканчивалось.

— Этим поцелуем мы скрепили помолвку, — сказал ей на ухо Тошан. — Ты точно меня дождешься?

— Я уже ждала тебя много-много месяцев. Не бойся. Я буду здесь в июле тридцать первого года, возле мельницы. Я так счастлива! Я ведь думала, что ты меня забыл, что я тебе не понравилась…

Тошан взял ее лицо в ладони и долго смотрел на нее.

— Ты мой маленький горностай, белый как снег и такой же чистый, но при этом теплый и нежный.

Она снова прижалась к нему лицом.

— Уходи скорее! — сказала она ласково. — Я буду ждать тебя столько, сколько понадобится.

Молодые люди расстались. Тошан ушел, смешно размахивая руками на ходу. Эрмин закрыла глаза. Когда она открыла их снова, юноша исчез.

Девушка прикоснулась кончиками пальцев к своим губам. Она никогда не думала, что целоваться — это так приятно. Во всем теле она ощущала приятное покалывание, кровь быстрее бежала по жилам — ее тело получило первое представление о великом таинстве плотской любви.

Шинук не щипал траву. Он дремал посреди луга, и стоящее еще довольно высоко в небе солнце золотило его рыжую шерсть. Эрмин позвала его. Конь ответил радостным ржанием и галопом подбежал ближе.

Его копыта взрывали сухую землю вместе с травой. Буквально из-под ног взлетали маленькие птички, но Шинук их не пугался. Эрмин с улыбкой любовалась гармоничными движениями лошади.

«Какой же он все-таки красивый! — думала она. — Как прекрасен мир — деревья, огромное небо, облака, каждый полевой цветок и каждый листик! Я счастлива! Счастлива! Потому что у меня есть возлюбленный! Слышишь, Шинук, возлюбленный! Самый красивый и самый добрый на свете!»

Конь прижался головой к ее плечу. Она погладила его по шее, провела рукой по гриве.

— Мне некому, кроме тебя, рассказать об этом, — сказала девушка едва слышно. — Скорее бы вернулась Алис! Она приедет в августе, и я все ей расскажу. Я уже рассказывала ей о Тошане.

Школьная учительница была старше Эрмин на два года. Девушки быстро подружились. Черноволосая, коротко стриженная и кудрявая, молодая мадемуазель Паже намеревалась в недалеком будущем принять постриг. Однако это не мешало ей с удовольствием болтать с Эрмин, давать советы в отношении репертуара и поддерживать в решении создать семью.

— Пора домой, Шинук! Идем!

Она привязала веревку, лежавшую тут же, на пеньке, к недоуздку, и пошла обратно к Валь-Жальберу. На сердце у нее было легко. Перспектива долгого ожидания ее не пугала. Сама собой с ее счастливых уст летела песня:

На лестнице дворца, на лестнице дворца Красавица стоит, лон-ла, красавица стоит…

Так много женихов, так много женихов —

Не знает, как ей быть, лон-ла, не знает, как ей быть![52]

Внезапно девушка замолчала.

— А я — знаю. Я не выберу молодого сапожника, нет! Я уже выбрала Тошана, красивого и нежного Тошана.

Ей не было дела до глупостей, которые она часто слышала от взрослых. Ну и что, что ее возлюбленный — метис! Ну и пусть его мать — индианка, а отец был золотоискателем и утонул в реке! Какая разница?

— Тошан — лесоруб, а лесоруб всегда найдет работу, — прошептала девушка на ухо Шинуку, который шел за ней следом. — Все местные мужчины время от времени уходят рубить лес.

Будущее представлялось ей таким же ясным и сияющим, как вода в каньоне, пронизанная утренними лучами солнца. Девушка снова прикоснулась пальцами к губам. Губы Тошана прикасались к ее губам тут и еще вот тут… И к щекам… Воспоминание о поцелуе, который они подарили друг другу у речушки Уэлле, поможет ей терпеливо ждать.

Когда захочешь ты, мы ляжем спать с тобой,

Мы ляжем спать с тобой…

На ложе золотом в саду из белых роз…

И будем почивать — пока не сгинет мир.

Она почти шепотом допела последний куплет. Очень часто в песнях точно описываются чувства, которые испытывает человек. Эрмин давно это заметила. И растроганно повторила:

Пока не сгинет мир…

Глава 9. Дама в черных одеждах

Роберваль, 15 июля 1930 года

Эрмин сидела на переднем сиденье коляски, всем своим видом выражая нетерпение. Жозеф о чем-то разговаривал с грумом — так англичане и американцы называли отельных служащих низшего ранга. Они стояли слишком далеко, поэтому девушка не услышала ни слова. Месье Маруа активно жестикулировал, в то время как молодой служащий только вздымал руки к небу и качал головой.

«Ну что опять случилось? — вертелась в ее голове беспокойная мысль. — Жо ведет себя слишком заносчиво, стоит ему ступить на порог этого отеля. Иногда это просто смешно!»

Шинук в нетерпении бил подкованным копытом о каменную мостовую. Звук получался неприятный. Конь нервничал. Царившее в городе оживление и шум порта его пугали. Красивое животное, привыкшее к спокойным лугам Валь-Жальбера, стремилось поскорее покинуть шумное место. Рокот моторов, запах бензина и сигналы клаксонов заставляли его забыть о привычном послушании.

— Успокойся, Шинук, — сказала Эрмин ласково. — Я знаю, ты не любишь сюда приезжать. Будь умничкой, и скоро ты окажешься в своем стойле, перед полной кормушкой сена. Знаю, ты устал, но скоро отдохнешь.

«В следующую субботу лучше поехать поездом. Только вряд ли Жозеф согласится. Шинук пробегает больше восемнадцати миль в один конец. На дорогу из Валь-Жальбера в Роберваль у нас уходит три часа!»[53]

Она вздохнула. Дорога туда и обратно казалась ей бесконечной, хотя Жозеф говорил о ней как о легкой прогулке. По пути он снова и снова заводил речь о будущих успехах Эрмин, подвигаясь к девушке все ближе и ближе. Это их тесное соседство на сиденье коляски было Эрмин неприятно и вселяло неясное беспокойство, равно как и восторженные заверения, что она станет великой певицей, не хуже самой Ла Болдюк.

«И так будет все лето, — думала девушка. — Как было бы замечательно, если бы кто-нибудь мог подвозить нас в Валь-Жальбер на машине! Но теперь уже поздно отказываться, я подписала контракт с директором отеля…»

Шинук замотал головой и зафыркал.

— Прошу тебя, мой красавец, будь умничкой! Мне тоже скучно, но что поделаешь?

Звук девичьего голоса успокоил лошадь. Он снова фыркнул и погрузился в созерцание велосипедиста, ехавшего по противоположной стороне улицы.

Эрмин было страшно выступать перед публикой отеля «Château Roberval». В этом роскошном заведении останавливались только очень состоятельные люди. В прошлую субботу, после первого выступления, в холле того же отеля она едва не потеряла сознание от усталости, хотя на сцене держалась молодцом и исполнила весь заявленный репертуар.

— Это было твое боевое крещение, — сказал Жозеф, пытаясь ее приободрить. — Ты пела перед настоящей публикой — иностранцами, людьми из высшего общества. И многие откровенно на тебя пялились. Меня это не удивляет — ты стала такой миленькой!

Комплимент он прошептал ей на ухо, чем привел девушку в полное замешательство. Она не могла избавиться от впечатления, что ее отдали на растерзание пестрой толпе — слишком элегантной, слишком шумной. Ярко накрашенные дамы курили длинные сигареты, мужчины в черных костюмах и крахмальных сорочках смотрели на нее, как голодный кот на сметану. Хлопали ей весьма вяло.

«И все-таки я не могу отказаться, — говорила она себе. — Жозеф столько сделал, чтобы получить этот контракт!»

Накануне девушка с утра до вечера повторяла свой репертуар. Сегодня у нее болело горло, чего раньше никогда не случалось.

«Этот отель похож на настоящий замок, о таких я читала в книгах по истории Франции. У него есть башенки и балконы, а стены — из обработанного камня, — думала она, рассматривая архитектурный ансамбль роскошного заведения. — Весь домик Бетти поместился бы в самом маленьком зале ресторана! Какие они все-таки странные! Называть «маленьким залом» комнату, которая просторнее нашей церкви!»

Жозеф широкими шагами вернулся к коляске. Взяв Шинука под уздцы, он повел его к задней части здания, куда выходили двери кухни и других служебных помещений.

— О чем вы спрашивали грума? — поинтересовалась девушка.

— Да так, ничего важного, — ответил опекун. — Тебя это не касается. Спускайся, я и без тебя отведу лошадь в конюшню. Иди переодевайся. Пройдешь через дверь для обслуги. Не вздумай соваться в холл, клиенты не должны тебя видеть перед выступлением.

— Хорошо! Я и сама не хочу их видеть!

Эрмин поставила правую ногу на металлическую подножку и спрыгнула на землю. В руке у нее был маленький чемоданчик с платьем и лаковыми туфельками, завернутыми по отдельности в бумагу.

— Я тебя догоню, — крикнул ей Жозеф.

Девушка взглядом проследила за упряжкой. Она мечтала только о том, чтобы поскорее вернуться в Валь-Жальбер.

«Я сама не знаю, чего хочу, — упрекнула себя девушка. — Раньше я мечтала увидеть озеро и красивые дома в Робервале, порт и корабли. И вот в прошлую субботу я наконец все это увидела. И что? Мне это совсем не интересно!»

Не зная, куда себя девать от смущения, она вошла в кухню. Здесь все кипело и бурлило. По меньшей мере десять поваров во главе с шеф-поваром суетились над бульонами и жарящимся мясом. То и дело раздавался металлический стук алюминиевой или медной ложки о стенки кастрюли.

— Глядите, к нам залетел наш маленький снежный соловей! — воскликнул один из поваров.

— Есть хочешь? — спросила официантка. — Метрдотель распорядился, чтобы тебе подали второе на твой выбор.

— Нет, я не голодна, спасибо, — робко ответила девушка. — Лучше принесите мне, пожалуйста, графин воды.

— И горсточку проса! — пошутил шеф-повар.

Эрмин слабо улыбнулась в ответ. Через мгновение она спряталась от всех в раздевалке для персонала. Это была маленькая темная комната. Девушка быстро переоделась, опасаясь, что кто-то может войти и застать ее в трусиках и нательной сорочке. Теперь на ней было шелковое белое платье с сатиновым чехлом цвета слоновой кости, которое ей сшила Элизабет по картинке из модного журнала.

Ткань плотно прилегала к телу, оставляя на коже ощущение прохлады. Этот наряд со сборками на уровне талии и белым кружевным воротничком ей не нравился.

— Платье едва прикрывает колени, поэтому я чувствую себя неловко, — проворчала Эрмин себе под нос. — Зато шея полностью закрыта. Это платье для девочки, а не для девушки.

Расстроенная, она натянула чулки и надела черные лаковые туфли, цвет которых контрастировал с девственной белизной платья и чулок. Девушка вынула из чемоданчика круглое зеркало в металлической рамке и щетку для волос.

— Я не стану собирать волосы в узел, — поддаваясь внезапному желанию нарушить навязанные ей правила, объявила она своему отражению.

Девушка быстро расчесала струящиеся по спине волосы. У виска подпрыгивал игривый завиток.

— Я готова! — вздохнула Эрмин.

Чтобы скоротать минуты ожидания и побороть страх перед публичным выступлением, Эрмин стала думать о Тошане. Она вспомнила, как он снял с Шарлотты туфли, потом — как они вместе сидели у реки Уэлле… Момент, когда он поднял на нее глаза, казался ей одним из самых волнующих.

«Вид у него был обеспокоенный и довольный, потому что я его не забыла. Сегодня вечером я буду петь для него, только для него. Я люблю его! О да, я люблю его всем сердцем!»

Жозеф Маруа в это время стоял перед зеленой двустворчатой дверью и смотрел на позолоченную табличку с выгравированным на ней номером «65». Он никак не решался постучать. Получить интересующие его сведения оказалось не таким уж простым делом. Грум поначалу корчил из себя неподкупного стража, отказываясь сказать, в каком номере живет Лора Шарден. Лакей, обслуживающий этот этаж, даже сделал вид, что не знает постоялицы с таким именем. Рабочему пришлось сказать, что он ищет даму средних лет, которая носит траур.

— Вы говорите о вдове по имени мадам Шарлебуа, — едва слышно проговорил грум, протягивая Жозефу открытую ладонь.

«Тупица этот служка, и алчный к тому же! — повторял про себя Жозеф. — Пришлось расстаться с долларом, но иначе я бы не узнал номер ее комнаты. Надеюсь, Мимин не видела, как я даю ему деньги».

И он загрохотал кулаком в дверь. Послышался приглушенный звук шагов, потом щелчок замка. Красивая, еще совсем не старая женщина приоткрыла одну створку и теперь смотрела на Жозефа. Вся ее одежда была черной.

— Что вам угодно, месье? — удивленно спросила она. — Думаю, вы ошиблись дверью.

— Меня зовут Жозеф Маруа, я опекун Мари-Эрмин, — отчеканил Жозеф. — А вы — Лора Шарден?

— Да. Входите, месье Маруа.

Она отступила в комнату. Тело ее напряглось, лицо побледнело. Жозеф чувствовал себя не в своей тарелке. Он был одет во все лучшее, и все-таки в обществе этой миниатюрной, изысканно одетой и причесанной женщины ощущал себя огромным и грубым мужланом. От Лоры пахло дорогими духами. Холеную шею украшало великолепное жемчужное колье.

— Слушаю вас, месье Маруа, — сказала она тихо, указывая на обтянутый красным бархатом диван. — Прошу вас, присаживайтесь.

— Нет! Мне и так хорошо, — грубо ответил он. — Жена рассказала, что вы приезжали к нам в Валь-Жальбер. Из ее слов я понял, что в прошлую субботу вы слушали, как поет наша Эрмин. Может, вы и правда ее мать, потому что вы на нее похожи, это бросается в глаза, но хочу вас предупредить: не приближайтесь к ней! Я не могу заставить вас съехать из отеля, увы! Но если вы попытаетесь заговорить с ней, я рассержусь. Теперь у нее есть семья, моя семья. На своих родителей она очень сердита. Чтобы вы знали, мадам, директор подписал контракт, и Эрмин будет петь в отеле каждую субботу до сентября. Думаю, все это время вы будете жить в отеле?

— Совершенно верно, месье Маруа. Я вольна жить в Робервале столько, сколько сочту нужным! — ответила Лора.

— А еще вы вольны держаться подальше от нашей девочки! Я хорошо знаю Мимин: если бы она узнала, что ее настоящая мать сидит в зале отеля — элегантная, богатая, вся в жемчугах, она бы убежала, и ноги ее на берегу озера больше не было бы.

— А вы бы тогда очень огорчились, месье Маруа! — сухо оборвала его Лора. — Вам ведь нравится выставлять пятнадцатилетнюю девочку, словно лошадь на ярмарке! Мари-Эрмин еще ребенок, ей трудно будет выдержать такую нагрузку. У нее не хватает вокальных навыков. Ваша супруга сказала, что вы хотите нанять ей учителя. Я могу дать вам денег. Подумайте об этом. Мы можем договориться.

Жозеф прищурился и плотно сжал губы. Он заметил странную вещь: речь Лоры Шарден была очень правильной, без малейшего намека на квебекский говор. И все-таки легкий иностранный акценту нее был.

— Если я соглашусь, то стану вашим должником и вы сможете выкручивать мне руки, — ответил он. — Нет уж, я потрачу на учителя свои деньги. У Эрмин большое будущее, я не такой дурак, чтобы этого не понимать. И своей славой певицы она будет обязана мне, только мне одному! Вот я смотрю на вас и не могу понять, почему вы бросили вашу дочь зимой на монастырском крыльце. Как у вас только рука поднялась? Постыдный поступок, мадам! Такие, как вы, должны гнить в тюрьме!

Лора дрожала. Удар пришелся прямо в цель, и она опустила глаза.

— Когда я смогу поговорить с моей дочерью, она узнает правду и расскажет вам, если захочет. А теперь прошу вас уйти. Я опаздываю к ужину. Выслушав вас, я пришла к выводу, что ваша супруга не сказала Мари-Эрмин, что я приезжала. Это жестоко и с ее, и с вашей стороны. Повторяю: я не стану пытаться подойти к девочке, но прошу вас, ради Бога, скажите ей, что я жива и что я ее люблю. Если бы она простила меня, мне нечего было бы больше желать!

— Она никогда вас не простит! — отрезал Жозеф. — Бедная девочка, она выросла сиротой! Всю жизнь зависела от чужих людей! С малых лет она каждый день молила Бога, чтобы родители вернулись за ней, но никто не приходил. И вы хотите, чтобы Эрмин вас простила? Этому не бывать! Ба, да у вас слезы на глазах! Что ж, вы меня разжалобили. В свое время я расскажу Эрмин о вашем визите, но это будет не сегодня и не завтра. Не стоит торопить события, мадам, ведь контракт есть контракт. Короче говоря, не становитесь у меня на пути.

— Месье Маруа, поймите, я не собираюсь ничего требовать ни от нее, ни от вас. Я знаю, что вы с супругой заботились о Мари-Эрмин, как о родной дочери. Я прошу так мало: поговорить с ней, рассказать, что случилось, объяснить, почему нам пришлось расстаться.

— В сентябре — пожалуйста, но не раньше! — ответил Жозеф. — И вам придется возместить мне все, что я на нее потратил.

— Это легко решается! — воскликнула Лора. — Сколько вы хотите? Я могу дать вам приличную сумму, и прямо сейчас, если пожелаете!

Дрожа от волнения, женщина бросилась к комоду и стала рыться в ящике. К Жозефу она вернулась с пачкой банкнот, при виде которой он затрепетал от радости.

— Держите! Возьмите эти деньги! Я подожду до сентября и тогда смогу поговорить с моей дорогой девочкой!

Жозеф сунул доллары в карман. Лора протянула ему руку, словно желая закрепить сделку, но он сделал вид, что не заметил ее жеста, и вышел, не попрощавшись.

Отель был так велик, а лестниц и коридоров в нем так много, что Жозеф Маруа заблудился. Снова и снова он разражался бранью в адрес персонала отеля и его директора.

«У нас в Валь-Жальбере можно заблудиться разве что в метель, и то, если она нагрянет внезапно, — ворчал он про себя. — И кому только пришло в голову построить такое огромное здание!»

Наконец на глаза ему попалась супружеская чета. Мужчина был в смокинге, дама — в длинном платье. Было очевидно, что это постояльцы спускаются к ужину. Жозеф как ни в чем не бывало пошел за ними следом.

Эрмин не осмеливалась выйти из раздевалки. Жозеф задерживался, и никто из персонала не приходил за ней. Неожиданно дверь приоткрылась. Официантка, придерживая дверь за ручку, болтала со своей напарницей.

— Наверное, малышка вышла подышать, — сказал первый голос. — Мне ее очень жаль, эту крошку. Наверняка опекун с ней спит. Он уже не молод и обходится с ней так грубо!

— Грубиян, это верно! — подхватил второй голос. — И заработанных денег ей, бедняжке, не видать! И одета она безвкусно, платье ей не идет. Хотя голос у девчонки такой, что у меня мороз идет по коже!

— А мне больше нравится Ла Болдюк. Когда она поет, все смеются.

Эрмин была поражена услышанным. В страхе смотрела она на дверь, ожидая, что официантка вот-вот войдет и увидит ее. Лучше было заявить о своем присутствии в комнате, и поскорее. Она кашлянула, и голоса по ту сторону двери смолкли.

— Здесь кто-то есть?

Девушка приоткрыла дверь.

— Ты была здесь! — воскликнула официантка. — О-ля-ля! И слышала все мои глупости!

— Я заснула, — быстро ответила Эрмин. — А потом шум голосов меня разбудил.

— Ты спишь сидя? — попробовала пошутить официантка.

— Да, прислонившись к спинке стула. Решила отдохнуть перед выступлением.

Девушки продолжали перешептываться, когда Эрмин пошла по коридору. Оркестр уже играл. Звуки скрипок привели ее в большой зал ресторана с дубовой, натертой воском эстрадой. Внезапно путь ей преградил Жозеф.

— Ты что себе позволяешь? — сердито проговорил он. — Пианист вне себя от злости, ему нужен список твоих песен!

— Вы не пришли меня забрать, — возразила девушка. — Вот мой список. Я начинаю с песни «Странствующий канадец», чтобы разогреть связки.

— Постарайся, Мимин, как следует постарайся! Я буду сидеть у стойки бара, как в прошлый раз. И помни, я с тебя глаз не спущу. Не вздумай кокетничать с официантами!

— Я об этом и не думала, — сказала девушка.

Теперь, после случайно подслушанного разговора официанток, Эрмин смотрела на Жозефа другими глазами. Ну как кто-то мог подумать, что Жозеф — ее возлюбленный? Само это предположение казалось возмутительным. Волосы ее опекуна начали седеть, лицо огрубело от ветра и холода, зубы за тонкими губами пожелтели от табака…

— Что ты так на меня смотришь? — грубо спросил Жозеф.

— Ничего, — солгала Эрмин.

Девушка прошла через весь зал, половина окон которого выходила на озеро. Всюду красовались великолепные зеркала, с высокого потолка свисали шикарные люстры с хрустальными подвесками и электрическими лампочками. Столы были сервированы сияющими серебряными приборами и белоснежными тарелками с золотой каймой. В зале стоял приглушенный и, тем не менее, непрекращающийся шум — дамы и кавалеры занимали свои места за столиками. Официанты и официантки в черных костюмах и белых передниках разносили меню и графины с водой. Многие клиенты курили сигары или американские сигареты, поэтому в зале были установлены металлические вентиляторы.

Эрмин прошла мимо великолепного фортепиано и протянула музыканту, сидевшему перед инструментом, листок со списком песен.

— Извините, месье, что заставила вас ждать. Мой опекун сказал, что вы сердитесь.

— Он преувеличивает, мадемуазель, — ответил аккомпаниатор. — Это правда, я предпочитаю заранее знать, что именно мне предстоит играть, но я не стану вас бранить — сегодня вечером вы так хороши собой!

Аккомпаниатору было около тридцати. Коротко стриженные светлые волосы вились над вытянутым бледным лицом. Он носил круглые очки в серебристой металлической оправе.

— Вы будете исполнять «Золотые хлеба»?! — полувопросительно-полувосхищенно воскликнул он, изучив перечень песен. — Настоящий подвиг! Это свидетельствует о том, что у вас исключительный голос, настоящее сопрано. Вам не хватает техники, но, несмотря на ваш юный возраст, ваша манера исполнения очень эмоциональна… А ведь это самое Главное — уметь затронуть потаенные струны в сердце каждого слушателя!

Девушка внимательно слушала. Комплименты пианиста придали ей храбрости.

— Благодарю вас, месье, — сказала она скромно.

Он привстал на стуле и поклонился.

— Ханс Цале к вашим услугам, мадемуазель. Я родился здесь, в Канаде, но мои родители родом из Дании. Мать была музыкантшей. Я знаю сольфеджио и занимался вокалом. Держите!

Ханс вынул из внутреннего кармана пиджака визитку и протянул ее Эрмин. На ней было написано: «Ханс Цале, пианист, аккомпаниатор. Уроки вокала и музыки».

Справа внизу мелкими буквами был указан адрес.

— Вы живете в Робервале и даете уроки? — переспросила девушка. — Мой опекун как раз ищет учителя. Я расскажу ему о вас.

— У меня умеренные цены, но смогу ли я быть вам полезным? Вы прекрасно справляетесь. Кто научил вас петь?

— Я выросла при монастырской школе, меня воспитывали монахини. Мы очень часто пели во время мессы, по пятницам.

— Тогда мне многое становится понятно. Как бы то ни было, я буду очень рад научить вас пользоваться вашим голосом — волшебным инструментом, который всегда с вами.

Скрипач из оркестра сделал пианисту знак, что пора начинать.

— Пора, — шепнул Ханс девушке.

Эрмин обошла фортепиано и приблизилась к рампе, украшенной сложными композициями из фруктов и цветов. Естественно, нельзя было ожидать, что собравшаяся в ресторане публика перестанет разговаривать. Не так-то просто было при всеобщем шуме начать свою партию, заставить людей за столиками понизить голос. Оркестр создавал приятный звуковой фон, который гости отеля воспринимали как нечто само собой разумеющееся, и в прошлую субботу никто не обратил внимания на то, что под аккомпанемент оркестра пела юная девушка в белом платье.

— Не бойтесь, — тихо сказал Эрмин Ханс. Его искусные пальцы порхали над клавишами.

Эрмин замкнулась в себе. Люди, сидящие за столиками поближе к эстраде, с любопытством рассматривали ее. Девушка знала, что Жозеф тоже не сводит с нее глаз.

«Я не должна думать о них, — сказала себе Эрмин. — Лучше представлю, что Тошан рядом и что он меня слушает».

Вытянув руки вдоль тела, подняв лицо к потолку, она запела «Странствующий канадец».

Канады бедный сын, отвержен и уныл,

В стенаньях и слезах чужбину исходил…

Эрмин вкладывала в песню всю свою душу. Она пела о своем «странствующем канадце» — Тошане, у которого из вещей одна кожаная дорожная сумка, о своем черноглазом красавце-метисе… Голос девушки разливался по залу. Мощный, вибрирующий, исполненный бесконечной нежности. Гул голосов постепенно стих. Когда песня закончилась, публика отблагодарила певицу шквалом аплодисментов. Жозеф, сидя у барной стойки, подумал, что выбор первой песни оказался на редкость удачным. Даже иностранцы, большей частью англичане и американцы, были впечатлены и растроганы. Девушка сделала легкий реверанс, что выглядело очень по-детски, и запела «Золотые хлеба»:

Когда блики взошедшей Луны Певучую даль серебрят,

И звезды, тайны полны,

Влюбленным улыбки дарят —

На дальнем холме, меж дерев,

Под нежным дыханьем ветров,

Слыхала ль ты дивный напев Волнующихся хлебов?

Жозеф ликовал. Публика слушала затаив дыхание. Эрмин поступила правильно, включив в репертуар разноплановые композиции. Он решил даже, что девушка достигнет больших успехов, чем сама Ла Болдюк, поэтому нужно любой ценой держать ее подальше от родной матери, которая, к несчастью, объявилась после стольких лет забвения.

В глубине просторного зала Лора, приподняв черную вуаль, утирала слезы. Консоме из томатов, заказанное ею, стыло в тарелке. Она восхищалась талантом дочери, и ей очень хотелось встать, подойти к эстраде и представиться.

«Она так далеко от меня, я едва вижу ее лицо! Какая она тоненькая и грациозная! И прекрасно сложена. Как она поведет себя, если я подойду и скажу: «Я — твоя мать»? Напрасно я дала столько денег ее опекуну. Он наверняка потребует еще. Мне кажется, это корыстный и бессовестный человек!»

Итак, ей запрещено подходить к собственной дочери! Это оказалось настоящим мучением. И все-таки Лора не хотела конфликтовать с семьей Маруа. Ни секунды она не сомневалась в правдивости слов Жозефа и Элизабет, которые совпадали в одном: Мари-Эрмин презирает своих настоящих родителей. Хуже того — она их ненавидит.

«И ее легко понять. Девочка много страдала оттого, что у нее не было настоящей семьи. Я не знаю ничего о ее детстве, не знаю, какие горести выпали на ее долю. И я так хочу узнать ее лучше!»

Эти горькие размышления приводили Лору в отчаяние. Сама того не замечая, она наделила Эрмин такими чертами, как бескомпромиссность и непримиримость.

«Нечему удивляться, ведь ее воспитывал этот Жозеф Маруа! Мне он показался авторитарным, неискренним, — думала мать Эрмин. — Господи, я вижу свою дочь второй раз и не могу к ней приблизиться!»

Эрмин приободрилась, вид я, что публика встречает ее очень тепло, и запела песню «Палома»[54]. Диск с этой песней Жозеф нашел в магазине в Робервале. Не так-то просто оказалось подобрать репертуар для такой юной девушки, как Эрмин. Ей было всего пятнадцать, и предполагалось, что ее песни должны быть целомудренными. В то же время месье Маруа старался подбирать известные композиции, в тексте которых не было ничего двусмысленного. Это была настоящая головоломка, потому что в большинстве песен говорилось о любви и приносимых ею страданиях и удовольствиях. А когда речь идет о любви, девушке следует оставаться в рамках приличия.

Палома, прощай! Прощай навсегда!

Пришла моя смерть — но не больно ничуть…

Навек, о любовь, прощай!

Вспоминая поцелуй, подаренный ей Тошаном, девушка полностью отдалась музыке. Она проживала каждое слово песни, и в голосе ее

«Голубка» (исп.). Написана испанцем Себастьяном Ирадье в 1863 г. Ритм напоминает кубинский народный танец хабанера. Лидер по количеству выпущенных пластинок. звучали чувства и страдания покинутой женщины. Ее исполнение глубоко взволновало публику, не исключая и Жозефа. Кто-то крикнул «Браво!», и за восклицанием последовал шквал аплодисментов.

Лора плакала, укрывшись за своей вуалью. Она поняла, что так петь может только тот, чья натура чужда холодности и злопамятства.

«У меня впереди целое лето, — сказала себе Лора. — Я найду возможность заговорить с ней. И если я смогу рассказать моей девочке все, она меня простит».

После песни «Палома» Эрмин уступила место на сцене пятидесятилетнему французскому баритону по имени Жиль Франко. Маленького роста и тучный, месье Франко исполнял арии из популярных оперетт. Когда оркестр заиграл венский вальс, несколько пар встали из-за столиков и направились к танцевальной площадке.

Девушка подошла к Жозефу. Бармен поспешно поставил перед ней стакан с холодным лимонадом.

— Спасибо, — тихо сказала девушка.

— Слушать вас — одно удовольствие, мадемуазель, — любезно отозвался сотрудник отеля.

— Сегодня ты была в ударе, Мимин, — сказал девушке опекун заговорщицким тоном. — На деньги, которые мы заработаем за лето, можно будет записать диск!

— А зачем нужен диск? — так же тихо спросила девушка. — Ла Болдюк популярна, потому что поет веселые песни. А те, что пою я, и так широко известны.

— Не вмешивайся в то, чего не понимаешь. Это мое дело! — отрезал Жозеф.

Эрмин отстранилась от него. Присутствие опекуна ее смущало. Она даже стыдилась его, поскольку в роскошных декорациях отеля он смотрелся особенно жалко в своем поношенном воскресном костюме и потертой фетровой шляпе. К тому же этим вечером он явно был чем-то взволнован и смотрел на нее не так, как обычно. Укрывшись за раскидистым декоративным растением, девушка мелкими глотками пила лимонад.

Из своего укрытия она тайком рассматривала сидящих за столиками гостей. Женщины были в шикарных туалетах пастельных тонов, на шеях и в ушах сияли дорогие украшения. В то время были в моде коротко стриженные волосы, длинные жемчужные ожерелья в несколько нитей и прямого кроя платья длиной до середины икры. Некоторые кокетки прикрывали свои дерзкие декольте меховыми горжетками.

«И все-таки даже здесь некоторые дамы одеты прилично», — заметила про себя девушка.

Эрмин посмотрела вглубь зала. Вдоль стены, прямо напротив сцены, стояли столики поменьше. У окна сидела женщина в траурных одеждах и маленькой черной шляпке с вуалью.

«Это вдова, — решила девушка. — Наверное, не очень приятно жить в отеле совсем одной. Бедняжка, какое с ней приключилось несчастье? Кого она потеряла? Мужа, ребенка или родителей?»

Наделенная живым воображением, девушка в несколько мгновений сочинила целую историю с участием этой дамы в черном. Жозеф отвлек Эрмин, сжав ее плечо.

— Не время мечтать, Мимин! Скоро твоя очередь петь. Директор слушал твое выступление. Он сократил представление Франко и хочет, чтобы ты спела «О Канада!» и «У чистого ручья».

— Уже пора? — удивленно воскликнула девушка. — Иду!

Выступление Эрмин закончилось только через час. Девушка была измотана до предела. Ей доставляло удовольствие петь по воскресеньям для семьи Маруа или перед прихожанами Валь-Жальбера, но нагрузка, которую она испытывала во время выступления перед публикой отеля, была ей не по силам. Она ощутила огромное облегчение, переодевшись в привычную одежду. Переодеваться пришлось в конюшне отеля, которой пользовались все реже и реже, поскольку автомобили стремительно вытесняли конные упряжки.

— В путь, в путь! — объявил Жозеф. Он был в легком подпитии. — Вези нас домой, Шинук!

Эрмин правила коляской. Была теплая июльская ночь. Луна и миллионы звезд отражались в озере Сен-Жан. Из портового города они выехали по песчаной дороге, которая скоро привела их к пути в Шамбор.

— Твой голос — настоящее золото! — разглагольствовал Жозеф. — В будущую субботу споешь что-нибудь из репертуара Ла Болдюк. Публику нужно развлекать!

— Это не самая удачная мысль, — возразила девушка. — Я буду выглядеть смешно.

— Не спорь со мной! Ла Болдюк продала двенадцать тысяч дисков! Это значит, что ее песни нравятся людям, — отрезал Жозеф.

— Жозеф, говорю вам, гостям отеля это не понравится. Лучше я выучу несколько оперных арий.

— Ты всегда идешь наперекор, совсем как Симон! — взвился опекун. — Твое счастье, что ты девочка, а то не миновать бы тебе моего ремня! Спроси у Армана, по вкусу ли ему порка. Я привык, что меня слушаются. Без возражений, понятно?

Жозеф никогда прежде не говорил с Эрмин в таком тоне. От него сильно пахло пивом. Получив деньги Лоры, он позволил себе пропустить несколько кружек.

Эрмин не стала с ним спорить.

— Я сделаю, как вы скажете, — вздохнула она. — Беги, мой Шинук, беги быстрее!

Эрмин хотелось как можно скорее оказаться в Валь-Жальбере. Жозеф не сводил с нее глаз, и на губах его блуждала странная улыбка. В его взгляде ей чудилась неясная угроза, природу которой она отказывалась понять.

«Почему он так на меня смотрит? — взволнованно думала девушка. — И почему-то сел так близко… Нет, этого просто не может быть! Жозеф знает меня с младенчества. Он всегда относился ко мне уважительно…»

Она постаралась незаметно отодвинуться. Рабочий что-то проворчал себе под нос и обнял девушку за плечи.

— Хотя, может, ты и права, Мимин, — сказал он. — Пой то, что тебе нравится. И веди себя достойно. Официант строил тебе глазки, я не слепой. Директор советовал мне присматривать за тобой. Тебе нельзя разговаривать с постояльцами. Ты меня поняла?

Жозеф еще сильнее сжал ее плечо. Испуганная Эрмин попыталась вырваться.

— Пожалуйста, отпустите меня! — попросила она робко. — Так мне неудобно держать поводья!

— Да брось, Мимин, я же тебе как отец! — отозвался Жозеф.

Однако, к огромному облегчению девушки, руку убрал. Хорошо отдохнувший на конюшне Шинук бежал бодрым аллюром. На свежем воздухе рабочий быстро протрезвел, и мысли его снова закрутились вокруг Лоры Шарден. Она намеревалась жить в Робервале. Какая неудача! Она оказалась достойным соперником. Как же отвадить ее от девчонки? Наконец на него снизошло озарение.

— Мимин, держись подальше от одной постоялицы, — начал он после долгой паузы. — Я болтал с грумом, с тем, у которого веснушки. Ты заметила даму в черном?

— Да, она сидела в глубине зала, — сказала девушка.

— Так вот, не вздумай с ней заговорить! Оказывается, эта дама почти сумасшедшая. Она приехала сюда не без причины. Прошлым летом ее дочка утопилась в озере. И, похоже, дама надеется, что в годовщину смерти ее ребенок к ней вернется. Персоналу она рассказывает, что девушка выйдет из воды и останется с ней навсегда. Сумасшедшая, что тут скажешь! Более того: встретив девушку твоих лет, она принимает ее за свою дочь. Если эта дама подойдет и станет называть тебя своей дочкой, беги от нее подальше. Она станет совсем невменяемой, если ты дашь ей к себе притронуться, да и директор будет недоволен. Эта дама очень богата, и он не хочет, чтобы она съехала из отеля.

Эта басня показалась Жозефу вполне правдоподобной, хотя, говоря откровенно, была шита белыми нитками. Он решил, что лишняя предосторожность не помешает, если Лора все-таки решится подойти к Эрмин.

— Скажешь ей: «Нет, мадам, я тороплюсь и не могу говорить с вами!» И быстрее беги ко мне. Главное — не слушай ее бредни!

— Но ведь это ужасно! — воскликнула Эрмин. — Я спрашивала себя, по кому она носит траур. Я перебирала разные варианты, но представить такое… Ее дочь утопилась в этом озере… Какой кошмар!

Эрмин с упреком посмотрела на поверхность воды, такую мирную, серебристую под светом луны.

— В газетах об этом не писали, — заметила она.

— Ты не обратила внимания, — сказал Жозеф. — Ты не все газеты читаешь. Хотя, может статься, семья замяла это дело. Если бы у меня была дочка и она утопилась, я бы не хотел, чтобы о моем горе рассказали всему миру. Говорю тебе, держись от этой дамы подальше. Я не хочу неприятностей с директором.

— Будьте покойны, я к ней не подойду. Мне было бы очень больно, если бы она со мной заговорила, приняв за свою дочку, — со вздохом отвечала Эрмин.

Оба, и Эрмин, и Жозеф, погрузились в свои мысли. Опекун подсчитывал будущие доходы девушки и прикидывал, в какую сумму выльется поездка в Монреаль и запись диска. Он уже забыл о том моменте, когда девичьи губки сердечком, хорошенькое личико и запах юного тела пробудили в нем желание.

Эрмин всей своей доброй душой жалела несчастную даму в черном. Стремясь скорее позабыть неприятное ощущение, которое оставили после себя неуместные объятия Жозефа, она стала думать о Тошане, своем «странствующем канадце». Через год он вернется, через год она снова его увидит… Однако недолго она утешалась этой надеждой. Год, проведенный под игом Жозефа, вдруг показался ей непреодолимым испытанием.

* * *

Валь-Жальбер, 22 июля 1930 года

Неделя подходила к концу. Эрмин с тревогой смотрела на календарь. Ей не хотелось ехать в Роберваль и еще меньше — возвращаться оттуда ночью, в компании Жозефа. Последние несколько дней он вел себя как обычно, но девушка успела прийти к заключению, что, оказавшись вдалеке от дома и супруги, Жозеф становился другим человеком.

Элизабет как раз наглаживала шелковое белое платье — аккуратно, через чистую влажную тряпочку, чтобы не испачкать утюгом нежную ткань и сохранить ее блеск.

— Завтра вы с Жо снова едете в Роберваль, — сказала молодая женщина. — Везет же тебе! Если бы ты знала, как мне хочется посмотреть на убранство этого роскошного отеля!

— А мне больше нравится на лугу возле мельницы Уэлле, Бетти, — ответила девушка. — Там красиво и не так шумно, как в отеле.

— Ты чем-то огорчена, а, Мимин? — встревожилась Элизабет. — Ты плохо ела утром, и я не слышала, чтобы ты репетировала…

— У меня болит горло. Не знаю даже, смогу ли петь.

Это была полуправда, но девушка решила немного преувеличить свои страдания, решив, что это может помочь ей остаться дома, в Валь-Жальбере.

— Я приготовлю тебе настой ивовой коры с кленовым сиропом. Не хватало только, чтобы у тебя пропал голос! Ведь контракт уже подписан! Не многим девушкам твоего возраста так легко даются деньги. Хотя мне не нравятся люди, которые тебя там окружают. Будь осторожна, не разговаривай ни с персоналом, ни с постояльцами.

Жозеф рассказал супруге о том, что встречался с Лорой Шарден, не забыв упомянуть о басне собственного сочинения про молодую утопленницу. Элизабет с ним не согласилась.

— Ты переходишь границы, Жо! — с возмущением заявила она. — Закон защищает права этой женщины. Представь, что будет, если она обратится в полицию!

— Она не предлагала бы мне денег, если бы могла пожаловаться в полицию. Я делаю все ради блага твоей дорогой Мимин, а ей лучше здесь, с тобой.

— А что ты планируешь делать в сентябре? — не сдавалась Элизабет.

— Скажу ей, что переговорил с Эрмин, но девчонка отказывается ее видеть.

Жозеф говорил с такой уверенностью, что жена в конце концов согласилась действовать с ним заодно. И все-таки она чувствовала себя виноватой перед Эрмин, ей казалось, что она предает свою воспитанницу.

Девушка же и в страшном сне не могла представить, что творится у нее за спиной. Она вошла в кухню и села за стол, на котором стоял букетик ромашек.

— Бетти, может, ты позвонишь в отель из мэрии? Боюсь, я не смогу петь сегодня.

— Жозеф страшно рассердится, Мимин! Будь умничкой, выпей настой, и тебе станет легче. Когда все решено и на бумагах стоят подписи, нельзя так просто отказаться. Скажи лучше, что ты поленилась повторить песни!

— Нет, Бетти, я перепела весь репертуар, когда была в каньоне! — воскликнула девушка. Казалось, она вот-вот заплачет. — Мы ходили туда гулять с Шарлоттой. Там меня никто не слышит.

— Ну, ради этого не стоит ходить так далеко. Кстати, как поживает твоя слепая подружка?

— Она еще не слепая, — возразила Эрмин. — Вчера я зашла к ним в дом. Ее мать можно только пожалеть! Ноги у этой бедной женщины распухли и посинели! Она очень страдает.

— Не вмешивайся в дела этих людей, — отрезала Элизабет. — Ладно еще, когда ты гуляешь с Шарлоттой, но у ее родителей плохая репутация! Как и у старшего брата, Онезима.

По лестнице спустился Симон. Услышав последние слова матери, он разразился возмущенной тирадой:

— Послушать вас с отцом, так надо держаться подальше от всех новых соседей! У Эрмин, в отличие от вас, доброе сердце! Поселок почти опустел, и те, кто остался, ничем не хуже нас. Онезим никогда не ходил в школу, но он неплохой парень.

— Ты как разговариваешь с матерью? — взвилась Элизабет. — Или у тебя в голове помутилось? Слава Богу, что отец на работе. Он быстро выбил бы из тебя привычку говорить со мной в таком тоне. Иди-ка лучше забери корову и подои ее. Я оставила ее на лугу возле дома Амеде. Он огорожен, и забор еще хорошо держится.

Юноша вышел, хлопнув дверью. Эрмин завидовала ему: Симон собирался вскоре покинуть родительский дом, но держал это в большом секрете.

«Почему в жизни все так переменчиво? — думала девушка. — Раньше я обожала петь. Но теперь мне неприятно, когда меня хвалят. Симон хочет уехать. Он ищет работу на корабле, в Квебеке. Бетти и Жо какие-то странные. Им не по нраву, что я забочусь о Шарлотте, запрещают мне разговаривать с людьми… Что было бы, если бы они узнали, что я целовалась с Тошаном?..»

Она предвидела, что ее возлюбленный не встретит в доме Маруа сердечного приема. Однако до этой встречи оставался целый год, и это ее успокаивало.

«Если я за этот год заработаю много денег, Жозеф будет доволен, и, может быть, согласится обручить меня с Тошаном!»

Вспомнив о деньгах, она вспомнила и о неминуемом выступлении в отеле. Девушка послушно выпила две чашки настоя и столовую ложку кленового сиропа.

«Я читала об этом в романе, — подумала она. — Свобода имеет свою цену! Моя цена — это пение. И я должна петь хорошо».

Элизабет нежно погладила ее по волосам. С того самого дня, как к ним в дом явилась Лора Шарден, молодая женщина боялась потерять девушку, которую любила, как дочь.

— Милая моя Мимин, с этой работой тебе приходится нелегко, я знаю. Но мы очень тебя любим, Жо и я. И, разумеется, очень гордимся тобой.

— Не говори так, Бетти, — пробормотала девушка, прижимаясь к Элизабет. — Если бы не вы, у меня не было бы семьи. Я стольким вам обязана!

Им обеим хотелось плакать, хотя ни одна, ни вторая не знали почему. Эрмин первой высвободилась из объятий.

— Пойду дам сена Шинуку и посмотрю, есть ли у него вода, — сказала она.

— Вот оно что! Признайся, компания Симона тебе больше по душе! — пошутила Элизабет. — Иди скорее!

Девушка вышла. Намек Элизабет ей не понравился. Она не могла не заметить, что молодая женщина ослабляла бдительность, если Эрмин и Симон проводили время вместе.

«Они спят и видят, чтобы мы поженились! — подумала она, обходя дом. — Но ведь мы оба, я и Симон, вольны выбирать того, кто нам нравится!»

Чувствуя себя не в своей тарелке, Эрмин вошла в хлев. Симон доил корову. Он грустно посмотрел на девушку.

— Она дает все меньше молока, — сказал он. — Скоро придется покупать у фермера Буланже другую корову.

Он отпустил вымя и вытер руки о рабочие штаны.

— Не могу больше, Эрмин. Не могу так жить. Поселок совсем опустел, и для меня это тяжело. Раньше здесь было намного веселее. Родителям до этого нет дела. Они купили дом и умрут здесь, даже если останутся последними жителями Валь-Жальбера. Если бы ты только знала, как мне не терпится уехать!

Девушка присела на деревянную колоду и спросила:

— Ты правда хочешь уехать?

— Да. Через месяц.

Они обменялись невеселыми улыбками. Отношения у них сложились своеобразные. Симон и Эрмин выросли, как брат и сестра, и все же между ними никогда не было настоящей привязанности, не говоря уже о нежности. Они просто хорошо ладили и уважали друг друга.

— Надеюсь, у тебя получится найти работу, Симон, — сказала девушка. — Я буду по тебе скучать. Жаль, что только ты один не боишься противоречить отцу.

— Теперь, когда я вырос, он меня не бьет. Мне не слишком приятно это говорить, но мой отец — настоящая скотина. В детстве, стоило мне напроказить, он снимал ремень и порол меня. Арман тоже получил свою долю отцовской ласки. Под страхом порки будешь слушаться…

Эрмин никогда не видела, чтобы Жозеф наказывал мальчиков. Но на ее глазах Элизабет не раз мазала целебной мазью спины своих сыновей, и глаза у нее были красными от слез.

— Знаешь, я начинаю бояться твоего отца, — шепотом сказала Эрмин. — С тех пор как мы подписали контракт в Робервале, он стал очень строгим, а иногда…

— Что «иногда»? — подойдя поближе, спросил Симон.

— Он слишком ласков со мной, как мне кажется… — пробормотала девушка, краснея, как вишня. — Это потому, что он выпивает в баре отеля. Но я боюсь пожаловаться на него твоей матери.

Она рассказала Симону, как вел себя отец, когда они возвращались домой из Роберваля. Юноша сжал кулаки. И впервые за много-много лет выразил свое дружеское отношение к девушке простым жестом — погладил ее по щеке кончиками пальцев.

— Было бы лучше, если бы и ты уехала куда-нибудь как можно скорее, — сказал он. — Не думаю, что отец может тебя обидеть, но когда он нетрезв… Это хуже.

Эрмин была рада, что у нее наконец-то появился союзник.

— Симон, ты прекрасно знаешь: я не могу уехать из деревни. Я надеюсь, что мои родители вернутся.

— И напрасно, Мимин. Если бы они были живы, они бы уже вернулись. А если они все-таки живы, значит, им наплевать на тебя, и ты не должна портить себе всю жизнь, их дожидаясь.

Девушка знала, что Симон прав. Усталым жестом отмахнувшись от грустных мыслей, она вновь вернулась к теме, которая занимала ее больше всего:

— Помоги мне, Симон. Завтра Жозеф повезет меня в город, и возвращаться мы будем поздно. Представь, и так — все лето! Я уже жалею, что умею петь, потому что от этого одни неприятности!

Девушка из последних сил сдерживала слезы.

— Если уж отец что-то вбил себе в голову, так просто не отступится, — сказал Симон. — Знаешь, что я думаю? Он уверен, что ты своим пением заработаешь состояние, и эти деньги намеревается присвоить. Он спит и видит, как мы с тобой поженимся. Опять же, ради денег: если ты будешь моей женой, ничто не помешает ему пополнять свой банковский счет. Но я не идиот. Я еще утру ему нос, как говорил один мой приятель. Подложить свинью отцу — это будет славная месть за годы порок!

— Как мы можем пожениться, если мы друг другу не нравимся? — возмущенно спросила девушка. — Я выйду замуж только за того, кого полюблю всем сердцем.

— Если бы ты даже и нравилась мне, я все равно уехал бы! — заявил Симон. — Ты стала красавицей, Мимин. К тому же ты воспитанная и добрая… Но я всегда относился к тебе, как к сестре.

Эрмин не ожидала от Симона такого искреннего проявления дружелюбия, поэтому, глубоко растроганная, расплакалась.

— Симон, прошу тебя, придумай что-нибудь, чтобы мне завтра не ехать!

— Попробуй сегодня вечером прикинуться больной, — предложил он. — Мне нужно подумать.

— Нет, ничего не выйдет. Жозеф все равно повезет меня в город, у нас контракт.

Юноша сжал ее руку и задумался. Внезапно его лицо озарилось улыбкой.

— Аббат Деганьон! — воскликнул он. — Сходи на исповедь, Мимин, расскажи, что поведение отца тебя беспокоит. И попроси аббата помочь. Со священником отец спорить не станет.

— Ты прав, Симон. Спасибо! Я иду в церковь!

Эрмин поцеловала юношу в щеку и выбежала из хлева.

В тот же вечер после ужина в дом семьи Маруа явился аббат Деганьон. Жозеф с трубкой в зубах сидел на крыльце. В доме слышался звон посуды.

— Добрый вечер, Жозеф! Наслаждаетесь теплым летним вечером?

— Конечно, месье кюре! — ответил рабочий.

— Я хочу с вами поговорить. Пройдемся?

Они неторопливым шагом направились к монастырской школе. У Жозефа было неспокойно на душе. Лора Шарден могла нанести визит священнику. Поэтому он вздохнул с облегчением, когда понял, что кюре пришел совсем по другому поводу.

— Жозеф, вы добрый христианин и честный человек. Я никогда не слышал о вас ничего дурного. И хотя жителей в Валь-Жальбере осталось немного, в нашем муниципалитете все еще заботятся о вопросах морали и соблюдении приличий.

— Я ничего плохого не сделал, — проворчал Жозеф. — Не будь нас с сыном, динамо-машина давно вышла бы из строя. И пришлось бы снова жить при свечах.

— Знаю, знаю, — подхватил аббат. — Я хочу поговорить о вашем решении возить Эрмин каждую субботу в Роберваль. Это дитя лишено родительской заботы. Некоторые опасаются, что может пострадать ее доброе имя. Вы возвращаетесь домой ночью, вдвоем, это нехорошо. Девушка должна беречь репутацию. Не дай Господи, ее заподозрят в недостойном поведении! Мой предшественник, отец Бордеро, многие годы заботился о том, чтобы в поселок не было доступа пьяницам и богохульникам. Он сказал бы вам то же самое. И мне было бы очень больно услышать, что соседи отзываются о вас дурно.

Жозефу этот разговор был не по душе. Он то и дело принимался с ожесточением скрести подбородок. Он не осмеливался посмотреть в светлые глаза священника, словно этот взгляд мог проникнуть в самые потаенные уголки его души.

— И кому только в голову пришло, что я могу обидеть девочку, которая живет под моей опекой? — сердито спросил он. — Да если бы Бетти такое услышала, она бы первой бросилась меня защищать!

— Жозеф, дьявол искусно играет на наших слабостях, — продолжал аббат спокойно. — Он может подвергнуть искушению и вас.

Рабочий чувствовал, как тает надежда заработать состояние на таланте Эрмин. Воздев руки к небу, он спросил:

— Если я вас правильно понял, мне следует расторгнуть контракт с отелем? Но ведь это неправильно. Я думал только о том, чтобы обеспечить будущее нашей Мимин. Вы сами сказали в тот день, когда уезжали сестры, что у нее талант от Бога.

Наигранная заботливость не обманула священника, и он повысил тон:

— Я не нахожу ничего дурного в том, что девушка поет перед публикой и тем самым зарабатывает на жизнь. Но вам нельзя проводить столько времени наедине.

— А как же быть? — спросил раздосадованный Жозеф.

— Вопрос решен, — ответил аббат. — Я поговорил с нашим мэром, и он согласился одолжить мне свой автомобиль. Я умею водить. Каждую субботу я буду отвозить вас и забирать. Естественно, я не стану заходить в заведение, подобное «Château Roberval», но могу подождать вас на улице.

— Вы берете на себя столько хлопот, господин кюре!

— Меня это не стесняет, Жозеф. Я несу ответственность за своих прихожан и сделаю все, чтобы исполнить свой долг.

— Ну, раз так, я согласен, — пробормотал рабочий. — Моей лошади это пойдет на пользу. Путь неблизкий, ее пришлось бы чаще перековывать…

В глубине души он знал, что так будет даже лучше. Несмотря на любовь к деньгам, Жозеф боялся Божьего гнева.

Они с аббатом развернулись и пошли обратно.

— Скажите, вы разговаривали с той дамой в черном, что заходила ко мне справиться, где вы живете, недели две назад? — с искренним любопытством спросил священник. — Она показалась мне измученной. Наверняка тому причиной недавняя потеря родственника. Я счел, что лучше ее не расспрашивать.

У Жозефа подогнулись колени. Он потер лицо, прежде чем ответить, словно надеялся, что ему удастся стереть следы замешательства.

— А, вы об этом… Это наша дальняя родственница, жена моего троюродного брата, которая живет в Шикутими. Она приехала сообщить о смерти своего супруга. Бетти была дома, и они немного поговорили.

Аббат кивнул. Жозеф попрощался и поднялся по ступенькам крыльца. Эрмин, которая у окна своей комнаты дожидалась их возвращения, быстро отступила, скрывшись в сумерках неосвещенной комнаты.

— Завтра я заеду за вами в половине пятого, — громко сказал аббат Деганьон. — Мы доедем намного быстрее, вот увидите.

Девушка услышала его слова. Она закрыла глаза. Было такое впечатление, что с плеч свалился огромный груз.

— Спасибо, Господи! — пробормотала она успокоенно. — И тебе спасибо, Симон!

Ей стоило многих душевных мук рассказать во время исповеди о переменах в поведении Жозефа. Пришлось преодолеть свою стыдливость, но результат последовал незамедлительно — аббат примчался к ней на помощь, не усомнившись ни в едином слове. Эрмин схватила фотографию сестры Марии Магдалины и поцеловала.

— Моя Анжелика, я знаю, что ты заботишься обо мне! Спасибо!

* * *

Жозеф огласил новость на следующий день, за завтраком.

— Шинуку придется все лето стоять без работы, Мимин. Господин мэр одолжил свой автомобиль месье кюре, который теперь будет возить нас из Валь-Жальбера в Роберваль и обратно. Все только и думают, как бы тебе услужить, моя красавица!

Это обращение — «моя красавица» — вызвало неудовольствие как у Эрмин, так и у супруги достопочтенного рабочего.

— Не говори так об Эрмин, Жо! — сердито сказала Элизабет. — Ты стал много времени проводить в баре среди всякого сброда — и вот результат!

— Но я ничего плохого не хотел сказать! — возразил Жозеф.

— Такие слова можно говорить только своей жене, и больше никому, — отрезала супруга.

Жозеф уткнулся носом в кофейную чашку. Казалось, против него объединился весь мир. Симон весело присвистнул и послал Эрмин торжествующую улыбку.

Так аббат Деганьон стал шофером юной певицы и ее опекуна. Путь до города на машине занимал куда меньше времени, поэтому они стали выезжать позже. Девушка выходила из дома в парадном платье, поэтому больше не пользовалась раздевалкой. Суббота проходила за субботой, все складывалось наилучшим образом.

Эрмин получала все больше удовольствия от пения. Она пела, повинуясь собственному чутью, но так эмоционально и искренне, что публика, которая каждый раз менялась, аплодировала ей с энтузиазмом. О таланте снежного соловья заговорили в соседних городах. Люди стали специально приезжать в Роберваль, чтобы ее послушать.

Дама в черном всегда сидела на одном и том же месте, в глубине зала. Девушке ни разу не представилась возможность подойти к ней, даже если бы она того и хотела. Однако, поглядывая время от времени на стройную фигуру в черных одеждах и небольшой шляпке с вуалью, она испытывала глубокое сострадание. Басня Жозефа произвела на нее эффект, противоположный тому, на который он рассчитывал. Он хотел испугать девушку своей грубой выдумкой, но получилось наоборот — таинственная дама в трауре вызывала у девушки живой интерес.

По окончании песни Эрмин часто улыбалась, глядя на даму в черном и пытаясь рассмотреть под вуалью ее лицо. Лора не верила своим глазам — эта улыбка была, без сомнения, адресована именно ей. Утопая в море вопросов, она принимала ее как самый дорогой из подарков.

«Что бы это могло означать? Неужели Маруа все-таки рассказали ей обо мне? Если так, почему она не приходит меня навестить? Почему уезжает сразу после выступления? А если она улыбается мне, не зная, кто я такая, это лишний раз доказывает, что у девочки доброе сердце!»

Лора упорно носила траур, вызывая тем самым сочувствие и любопытство. Однако отказываться от черных одежд не собиралась, поскольку они служили ей надежным щитом от мужского внимания.

В одну из суббот, в середине августа, к числу обычных пассажиров автомобиля добавились Элизабет, Арман и маленький Эдмон. На молодой мадам Маруа было самое красивое платье и новые туфли. Несмотря на присутствие в зале Лоры Шарден, она получила огромное удовольствие от выступления Эрмин.

С момента их первой встречи Жозеф еще дважды посещал мать девушки и оба раза возвращался домой с пачкой долларов в кармане.

— В сентябре вы сможете поговорить с дочкой, — говорил он Лоре с презрительной усмешкой.

Лоре этот высокий мужчина с грубыми чертами и поседевшими усами не нравился. И все же она надеялась, что он выполнит условия договоренности и она наконец встретится со своей дорогой девочкой. Мечтая об этой встрече долгими вечерами, она называла ее именно так — «моя дорогая девочка»…

«Такое счастье — видеть ее каждую субботу и слушать, как она поет! Мне кажется, что ее голос гасит мою печаль. Моя дорогая девочка, моя прекрасная Эрмин!»

Лора без сожаления отсекла первую часть — «Мари» — от имени своей дочери. Она чувствовала, что лучше называть девушку так, как ее звали Жозеф и Элизабет.

— Поскорее бы пришел сентябрь! — каждое утро повторяла она.

* * *

Роберваль, конец августа 1930 года

Этим вечером за руль вместо аббата Деганьона сел мэр Валь-Жальбера. Он явился к Маруа в темно-синем костюме, белой сорочке и новом галстуке в тон.

— Месье кюре призвали к одру умирающего. Я говорю о старике Жюле Потвене, — пояснил он, поприветствовав семью. — Я с радостью его подменю. Я тоже хочу послушать нашего соловья, нашу местную знаменитость!

Эрмин покраснела. Жозеф был польщен комплиментом.

— Мне не хотелось бы, чтобы из-за нас… — начал он.

— Не беспокойтесь, Жозеф, я сделаю это с удовольствием. И я хочу пригласить вас на ужин.

Месье Маруа и мэр всю дорогу развлекали друг друга беседой. Сидя на заднем сиденье, Эрмин любовалась пейзажами. Симон решил покинуть Валь-Жальбер в понедельник вечером. Узнав об этом, девушка расстроилась. Она знала, что Жозеф будет вне себя от злости, а Бетти воспримет это как тяжелый удар. Атмосфера в доме станет гнетущей, и сколько это продлится — неизвестно… Чтобы отвлечься, она перечитала список песен. Среди них было две новых. Одну, «Белые розы», исполняла популярная французская певица Берта Сильва. Девушка стала повторять слова, едва шевеля губами.

15 воскресный чудный день для матушки родной Букет из белых роз я принесу домой…

Когда скоплю монет и вырасту большой —

Все-все цветы куплю для матушки родной!

«Услышав эту песню, моя дама в черном расстроится, — думала девушка. — Для женщины, которая потеряла ребенка, должно быть, ужасно это слышать. Бетти разрыдалась, когда я репетировала. Но я не могу ее выбросить из программы, я не выучила ничего другого, а директор хочет новых песен. Он такой требовательный, этот господин директор! Ну ничего, закончив, я улыбнусь даме в черном. Она совсем не выглядит сумасшедшей. Я не видела, чтобы она вставала с места, хотя вокруг нее часто сидят девушки моего возраста…»

Мэр припарковал автомобиль перед отелем. Эрмин прижалась носом к стеклу: на одном из балконов она заметила черный силуэт. Сердце девушки забилось быстрее. Эта женщина не шла у нее из головы. Ей очень хотелось увидеть ее вблизи, без черной вуали.

«У нас есть что-то общее, — часто говорила себе Эрмин. — Она потеряла дочь, а у меня нет ни отца, ни матери».

Жозеф чувствовал себя вполне комфортно в компании мэра. Они заняли столик недалеко от бара. Эрмин направилась прямиком к эстраде. Пианист, Ханс Цале, поприветствовал ее с радостной улыбкой. И, как обычно, пробежал глазами список песен.

— Мы начнем чуть позже, мадемуазель, — предупредил он девушку. — Если желаете, можете погулять немного по саду.

— О нет, лучше я подожду здесь!

Похоже, ее ответ пришелся ему по душе.

— Значит, я буду иметь удовольствие побеседовать с вами, — сказал он, опуская глаза. — Обычно вы появляетесь внезапно и так же быстро исчезаете.

Эрмин очень нравился этот еще молодой и очень деликатный господин. Он дал ей несколько весьма ценных советов. Поэтому она улыбнулась ему, а потом посмотрела в зал, где за столиками собрались гости.

— Ваш опекун сегодня вечером не сидит у барной стойки? — спросил Ханс.

— Он ужинает с нашим мэром, — ответила девушка.

— А, вот и мадам Шарлебуа! — воскликнул пианист. — Вы, наверное, обратили на нее внимание. Я говорю о вдове, которая живет в отеле с начала лета. Когда вы поете, я вижу, как она приподнимает вуаль и вытирает слезы — так ее волнует ваше исполнение!

— Это из-за дочери, — пояснила Эрмин тоном, которым обычно рассказывают истории с трагическим концом. — Вы наверняка слышали ее историю. Она вовсе не вдова. Ее дочь, моя сверстница, прошлым летом утопилась в озере Сен-Жан. Когда я об этом узнала, мне стало так жалко эту даму! Еще говорят, что она иногда ведет себя как сумасшедшая. Бедняжка!

Бледно-голубые, почти бесцветные глаза Ханса Цале расширились от удивления.

— Я работал здесь весь прошлый год и не слышал о том, чтобы юная девушка утопилась в озере, — сказал он уверенно. — В конце зимы один лесоруб решил пересечь озеро, но лед проломился, и несчастный погиб вместе со своей упряжкой.

— Да, я помню, — согласилась Эрмин.

— Мадам Шарлебуа шесть месяцев назад похоронила супруга, богатого промышленника из Монреаля, довольно пожилого. Метрдотель узнал об этом от директора. И она такая же сумасшедшая, как вы и я. Как мне кажется, она скромна и хорошо образованна. Кто рассказал вам эту странную историю?

— Мой опекун, — призналась Эрмин и в ту же секунду ощутила смутную тревогу.

Выходит, Жозеф ей соврал. Невероятно!

«Зачем он рассказал мне это? Зачем? Он не хочет, чтобы я подходила к этой женщине. Но зачем придумывать страшную историю о мертвой девушке, которая на меня похожа?»

— Вы так бледны, мадемуазель! — обеспокоенно воскликнул пианист.

— Все хорошо, — вздохнула Эрмин. — Мой опекун предупредил, чтобы я остерегалась этой женщины. Если ему верить, она принимает всех девушек моего возраста за свою оплакиваемую дочь. Выходит, он все придумал! Но зачем?

Ханс только развел руками.

— Увы, ничем не могу вам помочь, — сказал он. — Но я говорю правду. Мадам Шарлебуа вдова, и она вовсе не сумасшедшая. Персонал отеля любит посплетничать о клиентах, и если бы кто-то из постояльцев пережил такую драму, я бы обязательно об этом услышал.

Эрмин терялась в догадках. В характере Жозефа, бесспорно, были нехорошие черты: он легко впадал в гнев, был скупым и властным. И все-таки ей казалось, что он человек честный.

— Наверное, будет лучше, если я немного пройдусь, — сказала девушка.

— Но не долго, — напутствовал ее Ханс.

Эрмин кивнула в знак согласия и пошла прочь. Она намеренно прошла вдоль противоположной стены, как можно дальше от столика, за которым сидели ее опекун и мэр поселка. Жозеф был увлечен беседой и, похоже, позабыл о ней. На мгновение Эрмин остановилась.

«Чтобы узнать правду, мне придется найти даму в черном и заговорить с ней. Тогда-то и станет ясно, сумасшедшая она или нет».

Приняв решение, она стала искать глазами женскую фигуру в черном. Однако резной стул, на котором она обычно сидела, был пуст.

«Где бы она могла быть?»

Девушка прошла через зал и оказалась в просторном коридоре, украшенном зеркалами и комнатными растениями. Грум в красной ливрее спешил ей навстречу с радостной улыбкой на лице.

— Чем я могу вам помочь, мадемуазель? К вашим услугам! Вы так прекрасно поете!

Ведомая неизвестной силой, Эрмин решила пойти до конца. Она во что бы то ни стало поговорит с дамой в черном!

— Я хотела кое о чем вас спросить, — сказала она. — Скажите, пожалуйста, вы не видели здесь даму в трауре?

— Конечно, видел! Мадам Шарлебуа только что поднялась в свою комнату. Она забыла веер.

— Не могли бы вы сказать мне номер ее комнаты? — попросила девушка.

— Я думал, вы знаете, — удивился грум. — Месье, которые приезжает с вами, несколько раз заходил к мадам Шарлебуа. Она живет в шестьдесят пятом номере, на втором этаже. Идите прямо, потом свернете налево.

И грум указал на лестницу с широкими полированными ступенями. Эрмин охватили сомнения. С тех пор как девушка начала читать романы дня взрослых, она стала куда менее наивной.

«Жозеф тайком встречается с женщиной! Неужели это его любовница? И поэтому он не хочет, чтобы мы познакомились! Господи, бедная моя Бетти! Что было бы, если бы она узнала?"

Грум застыл на месте и смотрел на нее с нескрываемым восхищением. Смущенная Эрмин поспешила подняться по лестнице. Она быстро нашла аргументы, положившие конец подобным подозрениям.

«Нет, это невозможно. Жозеф бывает в Робервале только по субботам и никогда не выходит из ресторана. Здесь что-то другое! Тем хуже для него! Я постучу в дверь, а там будь что будет…»

Очень скоро Эрмин остановилась перед дверью, на которой висела золоченая табличка с номером 65. Пальцы девушки легко пробежали по дверному полотну. Сердце с удвоенной скоростью билось в груди. Во рту пересохло. Больше всего ей хотелось убежать. Собственная дерзость пугала Эрмин, но куда сильнее ее страшило предстоящее открытие.

Она дрожала всем телом, как если бы под ногами вдруг открылась устрашающая бездна. Способность мыслить логически покинула ее.

И вдруг дверь открылась.

В дверном проеме показалась красивая женщина с тронутыми сединой волосами, убранными в шиньон. На ней не было вуали. В черном платье, с жемчужным колье на белой шее, она, словно зачарованная, смотрела на Эрмин. Глаза ее были ярко-голубыми, а лицо поразительно напомнило девушке другое лицо — то самое, которое глядело на нее каждый день из зеркала в ее комнате в Валь-Жальбере. Если не считать нескольких мелких деталей, перед ней была ее копия.

— Эрмин! — воскликнула дама в черном. — Господи, какое счастье, что ты пришла! Значит, твой опекун наконец рассказал тебе обо мне? Входи, прошу!

Девушка пребывала в состоянии шока. Неужели правда то, что открылось ей секунду назад с такой очевидностью? Она отказывалась в это поверить.

— Но кто вы, мадам? — пробормотала она.

— Я твоя мать, Лора Шарден, вдова Шарлебуа. Входи же! Ты должна меня выслушать! Я так хочу, чтобы ты меня простила!

Она протягивала к девушке свою изящную руку, умоляла всем телом, всей душой. Эрмин сделала шаг вперед. Она едва держалась на ногах.

— Я видела вас во сне, мадам, — сказала она едва слышно. — Во сне я называла вас мама. Мама…

У Эрмин потемнело в глазах. Она упала на руки Лоры Шарден и потеряла сознание.

Глава 10. Встреча после долгой разлуки

Девушка быстро пришла в себя. Ей показалось, будто все это происходило с ней раньше: щекой она прижималась к мягкой женской груди, нежные руки обнимали ее, чье-то теплое дыхание касалось лба. Все было в точности так, как в ее снах.

— Мама? — пробормотала она, открывая глаза.

Лора склонилась над ней так низко, что черты ее лица показались девушке поразительно четкими. Она крепко прижимала Эрмин к своей груди.

— Девочка моя, как я испугалась, когда ты упала! Боже, какая радость! Наконец-то ты пришла!

Они обе сидели на ковре, голова Эрмин покоилась у Лоры на коленях.

— Вы на самом деле моя мать? — спросила девушка.

— Конечно! Твой опекун должен был все тебе объяснить.

Эрмин покачала головой. Она была до такой степени взволнована происходящим, что не могла ни на чем сосредоточиться. Долгие годы она ждала этой встречи. Рядом с этой женщиной ей было так хорошо, что хотелось провести здесь весь вечер и даже всю ночь.

Лора тоже была вне себя от волнения и радости: она беззвучно плакала, поглаживая девушку по волосам и лбу. Иногда она целовала ее, касаясь губами то округлого плеча, то спины, то кончика носа. Лучше, чем слова, эти невесомые поцелуи, эта потребность в физическом контакте доказывали Эрмин, что мать никогда не переставала любить ее. Уверенность в ее любви пронизывала все существо, одновременно успокаивая и приводя в восторг.

— Моя любимая девочка! Спасибо, Господи, спасибо! — повторяла без конца Лора.

Эрмин крепче прижалась к ней и прошептала:

— Мне всегда казалось, что вы приедете за мной в Валь-Жальбер и это случится зимой, когда за окном будет падать снег… А сейчас еще лето, и вы живете в отеле. Значит, я ошибалась. Накануне праздника Богоявления я часто сидела у окна и ждала…

Эрмин говорила, словно в полубреду, однако ее слова открыли Лоре крошечный фрагмент из прошлого ее ребенка. Она представила Эрмин девочкой, ждущей ее прихода у окна монастырской школы, той самой, которую она видела по пути к Маруа.

— Ты можешь говорить мне «ты», ведь ты моя дочь! — воскликнула она.

— Я хотела сказать «вы, мои родители»…

— Давай пересядем на диван. Я не очень хорошо себя чувствую. Столько эмоций, столько счастья… Ты поймешь, когда мы сможем нормально поговорить. Надеюсь, ты меня простишь. Это всё моя вина, только моя!

Лора помогла девушке встать, однако, когда они устроились на диване, женщина не отпустила ее руки.

— Это очень запутанная история, Эрмин. Не знаю даже, с чего начать.

Девушка уловила нежный аромат цветущих роз, исходивший от черного платья и молочно-белой кожи ее вновь обретенной матери.

— Вы очень красивы, — с благоговением проговорила она. — И так элегантны!

— Это не важно, дорогая. И прошу тебя, будь посмелее, мне начинает казаться, что ты меня боишься. Я так рада, что наконец могу рассмотреть тебя, прикоснуться к тебе! Я называю тебя «моя дорогая», но хочу найти другие слова, лучшие! Если бы ты знала, сколько раз за последний год я повторяла это, ночью и днем! Моя дорогая, моя дорогая девочка!

Эрмин слушала, все еще не веря в реальность происходящего. Ей хотелось, чтобы Лора говорила снова и снова, тогда она могла бы лучше запомнить ее слова.

— Вы сказали «за последний год»… — пробормотала она едва слышно. — Но почему? Неужели раньше я была вам не нужна?

— Прошу тебя, не говори это «вы», оно леденит мне сердце! — взмолилась женщина. — Я все тебе объясню, пусть даже на это уйдут часы!

В это самое мгновение из коридора до них донеслись приглушенные мужские голоса. В дверь забухало сразу несколько кулаков, и все с разной силой.

— Мадам Шарлебуа, с вами желает поговорить один господин, — крикнул из-за двери грум. — Он хочет видеть мадемуазель, которая поет.

— Если она не выпустит Эрмин, я подам жалобу! — крикнул разъяренный Жозеф.

Жозеф и грум были за дверью не одни: директор возмущался поведением Жозефа, пианист Ханс Цале просил всех успокоиться.

— Боже, тебя ищут! — воскликнула Лора.

— Мое выступление! — испуганно вскричала Эрмин. — Я забыла о времени. У Жозефа будут неприятности!

Девушка всерьез испугалась. Ее с минуты на минуту разлучат с матерью, а ведь им нужно еще столько сказать друг другу…

— Ничего не бойся, — успокоила ее Лора. — Никто не посмеет наказать тебя.

Она открыла дверь. Первым в номер ворвался месье Маруа.

— Вы! Вы! — повторял он, указывая пальцем на женщину. — Вы не держите своего слова! Я сказал вам не подходить к Эрмин!

Подлая…

— Месье, держите себя в руках, — оборвал его директор. Он был в смокинге, лицо покраснело от гнева. — Не оскорбляйте мою клиентку. Что плохого в том, что она приняла мадемуазель в своем номере? Я не понимаю, в чем вы ее обвиняете. Устроить такой скандал в холле! Сохраняйте спокойствие, или мне придется принять меры!

Лора встала между Жозефом и Эрмин, словно желая ее защитить. Нахмурившись, она смотрела на Жозефа своими ярко-голубыми глазами, но обратилась не к нему, а к директору:

— Все в порядке, месье. Я мать этой девушки. Да-да, мать вашей певицы. Это долгая история. Я оставила ее младенцем, и супруга месье Маруа, ставшего ее официальным опекуном, была ее кормилицей. Сегодня мы наконец встретились после долгой разлуки.

Директор не сдержал удивленного восклицания.

— Она лжет! — вскричал Жозеф. — Да, она лжет! Она хочет прибрать к рукам эту бедную девушку, которая приняла ее слова за чистую монету!

Ханс Цале, удивленный не меньше директора, переводил взгляд с Эрмин на Лору и обратно. Их внешняя схожесть показалась ему достаточным доказательством.

— Глядя на них, любой поймет, что это мать и дочь, — негромко сказал он.

Но никто его не услышал. Ханс Цале пришел к заключению, грозившему перевернуть его мирную жизнь, в которой этим двум женщинам предстояло сыграть важную роль. Девушка была в белом, Лора — в черном. Поэт в душе, Ханс подумал, что дочь символизирует молодость и грацию, а мать — красоту, готовую увянуть под гнетом горя и тоски. У женщин были одинаковая посадка головы, похожие лица и легкие волнистые волосы…

«У этой красивой вдовы, наверное, в пятнадцать лет был такой же восхитительный цвет лица, как у ее дочери сейчас! " — думал он.

Лора вынула из сумочки какой-то документ и протянула его посетителям.

— Перед вами подлинное свидетельство о браке! В нем указано, что у супругов Шарден 15 декабря 1914 года в городе Труа-Ривьер родилась дочь, названная при крещении Мари-Эрмин.

— Но это ничего не доказывает! — заявил побледневший Жозеф.

— Я так не думаю, — отрезал директор отеля.

— Мари-Эрмин перед вами. Она сама постучала в мою дверь, и я ждала ее визита с начала этого лета. Я побывала в доме семьи Маруа, получившей над ней опеку, сразу по приезде в Роберваль. Эти люди живут в Валь-Жальбере, там, где мы с мужем оставили нашу дочь на пороге монастырской школы, надеясь, что монахини позаботятся о ней. Я попросила мадам Элизабет Маруа рассказать моей дочери обо мне. С той же просьбой я обратилась и к месье Маруа. Я дала ему достаточно денег, чтобы возместить все расходы, которые он понес, воспитывая моего ребенка. Но он решил поступить по-своему! Он ничего ей не сказал! Ничего!

Голос Лоры сорвался. Грум напряженно слушал, стараясь не пропустить ни слова. Будет о чем посудачить с другими служащими в кухне и на всех трех этажах! Горничным эта история придется по душе, как и шеф-повару и его помощникам!

— Мадам, я огорчен тем, что услышал, — обратился к Лоре директор отеля. — Я могу вызвать полицию, если вы предпочитаете уладить это дело таким способом. Разумеется, раз мадемуазель — ваша дочь, она не обязана исполнять условия контракта. Клиенты потанцуют под музыку оркестра.

— Вы признаете ее правоту только потому, что у нее есть деньги и жемчужное колье! Потому что она щедро вам платит! — возмутился Жозеф Маруа, чувствуя, что преимущество явно не на его стороне. — Знайте, что эта женщина без угрызений совести бросила свою больную дочь! Свою годовалую дочь!

— Замолчите, Жозеф, — неожиданно пронзительным голосом сказала Эрмин. — Как вы с Бетти посмели так со мной поступить? Это доказывает, что вы никогда не любили меня. Я годами ждала, когда вернутся мои родители, но ни вы, ни Бетти не сказали мне, что моя мать приходила меня искать! Выйдите вон! Я вас презираю!

— Это было сделано для твоего же блага, Эрмин! — попытался оправдаться Жозеф. — Я не был уверен, что эта женщина говорит правду. Так же думала и Бетти. Как я мог позволить, чтобы первая попавшаяся женщина, объявив себя твоей матерью, заговорила тебе зубы? Мне нужны были доказательства. Из осторожности…

— Что ж, теперь у вас есть доказательства, месье Маруа. И будет лучше, если вы сейчас же покинете номер, — холодно сказал директор.

Жозеф обвел взглядом комнату. Пальцы его сжимались, как когти хищника, готового схватить свою добычу. Увидев на угловом столике прекрасную китайскую вазу, он схватил ее и швырнул изо всех сил к ногам Лоры. Женщина не дрогнула.

— Я ухожу, но вам это просто так с рук не сойдет, — заявил он. — В этой стране есть законы, и они на моей стороне.

Рабочий вышел, в бешенстве хлопнув дверью. Висевшая на стене в рамке фотография озера Сен-Жан сорвалась с крючка и упала. Эрмин едва переводила дыхание. Предательство Элизабет и Жозефа Маруа взволновало ее до глубины души. По щекам ее катились крупные слезы.

— Мне очень жаль, что так получилось, дорогая, — шепнула ей Лора. — Я не могла больше молчать. Твой опекун кормил меня обещаниями, хотя теперь я думаю, что он не собирался их выполнять. Как не собирался говорить тебе, что я хочу с тобой увидеться.

Грум тихо выскользнул в коридор. Он видел и слышал достаточно. Директор жестом остановил его.

— Альбер, передай, чтобы в номер подали ужин на двоих. Мадам Шарлебуа скорее забудет о неприятном инциденте, наслаждаясь прекрасной едой в обществе своей очаровательной дочери. И принеси бутылку портвейна!

Лора поблагодарила его улыбкой.

«Было время, когда, повстречай меня этот любезный господин, он не дал бы мне и цента на хлеб, — с горечью подумала она. — Деньги слепят глаза, равно как и дорогая одежда, и драгоценности. А ведь все это не более чем блестящий фасад, за которым скрываются наши прегрешения и ошибки…»

Ханс подошел к Эрмин. Девушка не могла думать ни о чем, кроме постигшего ее разочарования. Она находилась в трех шагах от родной матери, однако это ее больше не радовало. Она сгорала от желания узнать, почему родители ее бросили, и в то же время жестоко страдала оттого, что сердце ее полнилось ненавистью к Элизабет и Жозефу.

«Они не имели права!» — бесконечно повторяла она про себя.

— Мадемуазель, прошу вас, сегодня вечером вы должны спеть, — обратился к девушке Ханс. — Я понимаю, что после всего случившегося это будет нелегко. Но ведь люди приехали издалека, чтобы вас послушать. Каждую субботу за столиком в первом ряду сидит пожилая женщина, она восхищается вашим талантом. Я знаю это, потому что говорю о своей матери. Вы станете великой артисткой, я в этом уверен. А артист всегда выполняет условия своего контракта, даже когда это стоит ему огромных усилий. Спойте хотя бы три песни!

Эрмин прочла в грустном взгляде пианиста искреннюю просьбу. Она показалась ей более убедительной, чем ее горе.

— Вы правы, я должна петь, — согласилась девушка. — Но я не хочу встретиться с опекуном в зале ресторана…

— Я вас провожу. Он не осмелится скандалить. Разумеется, если ваша мать позволит… — предложил Ханс.

— Если Эрмин хочет петь, я буду счастлива ее послушать. Я сяду на свое обычное место. У меня словно камень с души свалился!

Директор кивнул. Он готов был одобрить любое решение, лишь бы оно устраивало одну из его лучших клиенток.

— Мое предложение касательно ужина остается в силе, мадам, — напомнил он и галантно поклонился.

— Благодарю, но я сама оплачу ужин, месье, — ответила женщина.

Ханс сделал Эрмин знак, что пора идти. Девушка испуганно посмотрела на мать. Лора подбодрила ее сияющей улыбкой. Она последовала за своей дорогой девочкой и на этот раз не стала надевать шляпку с вуалью.

* * *

Во время недолгого перехода от номера Лоры к эстраде ресторана Эрмин в немногих словах описала все, что случилось, Хансу Цале. Пианист сумел внушить ей доверие.

— Кто бы мог подумать, что все так сложится! — вздохнул он.

Одобрительный шум послышался в зале, когда девушка вышла на маленькую сцену. Она была тронута тем, что ее выступления ожидали, и даже польщена. Пальцы Ханса пробежали по клавишам, двое скрипачей взмахнули смычками, и над залом вознеслись первые аккорды песни «Палома».

Жозеф вернулся за свой столик. Он только что изложил мэру Валь-Жальбера свое видение дела, сделав упор на странном поведении Лоры Шарден как в прошлом, так и в настоящем. Рабочий был зол и разговаривал так громко, что сидевшая за соседним столиком дама потеряла терпение.

— Потише, месье! — сердито воскликнула она.

Мэр заметил напряженным шепотом:

— Дама права, Жозеф! Мы все это обсудим позже, по дороге домой. У Эрмин удивительный дар и ангельский голос!

Девушка спела «Золотые хлеба» и «О Канада!», как того желал директор отеля. Пение частично освободило ее от беспокойства и гнева, с корнем вырвав из сердца все страдания, которые она испытала за свою недолгую еще жизнь и которые пришла пора позабыть. Этим вечером голос снежного соловья звучал с такой силой, брал такие высокие ноты, что аудитория буквально вибрировала от восторга.

Последовал гром аплодисментов. Ханс, сидя за своим фортепиано, не сводил глаз с хрупкой фигурки в белом. Эрмин оказалась настоящим чудом, исключением из правил.

«Она могла бы выступать в Капитолии, в Квебеке, — думал он. — У девочки сопрано исключительной красоты! Поработав над техникой, она покорит весь мир!»

Заглядывая в будущее, музыкант видел театр Ла Скала в Милане, театр дела Моне в Брюсселе и нью-йоркский Метрополитен Опера. Рядом с девушкой он видел себя — человека, который направляет и строит ее карьеру.

Внезапно Эрмин торопливо подошла к нему.

— Месье Цале, я больше не могу! Я хочу закончить выступление. Мой опекун не сводит с меня глаз, делает мне знаки, чтобы я подошла. В глубине зала я вижу свою мать, ту, кого я привыкла называть «дама в черном». Понимаете ли вы? Моя мать! Я называю ее так, словно это нечто само собой разумеющееся, а ведь она много лет не интересовалась моей судьбой…

— Соберитесь с силами, мадемуазель, — тихо сказал ей Ханс. — Вы пели прекрасно! Закончите выступление, тем более что осталась всего одна песня. Потом я вам советую выслушать своего опекуна. И обязательно еще раз поговорите с матерью. У меня нет четкого представления о ситуации. Однако узнать правду нужно обязательно.

Их разговор не остался незамеченным. Дирижер дважды кашлянул, адресуя певице и ее аккомпаниатору недвусмысленные взгляды.

— Она ни слова не сказала о моем отце, — добавила Эрмин едва слышно. — Почему?

— Спросите у нее сами, — ответил Ханс. — А теперь нужно спеть последнюю песню.

Девушка еще раз дала себя уговорить. Она вернулась к рампе и посмотрела сначала на Жозефа, потом на Лору. Но, к великому ее изумлению, Ханс последовал за ней. И звонким голосом четко объявил:

— Песня, которую сейчас исполнит для вас снежный соловей, пользуется огромной популярностью во Франции. В нашей стране она пока мало известна, но вам обязательно понравится. «Белые розы»!

Эрмин поблагодарила его улыбкой. Заиграл оркестр. На первых словах припева голос девушки задрожал.

В воскресный чудный день для матушки родной Букет из белых роз я принесу домой…

Она остановилась, задыхаясь. Мысли вихрем закружились в голове, но тут же чудесным образом все встало на свои места.

«Я ее нашла, мою милую мамочку! Я молилась всей душой, и вот она пришла! Как в моем сне! Остальное не имеет значения, все наладится. Потому что моя мать вернулась!»

Публика затаила дыхание, все взгляды были прикованы к губам снежного соловья, который наконец снова запел. Многие женщины утирали слезы. История маленького мальчика, который несет розы своей умирающей матери, не могла не растрогать их сердца.

Эрмин поклонилась и вернулась к фортепиано. Жозеф, за которым следовал мэр, бросился к ней. Он схватил девушку за запястье, но не грубо.

— Мимин, крошка, не дай ввести себя в заблуждение! — сказал он, с неодобрением покосившись на пианиста. — Поверь, если я и запрещал тебе подходить к Лоре Шарден, то только для гою, чтобы ты не расстраивалась понапрасну. Ведь что выходит? Богатая женщина в трауре заявляет, что ты — ее дочь, и мы должны ей поверить на слово? Ты меня знаешь, я не из доверчивых. Господин мэр меня понимает. Как бы то ни было, пока что я твой опекун. И я считаю тебя своим ребенком, а мои сыновья любят тебя, как сестру. Не забывай и о нашей Бетти. Она тоже испугалась, когда приехала эта дама и стала заявлять на тебя свои права.

— Жозеф по-своему прав, — поддержал опекуна мэр Валь-Жальбера. — Нельзя отрицать того факта, что эта дама бросила тебя на произвол судьбы, когда ты была годовалой крошкой. Нужно проявить осмотрительность. Почему она вдруг заинтересовалась тобой именно сейчас? Она производит впечатление дамы состоятельной. Тем более это не делает ей чести — бросить ребенка и на долгие годы забыть о нем!

Девушка не могла больше этого слушать. Ханс Цале отодвинул обоих мужчин.

— Не сбивайте мадемуазель с толку, — сказал он. — Чего вы боитесь? Я немного узнал характер мадемуазель Эрмин и полагаю, что она способна вынести свое собственное суждение.

— Да! — подхватила девушка. — Я хочу поужинать со своей матерью. Она пообещала все мне объяснить.

— Ты немедленно вернешься домой! — вспыхнул рабочий. — Приедешь сюда в другой день!

Собравшиеся говорили на повышенных тонах. Лора бесшумно подошла к группе и теперь молча слушала. И не она одна — рядом стояли два официанта и директор отеля. Сидящие за ближними столиками клиенты тоже навострили уши.

— Жозеф, я не поеду домой сегодня, — сказала Эрмин. — Во-первых, я очень сердита на вас с Бетти. Во-вторых, у меня есть право провести вечер с матерью, потому что я, в отличие от вас, точно знаю, что это действительно моя мать. А спать я лягу на диванчике.

— Будет лучше оставить ее здесь, Жозеф, — вмешался мэр. — Я готов завтра привезти вас сюда, чтобы вы могли всё уладить. Идемте, мой друг. А тебя, Эрмин, от души поздравляю! Ты поешь великолепно! Браво! Браво!

Лора решила, что пришло время действовать. Она подошла к девушке и ласково обняла ее за талию.

— Не беспокойтесь, месье Маруа, завтра мы с вами встретимся снова.

Жозеф повернулся и направился к выходу. Мэр последовал за ним. Эрмин сразу же почувствовала себя лучше. Присутствие опекуна с определенного момента стало для нее невыносимым.

— Поднимемся в мой номер, — предложила Лора. — Ужин уже подали.

— Желаю вам приятного аппетита! — сказал Ханс.

Он стоял и смотрел им вслед. Эрмин улыбнулась ему, прежде чем уйти. И эта исполненная надежды улыбка сделала ее лицо еще более очаровательным.

«Настоящая фея! — думал пианист. — Фея света! Такая миниатюрная, такая легкая! И такая голубоглазая!»

Ханс Цале вздохнул. Он был влюблен.

* * *

Эрмин казалось, что она очутилась в ином, непривычном мире. Комната Лоры была просторной, обстановка поражала своей роскошью. Девушка с любопытством рассмотрела желтые бархатные шторы на атласной подкладке, мягкий ковер и инкрустированную мебель. Накрытая шелковистым покрывалом кровать показалась ей огромной.

— У тебя нет с собой другой одежды? — спросила у нее мать.

— В машине мэра я забыла свою шерстяную шаль. Я укрываюсь ею на обратном пути, вечером прохладно.

— Я дам тебе что-нибудь более удобное, чем это шелковое платье.

Лора, казалось, взяла себя в руки, хотя нервозность еще ощущалась в каждом ее жесте. Она открыла платяной шкаф и достала юбку из легкой струящейся ткани, блузку с длинными рукавами и трикотажный жилет.

— Вот, держи. Можешь переодеться за ширмой. Очень жаль, но у меня вся одежда черного цвета.

Эрмин с восхищением рассматривала круглый столик с белой скатертью. Блюда были накрыты колпаками из серебристого металла. Посуда и столовые приборы сияли. На девушку неожиданно накатила новая волна страха.

«Я совсем не знаю эту женщину, мою мать, — подумала она. —

Она говорит со мной так, словно мы вместе много дней, но ведь мы ничего не знаем друг о друге! Когда она обнимала меня, я чувствовала, что она любит меня. Но теперь…»

Лора села за стол и пригубила бокал вина. Несколько предстоящих часов обещали быть мучительными, она это знала.

«Господи, только бы она смогла понять! Я так торопилась поговорить с ней, и вот теперь мне страшно, так страшно! И я никогда не смогу рассказать всей правды…»

Девушка вышла из-за ширмы. Лицо ее было бледным, щеки пылали. В черной одежде она выглядела еще более хрупкой.

— Давай поужинаем, моя дорогая! Ты, должно быть, проголодалась и хочешь пить. О себе могу сказать, что с удовольствием что-нибудь съем!

— Я тоже выпью портвейна, — сказала Эрмин. — Совсем чуть-чуть, чтобы расслабиться.

— О-ля-ля! Разве твои сверстницы пьют вино? — шутливо отозвалась молодая женщина. — Но ты права, нужно отметить нашу встречу.

В молчании они отведали тостов с черной икрой и говяжьего жаркого с поджаренным луком. Эрмин впервые попробовала столь изысканную и вкусную пищу. Щеки ее раскраснелись от вина. Она наконец начала получать удовольствие от этих мгновений, казавшихся почти нереальными.

— Если бы кто-то сказал мне, — начала она робко, — что я буду ужинать со своей матерью, элегантной дамой, в роскошном отеле в Робервале, я бы никогда не поверила!

— Я тоже, — отозвалась Лора. — Если бы мне рассказали, когда я сошла с корабля в Квебеке двадцать лет тому назад, сколько счастья и горя ждет меня на этой земле, я бы тут же вернулась на судно. Я приехала в Канаду из Бельгии, это страна в Европе. Я родилась в городке Рулер[55]. Это промышленный город, в двадцати милях от Северного моря. Моя семья переехала туда из Брюсселя. Тебе о чем-нибудь говорят эти названия?

— Конечно, я учила географию в монастырской школе. Я была прилежной ученицей, потому что жила с сестрами.

Эрмин ответила довольно сухо. Она заранее приготовилась к тому, что рассказ матери доставит ей огорчение. Выходило, что ее предки по материнской линии не были канадцами. Что ж, она восприняла это спокойно, решив отложить на потом вопросы о своих корнях.

— Ты тоже о многом должна мне рассказать, — сказала Лора. — Хочешь чего-нибудь на десерт? Например, торт с черникой?

— У нас, на озере Сен-Жан, говорят не торт, а пирог. Спасибо, я уже наелась.

— Эрмин, что с тобой? Ты кажешься сердитой. Расстроилась, узнав, что я родилась в другой стране? Но в Канаде очень много эмигрантов. И пожалуйста, называй меня «мама» хотя бы время от времени. Для меня это огромное удовольствие.

Они обменялись погрустневшими взглядами.

— Жаль, что ты не можешь снова назвать меня так, — вздохнула Лора.

— Когда я очнулась от обморока, я сказала «мама», потому что не совсем понимала, что со мной, — пыталась оправдаться девушка.

— Я понимаю… Так вот, однажды июньским утром я сошла на берег в порту Квебека. Мои отец и мать недавно умерли от туберкулеза. На свете у меня остался единственный близкий человек — старший брат Реми, он работал на заводе в городке Труа-Ривьер. Он прислал мне денег на дорогу. Я бы ни за что не решилась сама отправиться за океан, но перспектива жить рядом с Реми меня радовала. Мой брат был добрым, серьезным, не имел вредных привычек. Увы! Когда я пришла на бумажную фабрику, один из мастеров сказал, что мой брат совсем недавно погиб в результате несчастного случая. Я была в отчаянии. Я чувствовала себя потерянной в этой огромной чужой стране. У меня не было ни знакомых, ни жилья, потому что я намеревалась на первых порах жить вместе с братом.

1: Голландское название города — Роезеларе. Город расположен в западной части Бельгии.

Эрмин слушала молча, не сомневаясь в правдивости рассказа, и сердце ее сжималось, потому что в голосе матери звучала неподдельная боль. Лора между тем продолжала:

— Я всюду просила помощи, искала работу, которая могла бы меня спасти. В одном отеле меня наняли горничной и выделили мне каморку под лестницей, где я могла спать. Я была голодна, постоянно голодна… Платили мне сущие гроши. Но однажды я повстречала Жослина Шардена. Твоего отца.


Лора встала и выключила люстру, оставив только декоративную лампу под золотистым абажуром.

— Жослина Шардена! — повторила Эрмин. — Высокий, с бородой, он был траппером, правда?

— На момент нашего знакомства он еще не был траппером. Но откуда ты знаешь, что он им стал? Тебе рассказали об этом монахини?

— Да, сестра-хозяйка. А я его видела во сне, вместе с тобой. Мне часто снился один и тот же сон: мужчина правит собачьей упряжкой, а в санях сидит женщина и укачивает меня в своих объятиях, целует, и я называю ее мамой…

— То, что ты говоришь, удивительно, дорогая! Люди говорят, что в Канаде происходят невероятные вещи, и виной этому ледяные зимние ветры, огромные просторы и не нашедшие покой души индейцев…

— Расскажи мне о моем отце! — взмолилась Эрмин.

— Он работал бухгалтером в одном учреждении и был очень экономным человеком. Но не это привлекло меня в нем. Жослин был красив — темноволосый, сильный, воспитанный и галантный. Я полюбила его с первых дней, когда он стал за мной ухаживать. Мы говорили о литературе, о живописи, о том, что я изучала еще в Бельгии. Он очень скоро предложил мне стать его женой, и я согласилась. У нас было все для счастья — деньги на счету в банке, квартира. Через год у нас родился ребенок — прекрасная маленькая девочка с белоснежной кожей и голубыми глазами, которая сучила ножками и ручками и лепетала чуть ли не с рождения. Это я выбрала тебе имя — Мари-Эрмин. Мари — чтобы ты всегда пребывала под защитой Святой Девы Марии. Имя Эрмин пришло мне в голову, когда я вспомнила о роскошной мантии, которую носили французские короли. Позднее я увидела зверька, который называется так же и такой же беленький и подвижный, как ты. Я увидела горностая в лесу, среди лиственниц, на берегу озера. И я очень обрадовалась, что выбрала тебе такое имя.

Девушка опустила голову. Она смотрела перед собой невидящими глазами и представляла Лору двадцать лет назад, влюбленную в красивого парня по имени Жослин. Они обожали друг друга и, конечно же, так же сильно любили свою дочь.

«В одном месте рассказа я солгала, — подумала Лора, — но девочка еще так невинна! Как я могу открыть ей мою постыдную тайну, мой позор?»

— Наши неприятности начались, когда мною увлекся один опасный человек. Я не хочу рассказывать тебе о нем, хватит того, что он стал меня преследовать. То, что я вышла замуж, его не остановило. Дважды на улице он настигал меня и целовал при всех. Я не осмеливалась признаться в этом твоему отцу. Он мог жестоко расправиться с моим обидчиком. Он был очень ревнив. Но я имела неосторожность рассказать о моей беде соседке, которая тут же все выложила Жослину. Я помню, что он сказал мне тогда: «Лора, если этот человек еще раз к тебе прикоснется, я могу его убить. Будет лучше, если мы уедем из города. Если я окажусь в тюрьме, что станет с тобой и дочкой?»

По телу Эрмин пробежала дрожь. Она позабыла о роскошно убранной комнате отеля и о сладости черничного пирога, кусок которого так и остался лежать на тонкой фарфоровой тарелке. Каждое слово матери уносило ее все дальше в прошлое, о котором она ничего не знала и которое наконец разворачивалось перед ней, словно живописное полотно.

— Я поняла, что для Жослина этот инцидент стал поводом, чтобы круто изменить жизнь. Он маялся, сидя целыми днями в своей конторе; атмосфера города угнетала его. В Труа-Ривьер бурно развивалась промышленность, но твой отец мечтал о широких просторах и о свободе. Он говорил мне, что будет лучше, если ты вырастешь в лесах, на свежем воздухе. Он купил собак, сани и все, что нужно для кочевой жизни. Даже палатку из непромокаемой ткани. У нас были свободные деньги, это облегчало задачу. В первую нашу зиму Жослин снял домик на окраине Тадуссака. Ты была такой маленькой, моя дорогая… Я боялась холода и волков. Но эти зимние месяцы были самыми счастливыми в моей жизни. Твой отец сражался со стихиями: возвращаясь из лесу вечером, он показывал мне свои трофеи. Бедный, он так хотел преуспеть! Следующим летом я случайно узнала, что он покупал шкурки у других трапперов, более опытных, чем он сам. Дорогой Жослин, он не был создан для такой суровой жизни… Я бы с удовольствием выпила чаю. Сейчас закажу!

Лора прошла через просторную комнату к двери и потянула за шнурок. Скоро постучал грум и спросил, чего желает мадам. Через несколько минут он вернулся, неся поднос с серебристым чайным сервизом и двумя китайскими фарфоровыми чашками.

— Мне это не нравится, — сказала Эрмин. — Юноше пришлось бежать, чтобы принести все так быстро!

— Но так будет постоянно, если ты захочешь останавливаться в роскошных отелях, — возразила мать. — Когда я жила в лесу, в хижине лесоруба, я бы тоже рассмеялась, скажи мне кто-то, что я буду жить в этом отеле — элегантная и богатая дама, такая же, как те, которых я видела в Брюсселе в годы своей молодости.

Девушка молчала. Лора хотела пошутить, но голос ее звучал так грустно, что она не знала, смеяться ей или плакать. Она также чувствовала, что мать намеренно затягивает разговор, боится вспоминать тот день, когда она согласилась оставить свое дитя на пороге монастырской школы.

— А что было потом, мама?

Лицо молодой женщины посветлело. Она дрожащей рукой поднесла чашку к губам и сделала глоток.

— Потом? Наше счастье разлетелось на кусочки, Эрмин. Лето мы провели все там же, под Тадуссаком. Ты была прекрасным ребенком, и растить тебя было одно удовольствие. В октябре твой отец решил вернуться в Труа-Ривьер, чтобы продать шкурки и забрать деньги из банка. Во всем я виновата! Я так часто просила его обосноваться в каком-нибудь поселке! Я хорошо шила, Жослин получил прекрасное образование. Я думала, что мы сможем заработать себе на жизнь. Жослин принял решение продать сани, оставив себе собак. Он мысли не допускал о том, чтобы расстаться с ними, особенно с Бали — прекрасным псом, похожим на волка. Мы вернулись в город и сняли комнату в отеле, планировали уехать через два дня. В первый же вечер мы оставили тебя под присмотром хозяйки отеля и отправились поужинать в ресторан. Но этот ресторан мы выбрали не случайно — именно там мы ужинали тет-а-тет в день нашей свадьбы. Когда мы возвращались в гостиницу, на улице к нам подошел мужчина. Это был тот самый человек, о котором я тебе говорила. Все произошло очень быстро, эта сцена до сих пор стоит у меня перед глазами. Он сгреб меня в охапку, ударил, а потом поцеловал. Я потеряла сознание. Когда очнулась, Жослин почти нес меня на себе, и ноги мои тащились по каменной кладке гостиничного двора. «Я убил его, Лора! Я его убил! — повторял твой отец. — Нужно бежать! Быстрее!»

Сердце Эрмин билось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Во рту пересохло. Она с недоверием смотрела на мать.

— Неужели это правда? Он убил его? — едва слышно спросила она.

— Да, но позже он объяснил, что это был несчастный случай. Они подрались, и этот человек упал на спину и ударился головой о камни мостовой. Напрасно Жослин пытался привести его в чувство. Он был мертв, а я лежала в нескольких шагах без сознания. Знала бы ты, какая нас охватила паника! Мы быстро запрягли собак, стараясь как можно меньше шуметь. Ты спала среди подушек в плетеной корзинке. Я успела переодеть тебя и тихонько поблагодарила хозяйку за ее доброту. Мы уехали до наступления полуночи, сходя с ума от страха. На Жослине лица не было, он вел себя как сумасшедший. Мне даже казалось временами, что рядом со мной незнакомец. Когда мы останавливались вечером, он отказывался разжигать огонь и все время был начеку, ни на секунду не выпускал из рук ружья. Я умоляла его сдаться полиции, объяснить, что произошло, но он отказывался.

Лора замолчала. Она плакала. Растроганная Эрмин погладила ее по руке.

— Выпей немного вина, — предложила она — Я понимаю, тебе тяжело рассказывать мне об этом.

«Тяжело врать тебе, моя дорогая, — думала женщина. — Я-то прекрасно знаю, почему Жослин отказывался. Он хотел уберечь меня от бесчестия, от людского осуждения…»

Лора заговорила снова:

— Твой отец боялся тюрьмы. Ему была невыносима мысль, что мы с тобой останемся одни в целом мире. К сожалению, он не успел ни забрать деньги из банка, ни продать шкурки.

Эрмин кивнула. В ее голове кусочек за кусочком складывался пазл[56], а она очень любила эту игру. Она понимала, что, когда все фрагменты займут свое место, передней появится картинка ее собственной истории.

— Одна из монахинь, сестра-хозяйка, говорила, что меня нашли завернутой в меха на пороге монастырской школы, — сказала девушка.

Лора сжала ладони и тихонько раскачивалась из стороны в сторону.

— Это я посоветовала сделать так, дорогая, — сказала она. — Но мы пока еще до этого не дошли. Знай, что, когда мы убегали, я не понимала, каким опасностям тебя подвергаю. В конце октября начались снегопады. В ноябре день ото дня становилось все холоднее. Я кормила тебя, как могла, но ты все равно худела. Я носила тебя за пазухой, чтобы тебе было теплее. Я представить не могла, как мы переживем длинную канадскую зиму в лесу, без настоящей крыши над головой. Если Жослину удавалось по пути найти заброшенную хижину лесорубов, мне казалось, что я очутилась в настоящем дворце. В хижинах мы могли наконец развести огонь. И тогда я поила тебя разведенным в теплой воде сухим молоком. Я никогда и никому не рассказывала об этих страшных месяцах, мне больно вспоминать об этом. Твой отец сильно изменился. Перестал за собой следить, стал суровым и замкнутым. Ночью часто просыпался с криком: «Я убил его!». Я теряла последние силы. Однажды мне удалось уговорить Жослина заехать в небольшой поселок. Он продал несколько шкурок, и мы смогли нормально поесть. Но через несколько дней я заболела. Меня сжигал страшный жар, ужасно болела голова. У меня не было сил ухаживать за тобой. Твой отец делал это вместо меня с неловкостью, которая меня умиляла. Но скоро ты тоже заболела, и я чуть не сошла с ума от горя. Жослин был уверен, что мы заразились оспой, а это ужасная болезнь. У меня по всему телу пошли красные пятна, и я очень ослабела, даже не могла подняться на ноги. Мне казалось, что жар у тебя не спадает. Я была уверена, что скоро тебя потеряю. Ты не улыбалась, а все время спала и стонала во сне. К счастью, на нашем пути попалась хижина. Ночью я услышала звон колоколов. Значит, где-то поблизости была церковь. Я снова стала умолять твоего отца пойти попросить о помощи и сдаться властям. Я мечтала о том, чтобы мы с тобой оказались в тепле, в хорошей постели…

— Это была церковь Валь-Жальбера? — спросила Эрмин, хотя заранее знала ответ.

:— Да. На следующее утро Жослин ушел и, когда вернулся, рассказал, что видел поселок возле большого водопада. Он выглядел более жизнерадостным, чем раньше. Я смутно помню его рассказ. Еще в свою бытность бухгалтером он читал в газете, как строился этот поселок, что в нем есть целлюлозная фабрика, рабочие получают хорошую зарплату и живут в самых современных домах. Несмотря на мое тяжелое состояние — а я была в полубреду от жара, — я стала просить его устроиться здесь на работу под вымышленным именем. Он отказался под предлогом, что он вне закона, он — пария. Мне неприятно говорить об этом, но в тот момент я его ненавидела, потому что он не думал о том, какой опасности нас подвергает. И тогда случилось самое страшное. Твой отец завел долгий разговор. Из его слов следовало, что мы можем спасти тебе жизнь, только оставив тебя на попечение монахинь в Валь-Жальбере. Он поклялся, что видел в поселке монастырь и сестер в черных одеждах и белых платках. Я не соглашалась. Но я чувствовала, что умираю. Приступы кашля разрывали мне грудь. Глядя на тебя, тоже можно было подумать, что ты при смерти.

Лора налила себе стакан портвейна и выпила его залпом. Ее красивое лицо было белым как полотно. Глаза наполнились слезами, и она даже не смотрела на дочь.

— Мне не следовало соглашаться, — проговорила она едва слышно. — Или нужно было потребовать, чтобы он оставил на монастырском крыльце нас обеих. Господи! Как я горько пожалела о своем решении, пожалела в тот же вечер, когда он вернулся без тебя! Я без конца рыдала, и мне так хотелось оказаться под крышей монастыря, рядом с тобой!

— Мама, успокойся! — воскликнула девушка.

— Дорогая, я должна была остаться с тобой, никогда тебя не оставлять… Склоняясь над колыбелью, я мечтала о твоей счастливой судьбе… Боль расставания оказалась слишком сильной: мой разум не перенес удара. Очень скоро я потеряла память. Я упрекаю себя, упрекаю твоего отца. Даже сегодня…

С этими словами Лора снова встала и стала мерить шагами комнату. Эрмин не смела пошевелиться и только следила глазами за измученной угрызениями совести женщиной. Внезапно она вскочила со стула и подбежала к матери.

— Ты нашла меня, мама! Не грусти! Я вас прощаю, тебя и моего отца. Слышишь, я вас прощаю! Вы были так несчастны!

Лора обняла ее. Прижимать дочь к себе, вдыхать аромат ее молодого здорового тела было для нее величайшей радостью. Она поцеловала девушку в щеку, потом в лоб.

— Я хочу, чтобы ты знала: я любила тебя больше всего на свете. Мне всегда хотелось иметь детей, потому что я вместе с родителями похоронила двух своих маленьких братьев и трех сестричек. Как только я смогла прижать тебя к груди, такую красивую и совершенную, я полюбила тебя больше, чем самое себя, хотя ничем не заслужила такого счастья. Сама я достойна только презрения…

Последние слова матери озадачили Эрмин. Она погладила ее по плечу и сказала мягко:

— Я не могу понять одного… Это касается моего отца. Пускай он убил того человека, но кто знал об этом? Кто видел, как они дрались? Откуда он мог знать, что его ищет полиция?

— В этих краях от людей ничего не скроешь. Тем более что в Труа-Ривьер Жослина хорошо знали. И того, другого, тоже. Все знали, в чем причина их вражды. Я не хочу об этом говорить.

Мать и дочь вернулись за стол. Лора посмотрела на бронзовые часы, украшавшие каминную полку.

— Скоро полночь! Но мне совсем не хочется спать. А тебе?

— Мне тоже не хочется, — заверила мать Эрмин. — Я хочу знать, что было дальше. Ты потеряла память! Когда? Почему?

— Об этом в двух словах не расскажешь, — со вздохом сказала молодая женщина. — Недавно один доктор сказал мне, что глубокое горе или другое сильное эмоциональное переживание могут спровоцировать амнезию. Это медицинское название потери памяти. Поправившись, я смогла привести в порядок некоторые свои воспоминания: я помнила свою жизнь до расставания с тобой, эпизодами — после, но некоторые периоды оставались неясными. Например, я не помнила дни, которые последовали за тем вечером, когда твой отец завернул тебя в меха, чтобы ты не замерзла, и оставил на пороге монастыря. Он заметил, что одна из сестер вышла по делам, и дожидался ее возвращения. Та самая, что нашла тебя.

— Ее звали сестра Мария Магдалина, — уточнила Эрмин. Голос ее дрожал от волнения. — Это был ангел, сошедший с небес на землю. Она умерла в эпидемию испанского гриппа. Она хотела вернуться к мирской жизни и удочерить меня.

— Я знаю, — едва слышно отозвалась Лора. — Не думай, что случайность привела меня к Маруа в начале лета. Я часто вспоминала Валь-Жальбер, поэтому решила разузнать о поселке побольше. Мои поиски привели меня в Шикутими, к сестрам Нотр-Дам-дю-Бон-Консей. Там я познакомилась с очень пожилой монахиней, сестрой Аполлонией. Она была первой настоятельницей монастыря.

— Это была монастырская школа, — поправила ее девушка.

— Да, но твой отец этого не знал.

— Значит, ты говорила с сестрой Аполлонией? — нетерпеливо спросила Эрмин. — Я прекрасно ее помню. Она была доброй. Строгой, но доброй.

— Я многое узнала благодаря этой святой женщине, — согласно закивала Лора. — Она отнеслась ко мне тепло и с пониманием, и это от нее я узнала, что ты жива, прилежно училась в школе и что Господь наградил тебя прекрасным голосом. Еще я узнала, что некий господин Жозеф Маруа стал твоим официальным опекуном, когда сестры насовсем уехали из Валь-Жальбера. Мне не терпелось повидаться с тобой, но я не знала, как ты меня встретишь. Сестра Аполлония все повторяла, как ты ждала возвращения своих родителей, и я подумала, что ты на меня сердишься и не захочешь видеть.

— Но что стало с моим отцом? Где он? Из разговоров я поняла, что ты была замужем второй раз. Он умер? Жослин умер?.

— Об этом мне ничего не известно, дорогая, — ответила молодая женщина. — Это трагедия моей новой жизни, ибо я считаю, что начала жить заново, когда вновь обрела память. Я Лора Шарден, которая, будучи восемнадцати лет от роду, уехала из Бельгии в Канаду и там вышла замуж за Жослина, своего возлюбленного. Та Лора, которая родила маленькую девочку — тебя…

Эрмин посмотрела в окно. Сквозь натянутую в проеме белую сетку в комнату не проникали комары и другие насекомые, но ей удалось разглядеть спокойную поверхность озера Сен-Жан и мириады звезд на темно-синем небе.

— Но что произошло? Мама, почему ты потеряла память?

— Это случилось не сразу. Мы оставили тебя в Валь-Жальбере, и я все время плакала. Твоему отцу это решение тоже далось очень тяжело. Я помню метель, помню хижину, в которой жила супружеская пара. Они приютили нас, но надолго ли — не помню. Я все время спала и видела тебя во сне. Какая-то женщина давала мне пить. Потом, похоже, мы поехали дальше, и мне было очень холодно, я хотела есть… Единственное, что я помню из этих дней — это ощущение ужаса. Потом я вижу себя идущей рядом с мужчиной, высоким и крепким, но это не твой отец. Я помню до мелочей свою жизнь в Бельгии, свою встречу с твоим отцом Жослином, нашу любовь, твое рождение, но о том времени — ничего. Это можно сравнить с попыткой проникнуть сквозь запертую дверь.

— А когда ты шла с тем мужчиной, ты уже потеряла память? — спросила Эрмин.

— Да! Воспоминания о тебе стерлись из моего разума, моего сердца. Я не помнила ни тебя, ни Жослина. Я оказалась в больнице. Медсестры делали мне уколы, наверное, я была беспокойной. Меня лечили, как лечат сумасшедших, невменяемых. Мне прописали сильнодействующие успокоительные препараты и заперли в палате. Один молодой доктор заинтересовался моим случаем. Каждое утро он задавал мне вопросы. Позже он показал мне отчеты, в которых описывал процесс лечения. Приехав в Монреаль (больница, в которую я попала, была в Монреале), я говорила доктору о своем брате Реми так, словно он все еще был жив. Мы провели ночь без сна, и я начала понемногу вспоминать детали. Этому доктору по имени Овид Шарлебуа стало жаль меня. Он решил по воскресеньям забирать меня из больницы. Я обедала с ним и его супругой, очаровательной молодой женщиной. Они оба умерли в эпидемию испанского гриппа, когда жена доктора Шарлебуа ждала малыша…

К тому времени я познакомилась с отцом Овида, Фрэнком Шарлебуа, богатым промышленником. Он год носил траур по своему сыну и невестке, а потом взял меня в жены. Фрэнк был на тридцать пять лет старше меня. С ним я чувствовала себя защищенной, у меня появились роскошный дом и прислуга. Благодаря ему я смогла улучшить свое образование, научилась вести себя как леди из высшего общества и говорить, как они. У нас родился сын, Жорж, но ему не суждена была долгая жизнь. Перед родами меня осмотрела акушерка. Я слышала, как она пробормотала под нос, что это не первый мой ребенок. Я возразила, и она не стала настаивать.

Лора выпила воды. Эрмин заметила на ее красивом лбу крохотные жемчужинки пота.

— Мама, ты не обязана рассказывать мне все это. Если подумать, меня это не касается. Но что же стало с моим отцом?

— Подожди, дай мне закончить, — взмолилась Лора. — Я понимаю: то, что я говорю, не предназначено для ушей невинной девушки, но акушерки в таких вещах не ошибаются. Я была поражена и взволнована этим открытием. Роды прошли плохо. Пуповина обвилась вокруг горла малыша, и он задохнулся. Доктор попытался его реанимировать, но на следующий день Фрэнк похоронил своего новорожденного сына.

— Как давно это случилось? — взволнованно спросила Эрмин.

— В двадцать седьмом году… Мне было так плохо, что я больше не хотела детей. Что до моего бедного супруга, то он стал угасать на глазах. Смерть маленького Жоржа стала для него сильным ударом. Я же думала только о том, что сказала акушерка. Я знала, что не помню многого из своей прежней жизни, и не могла найти покоя, терзаясь мыслью о том, что где-то растет мой ребенок, рожденный от мужчины, которого я, без сомнения, любила. Но память оставалась закрытой.

И вот в прошлом году на Рождество случилось то, чего никто не ожидал. Муж преподнес мне, среди прочих подарков, чудесную муфту из горностаєвого меха. Фрэнк обожал меня. Заказывал мне платья в Париже, дарил драгоценности. Одному Господу известно, почему ему пришло в голову подарить мне эту горностаевую муфту. Я сидела возле елки в большой гостиной и перебирала подарки, как вдруг мои пальцы коснулись чего-то мягкого и шелковистого. Я долго рассматривала муфту, потом сунула в нее руки. Мне она очень понравилась. «Мех горностая! — сказал Фрэнк. — Этот зверек все реже встречается в наших лесах». Я гладила мех, прижимала его к лицу, повторяя про себя это слово — «горностай». Потом я вдруг заплакала, тело мое сотрясала дрожь. Мне показалось, что еще мгновение — и я умру на месте. Едва слышно я повторяла: «Белый горностай, белый горностай…» И вдруг, как во сне, я увидела лицо мужчины. Он смеялся и прижимал к груди ребенка. В сознании всплыло имя — Мари-Эрмин… Знала бы ты, моя дорогая, как странно это было… Я попыталась описать свое состояние Фрэнку. Словно передо мной была картина в рамке с матовым или запотевшим стеклом, и я пыталась очистить его, чтобы увидеть хотя бы фрагмент картины. У меня получилось. Если так можно выразиться, я постепенно очищала это стекло, и другие фрагменты полотна появлялись один за другим. Фрэнк пристально наблюдал за мной. Спрашивал, что со мной происходит. И я ответила ему: «Я вспомнила! Я уже была замужем. И у меня была дочка по имени Мари-Эрмин».

Девушка внимательно слушала. Рассказ матери она находила одновременно увлекательным и грустным.

— Фрэнк очень рассердился, я никогда не видела его в таком состоянии. Он вырвал муфту у меня из рук и бросил ее в камин. Я не находила смысла в этом поступке. Мне показалось, что он хотел сжечь мое прошлое — то прошлое, которое занимало все больше места в моих мыслях. Он допрашивал меня с таким пристрастием, словно я была преступницей. Хотел знать, где мой первый муж, но я не могла ему ответить. Мы сильно поссорились. В свою защиту скажу, что, беря меня в жены, он знал, что я потеряла память.

На следующий день он успокоился. Пришел наш семейный доктор, и я говорила с ним более двух часов. За ночь ко мне вернулось многое из того, что я забыла. Это были мучительные часы. Без труда я подсчитала, что тебе, моей дочке, уже пятнадцать. И я, твоя мать, прожила в разлуке с тобой четырнадцать лет. Я предложила Фрэнку развестись. Я полагала, что это будет достойное решение в такой сложной ситуации. К тому же я хотела снова стать свободной, хотела найти вас, Жослина и тебя, но особенно тебя. Фрэнк согласился, но неделю спустя умер у меня на руках. Его сердце не выдержало всех этих волнений. Какая ирония судьбы! Я осталась вдовой с солидным состоянием. Об остальном ты догадываешься. Я нашла тебя и решила остановиться на лето в этом отеле… Дорогая, я очень устала. Давай ляжем на кровать.

Лора встала, хрупкая, но сильная. Не дожидаясь ответа дочери, она легла на кровать и положила голову на подушку. Потом грациозным движением сбросила свои атласные туфельки. Эрмин тоже чувствовала себя усталой. Долгая исповедь матери вызвала в ее душе массу противоречивых эмоций.

С робкой улыбкой она прилегла рядом с матерью, и та сразу же притянула ее к себе.

— Теперь мы можем говорить сколько угодно долго, я и ты. Время у нас есть. Я намеренно не стала вдаваться в подробности. А ты, мое дорогое дитя, еще ничего не успела рассказать мне о своем детстве под строгим надзором монахинь, о своей жизни у Маруа…

— А мой отец? — грустно спросила Эрмин. — Ты правда не знаешь, что с ним случилось?

— Нет! Может, он все еще прячется на севере страны, в лесах. А может, он умер. Я все же думаю, что его нет на свете. Иначе как он мог меня оставить? Но он оставил. Когда и где? Я не могу вспомнить. А ведь он так меня любил! Что-то с ним произошло, скорее всего, несчастный случай.

На Эрмин снизошло внезапное озарение. Приподнявшись на локте, она заглянула в лицо Лоре.

— Мама, ведь его могла задержать полиция! Ты везде искала?

— У меня достаточно денег для таких поисков. Я звонила в мэрии всех крупных городов, в больницы, в полицейские участки, в тюрьмы. Но никто не мог мне сказать, что случилось с высоким черноволосым Жослином Шарденом. Я сама съездила в Труа-Ривьер. Представь себе, деньги Жослина до сих пор лежат в банке. Там же хранилось и наше свидетельство о браке.

Лора коснулась губами лба дочери, погладила ее по волосам.

— Ты здесь, со мной, и это самое главное, моя маленькая Эрмин!

Девушка вздохнула. Она посмотрела в глаза своей матери, которые были так близко, и сказала:

— Мама, я думаю, что отец исчез, когда ты потеряла память, когда тебе было холодно и голодно. Сделай усилие! Люди, которые вас приютили, кто они? И кто был тот мужчина, который отвез тебя в Монреаль? Ты должна вспомнить его имя, имя его жены… Были ли у них собаки, дети? И в какой местности это случилось?

Молодая женщина смежила веки, словно прячась от пронизывающего взгляда девушки.

— Я пыталась десятки раз, дорогая. Но ничего не выходит. Хотя нет, я помню, что Жослин говорил о Перибонке. Однажды я это вспомнила. А теперь я очень устала.

— Перибонка! — повторила Эрмин. — Ты говоришь о реке Перибонке? Но она очень длинная!

— Я это знаю. Отец хотел подняться вверх по течению и поселиться в отрогах гор Отиш. В середине зимы! Это было все равно что перейти через белую пустыню! — вспомнила Лора.

— Сестра Викторианна, хозяйка, любила поговорить, — начала Эрмин. Ей было приятно, что можно рассказать матери что-то о своем детстве. — Она часто заставляла меня повторять то, что я выучила по географии. Поэтому я знаю, что на берегах Перибонки, в песках, нашли золотоносные жилы.

На этот раз пришел черед Лоры: молодая женщина села на постели и прислонилась к спинке кровати. Красивое лицо озарилось радостью.

— Дорогая, ты сказала «золотоносные жилы»? Да, теперь я вспоминаю, что мужчина, который отвез меня в больницу, был золотоискателем! Если бы только вспомнить его имя! Он-то точно знал, что случилось с твоим отцом. Я так хочу найти Жослина! Пойми, то, что я потеряла память, все еще довлеет над моей жизнью. Это, если верить врачам, случается с людьми нечасто. Иногда мне кажется, что я только вчера рассталась с твоим отцом. Я любила его всем сердцем и до сих пор тоскую о нем. Увы! Если бы он все еще был жив, кто-нибудь знал бы, где он и что с ним. Особенно служащие банка, в котором хранятся его сбережения, мне так кажется.

Эрмин взяла руки матери и сжала их в своих ладонях. Ей в голову пришла поразительная идея, но это просто не могло быть правдой…

— Мама, у этого золотоискателя была жена, она давала тебе пить. Можешь ее описать?

— Нет, я не помню, — сокрушенно ответила Лора.

Между тем Эрмин думала о Тошане Дельбо, своем возлюбленном, своем будущем супруге. Он намеревался сесть на корабль и поплыть вверх по Перибонке, к матери-индианке, которая жила одна в хижине. Эрмин также не забыла, что его отец, золотоискатель, погиб прошлой зимой. Совпадение казалось невероятным, но ведь говорил же Тошан о невидимых дорогах, которые приводят друг к другу тех, кому суждено встретиться…

— Будет лучше, если мы поспим немного, дорогая, — сказала Лора. — Завтра нам предстоит трудный разговор с твоим опекуном. Нам нужно хорошо подготовиться.

Эрмин никак не могла решиться. Она задумчиво кивнула, соглашаясь. Она не осмеливалась произнести фамилию Дельбо. Если мать ее не вспомнит, теория о невидимых путях разлетится вдребезги.

— Мама, послушай! Я слышала об одном золотоискателе, который жил на берегу Перибонки. Его звали Дельбо. В Валь-Жальбере я познакомилась с его сыном, Тошаном. Его мать — индианка.

Голос девушки дрогнул от удовольствия, когда она произносила имя «Тошан». Лора это заметила.

— Дельбо… Дельбо… — повторяла молодая женщина. И вдруг добавила: — Анри Дельбо! Ну конечно, именно так — Анри Дельбо! Дорогая, благодаря тебе у меня появился шанс найти Жослина, твоего отца. Ты права, у них был сын, черноволосый и смуглый мальчик, который меня сторонился.

Девушка прижалась к ней. Ей было жаль огорчать мать.

— Нужно будет расспросить жену Анри Дельбо. Потому что сам он утонул в реке. Мне очень жаль.

Лора еще нежнее обняла девушку и осыпала ее лоб благоговейными поцелуями.

— Конечно, мы поедем к ней, если найдется кто-нибудь, кто сможет указать нам дорогу, например этот Тошан, с которым вы познакомились. А теперь тебе нужно поспать, уже очень поздно. Это первая ночь, когда мы вместе после пятнадцатилетней разлуки. Ты уже не ребенок, но я люблю тебя так же сильно, как и раньше. Я могла бы целовать тебя до рассвета. Я так счастлива здесь с тобой, бесконечно счастлива…

— Я тоже счастлива, мамочка! — прошептала Эрмин, пряча лицо на плече у молодой женщины.

Эта правда, она уже не ребенок, но, окутанная теплотой материнского тела, убаюканная его запахом, она погрузилась в блаженство, чудесным образом похожее на ощущение абсолютного счастья, которое она испытывала в своих снах.

— Мама, мамочка, — пробормотала она. — Наконец-то ты вернулась! Ты ведь не оставишь меня, скажи?

— Не думай об этом, моя дорогая девочка, — ласково сказала Лора. — Я не оставлю тебя, если жизнь нам это позволит.

Сон смежил веки девушки, и последних слов матери она уже не слышала…

Глава 11. Решение

На следующий день в Робервале

Обычно Эрмин вставала рано — привычка, которая появилась еще в те времена, когда она жила с монахинями. Поэтому, открыв глаза и увидев, что солнце уже стоит высоко в небе, она удивилась. В комнате пахло горячим кофе и поджаренным хлебом.

— Мама? — позвала она, увидев, что рядом на кровати никого нет. Девушка собралась с мыслями. Нет, на этот раз это был не сон.

Всю ночь она спала рядом со своей матерью, в ее нежных объятиях.

— Я уже села завтракать, — сказала Лора. — Так приятно смотреть на тебя спящую! Я очень давно не ела с таким аппетитом. В эту ночь я все время просыпалась и говорила себе: «Она здесь, моя дорогая девочка, рядом со мной!»

Девушка села на постели. Она протерла глаза и обвела взглядом роскошную комнату, оформленную в зеленых и розовых тонах.

— Как странно проснуться здесь, — призналась она матери.

— Как проходит твое утро в Валь-Жальбере? Вчера вечером я не дала тебе возможности рассказать о себе.

— В это время я давно на ногах, потому что встаю с рассветом. Первым делом я даю сено корове и нашей лошади, Шинуку. Потом пою их. Затем я варю кофе для Жозефа и Бетти. Потом поднимаюсь к Эдмону, он в семье самый младший. Это очень милый мальчик, он любит меня, как старшую сестру. Затем я иду в монастырскую школу и помогаю мадемуазель Алис, учительнице, наполнить чернильницы и растопить печку, если в классах холодно. Убираю после уроков тоже я. Уборка в доме Бетти — еще одна моя обязанность. Но я не жалуюсь, я понимаю, что должна возмещать им то, что они на меня тратят.

Вспомнив о чете Маруа, Эрмин вспомнила и об их предательстве. Она вздохнула.

— То, что Жозеф мне врал, меня не удивляет, но Бетти!.. Она всегда относилась ко мне с материнской теплотой, я ей доверяла. Вчера я очень на них рассердилась. Сегодня я уже не сержусь, но вспоминать об этом больно…

Лора нахмурилась. Подтверждались многие ее опасения. Между семьей Маруа и ее дочерью существуют не только официальные отношения опекающих и опекаемой, но и прочная эмоциональная связь, и с этим придется считаться.

— Ты много работаешь, дорогая, — заметила она. — В придачу ко всему тебе приходится постоянно репетировать.

— Я так люблю петь, что это мне не в тягость. Я репетирую в каньоне, мы ходим туда с Шарлоттой.

Эрмин встала. Пригладив волосы руками, она села за стол. Количество пищи поразило ее.

— Но этого хватило бы на шестерых! — воскликнула она.

Здесь были и кексы, политые кленовым сиропом, и золотистые тосты, и бриоши, и креманки с разными сортами варенья, и масленка, и кувшинчики с молоком и сливками… Рядом с кофейником и сахарницей стоял чайник.

— Апельсиновый джем очень вкусный, — сказала Лора. — Ешь, дорогая. Кто такая Шарлотта?

Девушка налила себе кофе и взяла бриошь.

— Этой девочке восемь с половиной лет. Ее родители снимают дом у главной дороги. Шарлотта постепенно теряет зрение. Похоже, это болезнь. Ее мать больше не может ходить, поэтому о девочке забочусь я. Она приходит в школу слушать уроки, ведь читать книги не может.

— Это очень благородно с твоей стороны, дорогая. У тебя доброе сердце. И доказательство тому — то, что ты меня простила.

Эрмин ласково улыбнулась матери. При свете дня она заметила морщинки в уголках ее глаз и седые пряди в волосах. И все же молодая женщина казалась ей очень красивой.

— Мама, я всегда любила тебя, даже не зная! А со вчерашнего вечера люблю еще сильнее!

— О, как приятно это слышать, — прошептала Лора, и ее глаза наполнились слезами умиления.

Оживленная и грациозная, она подбежала к Эрмин, чтобы обнять и поцеловать ее. Потом, улыбаясь от переполнявшей ее радости, вернулась на свое место.

Эрмин и Лора взяли по тосту, намазали их маслом и вареньем. Через открытые окна в комнату проникали шумы города — рокот автомобильных моторов, лай собак, сигналы клаксонов. Издалека донесся гудок парохода.

— Роберваль — приятное курортное местечко, — внезапно сказала Лора. — Тебе так не кажется? Недалеко от этого отеля сейчас строится церковь[57]. Думаю, она будет очень красивой. Я часто гуляю по берегу озера, выхожу на мост. В ветреный день можно бесконечно долго смотреть на волны… Это напоминает мое путешествие через Атлантику. Я твердо знала, что в Квебеке меня ждет мой брат…

— В твоей жизни было немало грустных моментов, — сказала Эрмин.

— Ты права. Но скоро все изменится. Изменится благодаря тебе, твоим улыбкам и ангельскому голосу! Знаешь, пока ты спала, я пыталась хоть что-нибудь вспомнить об этом старателе с берегов Перибонки. Но у меня ничего не вышло. Счастье, что ты назвала мне его имя. Расскажи, как ты познакомилась с Тошаном, сыном этого человека?

Эрмин покраснела. Проклиная про себя свою эмоциональность, она сделала вид, что вспоминает.

— Я возвращалась от мадам Мелани, а он катался на катке за местным отелем. Я услышала, что кто-то насвистывает, и решила пойти посмотреть. Мы немного поговорили. На следующий день мы встретились возле сахароварни Жозефа. Потом, в начале лета, Тошан зашел в поселок, и мы снова поговорили.

Лора, конечно же, отметила про себя волнение девушки. Она еще раз восхитилась красотой этого юного лица.

— Я полагаю, это красивый юноша?

— Скорее, он не такой, как все, — ответила девушка. — Но он симпатичный, это правда.

Они замолчали. Каждая на какое-то время погрузилась в собственные мысли, которыми ни с кем не хотелось делиться. Лора не решалась задать прямой вопрос, понимая, что застенчивой девушке будет непросто на него ответить. И в то же время она боялась того момента, когда ее дитя начнет задавать ей вопросы, на которые не хотелось бы отвечать. Поэтому она решилась на упреждающий маневр.

— Я полагаю, что вчера вечером недостаточно объяснила тебе некоторые эпизоды своей жизни, — наконец сказала молодая женщина. — Я очень волновалась. Хочу, чтобы ты знала: Фрэнк был вдовцом, когда мы поженились. Он был богат, и, зная имя моего брата, которое я, к счастью, не забыла, получил из Бельгии мою карточку гражданского состояния.

— Тебе, наверное, было грустно выходить за такого пожилого человека?

— У меня не было выбора, — вздохнула Лора. — И я ни о чем не жалею.

— А мой отец? — спросила девушка. — Это ведь он написал ту записку, которую нашли сестры? Однажды вечером сестра-хозяйка показала ее мне. Мне было приятно ее прочитать. Я говорила себе, что мои родители прикасались к этому клочку бумаги… Единственное связующее звено между моими родителями и мной… В ней говорилось, что меха — задаток за мое содержание. Почему так? Вы планировали вернуться?

— Жослин пообещал мне, что так и будет. Он уговаривал оставить тебя у монахинь и поклялся, что, если я пойду на поправку, следующим летом мы вернемся в Валь-Жальбер и заберем тебя. У меня был жар, и я плохо понимала, что происходит, но эти его слова помню прекрасно.

Эрмин кивнула. Последний тост она намазала апельсиновым джемом, откусила кусочек и сделала недовольную гримаску.

— Мне больше нравится черничное варенье. Мама, я подумала вот о чем: у моего отца должны остаться родственники в Труа-Ривьер, верно? Ты к ним ездила?

— Его родители жили там, — очень тихо ответила Лора. — Но я видела их только раз в жизни.

— Мои дедушка и бабушка! Как я хочу с ними познакомиться! Пойми, я всегда мечтала иметь семью, настоящую семью!

Молодая женщина ответила не сразу. С озабоченным видом она смотрела на свою чашку.

— Ты должна знать, моя девочка, что Шардены были против нашего с Жослином брака. Жослин был старшим в семье. У тебя есть тети и дяди, но где они живут, я не знаю. Я прекрасно помню те дни когда я носила на пальце кольцо, подаренное Жослином в честь помолвки. Мы часами сидели у реки, в тени верб, и разговаривали.

У Жослина было две сестры и трое братьев. Все его родственники были очень набожными, ревностными католиками.

На последних словах голос Лоры дрогнул. Эрмин встревожилась.

— Но почему они не хотели, чтобы вы поженились? — спросила она.

— По их мнению, я была Жослину не пара. Они считали меня слишком кокетливой — меня, у которой имелось только одно платье на все случаи жизни! У этих людей были жесткие принципы. Жослин порвал с ними. Он очень сильно любил меня. Я думаю, из-за своего воспитания, из-за религиозных воззрений он так остро переживал тот факт, что стал причиной чьей-то смерти, пусть даже случайно…

Но теперь, дорогая, давай поговорим о будущем. Когда я приехала па встречу с сестрой Аполлонией, меня представили также сестре Элалии, последней настоятельнице монастырской школы. Перед этой женщиной я чувствовала себя ужасной грешницей. Она показалась мне строгой, жесткой в суждениях. Мне было стыдно за то, что я оставила тебя ребенком, я чувствовала себя виноватой. Но мне очень хотелось узнать, что с тобой стало. Сестра Элалия попыталась убедить меня, что у Жозефа Маруа, который стал твоим официальным опекуном, больше прав на тебя, чем у меня, недостойной матери. По крайней мере, до твоего совершеннолетия.

Во взгляде Эрмин ясно читалось отчаяние.

— Ты хочешь сказать, что я еще много лет должна жить у Жозефа?

— Может, и нет, дорогая. Фрэнк часто обращался к услугам одного адвоката, своего друга. С моими деньгами я смогу получить над тобой опеку. Но ради этого мне придется многих посвятить в свою историю…

От девушки не укрылось необъяснимое замешательство матери, которая поспешила добавить:

— Многие, не задумываясь, осудили бы меня. Я вышла замуж повторно, не имея доказательств, что мой первый муж умер. Кто поверит в то, что я потеряла память? Это преступление — иметь двух живых мужей одновременно. В Монреале меня уже пытались выставить интриганкой. Я имею в виду этих снобов, родственников Фрэнка…

— Снобов? — повторила Эрмин, которая услышала это слово впервые.

— Сноб — это человек, который судит о других людях в зависимости от их положения в обществе. Он ценит только тех, кто богат и имеет связи.

— Ты знаешь такие слова! Наверное, много читала?

— Надо же было чем-то занимать себя в долгие часы безделья в роскошном доме семьи Шарлебуа! Ты сама увидишь, как там красиво! У меня трое слуг — кухарка, садовник и горничная.

Девушка досадливо поморщилась. Эта сторона жизни матери приводила ее в замешательство. Она была бы куда больше довольна, если бы ее вновь обретенная мать оказалась скромной фермершей или работницей какой-нибудь фабрики. Она смутно догадывалась, что стиль жизни Лоры Шарден, столь далекий от ее собственного, повлечет за собой пересмотр жизненных ценностей, внушенных ей монахинями и обусловленных ее личной врожденной скромностью и добротой. Эрмин предвидела, что с Маруа у Лоры возникнет немало разногласий, и уладить их будет нелегко.

— Несмотря ни на что, ты моя мать, — сказала она.

— Да, я — твоя мать и сделаю все, чтобы жить поближе к тебе.

Эрмин встала, подошла к окну и оперлась локтями на тщательно отделанный подоконник. Солидное здание отеля «Château Roberval» располагалось на перекрестке улиц Сен-Жозеф и Марку. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись дома. По мостовой стучали конские копыта. Этот звук напомнил девушке о Шинуке, который наверняка утром ждал ее прихода. Потом она подумала об Эдмоне, который в последнее время полюбил играть мячиком, ударяя им о стену пристройки. Лицо мальчика, окруженное светлыми кудряшками, унаследованными от матери, возникло у нее перед глазами.

«А готова ли я уехать из Валь-Жальбера? — спросила себя Эрмин. — Расстаться с Шарлоттой, с мадам Мелани, Эдмоном, Шинуком? С моей Бетти?»

Девушке почудился бальзамический аромат хвои, которым полнится поселок в теплые летние дни. Она закрыла глаза, и перед ее мысленным взором возник водопад на реке Уиатшуан в сверкающей дымке водяной пыли…

«Мой водопад, такой прекрасный, такой мощный! Его песня — самая дикая в мире, но я уже по ней скучаю…» — думала девушка.

Лора молча наблюдала за дочерью, не решаясь нарушить ход ее мыслей. Эрмин вздохнула.

«А Тошан? Он пообещал, что вернется будущим летом. Если я уеду в Монреаль, город, который наверняка слишком велик для меня, я никогда больше его не увижу. Он подумает, что я о нем забыла. Мама тоже хочет с ним увидеться. Мы должны его дождаться…»

После недолгого раздумья Эрмин пришла к выводу, что это даже к лучшему — год подождать. У нее будет время сделать правильный выбор. Если она выйдет за Тошана, то будет свободна. Эта мысль ее обрадовала.

— Мама, нужно договориться с Жозефом. Мне не хочется возвращаться к нему домой, но это потому, что я все еще злюсь на него. Маруа были так щедры ко мне в это Рождество! Они подарили мне электрофон и диски с ариями из оперетт! И диск Ла Болдюк. Хотя мне не очень нравятся ее песни.

— Мне тоже, — согласилась Лора. — Хотя нельзя отрицать, что эта женщина умеет поднять настроение беднякам, которых экономический кризис довел до крайней нужды.

— Да, это так, — отозвалась девушка.

Кто-то постучал в дверь. Оказалось, что это Альбер, грум с веснушчатым лицом. Почтительно поклонившись, он протянул Лоре небольшой чемоданчик.

— Господин, который был здесь вчера, попросил передать это для мадемуазель Эрмин. Этот месье со спутником ожидают вас в маленьком салоне.

И грум многозначительно посмотрел на хозяйку номера. Молодая женщина дала ему на чай и закрыла дверь.

— Дорогая, приехал твой опекун. А мы еще ничего не решили.

— Я уже решила, мама! — сказала Эрмин, открывая чемоданчик.

В нем она нашла стопку аккуратно сложенной одежды. Бетти выбрала для нее голубую саржевую юбку, желтую блузу с короткими рукавами и полотняные туфли. В матерчатой сумочке лежали щетка для волос, маленький флакон одеколона и конверт.

— Мадам Маруа передала тебе записку? — с любопытством спросила Лора.

Эрмин вполголоса быстро прочла: «Дорогая Мимин, прости меня. Я не осмелилась противоречить Жозефу. Он не доверял твоей матери. Я хотела сказать тебе правду. Симон, Арман, Эдмон и я — мы все тебя крепко целуем».

— Боже, Симон! — воскликнула девушка.

В очередной раз столкнувшись с фактом, что она почти ничего не знает о жизни своей дочери и о людях, которые ее окружают. Лора расстроилась. Однако она была готова к борьбе. Ей хотелось доказать, что теперь, рядом со своим ребенком, она прекрасно справится с ролью матери.

— Симон? Насколько я понимаю, это старший сын Маруа. Монахини рассказывали мне о нем. Он твой сверстник.

— Он на полгода меня старше, — отозвалась Эрмин, сбрасывая черные одежды, которые мать дала ей накануне. — Прошу тебя, не выдавай наш секрет! Симон завтра собирается уйти из дома. Он не может работать с отцом. Он и отца терпеть больше не может. Это правда, Валь-Жальбер совсем опустел, и там нет никаких развлечений. И есть еще одна причина: Жозеф хочет поженить нас с Симоном. Только об этом и мечтает. Сколько раз он заводил разговор о том, как будет замечательно, когда я стану мадам Маруа и у меня появится своя семья…

— Ты любишь этого парня? — спросила Лора. — И он тоже тебя любит?

— Нет, совсем нет, — ответила девушка. — Мы просто выросли вместе, как брат с сестрой.

На Эрмин была только перкалевая комбинация. Она как раз собиралась надеть юбку и блузку. Мать поспешно отвернулась. Эрмин стояла перед ней, такая женственная и изящная, с маленькими, но восхитительно округлыми грудями…

«Она почти взрослая, — с сожалением подумала Лора. — Как бы мне хотелось находиться с ней рядом, когда она была маленькой девочкой — в три годика, в шесть, всегда-всегда…»

— Ты уверена, что Симон решил уйти из дома, чтобы избежать нежелательного брака? — с удивлением спросила Лора. — Но, как бы то ни было, ему не следует так поступать. Для его матери, Элизабет, это будет большим горем. И для Жозефа тоже. Господи, ведь этому мальчику еще нет семнадцати! С ним может случиться все, что угодно!

— Мама, умоляю, ничего не говори его родителям! Я понимаю Симона. Ему нужна свобода, нужны приключения. Я знаю, что у него есть сбережения и он рассчитывает найти работу на одном из больших кораблей, которые плавают по реке Святого Лаврентия.

Теперь Эрмин была готова предстать перед Жозефом и мэром. Лора поправила прическу и накинула на плечи сиреневую шелковую шаль. і

— У меня не было времени переодеться. Это платье помялось, ведь я в нем спала. Что ж, тем хуже! Эрмин, подожди минутку. Ты ведь собираешься вернуться в Валь-Жальбер…

Молодая женщина что-то искала в своей сумочке. Наконец она протянула дочери визитку.

— У Фрэнка был корабль, который развозил клиентам продукцию его завода. Сейчас всеми делами занимается управляющий. Вот его визитка, пусть Симон зайдет к нему и скажет, что он от меня. Управляющий даст ему работу.

Из той же сумочки Лора достала ручку и написала несколько строк на обороте карточки. Потом поставила подпись. Изящество, с которым она все это проделала, зачаровало Эрмин.

— В Монреаль он может приехать на поезде. Это безопаснее, чем колесить по дорогам.

— Он так и думал, мама. Спасибо тебе!

— Ну вот, я соучастница побега из дома! Это мне совсем не нравится. Теперь твой Симон хотя бы знает, куда пойти, но ты должна сохранить в тайне этот мой поступок. Я еще раз повторяю, что мне затея с побегом не нравится. С тех пор как ко мне вернулась память, мне больно вспоминать о том, что твой отец исчез. Стоит мне увидеть на улице в Робервале высокого и темноволосого мужчину с бородой, как у меня сердце обрывается…

Эрмин поцеловала Лору. Поцеловала в первый раз. До этого момента она принимала материнские поцелуи, но не отвечала на них.

— Я еще не слишком стара для роли твоей матери, несмотря на мою седину? Ее я унаследовала от отца, он начал седеть с двадцати пяти лет. А мне уже тридцать восемь.

— Ты очень красивая, мама! — заверила молодую женщину Эрмин. — Хорошо, что ты теперь рядом. Мне кажется, что ты защитишь меня от любой беды.

Лора задумчиво улыбнулась. Взяв дочь за руку, она сказала:

— Пора! Нужно поговорить с твоим опекуном.

Они вышли в коридор.

— Что я должна ему говорить? Что я остаюсь жить с ними? Но, если ты вернешься в Монреаль, мы больше не будем видеться. Мне бы так хотелось, чтобы ты жила в Валь-Жальбере!

Лора замерла, словно пораженная внезапным озарением.

— Конечно! Ты права! Я рассчитывала снять квартиру в Робервале, но, если я поселюсь здесь, ты не сможешь приезжать ко мне так часто, как захочешь. К тому же в Валь-Жальбере многие дома пустуют, верно? Я поговорю об этом с мэром. Не сомневаюсь, что он будет рад сдать мне жилье. Я предложу за аренду хорошие деньги или, если понадобится, куплю дом. Эрмин, тебе в голову пришла великолепная идея!

— Ты можешь купить дом так просто, не задумываясь о цене? — удивилась она. — Это будет просто чудесно!

— Нужно попробовать, — отозвалась Лора. — Если бы только получилось переехать до Рождества… Тогда бы мы с тобой нарядили огромную елку… Сейчас в продаже столько изысканных елочных украшений!

Энтузиазм матери и ее речь, свойственная богатым дамам из высшего света, смущали девушку. Лора легко давала волю своим чувствам и этим сильно отличалась от Бетти и других жительниц Валь-Жальбера. До встречи с матерью Эрмин видела перед собой совсем другие примеры — сдержанных жен и матерей, которые никогда не выставляли свои эмоции напоказ.

«Интересно, узнал бы ее сейчас мой отец Жослин? — думала девушка. — Наверняка мама совсем не похожа на ту молодую эмигрантку, которая приехала из далекой Бельгии без единого су в кармане!»

— Знаешь, я все-таки хотела бы написать своим дедушке и бабушке Шарден, — сказала девушка, меняя тему разговора. — У них нет причин относиться ко мне плохо. Я крещена, серьезна и знаю много религиозных гимнов.

Эта идея не особенно обрадовала Лору. Она остановилась и крепко сжала руку девушки.

— Прошу тебя, дорогое дитя, не делай этого. Я не хочу, чтобы наши жизненные пути снова пересеклись. Пойми, твой отец убил того человека, который меня преследовал. Кто-нибудь мог видеть это из окна. И если имя Жослина связали с убийством, его родителям пришлось уехать из тех краев, потому что в противном случае они бы умерли от стыда. Мы не стали сообщать им о твоем рождении. Хотя, может быть, они догадывались, что я беременна, но дитя, которое я ждала, их не интересовало.

Выслушав эту горькую тираду, Эрмин кивнула. Однако ее в который раз посетила смутная мысль, что мать не говорит ей правды. По крайней мере, всей правды…

На Жозефе были рабочие брюки и жакет из хлопчатобумажной ткани в шотландскую клетку. Он был без шляпы и с небритым подбородком. Его внешность типичного рабочего диссонировала с изысканной обстановкой красно-золотого салона «Château Roberval».

Мэр Валь-Жальбера, одетый с большей элегантностью, бросал удрученные взгляды на его грубые ботинки, оставившие в машине комья засохшей грязи.

— Господа! — Лора поприветствовала месье Маруа и мэра кивком.

Появился грум с кофейным сервизом. Директор приказал ему присутствовать при разговоре и сообщить немедленно, если дело вновь обернется скандалом.

— Л, вот и ты, Мимин! — воскликнул Жозеф, вставая с кресла. — Ты какая-то бледненькая сегодня! Бетти славно придумала, передав тебе одежду!

Он старался говорить ласково. И даже попытался обнять девушку, но она отшатнулась.

— Понимаю, ты все ещё сердишься, — виноватым тоном сказал он. — По я не так уж виноват перед тобой, Мимин. Да, я поступил плохо, но я боялся тебя потерять. И Бетти тоже боялась. Я говорил себе, что она этого не переживет. Не нужно было так делать, тут я с тобой согласен.

Понурив голову, он вернулся за круглый столик, сел и взял печенье из вазочки с выпечкой, которую подали к кофе. Мэр решил, что пришел его черед вступить в разговор:

— Жозеф — человек достойный, мадам, — сказал он, обращаясь к Лоре, которая подняла на него свои лазурно-голубые глаза. — Он рассказал мне о своих опасениях. Что вы рассчитываете предпринять относительно будущего вашей дочери?

— Еще во время нашей первой встречи я сказала месье Маруа, что желаю одного — рассказать Эрмин, при каких обстоятельствах нам, ее родителям, пришлось с ней расстаться. Теперь она все знает. У нее доброе сердце, и она сумела меня простить. Я не имею намерений оспаривать решение властей, предоставивших право опеки месье и мадам Маруа.

Мэр с изумлением посмотрел на Жозефа.

— Вы видите, все устраивается само собой, друг мой!

— Это правда, то, что вы говорите? — спросил рабочий. — Вы не станете пытаться увезти ее на край света? Наша Мимин будет жить с нами! Так и было задумано с самого начала. Я ее опекун до совершеннолетия или до того дня, когда она выйдет замуж.

Он сделал ударение на последнем слове. Лора вспомнила, что говорила ей дочь об их предполагаемом союзе с Симоном. Значит, брак в самом деле был частью плана, который помог бы господину Маруа полностью поработить девушку. Но она пока еще не понимала, зачем ему это нужно. Хотя… Может, этот человек, которого она сочла грубым и недалеким, действительно рассчитывает обогатиться благодаря таланту ее дочери?

— Все это мне известно, месье Маруа, — холодно сказала она. — Я хочу одного — чтобы мой ребенок был счастлив. Эрмин очень привязана к членам вашей семьи и к вам, ведь вы вырастили ее и были к ней очень добры. И ей нравится жить в Валь-Жальбере. Думаю, мне тоже там понравится.

Эрмин постаралась сохранить серьезное выражение лица. Говоря словами Симона, ее мать только что подложила Жозефу огромную свинью. Она украдкой посмотрела на рабочего. Тот раскрыл рот от неожиданности. Этим летом Эрмин имела возможность понаблюдать за состоятельными постояльцами отеля, пообщаться с музыкантами, которые оказались людьми хорошо образованными и любезными. На фоне их изысканных манер повадки и речь Жозефа казались ей особенно грубыми.

— Что вы хотите этим сказать, мадам? — широко улыбаясь, спросил мэр Валь-Жальбера.

— Я хотела узнать, могу ли я снять или приобрести дом. Даже здесь, в Робервале, многие сожалеют о закрытии целлюлозной фабрики. Я решила пойти против течения: все уезжают из Валь-Жальбера, я же решила там поселиться.

— Сказать «все» было бы преувеличением, мадам, — возразил мэр. — К нам приехало множество фермерских семей. Те, кто выращивает овощи, тоже чувствуют себя неплохо. Остались и некоторые ремесленники, продолжают работать два магазина. Те, кто остался в поселке, выкупили свои дома. Поэтому наш муниципалитет выживет, мы в этом уверены. Мы будем вам рады, мадам. Думаю, дом на улице Сент-Анн, в котором жил фабричный мастер, вам подойдет. В нем установлена система центрального отопления, причем тепло доходит до каждой комнаты. Вы получите его за весьма скромную плату. Да и бакалейный магазин Станисласа[58] расположен по соседству…

Жозеф слушал, постукивая пальцами по обтянутому кожей подлокотнику своего кресла. Он изучал профиль сидевшей слева от него Лоры с внимательностью человека, задумавшего преступление.

«Эта женщина хитра и хорошо образованна. Она говорит как дама из высшего света. Посмотрите-ка, она покупает дом, как моя Бетти — мешок муки в магазине. Естественно, она не станет забирать у нас Эрмин, раз сама поселится по соседству! Хорошо придумано!»

Рабочему хотелось хоть чем-нибудь досадить Лоре, но он сдерживался. Улыбаясь, он сказал:

— Это неплохая мысль. Мимин будет довольна, и Бетти тоже. Она вся испереживалась! И когда вы рассчитываете переехать?

— Мне нужно вернуться в Монреаль, уладить кое-какие дела, — ответила Лора. — В Валь-Жальбер я прибуду дней через десять. Мой поверенный приедет осмотреть дом.

— Десять дней — это так долго! — шепнула Эрмин на ухо матери. — Мы так мало времени провели вместе! Что, если с тобой что-то случится?

— Ничего не бойся, дорогая. Верь мне. Я оставлю тебе свой номер телефона, и, если понадобится, ты сможешь мне позвонить. Если получится, я постараюсь приехать через неделю.

Присутствие двух мужчин и грума, замершего возле кадки с декоративной пальмой, смущало девушку. Ей хотелось обнять Лору, поговорить с ней.

— Выйдем, Жозеф, — предложил мэр, догадавшись о причине ее замешательства. — Пусть дамы побеседуют с глазу на глаз. Мы подождем тебя у машины, Эрмин.

Девушка поблагодарила его улыбкой. В ее прекрасных голубых глазах искрилась радость. Лора тоже вздохнула с облегчением. Она притянула дочь к себе и прикрыла веки.

— Моя дорогая девочка, я постараюсь все уладить как можно скорее. Ничего не бойся, я не оставлю тебя во второй раз. Я слишком счастлива оттого, что нашла тебя. В моем доме на улице Сент-Анн нам будет так хорошо вдвоем! Будь умницей и не позволяй Жозефу Маруа запугать тебя. Наверняка по своей сути он не так уж плох.

— Он часто бывает груб, — призналась Эрмин. — Но он говорит, что стремится обеспечить мне карьеру и успешное будущее. Он хочет, чтобы я записала диск, поэтому откладывает деньги, которые я зарабатываю в отеле.

— Хорошо, что ты мне это сказала, — отозвалась Лора. — Я предложу ему деньги на запись пластинки. Но прежде тебе нужно позаниматься с учителем вокала.

— Месье Ханс Цале дает уроки. Он очень любезен. Думаю, с ним я буду чувствовать себя спокойно и добьюсь хороших результатов. Он уже дал мне несколько советов, например, как можно дышать диафрагмой, когда болит горло и надо петь.

Девушка еще крепче обняла мать. Ей не хотелось с ней расставаться. Лора осторожно высвободилась из объятий и погладила дочь по щеке.

— Тебе пора, Эрмин. И прости Бетти. Думаю, эта женщина любит тебя всем сердцем. Ей очень повезло, ведь ты росла у нее на глазах. Я же уеду первым поездом, чтобы не тратить времени понапрасну.

Пришло время распрощаться. Девушка подняла с пола чемоданчик и вышла.

* * *

Валь-Жальбер, в тот же день

В платье в горошек, тщательно причесанная и накрашенная, Элизабет суетилась на кухне. Не зная, чего ожидать, она решила достойно встретить Лору Шарден, если та приедет вместе с Эрмин. Хорошо проветренный, вымытый, вычищенный до блеска дом выглядел нарядно, как пасхальное яичко.

Симон сидел на крыльце и курил сигарету. Арман и Эдмон с влажными, тщательно причесанными волосами сидели за столом, получив приказ не шевелиться. Элизабет нарядила обоих в белые рубашки, и теперь мальчикам было невыносимо скучно.

— Господи, только бы она вернулась! Только бы наша Мимин была в машине господина мэра! — вздыхая, повторяла Элизабет.

— Если все, что рассказывал отец, правда, Эрмин будет дурочкой, если вернется в эту мрачную малолюдную деревню! — произнес Симон. — Особенно сейчас, когда нашлась ее мать, богатая дама!

— Замолчи! — прикрикнула на сына мадам Маруа. — Жо ее опекун, и он непременно привезет девочку домой! Я люблю ее, как дочь!

— А может, и больше, чем собственных детей, — шепотом добавил юноша.

Послышался шум мотора, и они замолчали. Из облака пыли появился черный автомобиль — в поселке больше недели не было дождя.

— Это они, Симон? — спросила молодая женщина.

— Да. А кто это еще может быть? — отозвался юноша. — И зря ты наводила красоту, в машине их всего трое!

Эрмин сидела на заднем сиденье. Девушка любовалась высокими Деревьями вдоль улицы Сен-Жорж. Выстроившиеся рядами дома рабочих, величественное здание монастырской школы, церковная колокольня — все казалось ей невероятно родным и было дорого ее сердцу. Она увидела Симона, который как раз вставал, держась рукой за опору навеса.

«Я очень рада вернуться в Валь-Жальбер, но, если бы мама не захотела сюда переехать, мне было бы очень грустно», — подумала она.

Нарушив приказ матери, Арман и Эдмон уже бежали вниз по деревянным ступенькам крыльца. Жозеф обернулся и бросил на девушку недовольный взгляд.

— Ты слова не сказала за всю дорогу, — заметил он. — Будь с Бетти поласковей — она проплакала всю ночь!

Эрмин, ничего не сказав на это, вышла из машины. Мэр попрощался с ней, она едва слышно ответила.

— Мимин! — закричал Эдмон. — Я боялся, что ты уедешь с дамой из отеля!

— Эта дама — моя мать, Эд! — сказала девушка, обнимая его. — Но я бы ни за что не уехала, не попрощавшись с тобой.

Элизабет осталась в прохладной кухне. Она смотрела на Эрмин из окна, и ей казалось странным, что девушка ведет себя как ни в чем не бывало.

Мэр уехал, и в кухню тяжелой поступью вошел Жозеф. Он был мрачен. Жена бросилась к нему:

— Ну что? Как она? Все еще сердится?

— Дуется. Видела бы ты эти презрительные взгляды! Мать затмила ей весь свет! Еще бы, ведь у той денег куры не клюют!

— Но почему она не идет сюда? — обеспокоилась Элизабет.

— Мадемуазель побежала проведать лошадь, и мальчишки увязались за ней. Бедная моя Бетти, знала бы ты, что нам еще предстоит! Я остаюсь опекуном, но Лора Шарден покупает дом в нашем поселке. Теперь мы от нее никогда не избавимся. Ну ничего, я сделаю все, чтобы поскорее просватать и поженить Симона и Эрмин!

У Элизабет закружилась голова. Бледная, она без сил опустилась на стул.

— Лора Шарден будет жить в Валь-Жальбере! — воскликнула она. — Нo это не так уж плохо. Ведь тогда моя Мимин останется со мной. Жо, мне плохо! Пожалуйста, отведи меня в ванную!

Рабочий помог супруге встать. Придерживая ее за талию, он заглянул в побелевшее лицо Элизабет.

Ты переволновалась, и напрасно, — сказал он. — Эрмин остается с нами, не надо так убиваться.

Молодая женщина закрылась в ванной. Жозеф услышал, как ее рвёт, потом из-за двери донеслись рыдания. Пораженный внезапной догадкой, он выругался и забарабанил кулаком в дверь,

— Бетти! Уж не надумала ли ты родить мне еще одною мальчишку? Отвечай!

Она вышла, вся в слезах. Голубые тени размазались по лицу.

— Да, я беременна, Жо, — всхлипывая, подтвердила Элизабет. — Я не хотела верить, мне так тяжело дался Эдмон! Но не волнуйся, я сберегла все его вещи. На малыша не придется много тратить.

Жозеф обнял супругу. Он всегда с радостью и гордостью воспринимал известие о предстоящем отцовстве. Потершись щекой о волосы жены, он сказал тихо:

— Знаешь, Бетти, раньше, когда фабрика работала на полную мощность, я был доволен, что ты рожаешь мне маленьких крепких мальчишек. Но с тех пор многое переменилось. Я уже сейчас беспокоюсь о будущем Армана и Эдмона. Им придется искать работу на берегу озера — на гидроэлектростанции или на бумажной фабрике. Хорошо, если бы на этот раз родилась девочка! Чтобы было кому ухаживать за нами, стариками…

Эти невеселые размышления окончательно расстроили Элизабет. Прижавшись к мужу, она прошептала:

— Если у Лоры Шарден в самом деле огромное состояние, лучше быть с ней в хороших отношениях, Жо. Мы воспитали ее ребенка, и она перед нами в долгу.

Рабочий вспомнил о толстой стопке долларов, которую дала ему Лора и о которой он ни слова не сказал жене.

— Ты права, Бетти. Все устроится как нельзя лучше. Но ты не бойся: если не станем тратить лишнего, нужда нам в ближайшее время не грозит.

— Жо, какое счастье, что ты у меня есть! — воскликнула Элизабет.

Эрмин стояла, опершись локтями о деревянную загородку стойла, в котором стоял Шинук. Недалеко от нее Симон наблюдал за возней младших братьев на просторной, поросшей травой поляне.

— Резвятся, как щенки, — сказал он наконец. — Арману скоро двенадцать. Пора бы ему вырасти из пряток и догонялок!

— Ты говоришь совсем как твой отец, — упрекнула его Эрмин.

Юноша скрутил себе папиросу. Вылитый Жозеф в молодости такой же высокий, темноволосый, с резкими чертами лица.

— Ну, рассказывай, счастлива ты, что нашла свою настоящую мать?

— Конечно! Я потеряла сознание, когда поняла, что это действительно она. Симон, я так ее люблю! И мне кажется, что сто лет ее знаю. Мы очень похожи…

— А еще она очень богата. Отец вчера, вернувшись домой, рвал и метал! О твоей матери он говорил ужасные вещи.

— В этом я не сомневаюсь, — вздохнула Эрмин. — Но ему должно быть стыдно. Он врал мне целое лето. Я не могу забыть, что из-за него потеряла целых два месяца! Если бы я только знала, что дама в черном — моя мать! Мы могли бы столько времени провести вместе! Симон, она такая милая, такая ласковая! И очень элегантная, красивая. Кстати, у меня кое-что есть для тебя.

Эрмин вынула из кармана юбки маленькую белую визитку.

— Я рассказала ей, что ты хочешь уехать из поселка. Тебе нужно найти этого господина. На обороте карточки мама написала рекомендацию, с ней ты получишь работу на корабле. Лора хочет помочь тебе. Чтобы с тобой ничего не случилось…

Симон повертел в пальцах свой пропуск к свободе, к той новой жизни в сердце шумного города, которая представлялась ему грандиозной и сулящей новые знакомства. Полной противоположностью той жизни, которую он вел в Валь-Жальбере.

— Поблагодари ее от меня, Мимин, — сказал он с грустной улыбкой.

— Симон, тебе не обязательно уезжать завтра или даже в этом году. Подожди еще немного. Теперь у тебя есть повод уехать не таясь. Жозеф не сможет тебя остановить, если ты докажешь, что у тебя есть работа в Монреале. Я хочу познакомить тебя с мамой. Она будет жить в бывшем доме фабричного мастера, на улице Сент-Анн.

Юноша был ошеломлен услышанным. Эрмин, светясь от радости, пояснила:

— Она так решила сегодня утром, в отеле.

— Если так, у нее точно денег куры не клюют! Этот богатый промышленник, который умер, и был твоим отцом? — спросил он.

— Значит, Жозеф рассказал вам о нем? — пробормотала девушка. — Нет, это не мой отец. Фрэнк Шарлебуа был вторым мужем матери. Она вышла за него после того, как потеряла память. Никто не знает, что стало с моим настоящим отцом. Его звали Жослин Шарден.

Эрмин было неприятно вспоминать трагические моменты прошлого своей матери, и все-таки она в общих чертах пересказала Симону ее историю. Молодые люди не заметили, что Арман с Эдмоном ползком подобрались к ним, стараясь не шуметь, благо в высокой траве их совсем не было видно.

Тем же путем они и удалились. Арман при первой же возможности вскочил и бегом припустил к дому.

Симон слушал и не верил своим ушам. Посмотрев на взволнованное и милое лицо Эрмин, он неожиданно заявил:

— Что ж, мы можем обручиться, а потом поженимся. Когда я говорил, что ты мне не нравишься, я хотел позлить отца.

— Что на тебя нашло? — возмутилась девушка. — Я вдруг понравилась тебе, потому что у меня появилась богатая мать?

— Нет, Мимин, — отрезал Симон. — Если ты выйдешь за меня замуж, мой отец перестанет быть твоим опекуном. Ты станешь известной певицей, и я буду ездить с тобой по всему Квебеку, а может, даже в Нью-Йорк. Тебе не придется за меня краснеть!

И юноша прошелся перед ней манерной походкой, на лице его застыла надменная гримаса. Эрмин предпочла рассмеяться.

— Я тебя очень люблю, — .сказала она, — но не настолько, чтобы выйти за тебя замуж. И все-таки я прошу тебя, останься еще на полгода! Или на год…

— Если я останусь, станешь моей возлюбленной? Будем целоваться украдкой и держаться за руки! Ты очень красивая, Мимин.

Юноша сделал шаг вперед и обнял девушку за талию. Вытянув губы для поцелуя, он привлек ее к себе.

— Нет! Перестань! — вскричала Эрмин, вырываясь. — Симон! За такое даже ты получишь оплеуху!

Парень разжал объятия, разочарованный тем, что не получил желанного поцелуя. Пнув ногой перегородку, он сердито посмотрел на девушку.

— В Валь-Жальбере не осталось ни одной девчонки моего возраста! — заявил он извиняющимся тоном.

— Но это не повод бросаться на меня, — возразила Эрмин. — Мог бы поухаживать за мадемуазель Алис. Она считает, что ты очень красив.

Она не могла на него сердиться. Симон был другом ее детства. Они дрались из-за погремушки, каждую осень вместе воровали яблоки из сада старого Потвена, да Бог знает что еще делали вместе…

— Мадемуазель Алис! — проворчал Симон. — Она на год меня старше, и все знают, что она собирается постричься в монашки!

— Ты для меня брат, — добавила Эрмин. — И у меня уже есть возлюбленный. Пообещай, что никому не расскажешь. Будущим летом он придет и попросит у Жозефа моей руки. Твой отец ему откажет, но тогда моя мать скажет свое слово.

— А кто он? Онезим Лапуант?

— Не будь дурачком! Онезим гуляет при луне с Иветтой, дочкой тележника.

— Ну да, правда. Месье кюре уже читал им мораль: Лапуант половину зарплаты отдает Иветте. За прогулки под луной она берет звонкой монетой!

Эрмин покраснела. Симон же решил просто так не сдаваться.

— Так кто же он?

— Он здесь чужой. Я его люблю, и он меня любит.

Элизабет позвала их в дом. У девушки стало легче на душе — ей не придется ничего рассказывать Симону. Но юноша удержал ее за руку:

— Я решил не ехать завтра, Мимин. Я передумал. Мама ждет малыша, он должен родиться весной. Будет лучше, если я останусь дома и буду ей помогать. Я боюсь за нее: роды проходят так тяжело… Я бы до конца жизни упрекал себя, если бы сейчас уехал, а потом, в марте, получил телеграмму с плохими новостями…

— Бетти ждет малыша? — удивилась Эрмин. — Ты уверен?

— Она сама сказала мне об этом сегодня утром, когда отец с мэром уехали в Роберваль. Сам не знаю, с чего бы вдруг. Обычно она скрывает до последнего и никогда раньше со мной об этом не говорила.

Девушка, которая до этого момента имела твердое намерение какое-то время избегать разговоров с Элизабет, была обезоружена новостью. Вспомнив совет Лоры, она решила простить Бетти.

— Идем в дом, Симон. Пора обедать. Я рада, что ты останешься с нами.

Никогда прежде они не ощущали такой близости.

* * *

собравшихся в кухне членов семьи Маруа лица были угрюмые. Жозеф сидел во главе стола. Перед ним стоял стакан джина. Эли-

забет накрывала на стол. Эдмон плакал на полу. Арман, щеки которого пылали, испуганно переводил взгляд с Эрмин на Симона.

— Здравствуй, Бетти, — сказала Эрмин.

— Здравствуй, Мимин.

Молодая женщина ласково поцеловала свою воспитанницу и убежала к печке.

— Вы почему все такие мрачные? У нас вроде бы никто не умер!

— Хорошенькие вещи я узнаю! — воскликнул Жозеф. — Ну, Эрмин, расскажи-ка нам, кто же на самом деле твой отец? Арман подслушал ваш разговор там, в сарае. За это он получил три оплеухи, потому что я не выношу доносчиков. Но то, что он рассказал, показалось мне интересным. Раз Лора хочет поселиться в нашем поселке, где даже сейчас следят за чистотой нравов, я хочу во всем разобраться. Я думал, твоя мать носит траур по некоему господину Шарлебуа, богатому монреальскому промышленнику, который был твоим отцом. Ан нет! Твоего отца зовут Жослин Шарден, и он пропал без вести! Значит, Шарден — не девичья фамилия твоей матери. У этой мадам было двое мужей одновременно! Я не знаю закона, который разрешал бы такое!

— Оставь ее, Жо, — взмолилась Элизабет. — Какая теперь разница? Лора — вдова, и тебе не удастся ничего доказать.

Симон уничтожающим взглядом посмотрел на среднего брата. Эрмин не сводила глаз с Жозефа. Она чувствовала в себе достаточно сил, чтобы защитить свою мать.

— У м