Book: Пуля для бизнес-леди



Пуля для бизнес-леди

Лев Корнешов

ПУЛЯ ДЛЯ БИЗНЕС-ЛЕДИ

Получив заказ, киллер не торопился с его немедленным исполнением. Это для идиотов — без подготовки загвоздить свинцовую «штучку» в черепушку заказному. Или для начинающих. Те любят палить в подъездах или через окна иномарок. Шарахнут очередью, авось и попадут, достанут.

Мясники…

Научились в Чечне шмалять сериями в белый свет, как в копеечку, спрятавшись за бэтээры.

Каратели…

Он и в Грозном работал снайпером. Два человеко-трупа в сутки — норма. Иногда получал странные приказы, но выполнял их безоговорочно. Ведь не он решал, кому выдать пропуск на небеса, к Христу или к Аллаху. Наверное, тогда и научился не думать о тех, кого брал на мушку.

Нет, серьезные мужики не превращают клиентов очередями в решето. Они работают, не оставляя следов, даже самых ничтожных зацепочек. Говорят, хочешь жить — умей вертеться. Э-э, нет. Хочешь долго жить — не вертись, не суетись перед клиентом, стань миражом, вестником из потустороннего мира.

И не думай ни о чем таком, что отвлекает, размягчает. Перед тобою мишень, лоб — «десятка». Или мысленно начерти круг там, где сердце, центр круга — это то, что тебе нужно. А думай о чем-нибудь приятном. О том, к примеру, что скоро сможешь полностью рассчитаться за новую квартиру. Или они решили, что он так и будет всю жизнь маяться по чужим углам? Даже попарившись вдосталь в кровавой чеченской бане?

Он никогда даже в мыслях не называл себя киллером, то бишь наемным убийцей. Исполнитель приговоров — это звучало сурово и пристойно. Всегда были люди, которые имели власть или силу, чтобы судить других людей. И всегда при них были те, кто приговоры исполнял.

Он — исполнитель… В его облике — киллер об этом заботился — не было ничего мрачного или таинственного. Когда шел по улице — высокий, по-спортивному подтянутый молодой человек в модного кроя светлом костюме, модной сорочке со скошенными уголками воротничка, — его голубые глаза излучали доброжелательность, девушки задерживали на нем взгляды, и глаза их при этом кое-что обещали.

У молодого человека было редкое достоинство: не особенно выделяться из толпы, но и не теряться в ней. Никому и в голову не могло прийти, что в его несколько удлиненном кейсе лежит на бархатной подушечке разобранный карабин «Лось». Карабин специально для него переделал из обычного охотничьего народный умелец в Туле — адресок дали очень доверенные и проверенные люди. Умелец приспособил к «Лосю» цейсовский оптический прицел, который для киллера купили по случаю у вдовы одного генерала, распродававшей имущество мужа — героя войны. К киллеру прицел попал через третьи руки — след был обрублен надежно.

Киллер никогда не бросал свое оружие на месте исполнения заказа — он считал это дурным тоном. Настоящему мужчине, профессиональному исполнителю приговоров, не пристало менять оружие, как девушек, — должно же быть у него что-то святое.

Сегодня его «пациентом» была женщина. Что ж, кому-то более сильному, чем она, понадобилось, чтобы её жизнь оборвалась. Это будет третья «юбка» на его счету, две — в Грозном. Он не знал и не хотел знать, кто были те две. Но об этой все-таки пришлось наводить справки, хотя это и противоречило его правилам, ибо он предпочитал иметь дело с мишенями без имен, профессий и прочей шелухи, которой обвешивает человека жизнь.

Ему сделали заказ и в тот же день показали клиентку, когда она выходила из подъезда своего дома.

Зрительная память у него была отличная, снайперская, его глаза сфотографировали женщину и отложили отпечаток в нужный уголок памяти.

…Карабин киллер бережно прислонил к подоконнику. Специально захваченным с собой острым ножичком прорезал отверстие в пленке, затягивающей окно. Прикинул… Отверстие оказалось вполне достаточным и для обзора, и для стрельбы.

Он посмотрел на часы — 19.45. Было совсем светло, в июле дни длинные, безразмерные.

Сейчас из подъезда дома напротив должна выйти женщина. Вот, пожалуй, пора…

Киллер приложил приклад к плечу. Он решил, что будет стрелять в сердце. Да, именно так: в сердце.

Выстрел был как хлопок, словно бы скорлупа ореха треснула под каблуком.

И никто ничего не услышал…

Часть первая

ПРАВИЛА ИГРЫ

Тринадцать: прикосновение к тайне

Анастасия точно помнила дату публикации в газете своей самой первой заметки. Маленькой, плюгавенькой, про то, что у Кремля, в Александровском саду, расцвели первые тюльпаны. И было ей тогда всего-то девятнадцать. Ах, Боже мой, как она гордилась этими строчками, тиснутыми внизу на последней газетной полосе и подписанными: «А. Соболева».

Редактору отдела, в котором она работала корреспондентом, то есть занимала ту маленькую должность, о которой в газете говорили «поди, принеси и выйди вон», Настя притащила бутылку коньяка, самого лучшего по тем временам, пятизвездочного. Редактор благосклонно принял пузырь, скользящим взглядом осмотрел её всю — от беленьких носочков до вроде бы случайно распушенной челки, — покровительственно изрек:

— Правильно начинаешь, Соболева.

Он раздевал её взглядом, и она внутренне сжалась, ожидая, что редактор сейчас даст волю рукам, ведь недаром же в их отделе информации, где работало несколько девушек, шутили, что самый близкий путь на газетную полосу пролегает через диван в редакторском кабинете. Ей повезло, неожиданно без стука вошла специальная корреспондентка отдела Люся Заболотина, официальная «первая леди» отдела. Она уже давно затащила редактора в свою постель и теперь бдительно следила, чтобы никто из этих распущенных девиц, то есть других журналисток, не посягал на её собственность.

— Соболева! — строго сказал редактор отдела. — Хорошо бы вам понять, что как первая ласточка весну, так и первая заметка журналистку не делают.

— Я запомню ваши слова, — скромно ответила Анастасия. — И то, что именно вы напечатали мою первую заметку. И очень надеюсь на вашу помощь… Как старшего товарища, — поспешно добавила она, заметив недобрые искорки в глазах у Заболотиной.

Анастасия поспешно вышла из кабинета — не хватало ещё нажить врага в собственном отделе. В коридоре подошла к окну — бездумно уставилась с высоты восьмого этажа на бурлящую Тверскую. Было смешно и странно смотреть, как далеко внизу бесшумно снуют автомашины, двигаются коробочки-троллейбусы, ползают букашки-люди. Двойные звукопоглощающие стекла отлавливали шумы. Подумала: «А что, если бы редактор все-таки успел дать волю рукам?»

Анастасия зябко передернула плечиками. Она не строила из себя царевну Несмеяну, недотрогу. Просто редактор, с его пухлыми, сластолюбивыми губами, с рано наметившимся брюшком, с темными тенями под глазами, был ей неприятен. Все девочки в отделе сходились на мысли, что он — не лучший экземпляр мужской породы. Впрочем… «Куда бы я делась? — объективно оценила ситуацию Соболева. — Ну, поцеловались бы, пообжимал бы он меня… А больше не успел бы. Да и не посмел…»

Конечно, редактор в отделе — бог. Но чтобы занять такую должность, нужны и ум, и хитрость, и умение выжить среди более сильных, нужно неустанно карабкаться вверх и не уступать ни пяди «своего» жизненного пространства. Страх потерять завоеванное — это сильное чувство. Анастасия надеялась, что редактор особенно руки не распустит. Должен же он помнить, что до работы в его отделе она была референтом заместителя главного редактора. И хотя редакционные сплетницы никаких порочащих слухов о её отношениях с замредом не плели, но чем черт не шутит, когда бог спит. Мнением редактора по ведомству информации даже не поинтересовались, когда направляли Анастасию Соболеву в этот отдел — из кадров принесли приказ, он расписался, что ознакомился с ним. Инспектор-кадровичка Римма сказала:

— Соболева сядет в 676 кабинет.

— Может, я сам решу, где ей сидеть? — У редактора прорезалось чувство собственного достоинства.

— Это уже решено, — отрезала Римма, маленькая редакционная чиновница с большими полномочиями.

— Ты мне смотри! — прошипела Люська Заболотина, когда Анастасия переносила свой небогатый скарб в кабинет номер 676.

— Нужен он мне! — вполне искренне ответила Анастасия.

— Вот и ладушки. Тебе — нет, а мне — да.

Люська царствовала в отделе уже несколько лет и не допускала никаких посягательств на свое особое положение.

Настя схитрила. Она показала вначале свою заметульку не редактору, а именно Люське: мол, посоветоваться надо. Польщенная Люська милостиво вынесла приговор: пойдет. Пошла…

Анастасия Соболева считала, что её путь наверх, к успеху, начался в тринадцать лет, когда она ещё ни о чем таком серьезном и не задумывалась, и даже не предполагала, что станет журналисткой. Поначалу она восприняла все случившееся с нею тогда, как конец жизни, трагедию, и не представляла, как станет жить дальше. В тринадцать она рассталась с иллюзиями, и это было самое правильное, что она могла тогда сделать.

В пионерском лагере «Искорка», куда она приехала уже в третий раз, её соблазнил пионервожатый Володя. Он нравился ей — стройный, спортивного склада, у него были такие загадочные темные глаза и длинные-предлинные ресницы. Володя лучше всех играл в волейбол, а когда в походе вышагивал впереди отряда в коротких шортах, трудно было отвести взгляд от его крепких ног и широких плеч. Ко всем девочкам он относился одинаково приветливо, доброжелательно, и она даже подумать не могла, что Володя как-то выделит именно её. Как-то раз Володя остановил её после вечернего построения и, оглянувшись — не слышит ли кто, тихо сказал:

— Когда все уснут, приходи в мою комнату… — И добавил, пряча глаза: — Но чтобы никто не видел тебя и не слышал…

Настя чуть приметно кивнула и отвернулась от него, чтобы не заметил, как обдало её жаром.

Она пришла… Володя уже обошел перед сном спальни, пожелал всем спокойной ночи и оставил дверь в свою комнату полуоткрытой, выключив свет. Она проскользнула в серую темноту, больше всего опасаясь что-нибудь задеть и с грохотом опрокинуть. Володя сидел у стола. Он поднялся ей навстречу, нашел её руку, посадил на стол и сел рядом с собой. Он ничего не говорил, а просто взял её лицо в свои ладони, повернул к себе, и поцеловал в губы.

Настя пришла в ночной пижаме, так как заранее прикинула, что если оденет юбку с кофточкой или спортивный костюм и в этом наряде её заметят девчонки, то сразу догадаются, куда она собралась. Не к кому, а куда и зачем…

Володя расстегнул пижаму, губами нашел её грудь, мягко взял набухший сосок в губы и поцеловал его. Настя совсем ошалела, все завертелось перед глазами, с нею происходило что-то странное, неизвестное и пугающее, но не было сил остановить это.

— Сколько тебе лет? — тихо спросил Володя.

— Тринадцать, — ответила она и поспешно добавила: — Четырнадцатый…

— А я считал — пятнадцать…

Он чуть отодвинулся от нее, словно испугался, но, увидев её полураскрытые губы и покорные глаза, пробормотал странное:

— Ну, поздно уже об этом думать.

Володя целовал её, и она подставляла ему свои губы. Когда Володя попросил: «Встань», — она поднялась со стула, не зная, зачем это ему, ведь им и так хорошо. Он сдвинул её пижамные штанишки на бедра и замер, словно ожидая, что она запротестует. Но Настя молчала, и Володя, осмелев, опустил штанишки ещё ниже. Он осторожно подвел её к кровати, и Настя, сжав неожиданно задрожавшие губы, легла на прохладную простыню. Ей хотелось, чтобы он сказал что-нибудь ласковое и нежное, но Володя торопливо снимал с себя одежду, потом вспомнив, повернул ключ в двери, плотно закрыл окно и задвинул шторы. Стало совсем темно, и Настя подумала, что ещё не поздно вскочить и убежать, но Володя уже лежал рядом, положив её голову себе на локоть, и снова целовал, жадно покусывая Настины губы. Но ей было совсем-совсем не больно. Он привалился к ней всем своим телом, и она ощутила себя вдруг маленькой и беспомощной, силы совсем её покинули. Настя тихо, чуть слышно застонала, когда почувствовала его руку у себя на животе и ниже, на том тайном местечке, к которому она и сама опасалась притрагиваться. Теперь уже было поздно что-либо предпринимать, и она послушно приподнялась, когда он снимал с неё трусики.

— Володя, не надо, я боюсь, — прошептала она, но он уже ничего не слышал и ей пришлось подчиниться ему.

Володя жадно приник к её губам и совсем лег на нее, не тяжело — бережно, раздвигая её ноги. Она послушалась, думая лишь об одном — раз так надо любимому Володе, пусть скорее все случится. Она крепко закрыла глаза, оцепенела в предчувствии боли, о которой шептались прошедшие через это девчонки. Володя не торопился, он ласкал её, стараясь нежными движениями смягчить её окаменелость, и она немного оттаяла, но дыхание у неё стало прерывистым, и вся она чувствовала себя совершенно беспомощной.

— Только не кричи… не кричи… — зашептал Володя.

Желание стало нестерпимым, она уже сама старалась лечь так, чтобы ему было удобно. Он попросил её непонятное: «Закуси губки», — но она уже решила, что во всем будет слушаться его, и плотно сжала губы.

— Я боюсь, — шепнула Настя еле слышно.

Он уже входил в нее, вначале медленно, словно на ощупь прокладывая себе тропку, потом сильнее и сильнее. Она попыталась отодвинуться, оторваться от него, но он вдруг сделал резкое движение всем телом и она вскрикнула «Ой!», окончательно провалившись на секунды в беспамятство. Когда Настя снова стала воспринимать мир, Володя часто и быстро двигался на ней, и она, преодолев беспомощность, приподнялась ему навстречу… Всего за одну ночь она стала взрослой.

На следующий вечер Володя спокойно прошел мимо нее, ничего не сказав, — лицо у него было каменное. Настя дождалась, когда девчонки уснули, и толкнулась в его комнату — она была заперта, за дверью было тихо. На утренней линейке им сообщили, что вожатый Володя, к сожалению, срочно уехал в Москву по неотложным личным делам и вряд ли возвратится.

Одна Настя знала, что это за «неотложные личные дела» объявились у Володи. Испугался и предал…

Впервые в жизни её предал мужчина — внезапно и подло. И какой мужчина! Самый первый, в которого она отчаянно влюбилась и без колебаний и сомнений отдала себя всю… Она дала себе клятву, что не станет унижаться, не будет искать предателя Володю. Сказала себе: «Ничего не было», хотя и знала, что это не так, раны зарубцовываются, но шрамы остаются на всю оставшуюся жизнь.

Еще она поклялась себе, что станет знаменитой и однажды, встретив Володю, скажет ему с презрением: «Подлец!» Нет, она ничего не скажет, просто посмотрит так, что тот все поймет…

Кем она будет? Артисткой? Профессором? Поэтессой или ещё кем? Этого она пока не знала. Но обязательно станет очень красивой и знаменитой и её имя будут произносить с благоговением. А настоящая любовь к ней ещё придет…



Свободная охота

Она сидела на скамейке у входа в старый корпус Университета, что на Моховой, и плакала. Ломоносов смотрел на неё укоризненно: мы, мол, с Севера пешком в лаптях пришли и все науки одолели, а ты…

Настя не нашла свою фамилию в списках поступивших на факультет журналистики. А ведь сдавала экзамены очень прилично, надеялась. Не хватило каких-то десятых бала и… влиятельного заступника, «мохнатой лапы», как говорили абитуриенты. Она не была «позвоночницей», по поводу неё некому было позвонить бессменному декану Ясеню Николаю Засурскому. Семья у неё была самой обычной, ничем не примечательной, каких десятки тысяч в Москве. Мама работала в райсобесе, рассчитывала пенсии старикам и с нетерпением дожидалась того дня, когда сама выйдет на пенсию. Место свое считала очень выгодным, потому что от стариков можно было кое-что урвать и для своей семьи. Так, по мелочи: льготную путевку в дом отдыха, продовольственный заказ к празднику. Отец дослужился в министерстве какого-то машиностроения, то ли «тяжелого», то ли «среднего», до должности старшего специалиста. Это был его потолок, потому что все у него было «средним»: рост, способности, инициатива, прилежание. По характеру он был очень добрым человеком и давно сообразил, что ничего серьезного в жизни ему не светит, смирился с этим и был необычайно благодарен родному министерству за то, что ему выделили маленькую двухкомнатную квартирку. В те годы для рядового служащего это была редкая удача, счастливая карта.

Жили они очень скромно, от зарплаты до зарплаты. И мир семьи насти был мирком маленьких, приземленных интересов, замкнутых на повседневных проблемах: надо насобирать дочери на выпускное платье, у ботинок отлетела подошва, а за что купить новые, у всех соседей есть стиральные машины, а у нас…

Заливая обду на убогость и серую жизнь, отец стал потихоньку пить, «встречаться» с разведенкой из своего отдела. Настя случайно услышала, как мать его устало упрекала: «У тебя дочь уже взрослая, а ты все по кустам бегаешь… Увидишь, она тебя ухайдокает, твоя кобылица». Но мама не очень осуждала отца — от такой жизни сбежишь на край света.

Настю долго беспокоил один разговор родителей, когда те думали, что она уже легла спать в своей маленькой комнатенке. Это случилось вечером в тот день, когда Настя объявила, что будет поступать на факультет журналистики МГУ.

— Отговори её, мать, — раздраженно говорил отец. — Куда намылилась? Это блатной факультет, там сынки и доченьки всяких шишек. Им дорога открыта, зеленый светофор и «милости просим»… А прочих проверяют по седьмое колено, чтобы не затесалась в породистое поголовье паршивая овца…

— Скажешь такое! — возмутилась мама. — Наша Настенька — умная девочка, всего две четверки в аттестате.

— Вот-вот! И медаль не дали… Думаешь, случайно? Притормозили девочку, потому что у неё тетка, твоя родная сестра, в Германии побывала и теперь за границей живет.

— Окстись, Игнат! — уже не на шутку встревожилась мама. — Кто про это знает?

— Кому положено, знают, — твердил свое отец.

На следующий день Настя попыталась выпытать у матери, что это у неё за тетка за границей. Но мама всполошилась, заволновалась и путано объяснила, что все это отец придумал, за границей у них, как и у других порядочных советских людей, никого нет: «сама я из деревни, в Москву перебралась по набору на восстановление столицы после войны, и вся моя родня по деревням разбросана».

Настя не раз в детстве слышала эту семейную легенду: как студент, будущий инженер Игнат случайно встретил в троллейбусе красивую девчонку, которая ехала со стройки в свое общежитие. С годами эта легенда вспоминалась все реже.

А вскоре после того, как Настя не поступила в университет и всеми своими силенками пыталась приспособиться к жизни, отец ушел из семьи к своей «кобылице». Но что-то в нем сломалось окончательно: запил, уволился, точнее, его уволили с работы, и пассия, в которой он видел свою опору, тоже попросила его выйти вон… Вскоре он умер, не выдержало сердце, и лишь тогда мама решилась открыть Насте семейную тайну.

Оказывается, во время оккупации её родного села, гитлеровцы угнали в Германию старшую сестру. Она словно бы растворилась в неизвестности — много лет о ней никто из родственников ничего не знал. И вот пришло это письмо. Сестра… её звали Марией, сообщала, что она чудом выжила, после освобождения вышла замуж за очень хорошего человека: американца, летчика, самолет которого немцы сбили в самом начале сорок пятого года. Вместе с мужем Мария уехала в Америку, а оттуда — в Канаду. Живут они очень хорошо, у мужа — собственный бизнес, даже по канадским понятиям они — не бедные люди. Но в одном их обидела судьба: Бог не послал детей. И ещё у мужа есть проблемы со здоровьем — плен и всякие прочие невзгоды сказались на сердце. Мария писала, что теперь, когда, хочешь не хочешь, а жизнь уже катится под закат, она очень тоскует по своей родине, по всем своим родным и близким. Что-то сейчас с ними? Кто жив, а кого уже нет? Муж очень плохо себя чувствует и вскоре она останется совсем одна… Поэтому и просит родную сестричку откликнуться, сообщить о своей судьбе, о детках своих. Она, конечно, знает, что советские власти не очень благожелательны к людям, у которых родственники проживают за границей, но думает, что это не такой уж великий грех, когда две сестры хотят найти друг друга…

Отец запретил маме отвечать внезапно объявившейся сестре, чтобы не навлечь неприятности на семью, но она нарушила обещание и какое-то время сестры переписывались. Потом переписка заглохла.

И сейчас, обливаясь слезами на скамейке перед университетом, Настя даже в отчаянии подумала: а не сыграла ли неведомая ей канадская тетка роковую роль в её судьбе? Ведь сдавала же она, Настя, экзамены не хуже многих, а вот именно ей не хватило какую-то десятую часть балла. Но мысль была настолько нелепой, что мелькнула и исчезла. Скорее всего правы были те абитуриенты, которые шептались о «мохнатых лапах».

— Отчего плачем? — остановился возле неё какой-то мужчина. И догадался, что с нею произошло, предложил небрежно:

— Могу утешить. Столик в «Национале» ждет нас…

Настя вытерла слезы, поднялась со скамейки:

— Отвали.

Получилось грубо, но вполне доходчиво.

Мужчина окинул её взглядом: рослая, очень современная девица, белый «конский хвост», голубые глаза и неожиданно смуглое лицо. Он помедлил, надеясь, что она откликнется на заманчивое приглашение. Но Настя независимо, слегка покачивая бедрами, направилась к выходу из университетского дворика. Она позвонила Нинке, обрисовала ситуацию. Нинка училась в университете, у неё была масса знакомых и она могла что-нибудь присоветовать.

— Позвони завтра, — сказала Нинка. — Не раньше двенадцати, у меня вечерняя встреча и я буду спать долго-о, — Нинка намекающе хихикнула, она так и не избавилась от этой привычки — не смеяться, а именно хихикать.

— Я поговорю с этим человеком, ну, с которым встречаюсь, о тебе, — пообещала она. — Он размякнет, и не сможет мне отказать.

Она позвонила, как условились, и Нинка сообщила, что Настя с сегодняшнего дня работает старшей пионервожатой в школе — будет зарабатывать производственный стаж.

— Но я… Я же ничего не умею… — удивилась Настя.

— А тебе ничего и не надо уметь… Вспомнишь, как все это делалось в лагере, будешь вертеться на одной ножке и мотать юбочкой, чтобы начальство облизывалось…

Настя стала работать пионервожатой, у неё получалось, характер у неё был общительный, незлобивый и ей удавалось ладить со всеми — и с пионерами и с учителями.

Но это вроде была не настоящая работа — два притопа, три прихлопа, будь готов — всегда готов.

Примерно через полгода ей позвонила Нинка и сказала:

— Тебя один человек видел на городском семинаре вожатых и положил на тебя глаз. Встретимся завтра, в семь, у ресторана «Арагви». Будь при параде, подруга, человек влиятельный.

Настя хотела отказаться, но потом подумала: «А с чего вдруг?» В «Арагви» она ещё никогда не была, хотя слышала об этом модном ресторане много и разное.

Первой пришла Нинка, они расцеловались. Нинка была упакована обалденно, во все фирменное — папа старался.

— Их будет двое, — сообщила Насте. — Второго ты должна помнить. Это Володя, который был вожатым в нашем отряде. Он теперь заведует школьным отделом в каком-то райкоме комсомола.

Настя в душе ахнула. Только этого ещё не хватало! Надо же, объявился, не запылился! За два с лишним года, миновавших после того памятного лагерного лета, боль уже стихла, прошла, однако же горькая, настоянная на утерянных иллюзиях, обида осталась. И Настя заранее чувствовала себя неловко при мысли, что встретит того, который… ну, из прошлого…

— А можно без этого придурка? — нерешительно спросила. — Помнишь, как он к нам в комнату заглядывал перед сном: «всем, всем спокойной ночи»? А мы в одних трусишках…

— Тоже мне, воспоминания пионерского детства! — фыркнула Нинка. — Разотри и забудь! И смирись, не я командую парадом.

…Они не пришли — приехали на служебной машине.

— Свободен до двадцати трех ноль-ноль, заберешь нас отсюда, — сказал шоферу симпатичный мужчина лет тридцати. Он держался очень уверенно, начальственно, и Володя, стоявший рядом с ним в услужливой позе, казался мелким, невзрачным.

Когда машина мягко откатилась от ресторанного подъезда, Нинка небрежно проговорила:

— Точность — вежливость секретарей. Сейчас я вас представлю друг другу, здесь, кажется, не все знакомы. Настя…

— Олег Петрович, — протянул руку Насте симпатичный парень. И Нинке: — Нина, условимся, сегодня здесь нет секретарей и… вожатой…

Володя присмотрелся к Насте:

— Настенька… Черт возьми, Настенька…

— Настя! — поправила она его.

— Вы знакомы? — с ноткой ревности спросил Олег Петрович.

— Если можно считать то, что когда-то очень давно, Володя был вожатым в лагере, а я там — пионеркой. Я у него тогда многому научилась, — не удержалась от шпильки Настя.

Она уже давно решила для себя, что в сложных ситуациях лучше всего говорить правду, почему-то именно правде обычно верят с трудом.

Володя сник и уже больше не пытался напомнить о прошлом.

Вечер получился неожиданно хорошим. Настя быстро преодолела робость от того, что оказалась в таком шикарном ресторане. Она изо всех силенок пыталась заинтересовать собою Олега Петровича, мило улыбалась его шуткам, застенчиво хлопала своими длинными ресницами в ответ на соленые остроты, как говорится, «на грани». И не обращала никакого внимания на Володю, словно его и не было за столом, так, пустое место. Она мстила ему чисто по-женски идаже Нинка поглядывала на неё с удивлением.

Олег Петрович оказался интересным человеком. Он много шутил, рассказывал всякие истории из жизни разных модных в то время людей. Пугачева, вина, сколько от музыки, света, всеобщего веселья.

Володя не решался с нею общаться, да и Нинка его отвлекала, она помнила, для кого привела сюда Настю.

Ровно в двадцать три часа Олег Петрович подозвал официанта.

— Нам пора.

— Все оплачено, — почтительно сказал официант. Настя удивилась — когда успел, но проследив за взглядом Олега Петровича, заметила у входа в зал парня, одетого вполне прилично, но неброско и вообще всего какого-то неприметного. Тот сделал знак Олегу Петровичу, убедился, что «сигнал» принят, и выскользнул из проема двери.

Когда они вышли из ресторана, Настя демонстративно взяла Олега Петровича под руку и даже чуть прижалась к нему. Она сама удивлялась своей смелости и невесть откуда взявшейся раскованности. Но уж очень приятно было видеть поникшего Волод. Месть сладка, не она это придумала.

Нинка решительно приказала Володе:

— Поймай такси. Ты меня провожаешь. Надеюсь, не возражаешь? Пока, ребята, мы с Володей отчаливаем.

Они ушли вниз по улице Горького, там проще было схватить машину.

— Поедем к тебе? — не сомневаясь, что отказ не последует, предложил Олег Петрович.

— Невозможно, — почти с искренним вздохом ответила Настя. — Я живу с мамой. Да и вообще у нас маленькая квартирка.

— И ко мне нельзя. Там — жена.

Он сказал это небрежно. Так она узнала, что он женат, но не придала этому ровно никакого значения: его семейное положение не интересовало, интересовал только он.

— Значит так, — решил Олег Петрович, — сейчас отвезу тебя домой, а встретимся в пятницу вечером. Предупреди маму, что уедешь за город, на семинар или учебу какую-нибудь вожатых.

Он на ходу передумал:

— Впрочем, ничего не изобретай… Скажи, что приглашена друзьями на охоту.

— А я и в самом деле приглашена на охоту?

— Более того, охота организуется в твою честь…

— Что взять с собой?

— Да ничего особенного. Это будет цивилизованная охота. Оденься потеплее. Полушубок и валенки там найдутся, а свитер и спортивный костюм прихвати. Ну и учти, что намечается банька… Вернемся в воскресенье вечером…

Настя в пятницу в условленное время с сумкой в руке стояла у подъезда своего дома и высматривала черную «Волгу», на такой Олег Петрович приезжал в «Арагви». Мама, услышав про охоту, попыталась её отговорить, потом смирилась, натолкала в сумку всяких теплых вещей, попыталась собрать провизию.

— Там все будет, мамочка, — Настя чуть не силой отобрала у неё сумку, чмокнула в щеку, и стремглав скатилась по лестнице, опасаясь, что «последние» наставления мамы никогда не закончатся. Она беспокоилась лишь об одном — чтобы Олег Петрович не передумал или чтобы ему ничто не помешало.

Вместо «Волги» рядом с нею, у тротуара, притормозила «шестерка». Олег Петрович сидел за рулем. Он вышел из машины, бросил Настину сумку в багажник, посоветовал:

— Садись на заднее сиденье, подремлешь, дорога длинная.

— Нет! — бурно запротестовала Настя. — Я рядом с вами…

Пока ехали по Москве, молчали, в пятницу под вечер движение в городе было напряженным, требовало внимания.

И хотя «гаишники», бросив взгляд на номера, прикладывали руки к шапкам и жезлами освобождали их «шестерке» дорогу, Олег Петрович вел машину собранно, аккуратно.

— Они вас знают? — заинтересовалась Настя.

Олег Петрович объяснил внимание к себе просто:

— Они знают машину… Точнее — номера.

— А это ваша машина, личная?

— Нет, служебная. Я беру машину, когда требуется. У меня есть и своя, но с нею мороки не оберешься. А эту механики проверят, заправят — садись и рули…

Когда выехали за город, на Ярославское шоссе, Олег Петрович превратился в гида. Он очень интересно рассказывал о поселках, маленьких речках, в которых удил рыбу ещё Сабанеев.

Где-то на полпути остановились, и Олег Петрович заботливо напоил Настю крепким, горячим чаем из термоса. Все у него получалось ловко, без суеты, и Насте даже показалось, что она знакома с ним целую вечность.

Как и предполагал Олег Петрович, они приехали в охотхозяйство большого ярославского завода часам к девяти вечера. Их ждали. Вначале машину облаяли собаки, потом на крыльцо вышел мужчина в стеганке и унтах. Он поскользнулся на ступеньках и упал прямо в объятия Олега Петровича.

— Уже, Максимыч? — укоризненно проговорил Олег Петрович.

— А как же! — охотно подтвердил Максимыч. — Ваш дружок, Олег Петрович, часа два как прибыли. Вот мы с ними и…

— Понятно… Где нас разместишь?

— А в домике, помните его? У озера, и опять же банька рядом.

Настя с любопытством осматривалась. Тусклый свет от лампочек на столбах высвечивал двухэтажный деревянный дом, какие-то изгороди из жердей, хозяйственные постройки. Вокруг стоял молчаливый заснеженный лес. Собаки признали её за свою, вертелись у ног. Окна дома ярко светились, лилась музыка и слышались громкие голоса.

— Кто? — спросил Олег Петрович.

— Заводской комсомольский актив приехал на этот… семинар.

Олег Петрович беспомощно развел руками, посмотрел на Настю, мол, никуда не скроешься.

— Да вы не беспокойтесь, — заверил Максимыч. — Вы с ними не пересечетесь. Ваш домик на отшибе, с утра постреляем, а когда вернетесь, они уже в автобусы погрузятся, дай Бог, чтобы без происшествий. Лицензии прихватили, не забыли? А то тут недавно приезжали охотнички, у одного ружье без цевья — где-то потерял, у другого стволы не нашлись…

— У нас все в порядке, ты же меня, Максимыч, не первый день знаешь. Лось и кабан, как всегда. Ну, садись в машину, поехали размещаться. Алексей Дмитриевич, небось, уже затосковал, дожидаясь…

— Так он же не один, а с девушкой… Не знаю, кем она ему приходится, да и не мое это дело…

Настя жадно впитывала эту информацию. Оказывается, здесь уже «дружок» Олега Петровича и ещё девушка… Она уже стала сомневаться, приехали ли они на охоту или просто два мужика прихватили девушек и увезли их туда, где никто не будет им мешать провести с удовольствием время. «Ну и пусть, — сказала себе. — Ведь знала наперед, что будет».



Ехать пришлось всего сотню метров. Домик тоже сиял всеми окнами. На крыльце стоял парень в спортивном костюме, в руках у него был поднос с бутылкой, двумя наполненными рюмками и корочкой хлеба.

— С благополучным прибытием, дорогие гости! Милости просим к нашему шалашу! — шутовски поклонился он и протянул рюмки вначале Насте, потом Олегу Петровичу, который сразу же её опрокинул в рот, не морщась. Настю предупредил:

— Пить до дна не обязательно.

Но она уже выпила, ей казалось, что попала совсем в другой, сказочный мир, затерявшийся в лесах, и живут в нем необыкновенные люди, и надо быть такой, как они, и делать то, что делают они — тогда будет все хорошо…

— Ух ты… — сказала Настя. Водка была очень холодной, на легком морозце она почувствовала её крепость.

— Пока не продолжаем, Алексей, — Олег Петрович перевернул стопку донышком кверху. — Вначале — дело. Проводи Настю, кстати, это Настя, в дом, познакомь её с Элеонорой.

Настя вошла в просторную комнату, обставленную хорошей мебелью, с лосиными рогами и кабаньими головами на стенах. Стол посреди комнаты был накрыт, заставлен тарелками и бутылками. Во главе стола сидела симпатичная девушка лет на пять старше Насти. Она была в спортивном костюме, а на плечи накинула белоснежную кружевную шаль, оттенявшую её огромные темные глаза и красиво уложенные, черные, как смоль, волосы. Настя мимоходом подумала, что рядом с такой красавицей она будет выглядеть простушкой. Девушка, не вставая, протянула ей руку.

— Элеонора. Можно — Эля.

«Ну, конечно, — отметила Настя, — и имя у неё красивое, не то, что мое — Настя».

Девушка смотрела на неё с любопытством, но без вызова, вполне доброжелательно.

— А вас зовут Настей… — Голос у неё был глубокий, ясный.

Насте вдруг показалось, что она её уже где-то видела. Мужчины между тем перетаскали из машины в комнату сумки, рюкзаки, ящики с водой и пивом. Олег Петрович бережно принес ружье в чехле, и Настя подумала, что охота все-таки намечается. Непонятно было только, зачем он взял столько сумок, тем более что у входа в комнату стояли ещё сумки, которые привезли Алексей и Элеонора.

Олег Петрович с директором охотхозяйства присели к краю стола.

— Надо чего для прояснения мозгов, Максимыч? — спросил Олег Петрович.

Олег Петрович налил ему Максимычу полстопки.

— Вот лицензии, — он протянул директору какие-то бумажки. — Охотничьи билеты у нас, взносы уплачены, можешь не проверять, разрешения на оружие в билетах — прошлый раз ты записал номера, они у тебя есть…

Максимыч кивнул, и Олег Петрович продолжал:

— Возьми деньги за жилье и егерское обслуживание.

Он протянул Максимычу тугую пачку денег. Тот пересчитал, сказал:

— Здесь — втрое больше, чем требуется, Петрович.

— Много — не мало, — рассудительно сказал Олег Петрович. — Будем считать это надбавкой за баню… и хорошее настроение, которое зависит, Максимыч, исключительно от тебя.

Максимыч, удовлетворенный таким объяснением, небрежно сунул деньги в карман ватника.

— Нас всего двое стрелков… — вел далее деловой разговор Олег Петрович. — Маловато…

— Давай, Олег Петрович, как прошлый раз, — предложил Максимыч. — Егеря в загон у нас есть, четверо, да две собачки очень даже шустрые. А в цепь я пригласил трех местных охотников, итого вас на номерах будет пятеро, хватит. Зверь, кто бы его ни взял, пополам. Голодновато нынче в деревне, мужики за мясо выложатся — будь здоров.

— Хорошо, что напомнил, — Олег Петрович выловил среди своих сумок одну, поставил у порога, чтобы была под рукой. — Супруге передашь наш гостинец, колбасу, сыр, консервы… Да и детишкам там кое-чего найдется. Всякие там мандарины-апельсины…

Настя растрогалась. Надо же, и про это не забыл её Олег Петрович, все продумал до мелочей. Она с интересом вслушивалась в мужской разговор, это была неизвестная ей жизнь: ружья, звери, егеря… Такая жизнь опьяняла почище водки.

— Условились, — Олег Петрович поднялся, давая понять, что обо всем договорились. — Когда выезжаем?

— В семь вас поднимут, в восемь выезд.

Максимыч допил свою рюмку, от порога посоветовал.

— Вы сейчас на «боезапасы» не налегайте, мужики. Завтра свое возьмете… Кстати, супруга моя картошку передала, лучок — на кухне.

— Сегодня уже не будем куховарить, поздно, поужинаем тем, что на столе.

Весь этот разговор Алексей молчал, не вмешивался, признавая за Олегом Петровичем право решать за двоих.

Когда Максимыч, наконец, ушел, Олег Петрович спросил Алексея:

— Как разместимся?

У этой комнаты, которая судя по планировке, была общей столовой, были две двери.

Алексей поочередно указал на них:

— Налево пойдешь, «люкс» найдешь… Направо пойдешь, тоже «люкс» найдешь… Вы налево, мы направо, или наоборот, как угодно.

— Пусть дамы решают, — сказал Олег Петрович.

— Мы с Алексеем налево, вы с Настей — направо, — проворковала Элеонора.

— Настенька, бери свою сумку, — сказал Олег Петрович. Встречаемся через десять минут для кратковременного, — он иронично улыбнулся, — товарищеского ужина. Без свечей, но с дамами…

В номере, который назывался «люксом», наверное, потому, что на полу лежала медвежья шкура, кровати были широкими, а на стенах — ковры, Олег Петрович сказал Насте:

— Переодевайся, не стесняйся, Настенька…

Она быстро разобрала свою сумку, достала спортивный костюм, надо было исхитриться, не очень заметно снять с себя теплое белье, но подумала: «и в самом деле, чего стесняться?» Разве ты не знаешь, зачем сюда приехала, в этот чудной домишко? И она неторопливо разделась, осталась в легких трусиках, все аккуратно сложила на полки в шкафу, так же аккуратно повесила на плечики одежду Олега Петровича, которую тот разбросал по стульям. Ей нравилось притрагиваться к его сорочке, галстуку, к пиджаку из толстой ткани — такие были в моде. И только после этого натянула на себя спортивный костюм, глянула в зеркало и объявила:

— Я готова.

Алексей и Элеонора уже ждали их. Элеонора переоделась в нечто, напоминавшее рубашку. Это «нечто» было сиреневым, нежным и очень коротким, выше колен.

— Я вижу, Эля уже в боевой готовности, — улыбнулся Олег Петрович.

— Алеше эта моя рубашонка очень даже нравится, — играя голосом, ответила Элеонора. Она, не смущаясь, изящно приподняла пальчиками свою «рубашонку», предоставив всем возможность полюбоваться её длинными стройными ногами и сиреневыми трусиками.

Настя почувствовала себя рядом с нею сопливой, разнесчастной золушкой.

Алексей, налил в стопки, сказал:

— Твой первый тост, командир.

Олег Петрович посмотрел на свет рюмку, сразу же откликнулся.

— За удачную охоту пить не положено. Это потом… Выпьем за нас, — он чуть повернул голову к Насте. — Мы с Алексеем старые друзья, многое уже вместе испытали, попробовали, верим друг другу без остатка. Алексей давно знает Элю…

Элеонора улыбнулась в этом месте тоста Олега Петровича и намекающе подмигнула Насте. — Мое же знакомство с нею ограничивается прошлой охотой, — продолжал Олег Петрович. — А Настя для всех нас вообще человечек новенький, свеженький, но я хочу надеяться, что вместе, — он произнес последнее слово с нажимом, — мы составим неплохую компанию. Конечно, если вы, девочки, примете наши правила игры. А какие — узнаете. Согласны?

— Я — за, — подняла рюмку Элеонора. — Если эти правила не будут для нас слишком… тяжелыми.

— На прошлой охоте они оказались для вас вполне приемлемыми и даже, смею надеяться, приятными, — поигрывая глазами, ответил ей Олег Петрович.

Элеонора небрежно повела плечиками:

— Ах, эти… Против них возражений нет.

— А у тебя, Настенька? — спросил Олег Петрович.

— Я не знаю, о чем вы говорите, Олег Петрович. Но постараюсь не разочаровать вас. — Настя и в самом деле не поняла, о чем идет речь, но наверное, о чем-то интересном и ей неизвестном.

— Настя! — грозно нахмурился Олег Петрович. — С этой минуты я для тебя — Олег… И будь добра, не смеши людей выканьем. Так как, согласна?

— Конечно… Олег.

Они наскоро поужинали и разошлись по комнатам. Настя сбросила покрывало с кровати, сняла костюм и попросила Олега:

— Погаси, пожалуйста, свет.

Она боялась, что не понравится ему, ведь у неё нет никакого опыта, есть только острое желание подчиниться. Пока он в темноте раздевался, она шептала про себя тихо-тихо: «хочу понравиться ему, хочу… хочу…» После Володи у неё был один парнишка, из её класса, которому она отдалась от тоски и ещё потому, что была весна, буйствовала сирень, и она сдала в школе последний экзамен. Парнишка был неумелым, неопытным, он её всю измял, измучил, пока, изнемогшая, она не помогла ему. Удовольствия получила немного, так, небольшое возбуждение, которое быстро прошло. Парнишка очень смущался и норовил побыстрее уйти. Потом ещё был молодой преподаватель в школе, где она работала. Но и с ним ничего хорошего не получилось, он не нравился Насте, просто подкатился к ней в те минуты, когда она изнывала от тоски. И она решила, что в сексе ничего хорошего нет, многое придумано. О Володе предпочитала не вспоминать…

Олег не стал её ласкать, целовать и гладить, как она ожидала и надеялась, он одним движением снял с неё трусики, перевернул на спину и вошел в неё с силой, грубо. Он был — она это потом поняла — настоящим мужиком, без сантиментов и телячьих нежностей, привыкшим брать, не спрашивая на то разрешения. Настя застонала от неожиданности, и…

Что было дальше, она не очень помнила, ей казалось, что по ней прокатился каток, и этого она не сможет выдержать. Но внезапно ей стало легко, она будто воспарила над землей и взмолилась:

— Еще… Еще…

Почувствовав, что Олег приостановился, чуть замер, она зашептала пересохшими губами:

— Не сдерживай себя, миленький мой….

Ей вспомнилась, как видение уплывшего прошлого, женщина на берегу озера с её иступленными стонами, и ей страстно захотелось, чтобы Олег ей сказал что-нибудь грубое, как тот парень. Словно бы угадав, чего она хочет, Олег потребовал:

— Дай, сучка! Глубже!.. До конца!..

И она счастливо ответила:

— Возьми!

Когда она потом, после всего, тихо-тихо лежала рядом с уснувшим Олегом, она поняла, что только теперь стала женщиной. Все, что было с Володей, не зацепило, не запало ей в душу. И женщиной становятся не тогда, когда на тебя впервые наваливается какой-то мужичок, воспользовавшийся обстоятельствами и настроением.

Теперь она это точно знала. Но если бы её сейчас спросили, любит ли она Олега, настя затрудниалсь бы с ответом. А вот что она влюбилась в него — это точно.

Сладкое похмелье

На следующий день Настя проснулась от того, что из соседней комнаты, служившей столовой, доносился звон чашек, бутылок, тарелок. Олега не было, и угол, в котором были поставлены с вечера ружье и положены тулуп, валенки, меховой комбинезон и прочая охотничья амуниция, опустел, казался обобранным.

Настя набросила спортивный костюмчик — халат взять не сообразила — и высунулась из своей комнаты. Элеонора поставила на стол огромный таз с горячей водой и мыла в нем посуду. Батарея пустых бутылок, составленных у входа, зримо напоминала о вечерней «баталии».

— Просыпайся, соня, — бодро приказала Элеонора. — Порядок наведем и сядем кофейку попить.

Настя брезгливо глянула на объедки, которые Элеонора сваливала в бумажный мешок.

— Но-но! — прикрикнула на неё Элеонора. — Убираться — это наша, бабья работа. Головка бо-бо?

Настя кивнула. В голове был неясный шум, чувствовала она себя усталой и разбитой.

Элеонора налила ей полрюмки коньяка:

— Опрокинь, станет легче.

Настя с трудом осилила коньяк и ей действительно стало легче. Она вроде бы возродилась, жизнь снова приобрела краски: через окна пробивалось яркое солнце и в оттаявших в хорошо натопленном доме оконных стеклах виден был белый искрящийся снег.

— Не так люблю пить, как похмеляться, — улыбнулась, глядя на неё Элеонора, — чувствуешь, как забегала кровь по венам, все жилки затрепетали?

— Угу, — пролепетала Настя, прожевывая ломтик лимона. Ей и в самом деле стало лучше, отступила тошнота, руки освободились от сковывавшей их тяжести.

— Значит так, — деловито распорядилась Элеонора, — все убираем, мужик любит чистоту и порядок, пьем кофе, идем гулять — приводить себя в норму…

Она бросила быстрый взгляд на Настю:

— Ты глянь на себя в зеркало, девица! Круги темнющие под глазами, мордашка в пятнах от макияжа, как линялая блузка после стирки, волосенки дыбом… Немедленно под душ — холодный и горячий! Три себя мочалкой до посинения, разгоняй кровь! Ты с собой что-нибудь кроме этого задрипанного костюмчика взяла, пионервожатая? Нет? Ладно, одолжу халатик, да такой, что мужики взвоют волками на луну…

Она весело тараторила, грохоча посудой, ей нравилось направлять Настю — молоденькую и необструганную ещё — на ту дорожку, по которой шла уже давно сама. И еще, что Настю немного удивило, она не видела в ней соперницу, конкурентку. Да и с какой стати ей было это делать? Два мужика, две бабы… Но Насте ещё предстояло многое для себя уяснить, в том числе и этот вариант: два да две…

Элеонора, которая была на охоте со «своим» Алексеем в прошлый раз, объяснила Насте, что их мужики обязательно завалят и лося, и кабана, уж они-то не упустят шанс. Да и местные охотники постараются, слышала ведь вчера уговор, что мясо делится поровну. Половина лосихи, это килограмм по тридцать на каждого чистого мяса — всем хватит, а для мужиков этого мяса — на месяц.

— А что, Алексей женат? — поинтересовалась Настя.

— Конечно. Я с его женой знакома — ничего особенного. Типичная история: в нужный момент затащила на себя, немедленно забеременела и тут же в ЗАГС — шлеп печать!

— А ты с ним… давно?

— Да перестань ты выспрашивать! Давно… Недавно… Сегодня я с ним!

Они выпили ещё по рюмке коньяка и как лакомство к нему — крепкий черный кофе.

— Если у мужиков будет удачная охота и хорошее настроение, они за нами пришлют кого-либо из егерей, выпить «на крови», это для них запредельный кайф. Поэтому, телочка, одевайся потеплее, пойдем погуляем, чтобы освежиться, оклематься. День у нас с тобою будет трудный.

— С чего бы это? — удивилась Настя.

— Увидишь, — загадочно ответила Элеонора.

Они одели тулупчики, которые в домике, очевидно, специально держали для «дам», валенки, ушанки. От домика к домику вели протоптанные в глубоком снегу тропинки. Элеонора дурашливо толкнула Настю и та завалилась в сугроб — только валенки наружу. Сделала вид, что не может встать, протянула Элеоноре руку и вдруг тоже свалила в снег. Они валялись в снегу, взвизгивая, хохоча, швыряясь снежками — до изнеможения. Эта возня изгнала остатки хмеля и девушки встали на ноги свеженькими и бодрыми.

— Телки стоялые, — процедил сквозь зубы мужик, покуривавший на крылечке конторы охотхозяйства.

Настя услышала, залилась багровым румянцем.

— Ты чего? — удивилась Элеонора. — Мы и есть телки. Только мужичку завидно, уж он-то знает, что такие как мы не простаивают, мы всегда в деле. Но не для него. Так что упрячь, подруга, свою совесть в самый дальний кармашек…

Но Насте сложно было последовать её совету.

Они шли молча, Насте хотелось крикнуть на весь этот примолкший под снегом и низким сереньким небом лес, что она — не такая, она… А какая она? Как объяснить, что она здесь, в лесу, с мужиком, который на десяток лет старше её, женат и все такое прочее? Позвал и поехала, потащил в постель — и легла, не задержалась.

Элеонора угадала, почему примолкла Настя и тихо сказала:

— Ничего, Настюха, это пройдет… Я тоже, когда первый, второй раз попала в такие ситуации, начала было себя терзать, слюни пускать. А потом сказала: угомонись, пользуйся тем, чего у тебя нет, а у них есть! Да тебе надо полгода свою вожатскую зарплату копить, чтобы вот так в лес выехать, сидеть за столом, заваленным выпивками и закусками, у костра постоять, в баньке попариться…

— А что, будут баня и костер? — спросила Настя.

— Много ещё чего будет! — заверила Элеонора. — Так вот, продолжу лекцию… Тебя ублажают не просто на все сто, как мы говаривали девочками, а на сто тысяч и выше! И чего от тебя в ответ желают? Ага… Сообразила! Так отдавай, не скупись, самой ведь не только не противно, а совсем наоборот! Отдавай так, чтобы снова позвали!

— Замолчи, Эля! — попросила Настя. И добавила: — Ты говоришь так, словно мы проститутки какие-нибудь.

— Проститутки на рынках да вокзалах клиентов выискивают! А мы с тобой, подруга… породистые лошадки. И дорогие, заметь! Таким, как Олег и Алексей, дешевки ни к чему. Они за свои деньги и возможности хотят иметь качественный товар!

— Доходчиво объясняешь, — уныло пробормотала Настя. — Лошадки… Товар… Они, что, купили нас?

— А то нет? Только не финти-винти, Настюха, купля-продажа произведена по согласию всех сторон. И вот что я тебе советую… Погоди… Во-он точка черная на краю леса… Это вездеход за нами прет, чтобы мы, значит, своими глазами увидели подвиги мужиков наших. Советую тебе, вначале пей чуть-чуть, как бы ни пытались в тебя влить побольше… Силы тебе потом понадобятся. Как и мне тоже. Попозже хлопнем от души… Но пока вездеход снег буравит, хочу тебе дать несколько советов. Бесплатно… Выбрось из головки своей всякие мыслишки про любовь… И кончай маяться, терзаться. Мужики у нас с тобой неплохие, много чего повидавшие. Вот спроси, к примеру, Олега: помнит ли он всех, с кем переспал? И он ответит честно — нет. А заметь, карьеру делает стремительно. И это для тебя тоже главное…

— Мне-то что с его карьеры? — с трудом втиснулась в непрерывный монолог Элеоноры Настя.

— Потом поймешь, когда чуть поумнеешь… А пока, говорю, мужики у нас неплохие, по-своему надежные, но с придурью… И придурь эта у них — от того, что уже давно наелись и вожатыми, и прочими активисточками. Так что не строй из себя целку-мацелку, никого этим здесь не удивишь.

Элеонора лихо поддала носком валенка ком снега, замахала руками и закричала во всю мочь:

— Мы здесь!

Но водитель вездехода их уже увидел, сделал красивый разворот дугой, рассыпав веером снег, и резко затормозил.

— Пошустрее, дамочки, забирайтесь в кабину, у мужиков там души пылают!

— Что взяли? — тоном бывалой охотницы спросила Элеонора.

— Хорошо взяли! — возбужденно, захлебываясь на морозном воздухе словами, доложил водитель, молодой, курносый парень с шальными от азарта глазами.

— Корову центнера на полтора и секача хлопнули. С коровой твой отличился, — он ткнул пальцем в Настю. — С первого выстрела свалил! Шустрый мужик!

Насте стало приятно, что этот парень, от которого аппетитно пахло лесом, морозом, бензином и, кажется, спиртным, сказал именно так: твой.

Он быстро домчал их на своей машине, для которой, казалось, не существовало ни канав, присыпанных снегом, ни сугробов, до лесной поляны. Посреди поляны, окруженной, словно сказочным кольцом, стройными рыжими соснами, приодевшимися в снежные шубы, пылал огромный костер. Мужики свежевали лосиху и кабана. Лосихе вспороли шкуру на брюхе, вывернули внутренности на снег, двое держали её за задранные вверх ноги, остальные сноровисто подрезали шкуру, оттягивая её от мяса. Все вокруг было в крови и руки у всех тоже в крови. Глаза у лосихи были открытыми, и Настя мимоходом, краешком сознания, отметила, что они — как стеклянные, большие голубовато-темные шары.

Рядом другие охотники свежевали кабана. Все работали молча, дружно, каждый знал, что ему делать, охотничья бригада была слаженной, сработавшейся. И Настя вдруг подумала, что вот перед нею — настоящие мужики, без нервных вывихов, охотники и добытчики, которым по нраву запах крови и законы леса.

К своему удивлению, она не почувствовала отвращения или тошноты при виде уродливо распластанной, наполовину освежеванной лосихи, лепешек загустевшей крови на белоснежном снегу, отрезанной головы с ушами-лопатками. Она вдруг вспомнила любимого ею Сальвадора Дали: вкус крови слаще меда…

Олег и Алексей расстелили брезент, положили на него крупно нарезанную колбасу, луковицы, черный хлеб, поставили алюминиевые кружки, бутылки.

— Оторвитесь, мужики, — скомандовал Олег Петрович. — Дамы прибыли с поздравлениями. Давайте на крови законные сто грамм.

— Одну минуточку! — остановил его один из пожилых егерей. Он лично проверил ружья, не остался ли в каком стволе патрон. И лишь после этого скомандовал шутливо:

— На исходный рубеж шагом марш!

Все вытерли руки от крови снегом, разобрали кружки. Настя поймала себя на жгучем желании выпить, но вспомнила совет Элеоноры и позволила Олегу налить себе всего ничего.

Закусив, мужики погрузили туши на вездеход. Настю и Элеонору отправили на базу на санях. И много лет спустя Настя вспоминала, как сказочно было ехать по чуть пробитой лесной дороге на санях, когда справа и слева — березы в серебряном инее, а впереди — угасающие сиренево-розовые просторы — солнце уже садилось на пики дальних сосен.

И на базе ей было жутко интересно, потому что никогда ничего подобного не видела. Олег и один из егерей отправились на кухню жарить печенку, Алексей умело накрывал на стол, доставая припасы из сумок и рюкзаков, остальные мужики, отрубив от туш положенное владельцам лицензий, солидный кусок мяса — директору охотхозяйства, остальное разделили на равные доли по количеству участников охоты и по честному тянули жребий — кому что. Голову лосихи отдали Олегу — «убийце», как шутили, но он от неё отказался, и её тоже разыграли.

Потом каждый сложил свою долю в полиэтиленовые мешки, в рюкзаки. Мужики сняли ватники, вымыли руки ледяной водой из проруби и степенно вошли в столовую, приглаживая разлохмаченные головы ладонями.

Олег поставил на стол огромную сковороду с печенкой, Настя попыталась было накладывать куски на тарелки, но Элеонора её остановила:

— Не мельтеши, мы всего лишь гости на мужском пиру.

Когда налили в стаканы, Олег Петрович поднялся и спросил:

— Ну как, мужики, нормально? Без обид?

Настя сообразила, что он интересуется, довольны ли все своей долей в общей удаче.

— Нормально, Петрович! — заверили его мужики. — Все по-честному, по-охотничьи.

Перед второй рюмкой начальник охотхозяйства теперь спросил уже Олега Петровича:

— Ну, а вы как, уважаемые? Есть претензии?

Олег Петрович со своей стороны заверил, что все «нормально» и лучше быть не может.

Настя не удержалась, выпила наравне со всеми. Хмельное не ударило, не подрезало настроение, наоборот, ей стало очень уютно, и все люди казались очень милыми, вроде бы и хорошо знакомыми.

Шофер вездехода откровенно пялил на неё глаза:

— Ух ты!

— Ну? — захихикала Настя.

— Не была бы ты бабой Олега Петровича, я бы тебе показал «ну»! — Глаза у шофера разгорались все жарче.

Элеонора позвала:

— Настя! Иди сюда!

И когда Настя села рядом с нею, негромко, но резко выговорила:

— Не балуй! А то паренек всерьез подумает, а это — ни к чему… Мужички сами же его и «поучат», чтоб место знал.

Олег поднялся с рюмкой в руке, удивительно трезвый и сдержанный:

— Что же, мужики, хорошее всегда быстро кончается. Давайте по последней!

Охотники уже и сами начали собираться, разбирать амуницию. Прощаясь, растроганно жали руки, напоминали, чтобы в следующий раз про них тоже не забыли.

Начальник охотхозяйства сказал Олегу Петровичу:

— Когда напаритесь, баню заприте, как обычно.

— Там все готово?

— По первому классу, даже ледок в проруби сняли, чтобы не поцарапались. Веники, полотенца, простыни — на обычных местах, в шкафах. Посуду и стеклотару отсюда не берите — все есть. Да что я говорю вам, Олег Петрович, не первый ведь раз…

— Супруга твоя расстаралась?

— Она. Огурчики соленые, помидорчики, капустка своя… Как вы любите.

Олег Петрович одобрительно кивнул:

— Передай нашу благодарность. После, перед отъездом, рассчитаемся.

Настя, «городское дите», никогда не была в деревенской бане.

— Что надо с собой взять? — тихо спросила у Элеоноры.

— А ничего. Сунь ноги в валенки, набрось тулупчик… Баня — вон она, двадцать метров, пробежимся по морозцу…

Олег Петрович и Алексей подхватили собранные заранее сумки:

— Ну, вперед и выше!

Настя с разбега влетела в предбанник и ахнула от восторга. Просторная комната, обшитая «вагонкой», источала ароматы липы, мяты и ещё каких-то незнакомых Насте запахов. Стены были мягкой, ласковой желтизны, дерево не стали покрывать лаком и оно словно бы светилось изнутри. Умельцы, сооружавшие баню, тщательно подобрали, подогнали узоры на досках и они образовали причудливые естественные рисунки, чем-то напоминавшие картины модернистов. Стены украшали трофеи былых охотничьих битв — оленьи и лосиные рога, кабаньи головы, на специальных полочках-подставках чучела птиц. И над всем витал легкий дух теплого воздуха, ароматного дымка, вялого листа.

Посредине комнаты стоял грубо сколоченный деревянный стол. Но это была та «грубость», от которой за версту несло изяществом и вкусом. На столе в глиняные — под стиль! — тарелки аппетитно были разложены нарезанное ломтиками сало, огурцы, помидоры, моченые яблоки, в жбанах коричнево темнел квас.

Из комнаты вели три двери: одна в парилку, вторая — в бассейн, третья — по ступенькам к проруби в реке.

Настя едва не завопила от восторга, подбежала к Олегу Петровичу, чмокнула его в щеку.

— Бог мой, я ничего подобного не видела!

— А что ты вообще видела, девочка? — снисходительно откликнулся Олег Петрович.

Тулупчики повесили на оленьи рога, приспособленные под вешалку, валенки сунули под лавки. Все вместе дружно выставили на стол бутылки, разложили по тарелкам принесенную с собою закуску.

Настю немного беспокоило, где она сможет натянуть на себя купальник, но все решилось неожиданно просто. Элеонора небрежно, не придавая этому никакого значения, расстегнула пуговицы своего роскошного халатика, сняла его, осталась, в чем мать родила и сладко потянулась:

— Ох и хорошо-то как, граждане мужчины…

Олег и Алексей тоже сбросили с себя спортивные костюмы, но с плавками не спешили расстаться.

Элеонора удивилась:

— С чего это вы?

— Раздеваться надо медленно, со вкусом, — назидательно изрек Олег Петрович. — Вон Настя не торопится…

— Сейчас подогреем её энтузиазм. — Элеонора сноровисто разлила по граненым стопкам водку и пригласила:

— К столу, господа охотнички!

Она первой заняла стул во главе стола, Олег и Алексей справа и слева от нее, Насте досталось место против Элеоноры.

Элеонора подняла рюмку:

— За единение с матерью Природой! Мы в лесу, и пусть пробудятся в нас хищные инстинкты!

Все расхохотались, и Настя вместе со всеми, ей показалось, что она действительно становится маленьким зверенышем, который ищет добычу и сам может стать чьей-то добычей.

После первой рюмки последовала вторая, без тоста, просто все чокнулись и торопливо вылили водку в себя.

— Настя! — капризно приказала Элеонора. — Снимай свои тряпки, стыдиться тебе нечего, длинноногая — породистая…

И Настя, разгоряченная водкой, захмелевшая от необычной обстановки, от того, что оказывается, можно сбросить с себя все шоры и никто за это не осудит, торопливо разделась, сложив свое бельишко на лавку. У неё мелькнула странная мысль: она совсем, совсем маленькая, в том возрасте, когда мальчики и девочки ещё не знают, что это такое — стыдиться друг дружку.

Элеонора взяла снова бутылку, но Олег Петрович остановил ее:

— Поймаем первый пар — он самый сладкий.

В парилку зашли мужчины, потом уже прошмыгнули Элеонора с Настей.

— Закрывайте скорее дверь! — нарочито страшным голосом закричал Олег. — Держите пар!

Настя оказалась в густом тумане из плотного горячего воздуха, в котором белыми пятнами проступали Олег, Алексей, Элеонора. Они охали, ахали, вздыхали от переполнявших их чувств. Настя хватала открытым ртом воздух, обжигавший губы, горло, легкие, ей казалось, что сердце не выдержит, остановится. Она присела на самую нижнюю полку и замерла, зацепенела, явственно ощущая, как тело её становится мягким, невесомым, ещё немного и неведомые ей ранее силы поднимут её и она будет парить в потоках обжигающего воздуха. Из неё «выпаривались» расслабленность, скованность, апатия, охватившие после опрокинутых наспех двух рюмок водки, её охватило нестерпимое желание хлестать себя бечевками, цепями, в крайнем случае березовым веником, как делали это сейчас Олег Петрович и Алексей. Она покрылась крупными горошинами пота, пот был соленым, заливал глаза и губы. И когда, казалось, больше не выдержать жар, Олег Петрович схватил её за руку, потащил за собой через предбанник к небольшому бассейну и толкнул с бортика в ледяную воду. Она замерла, ожидая что вот теперь сердце точно остановится, но, вынырнув из воды, будто переродилась в очередной раз, вода совершенно стерла с неё размягченность и вялость, влила новые силы.

Олег бултыхался рядом, бассейн был маленьким, не для плавания, и она, посмотрев, что он делает, тоже стала с головой уходить под воду и высоко выпрыгивать из нее.

— Снова в парную! — скомандовал Олег. Элеонора и Алексей выскочили им навстречу, источая облачка легкого пара.

В парной Олег уложил её на полку и легонько, умело отхлестал вениками. Настя совсем забыла, что она голышом, на ней ничего нет. «Какая я все-таки, оказывается, бесстыдница», — подумала, подставляя под веники по командам Олега спину, живот, плечи, руки, ноги. Она испытывала неимоверное блаженство от подчинения этим командам, от того, что взрослый, большой и сильный мужчина нежно охаживает её вениками с увядшей, но не облетающей с ветвей листвой.

Потом Олег, после очередного нырка в парилку, поддерживая на скользких ступеньках, вывел её к проруби и велел:

— Окунайся!

— Не могу! — завопила Настя.

— Лезь в воду! Здесь мелко, не утонешь! Лезь, сказал!

И, схватив её сильными руками под мышки, приподнял и «солдатиком» опустил в прорубь.

— Ой, мамочка! — что есть мочи закричала Настя. — Родненькая моя, спаси меня!

— Еще не встречал такую, которая бы в самый ответственный момент маму не позвала! — весело скалился Олег.

Он снова затолкал Настю в парную и велел три минуты сидеть спокойно, отдавать холод и впитывать теплоту.

Элеонора и Алексей тоже чертиками вертелись между парной, бассейном и прорубью.

Наконец, набросив махровые халаты, они снова сели за стол. Олег наполнил рюмки, разлил в стаканы квас. Настя выпила с удовольствием. Водка показалась ей какой-то бесхмельной, словно охлажденная водичка. И все-таки успела подумать, что никогда ещё столько не пила, и вот странно — не пьянеет. И без боязни подставила стопку, чтобы ей налили снова.

Олег и Алексей сейчас пьянели почти на глазах, они заговорили громко и шумно о каких-то своих делах, кого-то, неизвестного Насте, дружно ругали по-черному, о ком-то отзывались с уважением: «Мощный мужик! За него надо держаться!»

Они уже не очень заботились, налито ли у девушек, и опрокидывая свои рюмки, чокались со звоном. Олег вдруг остановил взгляд на Насте, поднялся:

— Пойдем в бассейн, освежимся.

Как только они вошли в воду, Олег подтолкнул её к стенке, обхватил бедра руками, приподнял и раздвинул её ноги своими ногами. Она почувствовала, что он уже в ней, забилась, стараясь сделать так, чтобы ему было удобно. Но ей ничего не хотелось, словно бы обволокла пустота. Все это длилось несколько беспамятных минут, после которых Олег поцеловал её в губы, но как-то вяло и словно бы нехотя, и пробормотал: «Спасибо, ты отзывчивая девочка». Настя хотела сказать, что ей было неловко, неудобно и противно, но сдержалась — все равно хмельной, не поймет её. Они вернулись к столу и тут же в бассейн пошли Элеонора с Олегом.

Настя вдруг подумала, что весь этот банный «ритуал», как и вся охота, у них расписаны, разлинеены наперед, и, попав в эту круговерть, она будет вертеться в ней, пока не выйдут сроки. И даже то, что произошло в бассейне, было заранее предусмотрено, очевидно, все это происходило на других «охотах», с другими девочками.

Ее не мучили сожаления, что она попала в ситуацию, превратившую её в куколку, в игрушку для забав обладающих деньгами и если не властью, то влиянием мужчин. Эту сторону жизни, которую она увидела, Настя никогда не знала и могла бы не узнать: смазливенькая «вожатка», которую нередко приглашали бы случайные знакомые в кафе-рестораны и требовали бы за это сполна расплату «натурой». А здесь хоть обставлено все с экзотикой, с размахом. «Имей в виду, — сказал ей, когда ехали сюда Олег, — ныне в цене девочки без комплексов». «Но я же не хочу этого! Не хочу!» — эта мысль заставила её вдруг увидеть все вокруг себя таким, каким все и было на самом деле: заваленный объедками стол, полупустые бутылки, крепко выпившие голые мужики, то обнимающиеся, то матерящиеся по причинам, которые ей были непонятны.

Они были заняты сами собой, и к ней подсела Элеонора.

— Давай шлепнем, Настасья. Ты мне нравишься.

Настя выпила и почувствовала, что «поплыла» — все вокруг неё покачивается, двоится.

— Не пила раньше?

— Нет… Рюмку-две вина разве что…

— И с двумя одновременно не спала? — допытывалась Элеонора.

Настя задохнулась от возмущения:

— Да я… Да у меня…

— Всего лишь и было, что первая случайность? И чистенькой себя держишь? Мол, всего-то и было, что первый, а теперь вот — второй? Только не сочиняй сказочки про небесную любовь и прочую чепуху.

— Олег — четвертый, — честно призналась Настя.

— Что же, кое-какой опыт уже накопила, — рассудила Элеонора. — Три — это уже счет.

— Да нет, — смущенно объяснила Настя. — Самый первый, мне было тогда тринадцать, — одну ночь, и сразу сбежал…

— В пионерлагере? — Настя кивнула и Элеонора ехидно прокомментировала: — Что бы делали простые советские девочки, если бы не было пионерских лагерей и пионервожатых… А остальные?

— Мимоходом, без повторения. От злой тоски и одиночества. Сама себя терзала: до чего опустилась. А у тебя?

— Не считала, — рассмеялась Элеонора. — И честно говоря, даже имена всех не упомню. Иногда, как в тумане, вижу лица, а как звать — не помню. Да и ни к чему помнить… А ведь они, — Элеонора кивнула на парней, — ночью меняются… Так было прошлый раз.

— И ты согласилась?

— Потрепыхалась и дала. А что было делать? Как говорят про подобные случаи — расслабься и получи удовольствие.

Элеонора сказала все это с усмешечкой, но глаза у неё были грустные.

Олег и Алексей не прислушивались к ним, вели свой полупьяный разговор, поминая какого-то мужика, который оказался дерьмом и сволочью.

— Олег тогда тоже с кем-то приезжал? На охоту? — поинтересовалась Настя.

— С какой-то комсомольской активисточкой. Так возбудилась, что чуть не на столе выплясывала. Алексей потом только башкой вертел да обзывал её сучкой ненасытной. А рассчитались они с нею не по-мужски — намекнули на какую-то должность.

— Я с двумя не смогу! — до Насти наконец дошел смысл того, что говорила Элеонора. — Лучше в снегу замерзну!

Она действительно готова была выскочить на мороз, во тьму и сугробы, лишь бы избежать того, что казалось ей надругательством не только над нею лично, но и над теми естественными, нормальными отношениями, которые должны существовать между мужчиной и женщиной. Какая уж тут любовь! И все-таки в глубине души у Насти теплилась надежда, что Олег Петрович лучше, чем сейчас ей видится, просто мужик забылся — раскрепостился: охотничья удача, водка, доступность женского тела. Протрезвеет и снова станет самим собой, добрым и внимательным.

— Нет, с двумя не буду! — глухо повторила Настя.

Во взгляде Элеоноры — пьяном, бесшабашном, циничном, — мелькнуло что-то сочувствующее. Она тихо проговорила, чтобы не услышали мужчины:

— Тогда напивайся. Срочно и до беспамятства. С пьяной девкой — какой кому интерес… — Она налила ей стакан водки.

— А ты?

— Что я? Мне они оба наощупь хорошо знакомы. Не убудет…

Настя выпила, давясь водкой и Элеонора тут же налила ей второй стакан… Комната вдруг опрокинулась и сознание у Насти отключилось.

…Больше на охоту она никогда и ни с кем не ездила… А Элеоноре при случае сказала: «Спасибо, что поняла меня и спасла. Тогда, на охоте».

Счастливый билет в будущее

С Нинкой Настя и раньше поддерживала приятельские отношения, а теперь её подругой стала и Элеонора. Они могли по вечерам трепаться по телефону до умопомрачения, поверяя друг другу разные свои «тайны». Все разговоры обычно вертелись вокруг «мужиков». Элеонора работала на телевидении диктором в одной из маленьких познавательных программ и трезво оценивала свои возможности: если бы не Алексей Дмитриевич, её бы давно выперли.

Настя как-то под рюмочку коньяка спросила у Элеоноры, спит ли она с Алексеем сейчас, после охоты. Элеонора спокойно ответила:

— А то… С какой это стати мне ему отказывать, если захочет?

Такой «раскованный» взгляд не очень удивил Настю, она уже давно заметила, что у Элеоноры секс не вызывает божественного трепета.

Элеонора посчитала нужным объяснить младшей подружке:

— Без Алексея мне — каюк. Мои коллеги сотрут меня в порошок и по ветру развеют.

Алексей Дмитриевич Юрьев был человеком влиятельным в журналистском и писательском мире — заместитель главного редактора крупной центральной газеты «Российские новости», автор нескольких книг и сценариев, по которым были сняты документальные и два художественных фильма. Но не в этом была его сила. Алексей мог в своей газете, в которой «курировал» культуру, поддержать ту или другую телепередачу или перьями, то бишь шариковыми ручками своих «орлов» напрочь её уничтожить.

Алексей и Олег были не просто друзьями-приятелями. Настя вскоре поняла, что они связаны каким-то общим делом, о котором никогда не говорили при них, «дамах». Так, мелькнувшие загадочное словечко, интонация, намек на ожидаемое событие…

Однажды, когда Олег, всю ночь ворочавший её со спины на животик и наоборот, крепко уснул, она осторожно извлекла из нагрудного кармашка его пиджака бордовую книжечку-удостоверение. В ней обозначалось, что Олег Петрович Строев является секретарем городского комитета комсомола. Настя посмотрела на спокойно спящего обнаженного Олега, налила себе в рюмку коньяка, пробормотала: «Воспитатель советской молодежи…» Она подняла рюмку и в эту минуту Олег произнес ровным голосом:

— Положи удостоверение на место.

— Ой! — пискнула Настя.

— Вот именно… И никогда больше не шарь по моим карманам. Интересуешься — спроси…

Оставался лишь один доходчивый способ выпросить прощение и Настя им воспользовалась…

Отношения у неё с Олегом сложились ровные и без затей. Иногда он звонил и говорил: «Сегодня встретимся в семь…» И называл место встречи. Приезжал на своей машине очень точно, и они шли в ресторан, где заранее был заказан столик, сидели два-три часа. Потом он вез её на квартиру кого-либо из своих приятелей, которые были в отпусках или в командировках. Элеонора просветила Настю, что надо делать, какие таблетки пить, чтобы «не подзалететь», и она без опасений шла на эти свидания, хорошо понимая, зачем они. Тем более Олег всегда платил, а она, однажды глянув искоса на ресторанный счет, увидела цифру, составляющую её месячную «вожатскую» зарплату.

Олег её приручил и Настя это осознала, охотно ему подчинилась. Он предложил ей другую жизнь, такую, которой она не знала раньше, был к ней неизменно внимательным. Вскоре Настя поняла, что ей нравится находиться «под рукой» у уверенного в себе, самостоятельного мужчины и она с нетерпением ждет его очередного звонка с приглашением на почти семейный ужин, правда в чужой квартире, или в ресторане.

Смущало то, что для таких выходов у неё не было приличной одежды, так как упаковаться было просто не на что. У Олега деньги просить не хотелось, да и стыдно было — вроде как набивается на полное содержание. Выручила Элеонора, с которой она поделилась своими тревогами. Эля открыла сумочку и небрежно протянула пачку денег:

— Возьми. Отдашь, когда разбогатеешь.

— Ты думаешь, это когда-нибудь произойдет?

— Уверена. У тебя больше шансов, чем у меня. Ты моложе, умнее и внешние данные выигрышнее моих. Когда это произойдет, не забудь меня.

— В любом случае — спасибо. За мной и в самом деле не задержится. Когда-нибудь расчитаюсь.

Денег было не так, чтобы и много, но хватило на приобретение парочки вполне современных туалетов, миленького пеньюара, сумочки и прочих аксессуаров.

Когда Настя появилась перед Олегом в обновленном виде, он окинул её критическим взглядом и произнес:

— Вкус есть.

Где она взяла деньги, не стал спрашивать. Он уже давно её предупредил: «На меня можешь надеяться, но в решение своих мелких проблем не вовлекай».

Изредка Настя, Нинка и Элеонора встречались втроем, шли в какое-нибудь кафе на Горького, заказывали кофе и пирожные, обменивались новостями. Это были хорошие вечера, и Настя их ценила, она чувствовала, что стала увереннее в себе. Подруги по раз и навсегда достигнутому уговору избегали случайных знакомств и отшивали бойких молодых людей, норовящих их закадрить. Нинка любила пошутить. Однажды к ним стал липнуть мужичок средних лет. Прилизанный, в клетчатом пиджаке и с шарфиком, обвившем воротник сорочки, он сам себе казался неотразимым.

Мужичок прислал на их столик бутылку «Шампанского», Нинка отправила её обратно, прокомментировав: «Дешевка». Тогда мужичок скользящей походочкой подошел к их столику уже с двумя бутылками:

— Можно к вам присоединиться, милые дамы?

— Можно, — вдруг сказала Нинка. — Тысяча. Деньги вперед…

— С ума сошла! — дернулся мужичок. — Да за такую сумму…

— Вот и шагай! — напутствовала Нинка. К ним уже приближался официант, учуявший инцидент.

Они потом искренне веселились, вспоминая, как перекосило физиономию у залетного кавалера.

— Не разменивайся на мелочи, — учили и Нинка и Элеонора Настю. — Сойти с дистанции легко… Вон сколько их по Москве бродит… «девочек».

Однажды они вот так сидели в кафе и Настя с тоской проговорила:

— Весной уже пахнет… А у меня все неопределенно. Попробую снова в университет поступать.

— Не дергайся, — сказала Элеонора. — За тебя уже обо всем подумали.

— Кто?

— А то не догадываешься?

И в самом деле вскоре ей позвонил Олег, назначил встречу. Но в ресторан не повез, предложил погулять на свежем воздухе, уже наступили теплые весенние вечера.

— Надо поговорить, — сказал Олег. — И без опаски, что услышит ещё кто.

Они медленно шли по Пресненской набережной, лед на Москва-реке уже кололся, уплывали по течению огромные льдины.

— Завтра придешь в горком комсомола, к управляющему делами, — он назвал фамилию и номер кабинета. — Напишешь заявление с просьбой об улучшении жилищных условий. У нас хороший дом сдается, для комсомольских работников. Сделай все, как он велит. Мгновенно собери все справки-бумажки.

— Ух, ты! — задохнулась от восторга Настя. — Это значит…

— Вот именно, — подтвердил Олег.

Это значило, что они не будут больше искать случайные квартирки для встреч, она будет принимать Олега у себя дома. Может быть, однажды он приедет и останется навсегда? Она никогда с ним об этом не говорила, но в глубине души надеялась, что когда-нибудь, когда он сам убедится, что без неё не может…

— Нет, — угадал её тайные мысли Олег. — Так не будет. Вернее, может быть, когда-нибудь… Но не сейчас. Я перехожу на другую работу и мне аморалка ни к чему.

Но этим «когда-нибудь» надежду он ей оставил. Сглотнула неожиданный комочек в горле и выдавила:

— Как ты скажешь.

— Я знал, что ты разумная девочка… Теперь второе. Пора завершать твою карьеру, — он иронично хмыкнул, — пионервожатой, будь готов — всегда готов… На днях тебе позвонит Алексей… Встреться с ним и, советую, прими его предложение.

Настя покорно кивнула:

— Хорошо.

— Наконец, третье. Я знаю, что ты ведешь себя вполне пристойно, как говорится, тебя не припекает, как у некоторых, там, внизу…

— Олег! — возмутилась Настя. — Ты о чем?

— О том, о том… Советую быть осмотрительной в знакомствах и впредь. Если не споткнешься, у тебя все сложится хорошо. Не споткнись! — вдруг потребовал он. — Я на тебя сильно надеюсь.

— Об этом не беспокойся, — тихо сказала Настя. — Я не сексуальная психопатка. С меня достаточно и того, что есть.

— Поверим, но проверим.

И Настя по его тону поняла — проверит, хотя и не понимала, каким образом.

Разговор у них шел полунамеками, и Настя решилась спросить о том, о чем не раз думала:

— Скажи, ты с Элей был… близок?

Олег удивленно на неё глянул:

— Конечно. А ты в этом сомневалась?

— Нет, — призналась Настя, — странно, если бы было иначе.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

У неё от его спокойного признания остался неприятный осадок на душе: как, оказывается все просто для него. А, может, и надо именно так жить? Не усложнять?..

Они ещё недолго погуляли и Олег повез её на чью-то временно пустовавшую квартиру. Настя была нежной, ей хотелось, чтобы он запомнил этот вечер. Да и его забота о ней предполагала благодарность. Получить собственную квартиру — о таком она и не мечтала.

Олег оценил её старания.

— Ты одна из лучших женщин, которые у меня были.

— Почему «были»?

— Это я так, к слову.

Но она уже давно убедилась, что к слову Олег никогда ничего не говорит, даже если крепко выпьет. Такое с ним бывало не очень часто, но случалось, и он называл это — «сбросить напряжение».

Квартиру — однокомнатную, уютную, с лоджией, в новом доме она получила быстро и без хлопот. Просто ей позвонил управляющий делами горкома и назвал день и час, когда следует зайти к нему за ордером. Мама онемела от неожиданности и долго молчала. Она никак не могла понять, за что её дочери, обычной пионервожатой, каких в Москве сотни, дали однокомнатную квартиру.

— Один влиятельный человек помог, — честно призналась Настя.

— Ты с ним… Ты его… Он твой?.. — запуталась в словах добрая, наивная мама.

— Мамочка! — поцеловала её в щеку Настя. — Я уже взрослая, ты заметила?

Настя смотрела на маму с грустью. И грусть эта появилась после того, как однажды мама в порыве откровенности призналась ей: «Жизнь моя не удалась». А ведь мечтала о лучшем, когда после десятилетки вырвалась из своей деревни в Москву, таскала кирпичи на стройке и ещё ухитрялась учиться заочно в институте культуры, туда охотно принимали сельских производственниц, надеясь, что они снова вернутся в свои Ивановки да Марьяновки «поднимать культуру». Мама не вернулась, она встретила в Москве свою любовь. А любовь оказалась слабенькой, маломощной, без полета. Настя любила отца, прощала ему слабости, не осудила его даже за бегство к другой женщине, ибо понимала, что это он — от собственной беспомощности, от неумения сотворить для себя и своей семьи лучшую жизнь. И искренне плакала на его недавних похоронах — «пассия» на них не пришла, провожали отца в последний путь она и мама. Настя, глядя на маленькую, сухонькую, быстро состарившуюся маму, пообещала себе, что будет для неё хорошей дочкой, как только станет на ноги, позаботится, чтобы мама хоть под закат жизни ни в чем не нуждалась.

Олег поздравил по телефону с ордером на квартиру. Она сказала, что приглашает его вдвоем отметить такое важное событие, но Олег отговорился:

— Не сейчас, потом…

И сказал непонятное:

— Сейчас мне противопоказано.

— Но почему? — удивилась Настя.

— Долго объяснять. И не по телефону.

Он часто так говорил: «не по телефону». Словно опасался, что их услышит кто-то еще, третий-лишний. Настю забавляла эта игра в конспирацию, она относилась к ней, как к причудам влиятельного человека. А что Олег был из «влиятельных», она не сомневалась. Во всяком случае, он не скупился, когда надо было достать бумажник. И все свои обещания исполнял.

— Тебе на днях позвонит Алексей, — напомнил он, заканчивая разговор. — Сделай так, как он велит.

Алексей действительно позвонил. Он был в творческом отпуске, по его словам, сиднем сидел на даче, заканчивая новую книгу. Отрываться от работы не хотел и предложил Насте приехать к нему, на Сходню.

— У меня работа, — напомнила Настя.

— Приезжай в субботу. Один субботний день пионеры обойдутся без твоей опеки. Будут только счастливы.

Настя согласилась и он подробно рассказал, как ехать и как искать его дачу, заставил даже повторить свои указания, чтобы убедиться, правильно ли она его поняла.

— И ни у кого ничего не расспрашивай. Ты девочка приметная, сразу сообразят, к кому топаешь.

Алексей тоже играл в конспирацию. Дача, как выяснила Настя, была редакционной, и ему не хотелось, чтобы кто-либо пронюхал о её посещении.

Рубленый, по виду не очень новый, дом стоял на краю дачного поселка — вроде был его частью и в то же время отгородился от других домов высоким забором. Калитка была полуоткрыта, и Настя, поколебавшись недолго, толкнула её и по гаревой дорожке пошла к дому. На крылечке стоял Алексей и приглашающе махал ей рукой. Он поцеловал её в щеку, взял из рук сумку:

— Заходи в мои хоромы.

— Погоди, дай осмотреться, — попросила Настя.

Территория была большой и ухоженной. От крыльца в разных направлениях разбегалось несколько дорожек. Уже цвели нарциссы и садовые подснежники, кустарники укрылись зеленью, пионы на ухоженных клумбах выбросили сиренево-светлые, туго свернутые стебли.

— И не подозревала, что ты так любишь копаться в земле, — проговорила Настя. — Вон у тебя какой порядок везде!

— Я? — удивился Алексей. — Это заботы садовника.

Ну, конечно же, у таких влиятельных людей должны быть не только дачи, но и садовники к ним.

В доме было просторно, хорошая добротная мебель, ковры на полах и картины на стенах — репродукции известных картин классиков. Но все было как-то по казенному, словно завозилось сюда по кем-то установленному списку.

— Это старый дачный поселок, — объяснил Алексей, — ещё дореволюционный. Здесь жили богатые врачи, адвокаты, чиновники. В двадцатых годах дачи подарил нашей газете Совнарком. Вон на той, — указал он куда-то за окно, — жил Карл Радек. После его ареста чекисты весь участок изрыли в поисках подпольной типографии и прочих улик.

— Кто такой Радек? — спросила Настя.

— Вот она, нынешняя молодежь! — деланно возмутился Алексей. — Был такой соратник Ильича, считался известным международным деятелем и журналистом. Но, между нами, писал неважно, больше славился своими едкими шуточками в адрес папы Джо…

— Папы Джо?

— Иосифа Виссарионовича… Вот он его и отправил на перевоспитание в лагеря. Там его забили зэки.

Настя зябко передернула плечиками, и Алексей заметил это.

— Впрочем, не будем о печальном. Я закончу страницу, а ты пока накрой на стол. Все необходимое найдешь на кухне, в холодильнике. Осваивай…

— Где накрывать?

— На веранде.

Настя не стала спрашивать, где супруга Алексея. Какое ей было до этого дело, где бы та ни была. Ей понравилась дача, было приятно, что субботний день она проведет здесь, где и не пахнет дымным городом, тренькают синички, и ветви сирени заглядывают в распахнутые окна. Насте было хорошо, хотя она и подумала мельком, что это чужое гнездо, в котором оказалась случайно. «Ничего, когда-нибудь и у меня будет дача не хуже», — утешила она себя.

Алексей в комнате, приспособленной под рабочий кабинет, бодро стучал на машинке.

— Не вижу, чего выпить… Или у тебя сухой закон? — спросила Настя, исследовав содержимое холодильника.

— Пошарь в баре, деревня, — откликнулся Алексей.

И в самом деле — деревня… Но стол накрыла она быстро и умело, Алексей наконец оторвался от машинки и похвалил её.

Она выпила охотно, не жеманясь, ведь Алексей — друг её Олега и ей нечего было опасаться.

После второй рюмки он серьезно сказал:

— Теперь о деле. Потом расслабимся. Я свою рабочую норму на сегодня выполнил, имею полное право.

Настя — вся внимание — ждала, что он ей скажет. От этого — она понимала — будет зависеть все её ближайшая, а, может, и дальнейшая жизнь.

— Не передумала стать журналисткой?

Она кивком подтвердила, что нет, не передумала.

— На факультет журналистики ты не поступишь, там конкурс под небеса, а наше влияние нулевое. Есть другой вариант…

— Какой?

— Наша газета будет рекомендовать тебя в Университет Дружбы народов, ну, тот, который зовут «лумумбарием». Нам выделили одно место, вот ты его и займешь…

— Но я же в вашей газете не работаю, — удивилась Настя, не очень поверив тому, что предложил Алексей.

— В этом ты ошибаешься, — ухмыльнулся Алексей. — Ты числишься у нас внештатным автором, приказ такой я подписал полгода назад. И даже опубликовала четыре заметки…

Он легко поднялся со стула и принес тоненькую папочку с газетными вырезками и справкой о том, что С. Настасьина — это псевдоним Анастасии Игнатьевны Соболевой, внештатного корреспондента. Еще в папке была «Характеристика-рекомендация», в которой говорилось о том, что Анастасия Игнатьевна Соболева талантлива, делу Коммунистической партии предана, успешно совмещает комсомольскую работу с журналистикой. И о том, что она морально устойчива.

Под «Справкой-рекомендацией» стояла подпись помощника по кадрам главного редактора газеты «Российские новости» и дата: 20 апреля 1988 г. Справочка была свеженькой — отстучали её на машинке несколько дней назад.

Настя даже покраснела от смущения, хвалебные слова ожгли её своей беззастенчивостью — они были явно не в её адрес.

— Краснеешь… — удовлетворенно отметил Алексей. — Это хорошо…

— Значит я — морально устойчивая? — решила отшутиться Настя.

— Это предстоит ещё проверить.

Алексей смотрел на неё в упор, но без наглости, просто очень уверенно, и без тени сомнения.

— Конечно, вступительные экзамены придется сдавать, готовься к этому, но спрос с тебя будет не очень большой. Об этом позаботятся…

— Кто?

— Зачем тебе знать?.. В современном мире человека порою губит не только недостаток, но и избыток информации. Все усвоила?

— Да. — Настя быстро сообразила, что у неё появился шанс, как говорила Нинка, сотворить судьбу.

— Тогда смело мы в бой пойдем! — Алексей разлил коньяк, поднял свою рюмку, вежливо спросил:

— Можно пригласить тебя к тосту?

— Валяй! — Настя все-таки немного опьянела.

— Предлагаю выпить за приобщение тебя ко второй древнейшей профессии, — он ухмыльнулся, но сразу же согнал улыбочку с лица. — А если серьезно — выпьем за то, чтобы ты вытащила счастливый билет. Я имею в виду не только экзамены, но и всю твою жизнь.

Сказал это Алексей вполне серьезно, хотя в глазах у него мелькали смешинки. Уж он-то знал, кому и как попадаются счастливые билеты.

А Настя понимала главное: ей заботливо прокладывают дорожку в один из самых престижных университетов, о ней заботится её дорогой Олег. Это он ей вначале устроил, можно сказать, подарил квартиру, а теперь вот прокладывает тропку к заветному диплому. Алексей тоже принимает в ней частие, иначе зачем она здесь, на его даче? Но делает это только потому, что так решил Олег. Но появилась и трезвая мысль: а на что она будет жить? Мама не сможет помогать, у неё пенсия — крохотулечка…

— Чего загрустила? — поймал её настроение Алексей. — О том, как вести себя в университете, мы ещё поговорим.

— Если поступлю.

— А куда денешься? Поступишь. На будущей неделе пойдешь в приемную комиссию и сдашь свои документы товарищу…. — Алексей назвал фамилию. — Он в курсе, скажет тебе, что делать дальше. Запомни фамилию. Я сказал — запомни, — с нажимом повторил он, заметив, что Настя достает из сумочки блокнот и ручку. — Записывать ничего не надо. Давай выпьем…

Настя охотно опрокинула рюмку, ей показалось, что все это снится, но вот же он — Алексей, дача стоит на месте и сирень заглядывает в окна.

— Вот ещё что, — проговорил Алексей. — Пока не звони Олегу, у него очень важное время сейчас, можно сказать, решающее. Поэтому светиться ему не следует…

— Что значит «светиться»? — не поняла Настя.

— Его репутация должна быть чистенькой, как стеклышко.

— А я, значит, её мараю? — возмутилась Настя.

— Не оскорбляйся, девушка, — одернул её Алексей. — Есть условности, которые следует соблюдать. Особенно в партийной среде. У нас, журналистов, более свободный климат, а у них — жестко, особенно для новичков.

— Значит, Олег перешел на партийную работу? — сообразила Настя.

— В ЦК КПСС, — подтвердил Алексей. — Пока инструктором. Но он человек растущий, перспективный.

— А мне — ни звука…

— О таких вещах… подруги узнают последними, — назидательно сказал Алексей. И утешающе добавил: — Ничего, освоится, акклиматизируется, сам позвонит.

Настя надолго задумалась, и Алексей не задавал ей вопросов, давая возможность самой все взвесить и прикинуть. Наконец она сказала:

— Значит, все решено за меня. Мне остается только подчиниться…

Алексей вместо ответа снова налил в рюмки:

— Я хочу поднять этот тост за будущее. У тебя оно начинается именно теперь. И поверь, оно может оказаться для тебя неплохим и… неожиданным. Ты ведь девочка умная и видишь, что в стране происходит.

— А что в ней происходит? — удивилась Настя. — И какое отношение это имеет ко мне?

— Об этом мы ещё поговорим — будет время. А пока обставляй свою квартирку, обживайся в ней, готовься к экзаменам, словом, веди себя скромно и сдержанно. Ты уже переехала?

Настя кивнула: да, она в тот же день, когда получила ордер, перебросила свой небогатый скарб на новую квартиру.

— Значит, тебе не надо звонить маме, что ты задерживаешься за городом…

Алексей весьма недвусмысленно предлагал ей остаться на ночь здесь, на его даче, с ним. У неё ещё был выход — поблагодарить за заботу, за милое застолье, собраться и уйти на электричку. Как приехала, так и отбудет… Она уже хотела встать и распрощаться, но Алексей догадался о её намерениях.

— Сиди, не мельтеши, Настасья.

Он разлил коньяк в рюмки.

— Выпьем, я должен сообщить тебе ещё одну важную вещь.

Настя послушно выпила, она была слишком растеряна, чтобы возражать, сопротивляться, тем более, что Алексей не нахальничал, он разговаривал с ней спокойно, даже чуть равнодушно.

— Я обманул тебя, когда сказал, что Олег Петрович через какое-то время снова объявится. Может быть, и даст о себе знать, точнее, обязательно ещё будет присутствовать в твоей жизни, но прежних отношений у вас уже не будет.

— Это он так велел мне передать? — ошеломленно, не поверив, спросила Настя.

— Да. И попросил меня сообщить, что он очень благодарен за то, что было, но пора подводить черту.

Настя растерянно смотрела на Алексея, с трудом воспринимая его слова. Хорошо хоть понимая её состояние, Алексей произнес их с некоторым участием.

— Но я же люблю его! — почти выкрикнула Настя. — Я люблю его! А он со мной вот так, как с рукавичкой: снял с руки и вышвырнул в окошко?

— Не надо так примитивно, — убеждающе проговорил Алексей. — Жизнь сложнее простых схем. И она, жизнь, о которой ты понятия не имеешь, требует от Олега Петровича поступить именно так, а не иначе.

— Что же это за жизнь такая стервозная, отнимающая у меня моего мужчину?

— Рано пока об этом. А любовь… Тебе сколько лет? Я так считаю — девятнадцать?

— В августе будет девятнадцать, — Насте рано было скрывать свой возраст.

— Вот видишь — всего-то! И любовь ещё впереди, наверное, даже не одна, — с иронией прокомментировал Алексей. И нанес Насте сокрушительный удар:

— Тем более, что и Олегу Петровичу ты досталась не девочкой.

— Так он и этим с тобой поделился? Подлец он, вот кто!

Подлец — этим объяснялось все. Надо же, в отчаянии подумала Настя, как везет ей на одного подлеца, Володю убогонького нарвалась, теперь вот на второго. Но если он подлец, негодяй, сволочь — тогда уже легче, меньше болеть будет, скорее заживет.

— Не осуждай его так строго, — прикрикнул на неё Алексей. — Он занят важным делом, в котором нет места сантиментам. И очень по-доброму относится к тебе, если поручил мне все заботы о голубоглазой, беленькой Настасье.

— Ага! — выкрикнула со злостью Настя. — Сдал приятелю с рук на руки? Как шавку приблудную или обычную давалочку московскую?

Алексей поморщился:

— Грубо, очень грубо, Анастасия. Да, ты не леди, терять с достоинством не умеешь. Шлифовать тебя надо ещё долго.

Второй раз она это услышала — «ты не леди». Первый раз брякнула это Нинка, в лагере, когда её предал Володя. А теперь и этот про то же, и опять — предательство. Ну, ничего, у неё есть чисто женский способ отомстить…

Настя решительно подошла к телефону на тумбочке, набрала номер:

— Мамочка? Я останусь на ночь у подруги на даче. Ты не волнуйся, если позвонишь мне домой, я не отвечу. Со мной все в порядке… Нет, нет, я не нервничаю, это тебе послышалось…

…Настя уехала из Сходни на следующий день, на электричке. Она очень устала, ночь оказалась бессонной, изнурительной. Алексей был неутомим и откровенно гордился этим, вновь и вновь доказывая свою мужскую силу. Она не могла сообразить, почему Алексей, измочаленный, укрытый бисеринками пота, так «старается», снова и снова упрашивая ее: «ну, пожалуйста», пока не спросил: «со мной тебе ведь лучше, чем с Олегом?» Настя изумленно на него посмотрела, ей и в голову не приходило сравнивать их, потому что все было слишком по-разному. «Перестань пошлить», — оборвала Алексея. Он испортил ей настроение, и она спрыгнула с кровати, пошла принять душ.

— Извини, вернись! — крикнул вдогонку Алексей. Но она была неумолимой:

— На сегодня все. Программа выполнена и перевыполнена, я устала.

Близость с ним не взволновала её, похоже, это было нечто вроде обязательного приложения к планам на будущее. И она твердо решила, что не будет его любовницей.

В электричке под перестук колес Настя думала о том, что ничего не может понять. Вначале Олег… Потом Алексей… Но полученная квартира — реальность и одарил квартиркой Олег. А теперь она с помощью Алексея вполне может поступить в университет. Откуда такие внимание и забота? Ведь не за голубенькие глазки? По Москве бродит множество сговорчивых девиц — молоденьких, длинноногих, умеющих придать своим взглядам наивность и трогательную беззащитность, а Олег и Алексей выбрали именно её.

Сказал бы кто Насте, что её внимательно изучают, ощупывают, формируют и, как мимоходом обронил Алексей, шлифуют, она бы не поверила. И было Насте невдомек, что её заблаговременно, за несколько лет до больших событий примеривают к далеко идущим планам «команды», в которой состояли Олег и Алексей. А что большие события последуют — в этом наиболее дальновидные политики не сомневались.

Уже миновала, стала современной историей «пятилетка памятных похорон» — «ППП», когда один за другим, с небольшими промежутками ушли три лидера. Еще при жизни они не правили, за них это делали другие, те, что находились в тени, а стариков-лидеров выставляли на первые планы — больных, немощных, обессиленных десятилетиями борьбы с реальными врагами и близкими соратниками.

Спасая себя, высокопоставленная партийная элита привела тогда к власти молодого, энергичного Горбачева, имя которого не связывали с коррупцией, болезнями и возрастным маразмом. Неистово пытаясь вывести огромную страну в русло мирового развития, Горбачев поставил её круто против ветра… Но высшим идеологам КПСС не удалось сформулировать программу грядущих перемен и возглавить их, оттесняя радикалов и тех, кто именовал себя демократами. И эпоха Горбачева уже приближалась к завершению…

Все продумано — схвачено

Следующие пять лет пролетели для Насти не то, что быстро, но как-то напористо, безоглядно. Иногда она думала о том, что взяла билет в экспресс дальнего следования, вот только не знает названия конечной станции, а промежуточные лихо мелькают за окнами «вагона».

Все случилось так, как и планировал Алексей. Настя без хлопот поступила в Университет Патриса Лумумбы, «лумумбарий», и быстро в нем освоилась. Училась она неплохо и строго следовала наставлениям Алексея: не особенно активничала в общественных делах, но и не отказывалась от поручений, со всеми была приветлива, одалживала у сокурсников червонец-другой до стипендии и сама кому-то одалживала. Вначале парни пытались завалить её на койку, как других девчонок, но Настя в последний момент ускользала и вскоре все пришли к выводу, что она фригидна и её секс не интересует. Настя поддерживала это впечатление, рассказав «по секрету» однокурснице, что от этого, кроме дикой боли, ничего не испытывает. Она добавила ещё парочку чисто женских подробностей, от которых однокурсница незаметно поморщилась. Все это подруга «по секрету» рассказала другим девицам, те — своим парням, и Настю оставили в покое.

Как-то её пригласил к себе кадровик, тот самый, которому она сдавала документы, когда поступала в университет. В этом не было ничего особенного, ибо кадровик был куратором её курса по линии парткома. Он по-отечески доброжелательно расспрашивал об учебе, о том, как она «вписалась» в студенческий коллектив. Незаметно разговор перешел на настроения среди студентов, и она, не почуяв западни, все подробно выложила: и кто чем занимается, и какие идут разговоры, и кто чем недоволен. Особенно его интересовали студенты из Африки, которых в Настиной группе было человек десять. Отношение к ним было сложным: с одной стороны «советским» внушали, что дружбу с африканцами надо крепить, а с другой — об этом догадывались и шептались — каждый случай «неформального» общения брался на заметку. Ведь отчислили же из университета без объяснения причин студентку, которая стала часто появляться вместе с одним африканцем. Девушка была дурой, она в ответ на дотошные расспросы подружек, что да как, однажды пожала плечами и с казала: «Да ничего особенного, слухи сильно преувеличены. Но деньжата у него водятся». Вывод из этой откровенности можно было сделать лишь один, его сделали где-то там, в административных недрах, и девицу отчислили.

Африканцы учились по ускоренной программе. Дважды в неделю они вообще не приходили на лекции, у них был какой-то свой «спецкурс», о котором никто ничего не знал. Считалось, что в эти дни они усиленно учат русский язык и знакомятся с культурными ценностями.

Кадровик после этой первой беседы сказал Насте, что он ею доволен и теперь они будут встречаться регулярно — она как молодая советская патриотка просто обязана помогать «им» в трудной работе по укреплению дружбы между нашей страной и Африкой.

Насте совсем не хотелось ни помогать «им», ни быть молодой советской патриоткой, но она понимала, что это — часть её долга за поступление в престижный университет. Она опасалась, что с неё потребуют большего.

Прошло несколько месяцев, прежде чем ей позвонил Олег. Это было так неожиданно, что Настя тут же забыла про все свои обиды и встречу с ним ждала, как первое свидание. Значит, остались в сердечке искорки от любви. Он принес с собою в пресс-кейсе что выпить и чем закусить. Они устроили почти семейный ужин. Настя волновалась, краснела и бледнела и уже твердо решила сказать ему, чтобы не рассчитывал на ночь с нею. Но Олег даже спросил её, просто сказал, хорошо выпив: «А теперь пора и баиньки». И Настя послушно расстелила постель.

Позже он мимоходом поинтересовался:

— Неужели у тебя за это время никого не было?

— А ты разве не почувствовал? — изумилась Настя. — Хотя я и была уверена, что ты меня предал…

Олег остановил её поцелуем:

— Я виноват, что немного подзабросил тебя и толком ничего не объяснил… Теперь будем встречаться чаще, у меня все образовалось и я снова крепко стою на ногах.

Уходя он беглым взглядом окинул обстановку её квартирки — довольно скудную.

— На стипендию трудно жить, — поняла его взгляд Настя.

— Проблема решаемая, — сказал Олег. — Попрошу Алексея зачислить тебя референтом. Он заместитель главного редактора, ему положен… референт.

— А как же с учебой? — загрустила Настя. Университет бросать ей не хотелось, диплом в любом случае нужен.

— Постараешься совмещать. Обязанности у тебя будут простые: приходить в редакцию два-три раза в неделю на пару-тройку часов, разбирать почту шефа, то бишь Алексея, подшивать в папки вырезки. Ну, он тебе все объяснит… И постарайся стать своей среди молодых журналисток редакции. Когда опубликуешь несколько заметок, тебя переведут в отдел новостей…

— Все продумано-схвачено? — спросила Настя. На неё накатывало паршивое настроение. Ей стало грустно. За неё решали другие, крепло уже давно возникшее ощущение, что она куколка-марионетка в чужих руках. О, нет-нет, решалось вроде бы все правильно, ей на пользу, вот только её мнение редко спрашивали, да и не имело оно никакого значения.

В детстве она вместе с мамой побывала у её родных в степной деревне. Был необычно жаркий и пыльный сентябрь, по степи гуляли ветры. Они срывали с подсохших стеблей перекати-поле, такие круглые, колючие, пожелтевшие уже шары, и гнали-катили их по бескрайнему простору. Шары пытались зацепиться за редкие кустики, за кочки, но ветер набрасывался на них очередным порывом и гнал дальше…

Настя подумала, что она тоже «перекати-поле», гонит её ветер по жизни неизвестно куда. И зацепиться ей не за кого. Она опасалась, что стала игрушкой в руках и Олега, и Алексея, с которыми её связывали странные отношения. Кто она Олегу? Любовница? Скорее всего да, и не надо обольщаться, придумывать красивые сказки. Сколько уже длится их «связь», как говаривали в старину, а она ни разу даже не услышала такого простого и желанного слова «люблю». А Алексей? Слава Богу, неожиданная бурная ночь на его даче оказалась просто эпизодом, ни Алексей, ни она о нем не вспоминали. Возможно, у Алексея и возникало желание повторить, однако откуда-то из неизвестности вынырнул Олег и вернул себе «добычу» — её, Настю.

— Значит, Алексей меня обманывал, когда говорил, что ты исчез надолго и перепоручил меня его «заботам»? — спросила Олега в первую же встречу Настя.

— Нет, — Олег отрицательно покачал головой. — Так предполагалось. Понимаешь, Настенька, есть люди, которые выполняют мои распоряжения, но и я обязан подчиняться своим руководителям. Придет время и ты поймешь, что к чему.

Она часто это слышала: «ты не поймешь», «пока тебе не нужно это знать», «всему свое время». Такие фразы обижали ибо за ними Настя интуитивно чувствовала какую-то тайну и ей не хотят её приоткрыть. Она чувствовала себя щенком, которого бросили в воду и с берега приказывают: «Плыви туда», «барахтайся сильнее»…

Объяснение Олега: он приказывает и ему приказывают, Настю устроило — когда позвонил после длительного молчания, она поняла, что её чувства к нему, «подлецу», не ушли, она готова простить, лишь бы не исчезал больше. И простила… Все возвратилось на круги своя: редкие встречи, п очти семейные ужины у неё на квартире, после них — обязательная постель. Ее удивляло, что Олег оставался у неё на всю ночь и не торопился домой, к жене.

Однажды Настя набралась храбрости:

— А твоя жена…

— Не надо об этом! — резко оборвал её Олег.

Не надо, так не надо.

Олег спросил ее:

— Как у тебя с деньгами?

— Никак, — весело сообщила Настя. — У меня их просто нет. Того, что платят в редакции, хватает на две недели. Я ведь всего лишь референт на договоре.

— Скажу Алексею, чтобы увеличил тебе зарплату, пусть не жмотничает. Возьми…

Он протянул пачку денег.

— Это для наших встреч. Мои вкусы ты знаешь.

«Слава Богу, думает обо мне», — возликовала в душе Настя.

Когда деньги кончились, она сказала ему об этом, он дал ей снова.

И Настя в назначенные вечера, накрыв стол, ждала его без особого волнения — «программа» была известна заранее, да и привыкла. Но в постели была нежной и страстной, понимая, что именно этого он от неё ждет. И как бы ни устала днем, всегда старалась быть в форме. Первая влюбленность прошла, и близость с Олегом теперь была привычной, не вызывающей душевного трепета. Иногда она не без печали думала, что именно так складываются интимные отношения у супругов, когда с них схлынет сексуальная горячка. Но она-то замужем не была…

Олег как-то сказал ей:

— Очень ценю тебя за то, что ты постоянно находишься в боевой форме. — Он улыбался, а она привычно чмокнула его в щеку.

Но иногда Олег говорил ей довольно странные вещи. Однажды, после двух рюмок, он обратился к Насте на английском. Она почти ничего не поняла, хотя учила английский в школе и в «лумумбарии». Олег резко сказал:

— С завтрашнего дня ты каждый день будешь учить английский. Два часа, не меньше! Извольте, мисс, через полгода изъясняться, через год — говорить свободно на английском.

— Я не смогу, — жалобно пролепетала Настя.

— Еще как сможешь! Весь цивилизованный мир говорит на английском, а она, видите ли, не сумеет! И практикуйся в разговорном. К тебе, кажется, проявляет интерес твой однокурсник Бираго Диоп? Вот и разговаривай с ним почаще — он в совершенстве знает английский.

— Ты что, меня негру в постель подсовываешь? — возмутилась Настя. Она даже не подумала вначале, откуда Олегу известны такие подробности её студенческой жизни. Это потом, когда кое-что прояснилось, она сообразила, что, очевидно, её «пасли» — постоянно и ненавязчиво. А Бираго, действительно, проявлял к ней повышенное внимание на чисто студенческий манер — занимал место в столовке, покупал билеты в кино, на студенческих «вечерах дружбы» приглашал танцевать.

Олег раздраженно бросил:

— Он не негр, а африканец, запомни это. Как пойми и то, что языковой практикой совсем не обязательно заниматься в постели. И имей в виду, когда ты мыслишь так… односторонне, ты становишься неинтересной.

В его словах таилась скрытая угроза.

А однажды он мимоходом поинтересовался:

— У тебя родственники за границей обитают?

— Нет, — не задумываясь, зачем ему это знать, ответила Настя.

— Подумай…

Она подумала и вспомнила о маминой сестре в Канаде.

Но откуда Олегу могло быть известно об этом? Настя никому ничего не рассказывала, а уж мама — тем более. Странно все это…

— Вижу, припомнила, — сказал Олег. — Вот теперь рассказывай, что знаешь.

Она добросовестно все изложила, тем более, что известно ей было немногое.

— Попроси маму не медля написать письмо своей сестре, — тоном, не терпящим возражений, распорядился Олег.

— Но…

— Никаких «но». Сейчас такие времена, когда можно не опасаться, что узнают о родственниках за рубежом. И путь мама напишет в письме о тебе. Что-нибудь родственное, сентиментальное. Тете будет приятно. Кстати, она богата, миллионерша.

— Откуда ты знаешь?

— Слухами земля полнится, — отшутился Олег.

Прошло какое-то время, и Олег попросил у неё паспорт и свидетельство о рождении.

— Ни о чем не думай и не беспокойся. Просто бестолковый управляющий делами горкома не до конца все оформил с твоей квартиркой… Так, остались некоторые формальности. Через несколько дней документы верну.

Настя давно уже убедилась, что Олег ничего не делает и не говорит просто так. У неё даже мелькнула шальная мысль: может, он хочет жениться на ней? Но это было так нереально, что надежда сверкнула искоркой и исчезла, растворилась. Да и зачем бы было ему жениться? Все, что хотел от неё — имел.

Документы Олег вернул, она положила их в шкатулку с другими «бумагами» и тут же забыла о том, что они ему зачем-то понадобились.

Работа референтом у Алексея оказалась непыльной. Настя быстро освоила несложные обязанности, подружилась со сменными секретарями Алексея — Ириной и Анной. Девушки сидели в приемной Алексея, работали через день и к приходу Насти готовили все необходимые документы, вырезки, письма. Насте отвели небольшой кабинет рядом с кабинетом шефа, с помощью Ирины и Анны она навела в нем относительный уют, обзавелась папками, ножницами, скотчем, скрепками.

Алексей держался с нею вежливо, но немного отчужденно, словно бы демонстрируя, что их связывают только служебные отношения. Он не пытался встретиться с Настей вне работы. Докладывая ему об исполнении поручений, Настя порою с изумлением думала: неужели этот деловитый, собранный человек — тот самый, с которым она была на охоте, в бане, тот, у которого она была на даче?

Ирина словно бы мимоходом однажды её спросила:

— Откуда ты знаешь нашего шефа? На место референта претендовало несколько наших девушек, но он привел свою…

Настя пожала плечами:

— Сожалею, если перебежала вашим, — она сделала ударение на этом слове, — девочкам дорогу.

Но все-таки объяснила:

— Мой папа и отец Алексея Дмитриевича дружны уже много лет.

Маленькая ложь ничего ей не стоила, а Ирине её было вполне достаточно, чтобы относиться к Насте без подозрения: девка, оказывается, не «постельная», а «позвоночная».

Они не то, чтобы подружились, а поддерживали благожелательные отношения, у них был общий шеф и это объединяло. За чашкой кофе в редакционном буфете Ирина посоветовала вполне серьезно:

— Не пытайся подсунуться под Алексея Дмитриевича, он этого не любит.

Похоже, Ирина лучше других в редакции знала, что любит, а что нет импозантный, всегда уверенный в себе Алексей Дмитриевич.

Вскоре в редакции этой большой газеты, точнее, среди «молодой» части её коллектива — секретарш-референток, стажеров, многочисленных девиц из отдела писем, она стала почти своей.

Отдел кадров редакции попросил принести справку из университета — что там не возражают против её работы в газете «по совместительству».

Настя забежала к опекавшему её кадровику.

— Наслышаны, наслышаны о ваших успехах… Быть референтом у Алексея Дмитриевича! Вам повезло.

Оказывается, нужная справка для неё уже была готова — оставалось взять и отнести. Настя поразилась, как все четко (по-военному, подумалось ей), отработано тогда, когда за решение её проблем брались Олег или Алексей. Казалось, они могли все. Нет, не казалось — они действительно могли все.

Ветерок грядущих перемен

Много позже Настя, думая о своей нескладной судьбе, уверенно выделяла из череды лет 1990-й. Единица, две перевернутые шестерки и бублик-ноль, безликий и нейтральный, так как пристроился за спиной у других цифр. Этот год стал как бы прологом ко всему, что случится с Настей в ближайшем будущем. Она уже два года осваивала в «Лумумбарии» науки, которые — и она была абсолютно убеждена вэтом — ей были совершенно ни к чему. Два студенческих года наложили на неё свой благотворный отпечаток, она стала раскованнее, самостоятельнее. Юная дева, навзрыд рыдавшая на скамеечке у памятника Ломоносову, осталась в прошлом. Да и выглядела теперь Настя, как определяла Нинка, на пятерку с плюсом. Одевалась она неброско, но достаточно элегантно, парфюмерией не злоупотребляла, тщательно следила, чтобы не прилепились к ней вульгарность и тот налет дешевого амикошонства, который присущ был многим девицам из «Лумумбария». Ведь они в своем престижном вузе общались с иностранными студентами и это поднимало их в собственных глазах над остальными московскими девочками — серыми «мышками».

Настя не особенно интересовалась политическими событиями в стране, эта сторона жизни её, как говорится, не грела. Ну шумят на митингах и пусть себе шумят. Между тем над Россией занималась заря Ельцина. Его имя было у всех на устах, у всех на устах было имя Ельцина, а Горбачев заметно сдавал позиции. Уже не таясь, рассказывали оскорбительные для Горбачева анекдоты, типа «по России мчится тройка: Миша, Рая, перестройка». И в «лумумбарии» произошло деление на «демократов» и «коммуняк». Коммуняки были в меньшинстве и предпочитали не высовываться, помалкивать.

Настя никак не проявляла себя, она не примыкала ни к «коммунякам» ни к демократам, вела себя скромно и на политические толковища и тусовки не ходила. Впрочем, всем было известно, что она работает в газете, придерживающейся демократической ориентации, во всяком случае в основных публикациях. Этого было достаточно, чтобы университетские демократы её не трогали, а коммуняки обходили стороной.

Но и в самой газете не было спокойствия. Здесь разделение было очень жестким и определенным: группа журналистов-«демократов» пыталась прибрать газету к рукам. Внутриредакционные блоки возникали и распадались, плелись бесконечные интриги. Каждая редакционная летучка превращалась в своеобразное поле боя, после которого «стороны» расходились в сумеречном молчании — победителей пока не было.

Но Насте до всего этого было мало дела, она сдавала экзамены за второй курс. Она не взяла положенный учебный отпуск, так как считала, что справится и так, чувствовала себя уверенно, к ней преподаватели благоволили, её опекал кадровик.

Экзамены были для питомцев «Лумумбария» сложным рубежом, ибо на них беззастенчиво валили всех, кто проштрафился или, как говаривало факультетское начальство, «дискредитировал себя». Настя не сомневалась, что этот рубеж она благополучно перешагнет.

Она готовилась к последнему экзамену в своем кабинете в редакции — ей выделили, как референту зам. главного небольшую комнатенку, когда к ней заглянул Алексей Дмитриевич.

— Подготовь, пожалуйста, папку с письмами читателей, что они там пишут… Хочу посмотреть. Занесешь часам к восемнадцати, когда подпишем номер, и я немного освобожусь.

У Насти екнуло сердечко, по таким пустякам шеф к ней не заходил — просто звонил по телефону или передавал поручение через своих секретарей. Что-то должно было произойти.

— Хорошо, Алексей Дмитриевич.

Она хотела что-то уточнить, но Алексей показал глазами на стены и телефонный аппарат. Она, с некоторых пор догадливая, молча кивнула. Алексей протянул записку: «Будь сегодня вечером дома. Я заеду. Надо поговорить так, чтобы нам никто не мешал».

Она бодро ответила:

— Не беспокойтесь, Алексей Дмитриевич, я все сделаю и не напутаю.

— Надеюсь. — Алексей вышел из кабинета.

Ровно в восемнадцать Настя занесла ему папку, он небрежно пошелестел страницами.

— Больше ничего не нужно, Алексей Дмитриевич? — тоном примерной служащей спросила Настя.

— Все, ты свободна, — отпустил её Алексей.

Она взглядом дала понять, что все помнит.

По пути домой Настя забежала в «Гастроном», купила бутылку «Столичной», «Боржоми», коньяк «Арарат», такой был на даче у Алексея. Еще купила немного ветчины, сыр российский, фрукты. Прикинула: с тем, что у неё есть в холодильнике, вполне достаточно.

У Алексея был очень усталый вид, он сильно сдал за последние месяцы. Увидел накрытый стол, одобрительно улыбнулся:

— Люблю тебя, Настя, за сообразительность. Именно сегодня хочется выпить. — Он был первый раз в Настиной квартире, беглым взглядом окинул её и одобрил.

— Уютно устроилась. И хорошо, что без шика-пыли.

— Роскошествовать не на что.

Он как-то странно на неё посмотрел и тут же отвел глаза. Настя повесила его плащ на «плечики», сказала:

— Тапочки под вешалкой.

— Олеговы?

Она ничего не ответила. Знает ведь чьи, зачем тогда уточняет?

Как и на даче, Алексей выпил подряд две рюмки коньяка и перешел к делу.

— Настя, несколько дней назад в ЦК подписано решение о назначении меня собственным корреспондентом нашей газеты в одну из европейских стран. Крупных стран, первой величины. Ты девушка с мозгами, видишь, что в газете творится. Не сегодня-завтра эта демократическая стая меня просто скушает-стопчет. С тобой могу быть откровенным: меня с одной стороны выводят из-под удара, а с другой — я нужен именно в той стране…

Он замолчал, и Настя успела вклиниться в паузу, спросить тревожно:

— А как же я? Ты уедешь, а твой преемник вряд ли пожелает оставить меня при себе.

Она уже освоила редакционные обычаи: у каждого начальника своя команда и свои дворовые девушки.

Работа референта у зам. главного её не обременяла и будет жаль, если она её потеряет.

— Ты… Завтра подпишу распоряжение о переводе тебя в отдел новостей корреспондентом на полную ставку. Начинай с заметок, пробиться на полосы тебе помогут, я скажу кто.

Он снова выпил. Это было нечто новенькое: Алексей пил, не приглашая поднять рюмку даму, словно бы и не замечал её, и без тостов. Так недолго и спиться…

— В университете ты напишешь заявление с просьбой перевести на заочный после окончания нынешнего учебного года. В связи с переходом на постоянную работу в газету. Запрос газеты на тебя уже в университетском управлении кадров…

Все четко, по-военному. Решать и осуществлять свои решения и Олег и Алексей умели.

— Олег знает об этом?

— Конечно.

— Хочу спросить, зачем вы возитесь со мною? Не за красивые же глазки?..

Алексей спокойно ответил:

— Глазки, как вы, сеньорита, изволили выразиться, тоже имеют значение.

Едет в Италию, сообразила Настя. И вдруг вспомнила: девчонки в редакции шептались, что в Италии собкором газеты сидел кэгэбешник, это «их» пункт, его отзывают в связи с каким-то скандалом. Значит, Алексей… Она не захотела додумывать до конца.

Настя перешла на английский, желая удивить Алексея своими успехами:

— Но очевидно, не это имеет основное значение…

— Молодец! — одобрил Алексей. — Говоришь вполне пристойно, акцент в пределах нормы. — Не волнуйся, ты все узнаешь в свое время. А сейчас твоя ближайшая задача — стать известной журналисткой. Тебе, повторяю, помогут. Да и ты уже кое-что можешь сама. Не теряй времени, буря над Россией может разразиться вскоре и внезапно.

Алексей говорил странные вещи. Легко ли это — стать известной журналисткой! Да ещё в такие времена! Но Настя уже давно привыкла в разговорах с Олегом и Алексеем слушать и молчать, ибо в конечном итоге все выходило так, как они предполагали.

— Алексей, — спросила она, — куда запропастился Олег? Уже месяц, как его не слышно и не видно. Не могу же я позвонить ему домой и спросить законную, ну ту, со штампом: «Куда провалился твой благоверный, а мой дорогой?»

Алексей рассмеялся, после выпитого он на глазах сбрасывал усталость:

— А ты попробуй.

— Ну уж нет, — в тон ему ответила Настя. — Его дом — его крепость и штурмом брать её я не собираюсь.

— Умница, — одобрил Алексей. — Не волнуйся, с Олегом все в порядке. — Значит, нам все понятно? — он деловито подводил итоги разговора. — Ты заканчиваешь учебный год, переходишь на заочный и становишься корреспондентом отдела новостей. С редактором отдела не откровенничай, он не в курсе наших дел, получил распоряжение о тебе — пусть выполняет.

— Мне все ясно.

— И жди, когда объявится Олег, что дальше делать — он скажет. Впрочем, я ещё пару месяцев побуду в Москве, подготовлюсь к зарубежной командировке. Смогу проследить, чтобы ты была в порядке, и напрасно тебя не обижали.

Он налил ей полную стопку:

— Выпей до дна, чтобы все сбылось. Дорожку прокладываем без рытвин и ухабов, но многое зависит и от тебя.

— Постараюсь оправдать ваше высокое доверие, — насмешливо произнесла, почти пропела Настя. Все это ей не очень нравилось. Даже перспектива стать известной журналисткой не вдохновляла: её потащат «вверх» как ветерок поднимает воздушные шарики. Но она имеет дело не с «ветерком», а с какими-то мощными течениями. Не воздушными, а вполне земными. К тому же воздушные шарики живут недолго, лопаются с треском. Она не могла все-таки понять, почему с нею возятся Олег и Алексей, и от этого возникали тревожные предчувствия.

Настя медленно, глоточками выпила коньяк, прикрыла глаза в ожидании, когда по телу, всем жилкам разольется теплынь.

— Прогресс налицо, — отметил Алексей. — Пьем умело, без опаски и манерничанья.

— Алеша, — сказала Настя. — Я знаю, ты все равно полезешь ко мне… с ручками. Предлагаю маленькую сделку. Я тебе кое-что позволю, если ты честно ответишь на один вопрос.

Она уже заметила, что глаза у Алексея стали жадными. Такими они — алчными, мутноватыми, наглыми — становятся у мужиков перед решительной атакой, перед тем, как они начинают грубо ли, ласково — каждый по-своему — просить: «Дай!» Какое все-таки паршивое слово «дай!». Словно бы надо отпустить порцию товара…

— Идет. — Похоже Алексей предложенную Настей игру не принимал всерьез. — Спрашивай.

— Я одна у вас с Олегом такая… девушка на привязи? И зачем это?

— Нет, не одна, — ответил, поколебавшись Алексей. — А «зачем», это уже второй вопрос…

Он подошел к ней, легонько приподнял со стула и подтолкнул к дивану.

— Не торопись! — сказала со злорадством Настя. — Ты не ответил мне на главное: «Зачем?» Поэтому, мой дорогой, не надоела ли тебе хозяйка?

Она не желала больше играть в «игры» с постелью. Прошла уже через это и хватит. Да и не тот мужик был Алексей, чтобы замирать в беспамятстве от его прикосновений. Тем более — уезжает…

Страсти по-африкански

После экзамена к Насте подошел Бираго Диоп, студент-африканец из неизвестной ей страны где-то в центре черного континента. По его рассказам, страна эта была хотя и небольшой, но с очень богатыми недрами. Главное же, совсем недавно нашли уран.

— Я провожу тебя, — сказал Насте.

У Насти с Бираго сложились странные отношения. Она ему явно нравилась — он это и не скрывал. А Настя с трудом сдерживала улыбку, глядя на него. Сын вождя многочисленного племени — это звучало строкой из приключенческих книг.

Бираго был рослым, крепким парнем, народ его явно состоял не из пигмеев. Кожа у него была намного светлее, чем у других африканцев, как Настя определила — не черная сажа, а молочный шоколад. Иногда ей хотелось лизнуть этот «шоколад» язычком. Когда Бираго смотрел на неё своими темными, словно бездонными глазами, сердечко у неё сладко ныло. Он несколько раз приглашал её в кафе, в котором тусовались студенты, если появлялись у них дензнаки, провожал до метро, но даже с поцелуями не лез. Словом, вел себя излишне деликатно, как с потаенным неудовольствием отмечала Настя. Этот плечистый парень вполне мог бы обнять её так, что косточки хрустнули.

Они шли к метро, и Бираго явно хотел ей что-то сказать, но не решался. «Ну же, ну!» — мысленно подбадривала его Настя. У неё не было сомнений, что Бираго хотел объясниться ей в любви.

Но у метро Бираго вежливо попрощался с Настей и зашагал обратно к университетскому городку.

Однако Настя не сомневалась, что все это обязательно произойдет. Никуда он не денется, этот «сын вождя». Дело, как говаривала в подобных случаях Эля, только времени.

Потом их связала маленькая тайна. В один из дней Бираго подошел к ней после лекций с кейсом в руке.

— Настя, у меня к тебе просьба. Возьми этот чемоданчик, пусть он побудет у тебя. Я опасаюсь хранить его в своей комнате в общежитии, мне кажется, её постоянно обыскивают…

Настя вспомнила дотошные вопросы кадровика о Бираго и других студентах из Африки и пробормотала про себя: «Вполне возможно».

— Ага, ты тоже так думаешь…

Бираго заметил, что Настя колеблется и торопливо сказал:

— Пойми, это очень важно, можно сказать, жизнь моя и многих моих друзей зависит от того, попадет этот кейс в чужие руки или нет. И не волнуйся, в нем не валюта, золото, наркотики или оружие, в этом плане тебе ничего не угрожает.

И дальше Бираго сказал совсем уж странные слова:

— Мои духи советуют полностью довериться тебе.

— Ну уж, если и духи советуют… — растерянно протянула Настя. И решилась:

— Давай твой кейс. И не беспокойся, у меня он будет в сохранности, а я не из любопытных, мне чужие секреты не нужны, своих под завязочку набралось.

Бираго внимательно осмотрелся, убедился, что за ними никто не наблюдает и отдал Насте кейс. Перед тем, как попрощаться, протянул чуть растерянно:

— В твоих руках теперь моя жизнь.

Насте даже стало немного жаль сильного, рослого, явно обеспокоенного парня и она сказала:

— Не волнуйся, Бираго. Я сохраню твой драгоценный чемоданчик в полной неприкосновенности…

Учебный год заканчивался, экзамены остались позади и однокурсники Насти решили отметить это событие очередным «вечером дружбы». Был маленький концерт курсовых «артистов», веселый «капустник», в котором досталось главным образом отличникам и нелюбимым преподавателям, и были танцы под магнитофон.

— Душно здесь, — сказал Бираго Насте, — выйдем на улицу.

Вечер был очень теплым, они нашли свободную скамейку под развалистым кустом сирени.

— Хочу тебе сообщить, Бираго, что я перевелась на заочный, так что на следующий год мы уже будем друг от друга… на расстоянии.

— Тогда и я тебе кое-что скажу, открою свою тайну. Мы вскоре уедем, я и мои товарищи… Через несколько дней.

— Куда?

— На родину. Время пришло — пора брать власть.

Он сказал это спокойно и буднично, как само собой разумеющееся.

— Что-о? — изумилась Настя. — Вот так поедете и возьмете… власть?

Бираго рассмеялся.

— Ну не совсем так… Я употребил неправильный глагол. Мы поедем не брать власть, а захватывать её, завоевывать.

— И вам это удастся? — с неподдельным волнением спросила Настя. Она смотрела на «своего» Бираго, широко раскрыв глаза, так, что он даже в неясном свете фонарей видел, какие они у неё большие, наивно-восторженные.

Бираго обнял её за плечи, привлек к себе и поцеловал. Она ответила на поцелуй, полураскрыв губы. Он оказался не таким уж неумехой, Бираго. Его рука быстро и ловко расстегнула кнопки на блузке, легла ей на грудь. Настя затаила дыхание, замерла, ей хотелось, чтобы рука Бираго продолжила изучение её тела, опустилась ниже. Но он поступил иначе, он бережно взял её руку в свою и приложил к набухшей плоти.

— Не может быть! — пролепетала изумленно Настя, ощутив даже через грубую ткань джинсов, какой «он» у него большой, как он тяжело, весомо шевелится под её пальцами.

Бираго тихо засмеялся, и она почувствовала его руку у себя между ног. Еще немного и он овладел бы ею тут же, на скамейке, не смущаясь, что совсем рядом, на соседних скамейках целовались парочки, слышались вздохи, приглушенные голоса.

— Бираго, я тоже хочу, — прошептала Настя. — Но не так.

Бираго отпустил её.

— Извини, я не подумал, что ты вначале будешь сильно кричать, все сбегутся.

— Почему я буду кричать? — удивилась Настя. Таких слов она от него не ожидала.

— А ты не сообразила?

Она догадалась и смущенно уткнулась лицом ему в плечо. Раздумывала она недолго.

— Приезжай завтра ко мне. Я живу одна.

Она назвала свой адрес, он повторил его, запоминая.

— Постарайся, мой дорогой, чтобы тебя никто не видел. Разговоры мне ни к чему.

— Мне — тем более, — ответил Бираго.

На следующий день её вызвал кадровик. Сперва он долго и витиевато хвалил Настю за то, что хорошо сдала экзамены, интересовался, когда она перейдет в газету — сейчас, когда заканчивается семестр, или осенью.

Настя сказала, что до осени тянуть не стоит, зачем терять время? Но она чувствовала, что её позвали не за этим. Наконец, кадровик подобрался к главному.

— Вы очень дружны с Бираго Диопом?

— Да нет… Хотя он и старается подружиться, — неопределенно ответила Настя.

— Это хорошо, — одобрил кадровик. — Нам важно, с какими чувствами к нашей стране он уедет в свою Африку. Ведь он сказал вам, что уезжает?

— Сказал, — призналась Настя, удивившись, откуда кадровику известно содержание разговора её и Бираго. Она с ужасом подумала, что, может быть, кадровику известно и все остальное, то, что она пригласила Бираго к себе домой.

Кадровик по-прежнему смотрел на Настю не осуждающе, а вполне доброжелательно.

— Бираго не имел права вам ничего говорить, но сказал… Значит, он очень вам доверяет. Постарайтесь его не подвести.

— Я это пониманию…

— Тогда все в порядке.

Кадровик встал, давая понять, что разговор окончен.

…Бираго пришел, как и условились к восьми часам вечера. Он вручил Насте розы и коробку дорогих шоколадных конфет. Увидев со вкусом накрытый стол, довольно улыбнулся.

— В моей стране женщины обязаны угадывать желания мужчин.

— Все-все? — лукаво спросила Настя. Она тщательно подготовилась к этой встрече. Долго стояла под душем, сделала легкий макияж, так как была уверена, что Бираго не одобрит избыток парфюмерии, подобрала духи с мягким, почти неуловимым запахом. Она знала, что произойдет, это не могло не произойти и, не колеблясь, выбрала очень красивые кружевные «парадно-выходные» трусики, как она их называла. Повинуясь внутреннему чувству, она не одела на себя ничего из того, в чем её видел Олег. Насте не хотелось, чтобы в минуты, которые она ожидала с нетерпением и страхом, что-либо напоминало об Олеге. В конце концов он сам виноват, что оставил её так долго без привязи…

Они сели ужинать, и Бираго понравились её отбивные — за парным мясом Настя специально сбегала утром на Центральный рынок. Поначалу он отмалчивался, говорил короткими фразами. Настя поняла, что его беспокоит и сказала:

— Чемоданчик твой в целости и сохранности. И добраться к нему могли бы только через мой труп. А я, как видишь, здравствую.

— Спасибо, Настя. Я твой вечный должник. Чемоданчик я утром заберу. Ты знаешь, — признался Бираго, — за все эти годы учебы меня впервые в Москве пригласили домой…

— Не может быть! — удивилась Настя. — Ты что, так и не обзавелся друзьями?

— Друзей у меня много. Но вы, русские, несмотря на то, что клянетесь пролетарским интернационализмом, гораздо больше расисты, чем, допустим, американцы.

— Не придумывай, — возмутилась Настя. — Для нас не имеет никакого значения цвет кожи или другие подобные вещи.

— На словах — да. А на деле… Вы сторонитесь нас, африканцев, порою оскорбляете, даже не замечая этого.

— Объясни.

— У вас к нам какое-то снисходительное, жалостливое отношение, словно бы мы существа второго сорта, несмышленыши, вылезшие из пещер, и таких надо жалеть, учить уму-разуму. У американцев — проще, там есть отъявленные расисты, которые не останавливаются, когда предоставляется возможность вздернуть черного на дереве или поджарить его на куклусклановском кресте, но большинство — это абсолютно нормальные люди, которым действительно безразличен цвет кожи, важны другие качества.

— Тогда почему ты не в Америке? — не удержалась Настя от ехидного вопроса.

Она следила, чтобы рюмка Бираго не пустовала, но сама пила мало. Бираго был у неё в гостях, а хозяйке не к лицу было подпитие. Но и Бираго тоже контролировал себя, долго грел рюмку в ладони, отпивал глоток коньяка и ставил её на стол.

— Хочешь откровенно? Из всего, что я усвоил из марксизма-ленинизма, так это положение об использовании империалистических противоречий в интересах прогрессивных движений.

— Заумь какая-то, — удивилась Настя. — Давай попроще.

— Видишь ли, правящий в нашей стране клан, у которого мы хотим вырвать власть, силен поддержкой крупных американских монополий. Они дают ему доллары, оружие и много чего еще. Не даром, конечно…

— А вы опираетесь на нас?

— Правильно соображаешь. Кроме того, ваше оружие действительно отличное, и вы даете его нам в долг, в надежде на нашу победу. Ваши инструкторы и советники обладают знаниями и опытом… Мы победим!

— За твою победу! — подняла рюмку Настя.

Бираго выпил и сказал:

— Настя, нечего и говорить, что наш разговор должен остаться в тайне. Поначалу мне даже казалось, что ты работаешь на КГБ, ты немножко странно ведешь себя на курсе, с другими студентами, но я почему-то уверен, что нет, ты просто очень хорошая девчонка…

— А вот в этом ты ошибаешься, дорогой Бираго, — решила поддразнить его Настя. Она сделала большие, «страшные» глаза: — Я — секретный агент! Моя задача — соблазнять революционеров из Африки!

Бираго рассмеялся:

— Тогда считай, что задание ты выполнила. Меня ты уже соблазнила, совратила.

— До постели дело ещё не дошло, — рассудительно заметила Настя.

— Дойдет, — заверил Бираго. Он ещё раз предупредил: — О нашем разговоре — никому ни звука. Почему-то я очень доверяю тебе, Настя. И давно уже я ни с кем не был откровенным. В вашей свободной стране, — он сказал это с иронией, — мы, наши знакомства, наше поведение под постоянным наблюдением.

— А тебе это не кажется?

Бираго покачал головой:

— Когда я ехал к тебе, пришлось отделываться от, скажем так, сопровождающего. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

— Спасибо, Бираго. — Настя была тронута его заботой. И предложила: — Давай поговорим о чем-нибудь более веселом.

Бираго стал рассказывать о том, как смешно выглядят русские «товарищи», которым поручили с ним «работать».

— Представляешь, встретили меня в аэропорту, повезли в университет и по пути рассказывают: «Мы едем на советском лимузине „Волга“». А у меня дома в гараже — «мерседес», «вольво» и «джип» для поездок в саванну.

Настя вместе с ним весело рассмеялась.

— Тебе стипендию платят?

— Это мы платим за обучение… Я богатый человек, однако стараюсь жить у вас скромно, не привлекать внимание.

— Что значит «богатый»? — Настя спросила это мимоходом, чтобы поддержать разговор, её не очень трогали «богатства» Бираго.

— После смерти отца я вообще унаследую, как старший сын, все семейное достояние — счета в банках, акции крупных компаний, сокровища, накопленные нашими предками, обширные земли, принадлежащие нашему племени…

— А здесь ты бегаешь в студенческую столовку?

— Так надо, — коротко бросил Бираго.

— Ты женат? — Настя не удержалась от традиционного женского вопроса.

— Да. У меня три жены.

— Сколько-о?

— Я же сказал — три.

Настя решила, что такую информацию невозможно усвоить без рюмки коньяка и предложила выпить за здоровье жен Бираго.

Он поблагодарил, поднял рюмку и поставил её на стол:

— Мои жены здоровы.

Настя не удержалась, звонко рассмеялась.

— Черт знает что такое! Пришел ко мне парень, у которого три жены, сидит и рассуждает о том, что скоро схватит власть… — Она так и сказала — «схватит».

— Ну и что? — Спокойно ответил ей Бираго. — Знаешь почему вас, русских, не очень… жалуют в Африке? Вы ко всему подходите со своими мерками, обо всем судите по своим традициям и пытаетесь их навязывать. А у нас все другое — и жизнь, и обычаи.

— А как у вас? — заинтересовалась Настя.

— Что именно?

— Как получилось, к примеру, что у тебя три жены?

По темному лицу Бираго скользнула легкая улыбка. Конечно, именно это должно интересовать симпатичную девицу, которая давно уже ему нравилась. Что-то неуловимое выделяло её из толпы других студенток. Были среди его однокурсниц девицы и ярче, упакованные в очень модные шмотки, демонстрирующие каждому желающему раскованность. Настя же всегда была чуть в стороне. Она не смешивалась со студенческой «толпой», но и не выделялась из нее, держала себя на расстоянии, однако не на таком длинном, чтобы вызывать у однокурсников неприязнь. К тому же у неё не было парня, об этом на курсе судачили с удивлением, ибо нравы были вполне свободными, после окончания лекций студенток у выхода буквально разбирали «по рукам» парни, заталкивали их в свои машины и увозили, куда — известно.

Бираго не знал, как кратко ответить на вопрос Насти, ибо пришлось бы вводить её в совершенно незнакомый ей мир, где в роли законов выступают вековые племенные традиции.

— Строго говоря, — сказал он. — Все женщины нашего племени принадлежат вождю. Он имеет право любую из них взять к себе в дом на ночь, на неделю, словом, на сколько он захочет.

— А как же муж? — Настя изумленно распахнула свои большие глаза.

— По обычаю, мужа или отца, если речь идет о девушке, ставят об этом в известность заранее. Чтобы не было обид, что-нибудь дарят — в деревне козу, к примеру, в городе — велосипед или мопед…

— Не дорого же у вас стоит женщина!

— Подарок — это не плата за женщину, это знак уважения к её мужу или отцу, — суховато сказал Бираго.

— А если… она забеременеет?

— Хорошие люди всегда найдут достойный выход.

Бираго объяснял все это снисходительно, как бы свысока, все равно эта девушка ничего не поймет, воспримет, как экзотику, дикость. И невдомек ей, что именно так живут сотни тысяч людей его племени и не хотят жить иначе. Но говорить ему об этом было приятно, ибо вспоминалась родина, близкие ему люди, с которыми он временно разлучен. Еще он видел, что Настю его рассказ почему-то возбуждает, глаза у неё разгораются все жарче и жарче, в движениях появилась кошачья грация.

Настю интересовали подробности.

— А когда ты первый раз… переспал с женщиной? Сколько тебе было лет?

Бираго, ничуть не смущаясь, стал припоминать:

— Я прошел посвящение в воины. Это целая система специальных испытаний для молодых. В физической выносливости и умении владеть оружием. У меня все получилось, я не опозорил своего отца-вождя и он вечером прислал мне свою наложницу. Мне было тогда тринадцать.

Тринадцать! Как и ей, Насте, когда вожатый Володя пригласил её в свою комнату, и она, ничуть не сопротивлялась, позволила ему сделать с собой все, что хотел. Даже наоборот, она очень хотела, чтобы он… Разочарование и тоска пришли позже, когда он предал её и поспешно сбежал из лагеря.

— Отец сам подобрал мне жен: одну девушку из нашего племени — так требуют традиции, две других — из соседних племен, чтобы закрепить с ними дружественные отношения. Сейчас эти племена на моей стороне, они поддержат меня в решающие минуты. Мой отец — великий дипломат…

— Твои жены живут вместе, или у каждой из них свой дом?

— Я достаточно богат, чтобы каждой жене купить в нашей столице хороший коттедж. Но они предпочитают жить вместе в моем доме, так как очень дружны.

— Дружны? — эхом откликнулась Настя.

— Да. По обычаю, они называют друг друга сестрами: старшая сестра, младшая сестра…

Бираго пил очень умеренно, он отпивал глоток-второй из рюмки. О жизни, обычаях своего народа рассказывал с удовольствием и очень ярко. Фразы на русском у него чередовались с английскими, и Настя с удовольствием отметила, что она все понимает и сама время от времени переходила на английский.

— Да ты отлично знаешь английский! — удивился Бираго.

— Ну уж… — засомневалась Настя.

— Кроме шуток. Э-э, девушка, ты, оказывается, не из простушек, у тебя свои секреты.

— А тебе нравятся наши дурочки? — спросила Настя.

Бираго покачал головой:

— Нет, конечно. Мне давно ни с кем не было так хорошо, как сейчас с тобой. Вот когда мы возьмем власть, я приглашу тебя в гости, и тебя будут принимать с королевскими почестями…

Все его разговоры неизменно сводились к одному: «когда мы возьмем власть». Очевидно, для него это был тот рубеж, за которым только начиналась настоящая жизнь. Или безвозвратно заканчивалась…

Отбивные, приготовленные Настей, ему очень понравилась. «Вот и Олег такие любил, — подумалось Насте. — С поджаренным колечками луком, со специями… Где он сейчас, Олег?»

Олег уже несколько месяцев не давал о себе знать. Молчал и Алексей, отбывший в свою долговременную зарубежную командировку. «Что же, выпью за их здоровье и благополучие», — насмешливо подумала Настя и, не торопясь, выпила рюмочку коньяка.

Бираго тоже выпил и смущенно спросил Настю:

— Если я поцелую тебя, ничего?

— Даже очень, очень хорошо! — развеселилась Настя. Наконец-то этот чернокожий парень, такой большой и ладно скроенный, решился приступить к делу.

Он поцеловал её и она ответила на поцелуй, чуть разжав внезапно набухшие губы.

— Хотела тебя спросить… — чуть отстранилась Настя от Бираго.

— Спроси.

— Когда ты любишь своих жен, чувствуешь между ними разницу? Или все они одинаковые в любви, как кошки ночью?

— Что ты, они очень разные… Ты хочешь откровенно?

— Естественно.

— Я с закрытыми глазами и в самой темной комнате узнаю каждую из них. Запахи, изгибы тела, вздохи, прикосновения… Каждая женщина неповторима. Наш мир устроен лучше вашего, у нас женам не изменяют, просто у мужчины — несколько жен и он имеет постоянную возможность выбора, перемен, не посягая на чужих женщин.

— А ты их любишь? — допытывалась Настя. Разговор этот возбуждал её и она чувствовала, что ещё немного и заведется до потери пульса.

— Любовь — это европейское понятие. У нас то, что вы называете любовью, выражается по-иному.

— Как?

— Мои жены — это моя собственность. В свою очередь — я их господин и повелитель…

Настя решительно потребовала:

— Раздень меня, мой повелитель.

Она нервно, словно в ознобе, вздрагивала, когда её тела касались руки Бираго. Они были большими, сильными, с широкими ладонями, но прикасались к ней бережно и ласково. Раздевая, Бираго нежно целовал её, и когда на мгновения отрывался от её губ, Настя просила: «Еще»…

Взяв себя в руки, Настя отстранилась от Бираго и неторопливо — вся на виду — пошла в ванную комнату. Это было для неё что-то новенькое — так желать мужчину.

Потом принимал душ Бираго, а она разложила постель и выключила свет.

Бираго, натыкаясь в темноте на стол и стулья, прошел к кровати и лег рядом. Он отбросил руку, и она положила на неё голову, прижавшись к нему, такому огромному, всем телом. На секунду ей захотелось включить свет, чтобы рассмотреть, как он выглядит обнаженным, но она решила, что это — потом, а сейчас лучше пусть все будет неожиданным.

Бираго ласково, легко поцеловал её и стал рукой переворачивать на спину. Она вдруг начала сопротивляться, затеяв ту интимную игру, которую Нинка иронично называла «Дам — не дам». По правилам этой игры полагалось разрешить ласкать свои интимные места, поглаживать их и шептать при этом ласковые убаюкивающие слова. И отодвигать решающие минуты как можно дальше… Но Бираго не хотел играть. Он властно повернул Настю на спину, лег на нее. Она изогнулась, приподняв ему навстречу маленькие тугие груди. Он их почувствовал и благодарно поцеловал сосок одной, захватив его весь своими толстыми, пухлыми губами.

— А второй? — задыхаясь, спросила Настя.

— И второй… — Казалось, если Бираго захочет, он обхватит шершавыми большими губами всю её грудь.

Настя раздвинула ноги, открывая ему себя. Она закрыла глаза, сладко ожидая, что вот сейчас… сейчас…

Бираго почему-то медлил, и Настя, не в силах больше ожидать, взмолилась: «Ну бери же… Бери!» Вспомнилась вдруг — мимолетно — женщина на берегу озера, из детства, и Настя ещё шире раздвинула ноги. Там, куда он должен был войти, шевелилось что-то большое, толстое, горячее и живое, которое не входило, а рывками, мощными и частыми, втискивалось в нее, причиняя нестерпимо сладкую боль.

— Ой, мамочка родная! — завопила Настя. — Не надо больше! Пожалей меня! Ой, глубже! Ой, не надо, хватит!.. Умру-у!..

Насте казалось, что вот сейчас сердце остановится, и она правда умрет. Бираго замер, выждал мгновение и вдруг сильным рывком продвинулся в нее. Настя забилась под ним, стараясь найти такую позу, чтобы ему было удобно, а ей не так больно. Бираго сделал несколько движений, и она почувствовала, что боль уходит, растворяется, исчезает в глубинах её тела, ставшего легким и послушным.

— Привыкни ко мне, дорогая, — прошептал Бираго. — Тебе хорошо?

— Не знаю, — так же шепотом ответила Настя. — Мне больно и… сладко.

Она чувствовала себя под Бираго маленькой и беспомощной, и вдруг сама двинулась ему навстречу — робко и неуверенно. Он ощутил её движения и благодарно поцеловал в глаза. В этом огромном парне, в его ласках было столько нежности, что Настю буквально потрясла волна желания. Она застонала, снова забилась под ним, ощущая, как он входит в неё все глубже и глубже.

— Закрой глаза ладошками и расслабься, — попросил Бираго.

Она послушно положила ладони на глаза и добросовестно попыталась сбросить оцепенение.

— Подними ноги вверх, — снова попросил Бираго.

Настя согнула ноги в коленях, приподняла их и протяжно застонала, ибо сдержать желание уже было невозможно. И теперь Бираго не торопясь, уверенно, полностью овладел ею, заставив умереть и возродиться. Он был весь в ней, она раньше и не подозревала, что в неё можно проникнуть так глубоко.

Насте подумалось: вот ей выпал редкий случай, когда можно не «давать», а брать. И она полностью уступила инициативу Бираго, уловив ритм его мощных движений, вскрикивала, стонала, выкрикивала что-то неразборчивое и страстное.

Бираго не останавливался, он заставил Настю полностью отдаться ему, и теперь наслаждался своей победой. Настя вскрикнула: «О, Боже!» и закончила, стараясь, чтобы Бираго именно в этот момент был в ней как можно глубже. Бираго почувствовал, что с нею произошло, но не остановился, и она, охнув, снова приподняла себя ему навстречу. Глаза у неё были закрыты, ощущение времени потеряно с самого начала, а теперь казалось, что все вокруг неё движется, и она оказалась в невесомом пространстве, состоящем из розового, голубого, сиреневого, белого тумана. Она плыла в разноцветных невесомых волнах, перестав быть собою.

Бираго обхватил Настю своими широкими ладонями за бедра, приподнял, плотно прижал к себе и мощно, толчками излился в нее.

— Господи, прости, — прошептала Настя, открывая глаза и медленно выбираясь из сладкого дурмана. Она приподнялась на локте и благодарно поцеловала Бираго в губы. Потом опустила руку вниз, положила её на плоть Бираго. Она почувствовала нечто теплое и очень толстое даже во временно спящем состоянии, и ласково провела по нему ладошкой.

— Хочу есть, пить, гулять, — обявила Настя Бираго.

Она накинула на себя короткую ночную рубашку и села за стол. Ей было необыкновенно легко, она ни капельки не устала.

— Все в порядке? — заботливо поинтересовался Бираго.

— Еще немного и я полечу над землею как Маргарита.

— А-а, — догадался Бираго. — Это та женщина, которая любила Мастера? Я тоже люблю вашего Булгакова, хотя и не все в его романах понимаю. Другая жизнь, другие страсти…

Настя с уважением глянула на Бираго: надо же, читал Булгакова. Этот парнишка из джунглей.

— Ты доволен? — спросила она.

— Очень. Ты замечательная женщина.

— Лучше твоих жен?

— Нельзя сравнивать несравнимое, — серьезно ответил Бираго. — У нас в Африке говорят: чтобы найти самую вкусную воду, надо попробовать её из разных источников. Можно тебя спросить? Откровенно ответишь?

— Конечно, — заверила его Настя. — Ты мой замечательный мужчина. Я и не подозревала, что с мужчиной может быть так хорошо.

— Ты связана с КГБ? — Бираго спросил это спокойно, без напряжения.

— Нет! — ответила Настя. — Как ты мог такое подумать?

— А жаль, — Бираго бросил на неё быстрый, настороженный взгляд. — Ты могла бы доложить, что, когда мы возьмем власть, я намерен выполнить все свои обещания…

— Желаю тебе победить, — серьезно сказала Настя. — А пока…

Она сбросила рубашонку и юркнула под одеяло. Бираго вошел в неё в этот раз легко и без боли, и она снова полетела над землей в иные миры, где кочевали нежные разноцветные туманы…

Они не спали всю ночь, но Настя не чувствовала усталости. У неё было легко на сердце, и она ни о чем не жалела. И ещё она знала, что ночь, подобная этой, никогда больше не повторится. «Хорошего понемногу», — это не люди придумали, это боги так решили, чтобы предостеречь людей от губительных соблазнов.

Настя забралась в кресло с ногами и любовалась Бираго, который расхаживал по комнате в одних плавках. Плавки, несмотря на трудную ночь, вздыбились и чуть ли не трещали по швам, удерживая эту огромную «штуку» Бираго.

Настя засмеялась.

— Ты что? — удивился Бираго.

— Если в твоем племени все мужчины такие, как ты, тогда вы непременно победите.

— Основателем нашего клана был очень мудрый Человек-Бог. Он запретил под страхом вечных мук совокупляться братьям с сестрами, мужчинам с родственницами жен, женщинам — с родственниками мужей… То есть он прервал любые сексуальные отношения между кровными родственниками, до которых были так охочи наши ленивые дальние предки. Племя совершало набеги на соседние племена и приводило из них красивых и здоровых женщин. Если же удавалось захватить белых пришельцев, их не убивали и не варили в котлах. Их селили в отдельных хижинах, кормили самой лучшей едой, поили настоями из целебных растений и корней и посылали к ним на ночь самых цветущих и привлекательных девушек…

— Производители? — Насте казалось, что она слушает сказку из африканского варианта «Тысячи и одной ночи».

— Можно назвать их и так… Было ещё одно правило… Современные люди посчитали бы его ужасным…

— Какое?

— Болезненные, хилые, уродливые младенцы приносились в жертву злому Духу, ибо это он пометил их своей колдовской печатью.

— Но это же… Это…

— Не подбирай нужное слово, Настя, я знаю, как это назвать… Но наш Человекобог, прародитель, тоже знал, что делал и что завещал своим потомкам. Соседние племена, где все принадлежали всем, мельчали и вымирали, а наше процветало.

— Естественный отбор?

— Почему естественный? Вполне целенаправленный, сурово регулируемый целой системой запретов и табу. И единственное, от чего мы отказались в нынешнем веке — это от уничтожения слабых и больных младенцев. Сегодня их не убивают, а отлучают от племени и выдворяют вместе с родившими их за пределы владений.

Настя зябко передернула плечиками:

— И все равно это ужасно.

— Согласен. Но когда речь идет о судьбе всего племени — народа, судьбы отдельных особей не стоят ничего. Так… Пыль на перекрестках времен.

— Когда ты возьмешь власть, — чуть иронично сказала Настя, — ты, конечно, отменишь этот жестокий обычай?

— Нет, — не раздумывая ответил ей Бираго. — Священная обязанность вождя — благополучие народа. У вас в вагонах метро любят клеить всякие плакатики с изречениями мудрецов. Я встретил вот какое: «Здоровый нищий счастливее больного короля». Очень хорошо сказано. Человек, додумавшийся до этого, мог бы быть верховным жрецом моего племени… Однако мы с тобой, лучшая из моих женщин…

— Если я лучшая, тогда согласна и на слово «твоя», — улыбнулась Настя. Ей было приятно, что она победила в состязании с неизвестными ей женами Бираго.

— Конечно, ты — лучшая… Но мы заболтались, а я должен сделать ещё одну вещь…

Бираго достал из внутреннего кармана своего пиджака, висевшего на спинке стула, небольшой, но судя по тому, как он его держал, тяжелый пакетик. В пакете оказалась грубо выкованная золотая цепь и на ней — золотая змейка-кобра, свернувшаяся в колечки. Еще в пакете было золотое кольцо, тоже напоминавшее свернувшуюся в маленькие колечки кобру.

— Бог мой, какая красота! — всплеснула руками Настя, заворожено рассматривая кольцо и цепь с талисманом.

— Нет, это не талисман, — угадал её мысли Бираго. — Это знаки принадлежности к прямым потомкам нашего Человекобога. Они означают силу, мудрость и смертельную опасность и есть у моего отца, его братьев и сестер, у его жен и детей, у меня и моих жен. Детей у меня пока нет. Теперь они будут и у тебя.

— Но ведь они стоят целое состояние! — Настя не могла принять такой подарок, она считала, что её «услуги» не стоят такого вознаграждения.

— Не думай гадости! — Прикрикнул на неё Бираго. Странным образом он уже не первый раз угадывал её мысли. — Там, у себя в Африке, я буду думать, что у меня в России есть родная душа. По нашим поверьям, когда люди очень хотят соединиться, но не могут, соединяются их души, которым не в силах помешать земные препятствия.

— Я тебя очень хотела, мой дорогой, но не могу сказать, что люблю тебя, — честно призналась Настя.

Бираго одобрительно кивнул.

— Именно это — искренность — мне особенно в тебе нравится.

— И потом… Я не могу ничем тебя одарить, у меня нет подобных чудо-подарков…

Она взяла в руки цепь с коброй и кольцо. Глазом кобры был странный камешек, менявший цвет в зависимости от того, под каким углом на него смотреть.

— Как он называется? — спросила Настя, — и для чего сделаны эти цепь, кобра, кольцо?

— Я не знаю названия этого камня по-английски. А африканское его имя тебе ничего не скажет. Он необычайно редкий, и люди убивают друг друга за него. «Знаки» сделаны в далеком, далеком прошлом. Сейчас у нас под страхом смерти запрещено копировать их. Они обозначают принадлежность к Достойным — тем, кто отмечен вниманием Человека-Бога и находится на недосягаемых для простых смертных высотах… Что же касается ответного подарка, ты мне его уже вручила — счастье обладать тобою. И если мне ещё когда-нибудь улыбнется удача встретиться с тобой…

— Конечно! — пылко сказала Настя. — Я всегда твоя, можешь не сомневаться.

Подумала и добавила:

— Но поклясться в верности тебе я не могу.

— Это понятно. Вы, европейцы, считаете, что нарушить верность — это забраться с другим в постель. Какой примитив! Верность — это прежде всего безоговорочная духовная преданность друг другу, когда все едино — души, сердца, духи и даже тени…

Настя и верила и не верила, что это происходит именно с нею, что это она сейчас беседует с серьезным, очень симпатичным сыном африканского вождя о Человекобоге, душе, тенях предков.

— Да, да, даже тени! Сейчас ты в этом убедишься.

Он поставил перед нею до блеска отполированную серебристую пластинку.

— Смотри в неё и скажи, что ты видишь.

— Себя! Ой, как четко, словно на фотографии. Извини, Бираго, я такая растрепа!

— Это твоя тень: теперь посмотрю я, а ты выйди за поля этого, скажем так, экрана. Что теперь видишь?

— Тебя! Ты — симпатичный парень, мой дорогой.

— Духи, управляющие этим «экраном», показали тебе мою тень. Значит, они не опасаются тебя и доверяют. А теперь посмотрим вместе…

Отполированная поверхность пластинки стала серой, словно бы затянулась легкой дымкой.

— Ничего нет! — удивленно воскликнула Настя.

— Это значит, что наши тени слились, совпали. А такое увидеть уже нельзя.

Бираго спрятал пластинку. Настя неуверенно проговорила:

— Бираго, я…

— Погоди. Сейчас я закончу свой урок африканистики для тебя… Если тебе будет очень худо, одень цепь и кольцо — по преданиям, они придают их обладателям силу. А если случится бывать за границей, обязательно их носи постоянно. Может случиться так, что к тебе кто-нибудь подойдет и скажет: «Приветствую тебя, Достойная. Я в твоем распоряжении. Приказывай». Ты в таком случае должна ответить: «Приветствую и я тебя, сын кобры». И если у тебя какие-то сложности, поделись ими с этим человеком. Он решит их быстро и четко.

Настя с уважением посмотрела на цепь и кобру:

— Серьезная штука. А если я скажу: мне мешает такой-то человек — убери его.

— У нас нет по отношению к человеку понятия «убрать». Ты должна сказать: «убей его».

— И…

— Он будет убит.

Настя взмолилась.

— Бираго, хватит с меня всяких африканских тайн. Я хочу… — она замялась в смущении.

— Что?

— Я ещё хочу тебя, мой дорогой!


…Рано утром, когда ещё не выключили ночные фонари, и улицы были пустынными, Бираго попросил Настю:

— Осторожно посмотри в окно и скажи, что ты увидишь.

— Напротив моего дома стоят «жигули» черного, нет, темно-синего цвета.

— Это за мной. Прощай, замечательная девушка Настя и спасибо тебе. Мы обязательно возьмем власть. Хотя бы для того, чтобы я ещё раз встретился с тобою — победителем. Спасибо, что помогла мне — я этого никогда не забуду.

— Прощай и ты, мой африканский чародей, — серьезно пожелала Настя. — Пусть мой Бог и твои Боги пошлют тебе удачу… А я тебя не забуду…

Он ушел, прихватив свой кейс.

Дамское рукоделие в желтых тонах

Настя носила свои заметки редактору отдела, он их или печатал или швырял в корзину. И ей стало казаться, что так будет вечно — заметки, полоса, номер, снова заметки. Ее хотя бы изредка печатали, очевидно помня, что начальники уезжают, но могут и возвратиться. А другим девчонкам из отдела пробиться на полосу было практически невозможно, на полосах «гуляли» десяток-другой очень нахрапистых, нахальных журналистов. Печатались в газете одни и те же, зачисленные в «золотые перья». На всех летучках они хвалили друг друга, хотя втихомолку и вынашивали взаимную вражду.

Методика пожинания лавров была простой. Придумывалась тема, и «золотое перо» неделю рассуждало о ней в редакционной кофейне в кругу поклонников его таланта и друзей. Потом «ваялся» огромный материал полосы на полторы и велась борьба с секретариатом против его сокращения. В борьбе использовалось разное оружие: задушевные беседы с главным и его замами, мнение редакционной общественности, давление на ответственного секретаря, слухи о том, что редактор соседней газеты готов опубликовать материал полностью. Наконец «золотое перо» уставало и соглашалось опубликовать материал «всего лишь» на полосу. И после публикации следовал кем-то организованный звонок по вертушке из ЦК: «Газета выступила хорошо… Поблагодарите автора…» Автор две-три недели купался в лучах славы, а дальше все начиналось сначала… Куда уж маленькой девочке Насте было пробиться сквозь плотный частокол перьев с тусклой позолотой.

У Нинки и Элеоноры дела тоже шли неважно. Теперь, когда они изредка встречались в кафе на Горького, платила за всех Настя — у неё зарплата и какой-никакой гонорар.

Нинка меланхолично загибала пальчики:

— Этому дала, этому дала, этому дала… А результат? Нулевой…

Элеонора ждала, что её со дня на день вышибут из телевидения:

— Обложили, сучки… Молодые, энергичные, пробу ставить негде — все могут: и работать, и в постельке кувыркаться.

Но именно она дала Насте дельный совет:

— Сама ищи удачу. Не сиди на заметках. Пробивайся к знаменитостям, бери у них интервью, будут публиковать, никуда не денутся, побоятся обидеть «священных коров»… А этого, твоего редактора-сладкоежку пугани, как следует. Таких надо открытым текстом посылать… в интимное женское местечко. И слова не выбирать!

И Настя решила проявить характер. Тем более, что поняла: если сейчас не заявит о себе — зачахнет, завянет. Да и что она теряет, если снахальничает?

После десятка звонков она встретилась с Олегом Табаковым и задала ему несколько коварных вопросиков — у знаменитого артиста в это время круто менялись «личные обстоятельства». Он ответил на Настины вопросы очень откровенно — ей удалось расположить его к себе.

Редактор отдела, прочитав заголовок, поискал глазами корзинку и ловко зашвырнул в неё интервью.

Настя, как побитая собачонка, тихо вышла из его кабинета. И кинулась за новым советом к Элеоноре, на своем TV поднаторевшей в битвах за место под солнцем.

— Вот так взял твой материал и выбросил в корзину? Не читая? — возмутилась Эля.

— Ага…

— Он что для тебя свет в единственном редакционном окошке? Есть секретариат, замы главного, главный редактор, наконец. А этого… Лучше всего нагло и грубо послать подальше. Судя по твоим рассказам, тебе весь отдел только спасибо скажет.

— Я не смогу, — жалобно пролепетала Настя.

— Еще как сможешь! Пора становиться на ноги, Настя. Ты вертишься в газете уже долго, и все числишь себя вторым сортом. Время только теряешь, энергию разбега. А ты умненькая, смекалистая, у тебя есть то, чего, если самокритично, нет у меня. — Эля выразительно постучала себя пальчиком по лбу. И сделала вывод:

— Так что давай-ка, переходи от обороны к атаке. Смелее в бой — нахально и без пощады! Недостойны такие обожравшиеся типы, чтобы их жалеть.

Настя недолго помолчала, потом вдруг завопила:

— А не пошел бы ты куда подальше, козел!

— Ты чего? — опешила Эля.

— Репетирую…

— Вот и дуй в таком духе, — одобрила подруга.

На следующий день она принесла редактору второй экземпляр своего материала.

— Напишите вот здесь, в уголке, по каким причинам вы не желаете не то что публиковать, но даже читать мой материал, — пока спокойно попросила она.

— Вы, Соболева, в своем уме? — удивился редактор.

— В своем, не волнуйся, ты… — Она сделала выразительную паузу — хамить так хамить, а что он ей такого страшного сделает? — Засылай материал и печатай, иначе я отнесу в секретариат фельетон про то, что у тебя весь шкаф забит бутылками — дарами собкоров и прочих коров. И про то, как тебя в твоем служебном кабинете трахает Люська Заболотина, хотя её и жаль будет, неплохая девица. Нюансы уловил? Не ты её, а она тебя трахает, потому что ты, котик, разжирел, обнаглел и мышек уже не ловишь…

— Ты… Вы… — задыхался от гнева редактор.

Настя спокойненько открыла тот самый шкаф с бутылками, плеснула в стакан коньяк, протянула редактору:

— Выпей, а то лопнешь… И хватит меня гноить на заметках! Фельетон, конечно, не напечатают, но из секретариата он расползется по всей редакции. И тогда можешь поставить на себе крест.

На следующий день на утренней планерке редактор заявил материал в номер, и он был напечатан: 460 строк и подпись: Анастасия Соболева.

Настя, не мешкая, пробилась к Марку Захарову, после него — к Владиславу Орлову, автору популярного у интеллигенции романа «Альтист Данилов». Материалы шли один за другим, и теперь уже ответственный секретарь, встретив Соболеву в кафе, интересовался:

— Есть у тебя что-нибудь, Настя? Надо усилить номер, а то насовали всякого дерьма.

Интервью публиковались с фотографией именитого собеседника. Настя предложила ставить и свою фотографию: так, мол, делают в серьезных западных газетах, читатели должны знать журналистов в лицо, тогда им больше веры. Главный редактор дал добро и её смазливая мордашка стала часто появляться на газетных полосах.

Коллеги ей откровенно завидовали, но она тщательно следила за тем, чтобы не давать поводы для трепа и пошлых слухов.

Свои творения-«нетленки» она не очень высоко ценила. Спасибо Элеоноре за мудрый совет — та нюхом учуяла, что на фоне назревающих в стране событий «знаменитости» стали тускнеть, и потому охотно шли на интервью и сами подкидывали журналистке пикантные вопросики.

«— У вас есть внебрачные дети?

— Думаю, что да. Уверен, что да.

— У вас сейчас третья жена… будет ли четвертая?

— Браки заключаются на небесах, поэтому задавайте этот вопрос небесной канцелярии».

Настя умела расположить к себе собеседников, и они выбалтывали ей такие подробности о себе, о которых в иное время предпочитали бы молчать. Один из редакционных остряков назвал стиль Насти дамским рукоделием в желтых тонах. Она не возражала: хорошо уже то, что у неё появился свой стиль и его заметили.

Однажды её пригласил в свой маленький кабинетик работник секретариата Руслан Валерьевич Васин. Это был редакционный старожил — опытный и мудрый, обладающий безупречным вкусом. К нему носила свои «нетленки»-тэссы ещё Татьяна Николаевна Тэсс.

— Девочка, — сказал Руслан Васильевич Насте, — ты мне нравишься, и я хочу помочь тебе стать журналисткой. В стране всеобщего среднего образования писать умеет каждый. Но далеко не всякий пишет так, что его захотят читать другие.

Он разнес в пух и прах только что напечатанный материал Насти — большую беседу с Ильей Сергеевичем Глазуновым. И главная его претензия заключалась в том, что под пером Насти незаурядный художник превратился в заурядного подданного советской системы: «Он же бунтарь, а ты сделала его придворным маляром».

— О чем ты хотела бы спросить Глазунова, но не спросила?

Настя припомнила:

— Во время интервью нам принесла кофе очень красивая молодая женщина. Илья Сергеевич сказал, что это аспирантка из Ленинграда, она пишет диссертацию о его творчестве. Но…

— Но?..

— Аспирантки ходят, общаются, смотрят на «объект» своей диссертации совсем не так…

— Вот бы и спросила прямо.

— А он бы меня послал!

— Вот и написала бы, куда и за что он тебя послал. Имей в виду, в журналистике запретных тем нет, если к любой из них умело подобраться. И самые наглые вопросы при умной их обработке будут казаться всего лишь милой шуткой. Вытрави из себя самоцензуру. Ты ведь пишешь с прикидкой: «пропустят — не пропустят»?

— В этом вы правы.

— А ты просто пиши, чтобы было самой интересно и… нервишки щекотало.

Следующий свой материал Настя перед сдачей в набор дала почитать Руслану Валерьевичу. И выправила его по советам старого мэтра. Она пользовалась каждым удобным поводом, чтобы посоветоваться с ним и даже однажды сказала:

— Я вас беспощадно эксплуатирую.

— Мне некому передать свои маленькие профессиональные секреты. Молодые поспешно рвутся в бой и считают, что им ничего не даст такой «отмороженный», как я.

— Отмороженный?

— Удачное определение, вычитанное в одном объявлении: требуются журналисты, но отмороженных просят не беспокоиться. Оно означает, что по мне уже ударили морозы и впереди стылая зима — время отмирания.

— Зачем вы так о себе?

— Не умею лицемерить. Даже с собой.

Настя всегда с благодарностью вспоминала Руслана Валерьевича. Он совершенно бескорыстно учил её мастерству, натаскивал в ремесле.

В послесловии к одной из бесед Настя предложила читателям назвать имена знаменитых людей, с которыми они хотели бы встретиться на газетной полосе.

Теперь письма носили Насте мешками. Она добросовестно отсеяла из множества десяток фамилий и подготовила серию очерков под общей рубрикой «По вашим заявкам». Читатели стали слать благодарственные письма главному редактору. Многие письма по своей сути были исповедями — незнакомые люди поверяли Насте свои тайны, рассказывали о семейных драмах, кружении надежд, счастливой любви и несчастьи быть нелюбимым. Житейские истории были из того сорта, что нарочно не придумаешь.

Настя по письмам написала серию очерков-«моралите», как их называли в редакции. Они в свою очередь вызвали новый поток корреспонденции. За них ей на редакционной летучке вручили творческую награду — «Золотое перо». Это и в самом деле было золотое перышко в красивой бордовой коробочке.

— Не останавливайся, — предупредил её Руслан Валерьевич. — Пиши каждый день, даже если не о чем писать…

Она теперь в упор не видела редактора отдела — сластолюбца с опухшими веками. И он почитал за благо обходить её стороной.

Приближалось поворотное время в современной истории страны, и тем было навалом. Пресса расшатанной, натужно скрипевшей подобно старой телеге державы резвилась, как могла, мнение отдела пропаганды ЦК КПСС уже мало что значило. Страна резко, бескомпромиссно разделилась на «демократов» и «коммуняк», и никто не сомневался, что в самое ближайшее время они схватятся в решающей битве за власть. В редакции тоже нашлись свои «демократы» и они, сплоченные общей идеей перемен, с каждым днем набирали силу. А в стане «коммуняк» происходили удивительные вещи. Много лет действовала «разнарядка» на вступление в партию: редакции выделялось три-четыре «места» в год. За них шла борьба так много было желающих вступить в партию, и иные из них ожидали своей очереди по два-три года. Часто решало эту проблему руководство редакции: приоритет отдавался «перспективным», то есть тем, кого намеревались выдвинуть на всякие руководящие и полуруководящие должности, послать на работу за рубеж. В заявлениях соискатели звания члена КПСС писали, что они делу Коммунистической партии преданы и её программу и устав разделяют. На заседаниях комиссии из старых большевиков при райкоме их тщательно пытали по параграфам устава и задавали странные вопросы типа: кто секретарь Коммунистической партии Канады.

Все это походило на бездарно поставленный, но незыблемый именно по причинам бездарности и примитивизма спектакль.

Сейчас же желающих вступить в партию не находилось. В партию стали зарывать.

После нескольких успешных выступлений Насти на газетных полосах её пригласил в свой кабинет секретарь парткома редакции.

— Есть мнение, — очень весомо сказал он, — дать вам возможность вступить в партию.

— Я благодарна за то, что обо мне заботятся, но вынуждена отказаться.

— Это почему же? — у секретаря парткома глаза полезли на лоб.

— Не чувствую себя морально и духовно созревшей для такого важного шага, — выпалила Настя.

Секретарь задумчиво её рассматривал:

— Но у вас с моральным обликом все в порядке…

— Спасибо, но… я себя лучше знаю, — издевалась Настя. — Я умею производить благоприятное впечатление, а на душе у меня — ой-ой-ой!

Об этом разговоре стало известно в редакции. Одни посчитали Настю чокнутой, другие — девушкой себе на уме, но все поглядывали на неё с недоумением — партия все ещё была «правящей».

Настю это мало занимало, она печаталась регулярно, коньком её были, как говорится, темы на все времена — честность, преданность, сочувствие в беде и бескорыстие, искренность — то есть то, по чему истосковались заморенные барабанным оптимизмом люди. Каждую неделю два очерка Насти появлялись в газете — это была её «норма».

И редакционные «коммуняки» и «демократы» тащили Настю в свои лагеря. «Я беспартийная» не без гордости напоминала она. Пройдет совсем немного времени и некоторые из тех, кто так рвался в партию, скандально сдадут свои партийные билеты. Их попытаются снять с работы, но за них вступится почти вся редакция, хотя все видели, что людишки — просто дрянь, корабль дал течь и они с него побежали.

Среди тех, кто раньше других сдал партбилет, ещё в начале 1991 года, был и редактор Настиного отдела. Нюхом учуял, что ветер переменился, тренированный на выживание приспособленец. На очередном совещании отдела Настя поднялась со своего места и спокойно произнесла:

— Вы подлец. Еще вчера вычеркивали любое критическое слово в адрес самого меленького партийного чиновника, а сегодня… Советую вам уйти из редакции.

— Уйдешь ты! — редактор буквально завизжал. — Думаешь, никто не знает, как ты попала в редакцию? Через постель Алексея Дмитриевича!

— А ты считаешь, что никто не видел, как ты хотел затащить меня в свою постельку? — спокойненько спросила Настя, тоже перейдя на «ты». — Вон Заболотина вся извелась от ревности… И ты её испугался — вечная благодарность ей за это! Ведь переспать с тобой — это все равно, что дерьма нахлебаться. И вообще, ты забыл народную мудрость….

— Какую еще?

— Не трахай, где живешь, не живи, где трахаешь.

Настя произнесла все это спокойно, без тени смущения, а журналисты отдела зашлись в хохоте. Наконец-то нашелся человек, который высказал редактору то, что тот заслужил. Всем давно он уже надоел, а Люську жалели. Просто не хотели мараться. Как популярно объяснил один из журналистов отдела, дерьмо меж пальцев проскочит, но на руки налипнет.

Настя привселюдно показала остренькие зубки. Она сознательно выбрала грубый тон, тот, которым бывалые участницы разборок режут «правду-матку». И покорно молчавшие до сих пор журналисты отдела тут же взбунтовались и в духе времени решили редактора снять, а Настю избрать вместо него.

Это не вписывалось ни в какие редакционные нормы, но наступало в России время, когда эти самые «нормы» создавались на ходу, когда власть переходила к тем, кто мог её схватить и удержать.

Настя от высокой чести стать редактором отдела решительно отказалась. Более того, предложила вариант выхода из отдельского «кризиса». Она ткнула пальчиком в редактора:

— Пусть этот обленившийся засранец пишет заявление «по собственному» и делает отсюда ноги.

Настя, взявшая инициативу в свои руки, протянула редактору лист бумаги и ручку: «Пиши, неуважаемый».

Это были минуты её торжества, она рассчитывалась за все унижения, которые вынесла от сластолюбивого ничтожества, много месяцев не пускавшего её на полосы. И ещё она уверилась в правильности известного афоризма: смелость города берет. Смелость и нахальство.

Слухи о «перевороте» в отделе новостей быстро разнеслись по всей редакции. Редакционное руководство справедливо рассудило, что не может руководить отделом человек, которого привселюдно назвали засранцем. Что он таковым и является, мало кто сомневался, и держится так долго только на интригах да на поддержке Главного, не любившего признавать свои кадровые ошибки. Но Настя первой назвала все своими именами.

Даже редакционные демократы высоко оценили её поступок как проявление принципиальности и смелости. А их предводитель, заместитель главного редактора Юрий Борисович Фофанов позвонил ответственному секретарю:

— Возьми в секретариат спецкором Соболеву. Рамки отдела новостей она переросла, да и скандал там у них. Что? Вакансий нет? Считай, что есть. Соболеву переведем вместе с её ставкой, до приличного уровня добавим из резерва.

Редакционная «общественность» в лице самых заядлых сплетниц и интриганок пришла к выводу, что с Соболевой лучше не связываться.

Явление майора Кушкина

Однажды к Насте в редакцию пришел неожиданный посетитель. Он вежливо постучал, и Настя увидела на пороге стройного, ладно скроенного молодого человека. Одет он был в отлично сшитый модный костюм, у него были открытый взгляд и доброжелательная легкая улыбка: словно сошел с рекламной картинки модного журнала для мужчин. В руках держал папку.

— Здравствуйте, Анастасия Игнатьевна. Я — Михаил Иванович Кушкин.

— Здравствуйте, Михаил Иванович. Мы с вами встречались? Я вас знаю?

— Нет. Мы видимся первый, но, надеюсь, не последний раз.

Он достал из нагрудного кармана визитную карточку:

— Посмотрите её, а потом продолжим нашу беседу.

На визитке были имя, отчество, фамилия Олега.

— Это означает, что я должна вам верить? — Настя вернула карточку Михаилу Ивановичу.

— Вы правильно поняли. Более того, Олег Петрович просил вас внимательно прислушаться к моим просьбам.

Михаил Иванович говорил спокойно, доброжелательно, но чувствовалось, что он может легко перейти на тон, не терпящий возражений, и не просить или предлагать, а требовать. Настя чисто по-женски отметила, что перед нею — интересный экземпляр мужской породы, такой обычно производит неизгладимое впечатление на дамочек — любительниц приключений ясными глазами и широким разворотом плеч.

— И все-таки, кто вы? — снова спросила она.

— Коллега Олега Петровича — вам достаточно знать это.

— И что же вы хотите от меня? Олег исчез, а теперь общается со мною подобным образом? Странно…

Названный гость написал на листке бумаги: «Ваш кабинет прослушивается. Говорите аккуратно».

— Нет, — ответила Настя.

Михаил Иванович молча указал на приставной столик с телефонными аппаратами.

Настя быстро сообразила, что надо сделать.

— Вы, Михаил Иванович, пришли, извините, некстати, сейчас у меня время обеда. Но так и быть, попробуем совместить приятное с необходимым. На площади перед редакцией есть маленькое кафе…

— Я вас приглашаю…

Пока они шли к кафе, Настя сделала вывод, что её непрошеный гость прав. Когда её перевели в секретариат, выделили новый, весьма приличный, кабинет. В нем поспешно сделали ремонт, сменили старые телефонные аппараты на современные, поставили удобный в работе компьютер. И черт знает, чем ещё «начинили».

Кто вышагивает рядом с нею, Настя начала догадываться. Михаил Иванович неуловимо, мелкими деталями, манерой разговора и уверенностью в том, что его слушают, даже если и не хотят этого, походил на Олега.

Они зашли в кафе. Михаил Иванович подвинул Насте листочек меню — выбирайте. Настя выбрала безумно дорогое мороженое и кофе. Он безропотно заказал, себе же — только кофе.

— Ну что же, — без интонаций произнесла Настя. — Кто я, вы знаете. А кто вы?

— Я же сказал: сотрудник Олега Петровича.

— Какое у вас звание? — нагло спросила Настя.

— Девушки обычно спрашивают, женат ли я, — попробовал уклониться от ответа Михаил Иванович.

— Не виляйте, — потребовала Настя. — Иначе разговора не получится.

— Ладно. Майор.

— И что же вы хотите от меня, товарищ майор?

Михаил Иванович подвинул к ней папку с бумагами.

— В этой папке — бомба. Конечно, не в буквальном смысле. Здесь собраны документы, уличающие одного высокопоставленного деятеля в мздоимстве и казнокрадстве. Фамилию его вы прочтете в материалах. Поверьте, тип действительно грязный: ворует, лицемерит, развратничает и рвется к большой власти.

— Про разврат мне неинтересно, — сказала Настя.

— Смотрите сами, может быть и действительно к тому, что есть, подробности о девочках будут уже лишними…

— Что вы хотите от меня?

— Чтобы вы написали об этом типе. Его надо остановить.

Настя долго молчала. Ее втягивали в большую игру, и ей приказывали выступать за непонятную ей «команду». Ибо тип, о котором шла речь, сегодня был в списке очень влиятельных персон. И, наверное, кому-то перебежал дорожку.

— Я не занимаюсь политикой, — Настя старалась, чтобы её голос звучал твердо.

— Теперь будете заниматься, — с нажимом сказал майор. — И поверьте, это не самое скучное занятие.

— Вы говорите со мной так, словно я у вас на службе.

— Стоит ли напоминать, как вас принимали в университет, помогали с работой, с жильем? Кстати, записи ваших задушевных бесед с инспектором отдела кадров университета собраны в аккуратной папке.

— Вы шантажист! — задохнулась от негодования Настя.

— Уж какой есть, — обаятельно улыбнулся Михаил Иванович. — И почему бы вам не посмотреть на все это с иной, профессиональной «кочки» зрения? Есть деятель высокого ранга, который злоупотребляет властью и доверием людей. Разве не долг журналиста взять его за ушко да вытащить на солнышко, на всеобщее обозрение?

«Ну, вот и допрыгалась, птичка, — подумала с тоской Настя, — поймали тебя в силки и не отцепятся теперь, сволочи».

В кафе на них обращали внимание — очень заметная пара. Настя здесь бывала довольно часто и её знали. А на её спутника посматривали с интересом.

— Давайте вашу папку, — сказала Настя. — Я займусь этим, но только во имя давней дружбы с Олегом Петровичем. И не думайте, что вы меня испугали, я вас не боюсь.

— А нам и не надо, чтобы вы нас боялись. Скажу честно, мы эту папку могли дать другим журналистам, они бы только спасибо сказали. Но нам требуется журналист с честным именем и безупречной профессиональной репутацией.

— Я вам кажусь именно такой? — не без любопытства поинтересовалась Настя.

— О вас говорят хорошо.

— Спасибо.

— Да улыбнитесь же вы, черт возьми! — очень тихо сказал Михаил Иванович. — На нас уже обращают внимание. С таким мрачным видом, как у нас, обсуждают условия развода, а не наоборот.

Настя улыбнулась, шутка показалась ей вполне уместной. Этот парень, майор, не очень зашоренный, это уже неплохо.

— Между тем, мы ещё даже не сошлись, — с улыбочкой сказала она. — Кстати, если в вашей папке действительно динамит, наш главный редактор ни за что не решится напечатать материал.

— Нажмите на него. Не мне вас учить — вы умеете это. Но не допустите преждевременной утечки информации. И ни в коем случае в вашей статье не должны торчать чужие, то бишь наши, ушки.

— В ваших документах есть «липа»? — деловито спросила Настя. Она уже смирилась с мыслью, что статью ей придется писать.

— Наши «бумаги» прошли бы самую строгую экспертизу. Не беспокойтесь, в данном случае мы играем чистыми картами. И последнее. Ценю вашу сдержанность и потому отвечу на невысказанный ваш вопрос. Олег Петрович сейчас за рубежом и вы сможете с ним встретиться через месяц-два.

Настя постаралась напустить на себя безразличный вид, а сердечко тревожно забилось…

— Не могу сказать, что сохну от тоски. У меня много забот…

— Ишь какая самостоятельная, — улыбнулся Михаил Иванович. И чуть ли не интимно предложил:

— Посмотрите на меня… Я вам нравлюсь?

— Нет, — строптиво ответила Настя. — Вы не в моем вкусе. Расхожий американизированный тип со славянскими скулами. Таких сейчас развелось множество.

— Очень хорошо! — развеселился Михаил Иванович. — Таким я и хочу смотреться. — И сразу же перешел на серьезный тон: — Настя, нам теперь придется встречаться довольно часто.

— Еще чего!

— Ради Бога, не думайте, что это моя прихоть — так надо. И я хочу, чтобы в вашей редакции считали, что я ваш… гм… поклонник.

— Мне не надо это! — повысила голос Настя. — Что я вам — кукла-марионетка?

— Тише вы… Не думайте, что мне это очень приятно — набиваться к вам в милые друзья. Но это вас ни к чему не обязывает… Так, просто посидим в вашем редакционном кафе, познакомите меня с коллегами, сходим на тусовки, где ваши редакционные бывают…

— И я вас представлю своим знакомым: прошу любить и жаловать, майор Кушкин из КГБ.

— Нет, — ухмыльнулся Михаил Иванович. — Вы скажете что-нибудь вроде этого: это мой давний друг Миша Кушкин, он автогонщик, был даже чемпионом России.

— Правда?

— Ага, чистая правда.

— Ну тогда ещё куда ни шло… Миша.

Кто не рискует — тот растворяется в тишине

Рукопись статьи она отнесла прямо главному редактору. Тот удивился, но согласился прочитать. Настя ждала три дня — Главный молчал. На четвертый она пошла к нему, улучив момент после редакционной планерки.

— Я по поводу своей статьи…

— Прочитал… Но печатать её не будем.

— Почему?

— Вы понимаете, на кого замахнулись?

— Если бы не понимала — не писала бы.

Настя знала, что статья у неё получилась. Когда прочитала все документы, неизвестно как добытые Кушкиным и его «коллегами», её захлестнули злость и ненависть. Злость к типу, портреты которого она видела во всяких «присутственных» местах и ненависть к тем, кто закрывал заплывшие от всевластия глазки на его делишки.

— Статью вы напечатаете, — в необычно резком для неё тоне сказала она.

Главный с изумлением уставился на нее.

— Не забывайтесь, Анастасия Игнатьевна!

— Вы опубликуете статью, потому что под каждую её строку я могу подложить документ, подтверждающий её.

Главный славился осторожностью. Он даже свой кабинет приказал укоротить, чтобы он по размерам не превосходил кабинеты секретарей ЦК.

Он на глазах у Насти разорвал статью и выбросил бумажные лоскуты в корзину, стоявшую у стола.

Настя, все ещё сдерживаясь, сообщила:

— У меня есть второй экземпляр. И третий тоже имеется… Так что это вы напрасно… Второй экземпляр я направлю Горбачеву, это ведь он провозгласил крестовый поход против коррупции и взяточничества? А третий сама отнесу Виктору Григорьевичу Афанасьеву, в «Правду». Но уже с послесловием, что вы отказались эту статью публиковать.

Настя увидела, как на глазах осунулось лицо Главного, он сник, словно из него выпустили воздух. Она повернулась и пошла по бордовой ковровой дорожке к двери. Ей не было жаль Главного.

— Подождите, Соболева.

Несколько минут Главный молча мерил кабинет старческими шажками. Наконец сказал:

— Не предпринимайте ничего хотя бы в течение сегодняшнего дня. Только не думайте, что испугали меня — я пережил тридцать седьмой…

Часа через два Насте позвонил ответственный секретарь:

— Ну, старуха, ты даешь!

— Кому? — деловито осведомилась Настя.

— Жаль, что не мне! — жизнерадостно засмеялся ответсек. — Твой материал сейчас набираем и ставим прямо в номер, чтобы слухи не расползлись.

Он выждал немного, ожидая восторгов и благодарностей. Не дождавшись, уже менее эмоционально сказал:

— Но я тебе не завидую. Будет взрыв, и тебя может завалить обломками.

— Журналистика — опасная профессия, — меланхолично заметила Настя. — А кто не рискует, тот растворяется в тишине.

— Хорошо сказано, — отметил ответсек. — Я распорядился, чтобы корректоры читали твою статью в полосе, они ведь по редакции главные разносчики новостей. Дежурные по слухам.

На следующее утро в киосках за газетой выстраивались очереди. О статье говорила вся Москва, а в редакции не нашлось ни одного человека, который не поздравил бы Настю. Кто искренне, кто с ухмылочками.

Главный с утра уехал в ЦК и вернулся только после обеда: партия, как и страна, переживала тяжелейший кризис, но чиновничество функционировало исправно. Настя позвонила в приемную, помощнику, с которым была в хороших отношениях, тому, как она чувствовала, очень хотелось бы её поиметь.

— Как он?

— Настроение неплохое. Ходит по кабинету и мурлычит «Мой костер в тумане светит…»

Это был хороший знак: Главный любил романсы и часто напевал их, только для себя. По романсам определяли его настроение. «Мой костер», — это хорошо, можно надавить по поводу залежавшегося материала или долгожданного жилья. «Гори, гори, моя звезда», — «схлопотал» в ЦК, а теперь щедро будет делиться с попавшимися под тяжелую длань своими неприятностями.

После обеда в редакцию зашел Кушкин и пригласил попить кофейку в редакционном кафетерии. По пути, в коридоре, он сказал:

— Вы молодец, Настя. Против вашего «героя» начнется следствие. Документы уже затребовали… А в разговоре с Главным вы взяли правильный тон.

— Но ведь в кабинете были только он и я, — изумилась Настя.

— Не прикидывайтесь дурочкой, Настя. Вам это не идет.

В кафе к ним тут же подсели две девушки из отдела писем, известные в редакции давалки.

— Знакомьтесь, — с достоинством сказала Настя. — Миша. Мой друг, чемпион России по автогонкам. Каким, не знаю, потому что меня интересует Миша, а не автомашины.

Все оживленно засмеялись. Кушкин улыбался своей жизнерадостной американизированной улыбкой. На них обращали внимание. Общее мнение женской половины редакционной общественности сформировалось на ходу: у известной журналистки Анастасии Соболевой именно такой друг и должен быть. Рослый. Спортивный. Одет со вкусом. Чего-то там чемпион…

— Ты проводишь меня немножко, Настенька? — спросил Кушкин.

— Конечно, Мишель, — Настя с чуть приметным юмором играл свою роль. Она догадалась, что Кушкин хочет с нею поговорить без помех.

Они вышли из редакционного здания и пошли по Тверскому бульвару.

— Настя, я передам вам документы по наркотикам. Там замешаны два крупных деятеля и несколько детишек из «знатных» семейств.

— Еще одно задание? — пыталась возмутиться Настя.

— Вы же видите, мы не в интриги вас вовлекаем, а даем возможность потрудиться на благо Отечества.

— Не надо громких фраз, — поморщилась Настя.

— Иногда они наиболее точно отражают суть происходящего. А сейчас я вам незаметно передам листик бумаги. Там адрес и текст телеграммы. Пошлите её и сохраните квитанцию.

— Какая ещё телеграмма?

— Вы выражаете искреннее соболезнование в связи с кончиной вашей канадской родственницы.

— О Господи, — тяжело вздохнула Настя. — Только этого мне не хватало. Да я о ней слышала-то лишь мельком, когда отец с мамой об этом шептались, и мама под честное слово мне кое-что рассказала.

— И тем не менее…

— Вы оставите меня в покое или нет? — взорвалась Настя.

— Нет! — твердо отрезал Михаил Иванович. — Вы — в команде. И вы уже многое знаете…

Они долго шли молча по бульвару. Михаил Иванович, как заметила уже Настя, умел молчать, не напуская на себя угрюмость или недовольство. А Насте было не по себе. Она понимала, что её используют для каких-то целей. Кто-то пожелал, чтобы она, сопливая ещё недавно девчонка, стала известной журналисткой и аккуратно, быстро провел её через университетские аудитории в редакционные кабинеты. Она тоже неплохо заявила о себе публикациями, но мало ли их, девиц, умеющих сносно писать? Смешно думать, что это — в благодарность за то, что она дала себя трахнуть Олегу, а потом и Алексею. Это, скорее, была «неофициальная» часть программы, кем-то и почему-то разработанной именно для нее. Правда, она очень сомневалась, что цепляющий её мужик обязательно должен был бы переспать с нею. Скорее, вначале она была для Олега обычной московской пигалицей-давалочкой, из тех, кто недолго размышляет, лечь или не лечь, если предлагают. Это, очевидно, позже возникла идея присмотреться к ней повнимательнее.

Можно не сомневаться, что и её тайная встреча с Бираго Диопом тоже для кого-то не была тайной, но ей не стали мешать. «Мата Хари драная», — с тоской подытожила Настя свои невеселые размышления.

— Таким красивым девушкам как вы, вредно много думать, у глаз появляются морщинки, — насмешливо сказал Кушкин.

— А не пошли бы вы… — начала со злостью Настя.

— Можете не продолжать. Туда я не пойду. А пойду вместе с вами на телеграф, чтобы убедиться, что вы дали телеграмму…

Очень трудно быть честной

Лето для Насти в полном соответствии с общероссийским климатом оказалось жарким. Настя никогда не думала, что она может так самозабвенно, до полного изнеможения работать. Темы ей подкидывали, будь здоров: наркотики, подпольные поставки спиртного, торговля оружием — то, что приносило кому-то миллиардные доходы. Она, получив очередную порцию документов, научилась выискивать дополнительные источники информации, знающие проблемы людей, выкладывавшие ей сведения, от которых перехватывало дыхание, но ставившись непременное условие — их фамилии не упоминать: в России входили в моду заказные убийства. А ей дополнительные источники информации были нужны, чтобы не засветить, откуда к ней поступают основные материалы для подготовки публикаций. Ей совершенно не хотелось прослыть кэгэбешной журналисткой, из тех, которые работают по заказам могущественного ведомства, все ещё нагонявшего страх на многих людей.

В справочной библиотеке редакции её заказы выполнялись немедленно. Там работали по много лет настоящие профессионалки и они могли дать справки, вырезки, список литературы и подобрать эту литературу практически по любой теме. Когда Настя решила написать статью о проституции и проститутках в России, ей подобрали редчайшие книги начала века и в специальной памятке обозначили: с 1924 года подобная литература в СССР не издавалась.

Настя снабдила статью специальными графиками стремительного роста венерических заболеваний. Только в столице и только по официальным данным свыше десяти тысяч человек ежегодно «подхватывали» сифилис. Ханжество в отношении к сексуальным проблемам достигло невероятных размеров: около 70 процентов анонимно опрошенных мальчиков и девочек заявили, что к четырнадцати-пятнадцати годам они уже имели сексуальный опыт, а их потчевали сказочками про аиста и капусту.

Кушкин добыл и другую статистику для «оснастки» статьи: сколько проституток задерживается в Москве ежемесячно, какую мзду они платят милиционерам, которых остряки именуют сборщиками клюквы, какая таксу существует на сексуальные услуги.

Настя писала о том, что первый закон о проституции историки нашли в своде законов Липт-Иштар, датируемым 2000 годом до новой эры, а у нас в Уголовном кодексе нет даже ничтожной статейки. А раз нет статьи — значит, нет и проституции. А между тем рынок секс-услуг стремительно развивался, втягивал в свои орбиты десятки, если не сотни тысяч мужчин и женщин.

Заканчивала она свою статью неожиданным для всех выводом: надо легализовать эту «сферу» специфических услуг, возможно, даже разрешить публичные дома.

Статью Насти ещё в гранках читала вся редакция. Парни пожимали плечами и улыбались. Девы бурно обсуждали, кто она, Настасья: сексуально неуравновешенная, доморощенная феминистка или здравомыслящая личность, вслух сказавшая то, что обсуждалось лишь в интимных кружках после серьезной поддачи. Поминался опыт Финляндии, где проституция не считалась преступлением, так как женщина продавала то, что лично ей принадлежало — свое тело. Знатоки напоминали, что сексуальная революция в Швеции привела к неожиданным результатам: женщины стали безразличны мужчинам, резко снизилась рождаемость, возросло количество алкоголиков.

Главный редактор, прочитав эту статью, взорвался:

— Теперь вы чокнулись на почве секса, Соболева?

— Мужчины мою позицию поддержат, — ехидно улыбнулась Настя. — Конечно же, которые ещё могут…

Подумала и добавила:

— И девушки тоже. Те, которым надоело обслуживать за порцию шашлыка да рюмку коньяка, то есть задарма. Вы задумайтесь, — предложила она Главному, — над происхождением словечка «дешевка». Кстати, чисто русское словечко…

— Ну и…

— Потому что дешево стоят мужчинам наши девочки… А если серьезно, то вы сами видите, тираж газеты растет…

— Да, за шесть месяцев добавили полтора миллиона.

— Не мне вас учить, — сказала уверенно Настя, — но пройдет совсем немного времени и эти, и другие ныне запретные темы будут обсуждаться вслух и откровенно.

— Вы так уверенно говорите…

— Можете не сомневаться — так будет.

Главный замурлыкал «Гори, гори, моя звезда».

— Вот что я вам скажу, дорогая Анастасия Игнатьевна… Откровенно. Я вас печатаю потому, что мне самому до тошноты надоел тот бардак, который называется нашей советской действительностью. И мне столько лет, что бояться мне больше нечего. Отбоялся свое…

Он подошел к окну, уставился невидящим взглядом в пространство. Настя тихо покинула кабинет. Ей стало чисто по-человечески жаль этого умного, изношенного человека, вся жизнь которого прошла в страхе: вначале боялся, как бы не «взяли», потом — как бы не сняли…

Заведующая редакционной библиотекой Марья Никитична служила на своем посту с начала тридцатых годов. Она пережила времена массового изъятия из библиотек книг «врагов народа» и просто чем-то неугодивших властям авторов. Списки на такие книги приходили из таинственной организации под названием Главлит с потрясающей регулярностью. Марья Никитична в те темные времена нашла комнату на задворках в обширных помещениях библиотеки, велела сделать железную дверь и закрыла её стеллажами с книгами, которые с трудом, но отодвигались. В этой комнате хранились по одному-два экземпляра «арестованных» книг. Пришло время, когда срок их «заключения» за железной дверью истек, но к книгам, ставшим библиографической редкостью, Марья Никитична допускала только избранных. Настя была в их числе. Она получила редкую возможность заглянуть в прошлое, ибо сохранились не только труды расстрелянных «вождей», но и книги на самые разнообразные темы и советских, и зарубежных авторов. Именно там, в личном «книгохранилище» Марии Никитичны она натолкнулась на книги о проституции в России, о первых наркоманах, о крупнейших торговцах оружием. Она с интересом прочитала воспоминания князя Феликса Юсупова об убийстве Распутина, её поразил своей искренностью дневник фрейлины Анны Вырубовой — но это было чтение для самообразования. А вот книги Бориса Пильняка, репортажи Кольцова — это серьезно, у них можно было учиться писать, учиться ремеслу.

Руслан Валерьевич с давних лет был в приятельских отношениях с Марьей Никитичной и прекрасно знал, какие ценности хранятся в её комнатке за стеллажами. Он и подсказывал Насте, что читать. Но он же посоветовал: «слишком спешишь. Часто публикуешься. Видны торопливость, которую просто ненавистью к мерзостям жизни не оправдать».

— Что ещё просматривается? — спросила Настя, уже зная ответ. Руслан Валерьевич был слишком опытным редакционным работником, чтобы от него можно было что-то утаить.

— Одному журналисту не под силу собрать такое количество материалов и все строгой секретности. Смотри, Анастасия Игнатьевна…

Это был серьезный звоночек. Он означал — Настю могут заподозрить, что она на кого-то работает.

Настя срочно запросилась в командировку, в Грозный. Там назревали серьезные события, она это чувствовала. И уж если привезет материал — он будет добротно сшит собственными «нитками».

Материал она привезла. Он назывался «Кавказские пленники». Соболева писала, что в Чечне вскоре вспыхнет необъявленная война — яростная, до полной политической слепоты. И что в этой грядущей войне победителей не будет. Она приводила свой диалог с молодым танкистом майором Александром Улановым:

— Чечня запасается оружием и формирует вооруженные силы. Втайне, конечно. А у вас там, в Москве, напускают туману побольше. Но это кровавый туман… Мы — заложники…

— Заложники… Чего? Неправильной государственной политики, имперских амбиций?

— Нет, конечно. Мы заложники больших денег. Только здесь я понял, как правы те, кто утверждал, что у нефти особый запах — крови.

— Где же выход? Каким он видится тебе?

— Не знаю. Я военный, выход пусть ищут политики.

После публикации «Кавказских пленников» Главному позвонил куратор из ЦК и потребовал, чтобы перестали печатать «эту взбесившуюся стерву». Но к порогу страны уже подступил июль и все стало не так просто, как раньше, для ЦК: приказали и пиши не очерки, а покаянные письма… в то же ЦК.

О Главном в редакции говорили, что он навсегда ушиблен тридцать седьмым годом, когда на его глазах, тогда начинающего репортера, увозили в неизвестном направлении лучших журналистов редакции. Но он был слишком опытным политиком, чтобы не уловить ветер грядущих перемен. Он ответил так:

— У нас каждый четверг — редакционная летучка. Приезжай и объясни журналистам редакции, почему не рекомендуется печатать Соболеву.

Куратор приехать не решился.

В редакции к Насте относились теперь по-разному. Все были с нею приветливы, когда она появлялась в редакционном кафе ей почти из-за каждого столика предлагали присоединяться. Она охотно подсаживалась к тем, кто ей был интересен, ибо нередко в трепе за кофе мелькали неофициальные суждения и любопытная информация. Но многие ей завидовали, ибо ещё вчера она была в редакции никем, девочкой, которую можно было попробовать трахнуть, а сегодня выбилась в редакционную элиту. Она стала одной из когорты «золотых перьев», а те, интригуя друг против друга, тем не менее держались сообща, ибо если допустить, что кого-то из них спихнут с редакционного пьедестала, то ведь и с другими могут поступить точно так же.

Редакционных «девушек» смущало то, что Настя вроде бы ни с кем не спит, хотя мужа у неё нет и не было. Добрые подружки стали распространять слухи, что она то ли лесбиянка, то ли фригиднее арктической льдины. Появление Кушкина, как ни странно, положило конец слухам: рослый, спортсмен, даже чемпион какой-то. Редакционные дивы выбор Насти одобрили: у неё своего ума палата, и нужен такой штучке, как она, именно мужик, а не заумный специалист по глубокомысленным беседам.

— И как он? — не удержалась, поинтересовалась Люська Заболотина.

— У-у-у! — многозначительно протянула Настя.

Люська тут же помчалась в отдел, чтобы сообщить девчонкам, что Настя в восторге от своего спортсмена.

— Да вы только гляньте на нее, вся аж светится, удовлетворенная по самый пупок.

Девицы заржали.

А у Насти было такое ощущение, что она балансирует на тонкой проволоке над глубокой, глубокой пропастью. И ещё никогда она не чувствовала себя такой одинокой…

Наследство из-за океана

Это было как гром среди ясного неба. В письме, которое она получила на свой домашний адрес, нотариус — далее следовали фамилия и имя, длинный перечень званий означенного нотариуса, название юридической фирмы — официально уведомлял, что её родственница урожденная Мария Демьянова скончалась. Он выражал искреннее соболезнование приличествующими случаю грустными словами. И по-деловому сообщал, что покойная Мария Демьянова в завещании так выразила свою последнюю волю: недвижимое имущество (дом, земля и т. д.) передать в дар православной церкви в Канаде, а все свои сбережения, находящиеся на счету в одном из швейцарских банков, она завещает своей дорогой племяннице, гражданке СССР Соболевой Анастасии Игнатьевне. Других родственников у неё нет, и завещание никем не оспаривается, законность его несомненна. В связи с этим нотариус просил выслать экспресс-почтой необходимые для вступления во владение наследством документы — далее шел не очень длинный перечень. Убедившись в их подлинности, нотариус обещал, если уважаемая госпожа Соболева иззволит именно ему это поручить, максимально быстро уладить все формальности. В завершении юрист уверял госпожу Соболеву в своем глубочайшем уважении.

Настя тупо уставилась на листик бумаги с логотипом юридической фирмы. Отложила его, потом перечитала ещё раз. Ерундистика какая-то, кто-то решил над нею подшутить — такими были её первые мысли. Она спрятала письмо в ящик письменного стола, решив, что непременно отыщет шутника.

Через несколько дней в редакции она случайно узнала, что из своего заграничного далека приезжает Алексей. Это было обычно. Зарубежных собкоров время от времени вызывали в Москву, чтобы они там, на заграничных хлебах, не разжирели, подышали дымом Отечества.

Алексей при всех расцеловал Настю. Он имел на это право — все-таки его бывшая референтша. Целуя, он прошептал:

— Будь завтра вечером дома…

Настя изобразила бурную радость — это входило в правила игры.

Редакционные девы во все глаза наблюдали за встречей. До сих пор у них не было ясности в жгучем вопросе: трахнул ли Настю Алексей, когда она была его референтшей, или все-таки тогда не дала? То, что сейчас скромная «мышка» стала известной журналисткой, только придавало вопросу особую пикантность. Небось, подарков ей из-за своего «бугра» навез… Не глядя на них, Настя готова была поклясться, что правильно «считывает» мысли. Головки у девочек устроены довольно примитивно. Как говорила Нинка, у таких одна извилина и та направлена вниз.

Алексей действительно пришел с подарками. Как водилось в редакции, это были колготки, набор действительно красивого женского белья, парфюмерия.

Настя при виде колготок поморщилась:

— И ты думаешь, я их буду носить? Ведь наверняка такие же привез другим редакционным красоткам: стенографисткам, в отдел кадров, в приемную главного редактора… Словом, всем нужным бабенкам. И вот мы все дружно напялили твои колготки и строем пошли по редакционным коридорам в кофейню. А не одаренные будут нам завидовать. Так?

Алексей смутился:

— Извини, как-то за суетой с отъездом не придумал ничего лучшего. Действительно, забежал в магазин и похватал с развалов каждой твари по паре, чтобы на всех хватило.

— Ладно, — легко простила его Настя. — Я твои подарки Эле передам, ведь, спорю на что угодно, про неё ты вообще забыл.

— Ух ты! — восхитился Алексей. — Инженерша человеческих душ! Знаток нравов! Чтец-декламатор тайных мыслей и явных пороков!

Насте неожиданно стало хорошо в его присутствии и она пригласила за заранее накрытый стол:

— Садись, балаболка забугорная. Я для тебя специально русский стол приготовила: селедочка, картошка разварная, хлеб, конечно, ржаной, сало с рынка… Говорят, вы там за этим скучаете..

— Слухи соответствуют истине, — кивнул Алексей. — Впрочем, скоро убедишься сама.

— Это каким же образом?

— Ты на письмо ответила? Отослала документы?

— И не подумаю… Какой-то идиот решил шутки шутить…

— Чтобы в два дня документы были отосланы! — резко сказал Алексей. К рюмке он не притронулся.

— Полегче на поворотах, мой мальчик! — обозлилась Настя. — Я тебе не новобранец, а ты не сержант!

— Это правильно, — неожиданно согласился Алексей. — У нас звания повыше.

— Ты на что намекаешь? — удивилась Настя.

Она, конечно, ожидала от сегодняшнего вечера, от встречи с Алексеем сюрпризов. С ним всегда надо держать ухо востро. Сколько он уже крутится там, за рубежами? Больше года, но заграничная жизнь его почти не изменила. Все такой же шустрый, как сказала о нем однажды Эля-Элеонора. Славный охотник за удачей, как давно это было — домики в лесу, костер и чарка «на крови», подле освежеванного лося. И банька — парная и хмельная…

— Похоже, ты меня не слушаешь? — повысил голос Алексей. — Известная журналистка Анастасия Соболева изволит вспоминать недавнее прошлое?

Вот чертушка, похоже умеет мысли читать, без злобы подумала Настя.

— Угадал, — подтвердила Настя. — Вспомнилась та охота, на которой с тобой познакомилась. Правильнее сказать, вы с Олегом оказали мне честь — приветили наивную девочку.

— Ну уж так и наивную, — пробормотал Алексей. — Но не будем отвлекаться на сентиментальные воспоминания. Повторю для тебя специально: я не сержант, а полковник. Понятно?

— Давно сообразила, — ответила Настя. — И что Олег двум «конторам» служит — давно для меня не тайна. Не надо за дурочку держать. Потому и не пыталась его разыскать, когда как сквозь землю провалился. Как это у вас называется: спецкомадировка?

— Олег и в самом деле сейчас, как говорится, вдали от родины. Шлет тебе нежный привет…

— Нужны мне его приветы…

— Да, девочка повзрослела, к такой на козе не подъедешь. Но наши стопки уже согрелись, а к делу мы так и не подошли. Прошу тебя, Настя, отнесись к подготовке документов очень серьезно. Наследство, конечно, тебе «устроили» и деньги — реальность. Большие деньги, должен сразу тебя предупредить.

— Чужие деньги, хочешь сказать?

— Это как на них посмотреть… Могу лишь сказать, что это была уникальная операция. Твоя тетка в Канаде, наследство, счет в швейцарском банке — все это, как говорят, имеет место быть… Вначале — наследство и счет. На сколько — ещё узнаешь. Тетке твоей, урожденной Демьяновой, одинокому человеку, умирающему от рака, своевременно напомнили, что у неё в России живет племянница, очень достойная девушка. Весьма кстати оказались и письма твоей матери. Единственное условие, которое зафиксировано в завещании — ты должна взять девичью фамилию матери — Демьянова. Тетку перед смертью мучила мысль, что род ваш исчезнет…

— Фантастика какая-то, — устало сказала Настя. — Тетка… Наследство… Счет в швейцарском банке…

И вдруг разозлилась:

— Да пошли вы все к драной матери, той самой, которые мужики часто поминают.

Грубая ругань в её устах звучала вполне нормально — журналистки любят соленые слова.

Алексея не удивила её реакция. Он и не ожидал, что она быстро врубится в ситуацию. Вопрос в том, захочет ли она вообще в неё врубиться. И не станешь же в подробностях объяснять, каких усилий стоило законно оформить завещание дряхлой Марии Демьяновой, собрать её средства на единый счет и переадресовать их в швейцарский банк. Слава Богу, ошалевшая от непрерывной боли женщина прислушалась к добрым наставлениям православного священника отца Николая, в миру Николая Ивановича Чаусова, и совсем уж в узеньком, тайном мирке — полковника Чусова…

И не расскажешь ведь уважаемой журналистке Анастасии Игнатьевне, сколько труда и смекалки потребовалось от многих людей, чтобы на этот легальный счет ручейками с разных сторон потекли денежки. И не какие-то там «деревянные», а доллары, фунты, марки, франки.

И вот она сидит перед ним — в убогонькой московской квартирке — без пяти минут миллионерша, наследница крупного состояния — у каждой операции должна быть надежная крыша.

Через несколько дней Настя Соболева станет Анастасией Демьяновой, золушке нашли туфельки, пора их примерять к её теперь бесценным ножкам.

— В общем так, Настя, — резко сказал Алексей. — Наследство есть. Счет в банке — есть. Для всех и вся — это твой счет. На нем — огромные средства…

Он написал на листке бумаги длинный ряд цифр, показал Насте, достал зажигалку и сжег листок, даже пепел размельчил в тарелке.

— Но деньги эти — не твои. Чьи — не дура, догадываешься, сама видишь, что в России творится. Может быть, эти и другие деньги помогут нам, если туго придется, удержать власть. Или вернуть ее…

Настя робко сказала:

— А если я откажусь?

— Нет, отказаться не сможешь, — уверенно ответил Алексей. — Ты можешь погибнуть — самоубийство, катастрофа, пожар, вариантов много — но это предусмотрено: наследником станет твой муж или человек, которого мы назовем, а ты впишешь в завещание.

— У меня есть муж? — устало, уже ничему не удивляясь, поинтересовалась Настя?

Алексей кивком подтвердил: да, муж есть.

— Кто?

— Завтра… — Он что-то просчитал в уме. — нет, послезавтра пойдем, как это говорится в СССР, распишемся.

— Но ты же женат!

— Отстала от быстротекущих событий, любимая Настенька… Я свободен — полгода, как в разводе.

Он, не предлагая Насте, выпил, долго молчал, закурил, наконец снова заговорил:

— Да ты не принимай все так близко к сердцу. Рядом с тобой всегда будут надежные люди, они вовремя все подскажут, помогут. Что от тебя требуется — это быть послушной девочкой и хорошо сыграть свою роль, особенно там, на Западе.

— Не хочу-у! — завопила Настя. — Не хочу-у! Я вам не пешка, чтобы меня туда-сюда двигать!

— Прекрати истерику! — устало попросил Алексей. И иронично добавил: — Ты теперь богатая дама и веди себя достойно.

Он налил ей полный фужер водки:

— Выпей, это прочищает мозги.

…Настя проснулась поздно, Алексея в квартире уже не было. Она не слышала, когда он ушел. Ночью, утром? После ужина осталась грязная посуда на столе и в раковине на кухне, открытые бутылки коньяка и водки, пепельница, наполненная окурками.

Голова была тяжелой, во рту пересохло, под глазами четче прорезались предательские «паучьи лапки». Пришлось долго и тщательно приводить себя в порядок: душ холодный и горячий, крепчайший кофе, макияж. На удивление, она весь разговор хорошо помнила, до мельчайших деталей. Итак, ей предлагают наследство и замужество. Но не будут принадлежать ни деньги, большие деньги, как уверял Алексей, ни муж. Кто она в таком случае? Доверенный кассир при чьей-то (чьей?) кассе, сундучок, в который складывают разные разности, хранительница клада? А как же тогда быть с её нынешней жизнью, с профессией, наконец, с её представлениями о том, что человек имеет право делать и от чего должен бежать, как черт от ладана?

Она вчера вечером не просто уснула — провалилась, как в бездонную, темную бездну. И в её «полете» не встретилось ничего, за что могла бы зацепиться память: ни искорки, ни звука, ни шороха. Настя посмотрела на часы: десять утра, а она обычно просыпалась в восемь, чтобы успеть позавтракать и бежать на работу. Можно предположить, что в «пропасть» она опрокинулась где-то после двадцати двух часов, последнее, что она помнила, это фужер водки, который ей протягивал Алексей, и боковым зрением на экране телевизора — вечерние новости по НТВ. Итак, двенадцать часов просто выпали из её жизни, не оставив в ней никакого следа. Неужели Алексей подсыпал ей какую-нибудь дрянь?

Затрезвонил телефон, и Настя, поколебавшись, сняла трубку.

— Настя, ты? — спросил Алексей.

— Нет, не я, — ответила Настя. — Это мой призрак. Я как раз возвращаюсь с того света. Вот сейчас хлопну сто грамм и материализуюсь.

— Что не потеряла чувство юмора — это хорошо, — не удивился её бреду Алексей. — Но мой тебе совет — не похмеляйся, а то развезет. Набралась ты основательно…

— Не ври! — рассердилась Настя. — Это не я набралась, а ты меня напоил… Нет, будет правильно сказать — опоил. Чем?

Алексей засмеялся:

— Продукт был чистейший: джин с тоником. Но ты не беспокойся, на твою девичью честь я не посягал. Все равно завтра в ЗАГС, а там уж — на законном основании…

— Я не хочу за тебя замуж! — решительно сказала Настя. — Я вообще ничего не хочу! — Она дотянулась до бутылки и плеснула в стакан.

— Прекрати пить! — повысил голос Алексей, услышав бульканье, — не то сейчас пришлю Кушкина.

— Пришли, пожалуйста! — хихикнула Настя. — Это было бы очень кстати.

Алексей понял, что она уже завелась, и другим, спокойным и мирным тоном предложил:

— Ладно, Настенька, не ерничай. Нам действительно завтра в ЗАГС, документы уже там, церемония проходит по ускоренной процедуре, я ведь только ради этого прилетел из-за границы, милые чиновницы вошли в мои обстоятельства…

«Интересно, какие сувениры он преподнес милым дамам?» — подумала Настя.

— Времени у нас совсем ничего, — деловито продолжал Алексей. — Поэтому давай так: я звоню тебе уже из редакции, через пятнадцать минут планерка, на ней я и объявлю о нашем бракосочетании, всех приглашу на свадебный пир. Он состоится в ресторане в Доме кино, все уже заказано, аванс внесен…

— Однако быстро же ты развернулся! — ошеломленно сказала Настя. И добавила: — Вот что значит любовь!

Алексей на явную издевку не обратил никакого внимания:

— Ты, дорогая невеста, на работе не появляйся, твое отсутствие сегодня вполне понятно. Но больше — ни капли, слышишь? Ты должна быть завтра красивой, немного томной и в меру растерянной — ведь все произошло так неожиданно и романтично!

— Пошляк! — с чувством изрекла Настя.

— Семейные сцены отложить на потом… А завтра все должно быть по-настоящему, поняла? Деньги в ящике твоего письменного стола. Мобилизуй Нинку и Элю и ша-агом марш по магазином! Свадебное платье и фата, не только не обязательны, но и не желательны, не будем смешить людей. Но все остальное: костюм, шубка, туфли, словом, все — от трусиков до шляпки — должно быть экстракласса. Как говорят на диком Западе — эксклюзив. И чтобы без глупостей! У нас их не прощают! Паспорт не забудь… невеста.

Полковники, наденьте ордена!

Настя сидела одна в пустой квартире и думала, думала. Она все-таки не удержалась и хлопнула ещё пару рюмок коньяка. Настроение было самое что ни на есть паскудное: она давно уже выросла из детских трусишек, научилась многое оценивать трезво, объективно и понимала, что жизнь её строится по чужому сценарию. «Драматурги» сочинили пьесу, и каждый в спектакле играет свою «роль». Но как говорится, роль чужая, а жизнь твоя.

Из задушевных разговоров с Элеонорой за рюмашкой она уже многое знала об Олеге и Алексее. Однажды Элеонора у неё дома крепко набралась, они заболтались до утра, благо была суббота и не надо было топать на работу. Элю развезло и она разоткровенничалась. А может, сознательно хотела заложить Олега и «своего» Алексея, который в последнее время явно охладел к ней. Или предостеречь её, Настю?

По её словам, Олег Петрович Строев с младых, юных лет служил в КГБ. Его по комсомольской путевке направили сразу после средней школы в Высшую школу КГБ, когда «Комитет» возглавляли Семичастный и другие комсомольские вожди. Олег закончил школу блестяще и после этого учился ещё на каких-то специальных курсах. Он «специализировался» на общественных организациях, в частности, на комсомоле.

Настя знала по опыту, что в каждом солидном учреждении на какой-нибудь должности работает кадровый гэбешник. Обычно они сидели в отделах кадров, помощниками и референтами руководителей, но были возможны и варианты.

В её родной газете — и это знали многие — «сотрудники» были в отделе кадров, в международном отделе, один из них был помощником Главного, одна трудилась стенографисткой — стенбюро обеспечивало связь с зарубежными и внутренними собкорами и те, отдиктовав очередной материал для газеты, набалтывали девушкам-стенографисткам много любопытного; другая лихо стучала на машинке в машбюро — там печатались не только статьи для газеты, но и много документов: кого куда назначить, кого снять, обзоры писем, служебные записки по разным проблемам.

Со всеми этими работничками журналисты старались ладить, ибо они могли причинить серьезные неприятности. Допустим, вдруг человек становился «невыездным», за границу даже в туристских группах путь ему был заказан, а почему — он и сам не знал. Или знал, но не очень понимал, как это стало известно «там». У всех на памяти была судьба красивенькой, подававшей большие надежды журналистки из школьного отдела. Она поехала по турпутевке в Берлин. Ее группу поселили в одном отеле с молодежной тургруппой из Голландии, и программы осмотра достопримечательностей, музеев и руин старинных замков совпадали. Она познакомилась с парнем-голландцем, благо и он и она прилично говорили на немецком. Марок, конечно, у неё не было, и когда голландец пригласил её в ресторан, она честно ему это сказала. Парень засмеялся: «Да мы знаем, что вы, советские, приезжаете с несколькими марками в кармане и строгой инструкцией ходить куда бы то ни было только „пятерками“. Но я же тебя приглашаю, значит и платить буду я». В общем, они посетили ресторан, на следующий вечер — модную пивную. Кончилось это, как и должно было кончиться: после одного из вечерних развлечений она оказалась в его номере и ломалась недолго…

После возвращения девица почувствовала, что вокруг неё создается зона отчуждения. Ее перестали печатать, приглашать на творческие «посиделки», ей перестали давать задания. Она пошла к Главному, тот хмуро её выслушал и коротко бросил: «Советую уйти из редакции». И она ушла. В её тургруппе был «сотрудник», от бдительного ока которого не укрылся мимолетный роман с иностранцем да ещё и из капиталистической страны.

Судеб профессиональными доносчиками было сломлено немало, ибо, как правило, это были не очень умные люди, судившие других в соответствии со своими представлениями о том, каким должен быть, как должен себя вести советский человек-патриот.

Олег был умным человеком, не зашоренным на догмах. Его направили в один из московских райкомов комсомола инструктором, он быстро стал секретарем, его перевели на работу в горком. По подсказке «старших товарищей» он вскоре был избран секретарем горкома. Вместе с должностями росло и количество звездочек на погонах, к крупным событиям в жизни комсомола он удостаивался правительственных наград.

Московский горком ВЛКСМ всегда занимал особое место в отлаженной системе «подбора кадров». Оттуда была прямая дорога в ЦК ВЛКСМ, аппарат горкома партии, секретарями московских райкомов партии. Там завязывались нужные связи, шла закалка аппаратной работой, которую не каждый мог выдержать. И именно из таких людей черпали «молодые силы» «команды», которые прибирали к рукам командные должности в стране.

— Ну, хорошо, — сказала Настя Элеоноре, — это вполне вписывается в то, что я думала об Олеге Петровиче, не знала только детали. Но как в компании с ним оказался Алексей Дмитриевич?

— Ах, Дмитриевич? — язвительно засмеялась Элеонора, — с Алешкой проще пареной репы. Он тебя в постельку завалил?

Настя оторопела от такого прямолинейного вопроса.

— Не дергайся! — с пьяной строгостью сказала Элеонора. — Отвечай прямо: да или нет?

— Да, — призналась Настя.

— И не тебя одну! Большой любитель этого дела! А один раз — не очень удачно…

По её словам, произошло это в Хельсинки, на Всемирном фестивале молодежи и студентов. Алексей поехал на фестиваль от своей газеты — освещать. Он был молодым корреспондентом международного отдела, а кому ещё было передавать информацию о фестивале, как не молодому?

И Олег и Алексей работали в Клубе советской молодежи, который возглавлял талантливый и изобретательный Василий Захарченко. Там для молодежи разных стран проводились вечера, встречи, выступали молодые артисты из советских республик, словом, жизнь кипела до глубокой ночи. Иногда и сам Захарченко читал стихи собственного изготовления:

Два тела, распростертые в пространстве,

Неотвратимо приближаются друг к другу…

В клуб повадилась каждый вечер ходить группка молодых американцев, изучающих русский язык. И была среди них рыженькая Кэтрин, охотно откликавшаяся на русское имя Катя. Она буквально приклеилась к Алексею, который был крепким симпатичным парнем, в меру открытым и доброжелательным.

В клубе было правило — не закрываться до тех пор, пока есть хотя бы один гость. Американцы засиживались до рассвета, доводя всех русских до белого накала: ведь на следующий день надо было начинать все сначала. Тогда установили очередь: кто «работает» с американцами, а кто отдыхает. В один из вечеров, а точнее ночей выпало «дежурить» Алексею. Все уже разошлись, а американцы продолжали листать советские альбомы, книжки издательства «Прогресс», прославлявшие советский образ жизни, задавали Алексею странные вопросы:

— Почему вы утверждаете, что у вас нет инфляции?

— Почему в Москву нельзя прилететь на частном самолете?

— Почему у вас запрещены браки с иностранцами?

На все эти «почему» Алексей отвечал, как мог, крутился-вертелся, потому что и сам не понимал «почему». Наконец, американцы угомонились, Кэтрин что-то им сказала, они засобирались и ушли. А рыженькая Кэтрин осталась.

— Я хочу кофе… И выпить вашей водки, — сказала она Алексею.

Он приготовил кофе, достал бутылку из «представительских» запасов.

После второй рюмки Кэтрин, нимало не смущаясь, объяснила Алексею, что у неё первым был американский парень в колледже, потом были китаец, француз, немец и англичанин.

— А вот русского ещё не было, хотя у меня отличные успехи по русскому языку: Онегин, Печорин, Григорий Мелехов, Павка Корчагин! Да здравствует Россия и русские парни! Вперед, Алекс, я выбрасываю белый флаг, сдаюсь на милость победителя!

У Алексея, естественно, тоже не было пока американки, а узнать, какие они, страшно хотелось…

Но он не знал, что в Клубе советской молодежи все круглосуточно прослушивается. И первым, к кому попала запись амурной сцены, разыгранной Алексеем и Кэтрин, был один из работников штаба советской делегации, секретарь Московского горкома комсомола Олег Строев. Он имел серьезную «беседу» с журналистом Алексеем Юрьевым. Чтобы тот «проникся», дал ему прослушать запись и добавил к ней доверительную информацию: рыженькая Кэтрин — агентка ЦРУ.

— Не может этого быть! — пытался возражать Алексей. — Она была искренней в своих чувствах!

— Профессионалка. Там даром хлеб да ещё с маслом не едят.

Удивительно, но через несколько лет Алексей, уже работавший заместителем Главного по международным отделам (их в редакции было три) и часто выезжавший за границу, встретил Кэтрин в Париже на какой-то международной конференции. Кэтрин бросилась к нему, как к родному. У многих женщин, прокомментировала Эля, есть такая странная черта: переспав однажды с мужиком, они многие годы видят в нем чуть ли не близкого родственника. В этом очень схожи русские и американские дамы. А француженки — те наоборот: заявляют, что это ещё не повод для знакомства.

Кэтрин сразу же почувствовала холодность Алексея и напрямую спросила, в чем дело. Он ей откровенно сказал. Кэтрин смотрела на него с недоумением и легким презрением. И вдруг выпалила:

— Чтоб у меня больше ни одного бойфренда не было, если я как-то связана с этой вонючей конторой!

Алексея подловили на старый заржавленный крючок, на который не он один «садился». А тогда он лепетал какие-то слова, клялся, что никогда, ну никогда ничего подобного не повторится. Он не колеблясь, подписал обязательства о сотрудничестве, о неразглашении и т. д. С тех пор и сотрудничал с КГБ ревностно и старательно, был замечен и отмечен. А Олега считал своим спасителем. Лет десять назад его зачислили в «кадры», присвоили звание, далее — очередное…

Насте от рассказов Эли стало тошно, она сообразила, от чего её подруга так часто тянется к рюмке… и тоже напилась. Но потом взяла себя в руки, решив: «Черт с ними, мне-то что? Пока ничего паскудного не сделала, ни на кого не настучала».

И все кричали «Горько»!

— Горько! — истошно завопила Люська Заболотина и тем самым подала сигнал ко всеобщему веселью. Ее дружно поддержали Нинка и Эля, они были свидетельницами в ЗАГСе со стороны невесты и до сих пор не могли отойти от массы впечатлений. Жениха представляли редактор иностранного отдела Василий Кузьмичевский и старейшина среди иностранных корреспондентов Станислав Иванович Карташов.

В ЗАГСе, как и предвидел Алексей, все прошло без сучка и задоринки. Дама в строгом костюме, очевидно, лет двадцать назад отличавшаяся броской красотой, произнесла краткую речь, другая дама сделала записи в паспортах и аккуратно прижала к ним печать, претендовавшая на юношескую свежесть девушка под марш Мендельсона преподнесла на подносе фужеры с шампанским, «брачующиеся», как назвала их дама в строгом костюме, обменялись кольцами.

Им в спину дышали другие «брачующиеся», выстроившиеся в очередь.

— Вы очень красивая пара, — изобразила что-то вроде улыбки загсовская дама.

— Благодарю вас, — вежливо склонил голову Алексей. И Насте: — Дорогая, нам пора, гости уже заждались…

В ресторане Дома кино собралась почти вся редакция. Молодые прошли к оставленному для них «главному» столу, и Люська тут же перекрыла легкий шумок своим «горько»!

Редакционные девы веселились напропалую, отчаянно завидуя Анастасии. Не так часто в редакционной жизни случались свадьбы: люди сходились на какое-то время, мирно расходились, не делая из этого ни торжеств, ни трагедий, не штемпелюя свои паспорта. А на этой свадьбе не было никаких помех для веселья. Алексей давно уже развелся, и бывшая жена никак не возникала, Анастасия вообще не была замужем. Свадьба получилась «без хвостов», и это было приятно. Правда, немножко переживала Эля, но она уже давно была в «свободном полете», хорошо понимая, что дорожки её и Алексея разошлись. А Нинка тут же положила глаз на Кушкина, как верная подруга, пошепталась с Настей:

— Можно я его к рукам приберу?

— Да ради бога, — отмахнулась от неё Настя. — Только по-моему к юбкам он равнодушный.

— Э-э-э, — хитренько улыбнулась Нинка. — Притормози, я анекдот расскажу… На научной конференции какой-то яйцеголовый докладывает результаты научного эксперимента: «Мы решили выяснить, что у собак первично: еда или секс. Посадили в клетку-одиночку кобеля, пять дней не кормили. Не давали общаться с суками. Потом одновременно бросили кусок мяса и запустили в клетку суку. Куда он сразу бросился? К мясу! Через десять суток повторили опыт и снова тот же результат: наш кобель, не обращая внимания на суку, бросился к мясу!» Ученый ждал аплодисментов, а его спрашивают: «А для чистоты опыта суку не пробовали сменить?»

Настя расхохоталась:

— Хороший анекдот перед свадебной ночью. Только он не про таких, как Кушкин.

— А чего? — размечталась Нинка. — Кушкин мужик видный, вон пиджак на плечах трещит.

— Шалава ты, — беззлобно пошутила Настя.

— Какой уж уродилась.

Она позвала:

— Эля на секунду!

Когда Эля подошла, Нинка обняла подруг за плечи и тихо, очень тихо сказала:

— Надо же, как жизнь колесом крутится… Алешенька, жених наш ненаглядный, сперва переспал с Элей, потом со мной, и только после этого залез на Настьку да на ней и затормозил…

Девчонки рассмеялись, с таким искренним недоумением высказалась Нинка.

Настя и верила и не верила, что все это происходит с нею, что это она — невеста.

Говорилось много тостов: какая Настя талантливая журналистка и какой многообещающий журналист-международник Алексей — мир им, согласие и любовь!

Главный редактор посидел недолго рядом с женихом и невестой и тихо ушел, сославшись на возраст и заботы. Но его примеру никто не последовал: старшая официантка Карина, которую знал каждый уважающий себя журналист, конфиденциально сообщила, что можно заказывать все и сколько угодно — так распорядился жених.

Но это было на удивление сдержанная журналистская свадьба. Многие крепко выпили, но никто не напился, не было сцен ревности, хотя редакционные дивы резвились вовсю, стараясь обеспечить себе продолжение вечера в более интимной обстановке и, конечно, не в одиночку.

Не у всех это получалось, и многоопытная Эля съязвила:

— Забыли истину: мужика надо окучивать с утра, чтобы к вечеру созрел. А сейчас уже вечер — опоздали девочки…

— Я устала, — наконец сказала Настя Алексею.

— Сейчас уедем, — согласился он, — исчезнем по-английски, незаметно. Тем более, что, кажется, все при деле. О подарках позаботится Карина, я её предупредил…

В скромную квартирку Насти их отвез Кушкин, пожелав приятной ночи.

Настя, переступив порог, сняла туфельки, сбросила шубку на пол и шлепнулась на кровать. Глаза у неё слипались от усталости, но она понимала, что есть вещи, которых в её положении не избежать, и лишь недовольно заворчала, когда почувствовала, что Алексей задирает ей юбку и стаскивает трусики.

— Не можешь потерпеть до завтра? — она уже почти уснула.

— Не могу! — насмешливо ответил ей Алексей, расстегивая пуговички на её белоснежной блузке.

Настя обречено вздохнула и попыталась отыскать позу, которая требовала от неё наименьших усилий, раз уж ему так хочется, пусть получит свое. Тем более, что теперь она ему — законная жена…

…Утром он снова проделал с нею все по полной программе, с натужным неистовством, когда ослабевшая потенция восполняется показным темпераментом. Настя быстро подметила фальшивые нотки в той любовной игре, в которую он почти насильно заставлял её играть. Это был уже не тот мужчина, которого она знала всего лишь три-четыре года назад. Но она ещё не успела определить свое новое отношение к нему и инстинктивно поступала по принципу: «с меня не убудет». Ей, как ни странно, хоть ненадолго хотелось быть законной женой.

Потом они пили кофе с коньяком, и Алексей подробно изложил правила их сосуществования. Правила сводились к следующему. Брак — это серьезно, и в том ни у кого не должно возникнуть даже малейших сомнений. Настя продолжает работать в редакции и печататься под известной читателям фамилией Соболева, она останется её журналистским псевдонимом. Но она немедленно меняет все документы на девичью фамилию матери — Демьянова: благодарность родственнице, забота о том, чтобы не исчез старинный род и т. д. Ее дело написать заявления, все остальное сделают другие люди.

О наследстве лучше пока не болтать, а точнее — никому ни звука. Существует масса способов проверить его законность, а это ни к чему, хотя все действительно сделано по высшему разряду и в плотно сбитом юридическом фундаменте нет ни малейшей трещинки. Но ни к чему платить огромные налоги на наследство, попадать в поле зрения официальных организаций, и, что равносильно — стать приманкой для вымогателей. В ближайшм будущем вырисовывается создание мощной фирмы — то есть легализация капитала в России. У нее, Насти, будет свой счет в валюте — деньги положит на него он, Алексей, все знают, что многолетняя работа за рубежом дает кое-какие дивиденды. К тому же у него вышли две книги за рубежом — гонорары за них он получал вполне официально. Настя сможет распоряжаться этим счетом, она должна поддерживать уровень преуспевающей и в журналистике и в личной жизни дамы. Счет будет пополняться по мере необходимости. И Настя не будет ни в чем нуждаться, ей хватит на все про все и даже больше…

Все это означало только одно: ей, насте, предназначалась роль держателя чьей-то тайной «кассы». На пути по превращению её в безвольную марионетку, куклу, которую дергают за ниточки из-за ширмы делался решающий шаг.

— А не пошли бы вы подальше! — взвилась Настя. — Не хочу! Не могу! Не елаю! Найдите другую для таких дел-делишек!

— Идиотка, самая натуральная идиотка, — хмуро отметил Алексей. — Но почему? Тебе предлагают стать миллионершей, а ты…

— Я не знаю, для кого и для чего предназначены эти огромные деньги, липовое наследство…

— Наследство настоящее…

— …Но конечно же, не на благотворительные цели…

— Тебе-то что за дело? Тебе выделяют неплохой процент от него, наследства, бери и пользуйся, живи в свое удовольствие. В стране? Не сегодня — завтра все обрушится, и многие, очень многие погибнут под обломками. А Мы погибать не хотим…

— Кто «мы»?

— Мы это и есть мы. Тебя долго готовили к роли «царицы», ты нас вполне устраиваешь, «наследница», — Алексей с сарказмом подчеркнул последнее слово. — Думаешь просто было найти твою богатую родственницу за океаном и убедить её в твоем существовании? Убедили — затратили огромный труд. Умные люди работали с нею долгое время — аккуратно, постепенно, чтобы не спугнуть. А ты…

— А я пойду в КГБ… — тихо сказала Настя.

Алексей рассмеялся.

— Да ты не успеешь сделать и пяти шагов от подъезда. Кстати, я и Олег полковники именно КГБ!

— Убьете?

— Не сразу. Сначала тебя увезут и заставят подписать нужные документы, в частности и тот, что твоим законным наследником являюсь я, твой супруг. Но хотелось бы обойтись без этого, медведь ещё не убит, только завален и делить его шкуру рано. Кому нужны ненужные осложнения? Да и жаль будет терять такую очаровашку…

Настя поймала взгляд Алексея и зябко, испуганно передернула плечиками, такая в нем светилась холодная, расчетливая жестокость. Да, плохо она знала человека, ставшего её супругом, хотя и прошло уже несколько лет с той поры, когда они встретились на охоте — зимний чудесный лес, деревянный домик и жажда приключений. Не бедную лосиху, а её, Настю, начали гнать тогда опытные «егеря». И вот оказалась она под прямым, прицельным выстрелом…

Требовалось выиграть время. Но она была уверена, что спокойной жизни больше не будет.

«Трепыхаться не положено, родная!»

Настя взяла отпуск «по семейным обстоятельствам»: пришлось побегать с переоформлением документов. Ей во всем помогал Кушкин. В разговорах с чиновниками скромный, обаятельный Кушкин был незаменим. Он очень умело представлял «неприспособленную к жизни» Анастасию, напоминал её лучшие материалы, туманно намекал, что Анастасия Игнатьевна намерена написать крутой материал о современной бюрократии. Иногда, когда они упирались в непрошибаемую стену, Кушкин делал знак Насте, она просила разрешения закурить и безразлично отворачивалась к окну… Слышался шорох бумажек. Кушкин весело сообщал, что у них есть хорошее предложение, как можно ускорить процедуру, сложность которой они отлично понимают…

— Почему ты сразу не даешь им в конверте? — как-то поинтересовалась Настя.

— Чиновник должен увидеть деньги и почувствовать их запах, — иронично объяснил Кушкин. — И тогда он становится ручным…

В эти дни Настя редко видела Алексея. Он тоже был в «бегах»: открыл на имя Насти счет в одном из банков, передал ей документы и ключи от квартиры, купленной на Тверской, сообщил, что выкупил у издательства дачу на Сходне — теперь она принадлежит им.

— Как тебе все это удается? — спросила с искренним недоумением Настя.

— В России наступило время мутной воды, — объяснил Алексей. — Только не ленись — пошевеливайся… Кстати, на новую квартиру переезжай немедленно, это важно. Нельзя давать время на всякие там вымыслы-домыслы досужим людишкам. И на даче объявись в ближайшее время, держи себя там так, чтобы все соседи видели и понимали — хозяйка приехала…

Настю новая квартира ошеломила — четыре комнаты в недавно отреставрированном доме постройки пятидесятых годов, две ванные комнаты, два санузла, миленький эркер. Обставлять её не пришлось — фирма все сделала сама по заказам Алексея.

Все эти дни они оба были заняты по горлышко, уставали так, что вечерами, когда встречались дома — Настя приучила себя называть новую квартиру «домом» — не было сил на разговоры. Да и Алексей избегал их, очевидно, приберегая самое важное напоследок, на общий, так сказать, инструктаж.

Настя попыталась было посоветоваться с ним по поводу того, что ей в квартире хотелось бы переделать, переставить, заменить, чтобы избежать казенного глянца, завезенного сюда вместе с чужой ей мебелью, но Алексей отмахнулся:

— Потом… Я уеду и делай, что хочешь. А пока не отвлекайся, есть дела поважнее.

К своему удивлению, Настя быстро привыкла жить с Алексеем. Она пыталась убедить себя, что раз так все случилось, надо проявить максимум благоразумия и терпимости. В конце концов Алексей — не худший вариант. Был он человеком аккуратным, по-военному собранным, по мелочам не брюзжал, за копейки не выговаривал. Настя убедила себя, что раз она ему — жена, то и вести себя должна по-семейному, не стесняться ходить в трусиках, а то и без оных, наводить при муже «красоту», словом, заниматься некоторыми женскими мелкими делами, на которые при других мужчинах ни за что бы не решилась. Но именно из-за трусиков у них едва не разразился первый семейный скандал. Настя простирала их две-три пары и повесила в ванной комнате сушиться. Алексей увидел, снял с сушилки и отправил в мусоропровод.

— Где же мне их сушить? — удивилась Настя. — Чистоплюй чертов! Когда трусы сдираешь с меня, так не очень-то брезгуешь!

— Не путай грешное с праведным, — хмуро обрезал её Алексей. — Но чтобы больше твои бебехи глаза мне не мозолили… интеллигентка в первом поколении.

Этот мелкий инцидент не испортил их отношений. И Настя однажды даже подумала, что хорошо быть замужем по-настоящему, без всяких нам наследств, конспирации, командных игр. А что? Алексей мужик стоящий, характер нормальный, в постели… ну, это не главное… И он и она зарабатывают прилично, на достойную жизнь вполне хватило бы. Олег вспоминался все реже и реже. Он становился прошлым, к которому у Насти было сложное отношение.

Эх, мечты, мечты, где ваша сладость…

Вместо того, чтобы употреблять разные нежные слова, Алексей объявил, что впредь они как можно больше и чаще будут говорить на английском. Он был доволен её словарным запасом и произношением, но все-таки посоветовал после своего отъезда взять несколько уроков у квалифицированного преподавателя и снабдил её нужным телефоном:

— Эта дама преподавала английский в Высшей школе КГБ. Ее считают своей наставницей… — и он назвал несколько фамилий, которые Насте ничего не сказали. Но «дама», действительно оказалась специалисткой экстра-класса и быстро восполнила пробелы в английском, которые образовались у Насти в результате несколько казенного изучения языка. «Алексей Дмитриевич попросил, — сказала „дама“ при первой встрече с Настей, — помочь вам освоить бытовую речь: светская беседа, ресторан, уик-энд, магазин, дружеские вечеринки, ответственные приемы, легкий флирт и так далее…» Насте с «дамой» было интересно и она по собственной инициативе увеличила количество уроков с десяти до двадцати.

В один из дней Алексей назначил Насте встречу на Пушкинской площади. Настя стояла у кромки тротуара, когда Алексей плавно подкатил на «мерсе-600» темно-вишневого цвета. Он вышел из машины и указал Насте на место водителя:

— Садись. Пристегивайся ремнями.

Сам он сел рядом.

Настя уже привыкла его ни о чем не спрашивать. Она удобно устроилась, попрыгала на сиденье, поерзала туда-сюда, чтобы убедиться, что ей удобно.

— Поехали, — приказал Алексей.

— Куда?

— Для начала прямо, а потом — куда хочешь.

Алексей её проверял, как проверял по многим другим и сложным, и простым вещам.

Они недолго поездили по городу, причем Алексей выбирал маршруты посложнее. Наконец, он попросил припарковаться у частного ресторанчика «Белое солнце пустыни», специализирующегося на русской и восточной кухне.

Столик был заранее заказан, их встретили словно дорогих гостей. Алексей незаметно наблюдал, как Настя входит в ресторан, небрежно сбрасывает курточку на полку гардероба, не торопится шлепнуться на стул, а ждет, пока официант его отодвинет от столика и чуть приметным жестом предложит ей садиться. Тем, что увидел, Алексей был доволен.

Когда выпили аперитив, он сказал небрежно:

— Машина — твоя. Все документы в «бардачке». Ключики — вот они. — Алексей повертел на пальце связкой ключей. — Катайся всласть… женушка, отвыкай ходить пешком.

— Ты уверен, что твои капиталовложения в меня окупятся? — спросила Настя.

— Капитал вкладываю не я, — серьезно сказал Алексей. — И не дай тебе Бог, дорогая моя супруга… Словом, не дай тебе Бог!

— Неясно, но звучит опасно…

— Все-то ты понимаешь, Настенька. Коэффициент интеллектуального развития у тебя намного превышает средний.

— Проверили?

— А как же, — нимало не смущаясь, подтвердил Алексей.

— Могу тебя спросить?

— Спрашивай — отвечаем…

— Что мне можно в моей новой жизни?

— Все, что не противоречит здравому смыслу и соответствует твоему образу.

— А что нельзя?

— Это уже посложнее… Нельзя допускать никакую самодеятельность. Запрещены импровизации. Исключаются нарушения дисциплины…

— Шаг в сторону считается побегом? — вспомнила Настя вычитанную где-то «формулу» конвойных ГУЛАГа.

— Именно. И стрельба сразу же ведется на поражение.

— Прощальный ужин завтра, — объявил Алексей, когда они снова сели в машину. — Заказываю в твоей уютной квартирке столик. Закусим, чем пошлет Бог и соседний «Гастроном» втроем: ты, я и Кушкин.

Настя уже отвыкла удивляться и послушно закупила продукты, пару бутылок коньяка и бутылку «Столичной».

Кушкин за столом держался скромно, охотно выпил две-три рюмки коньяка, с аппетитом закусил.

— Вот что, Настенька, — откинувшись на спинку стула после очередной рюмки сказал Алексей, — отныне Миша, то есть Михаил Иванович Кушкин, будет твоим ангелом-хранителем. Он головой отвечает за твою безопасность. Он и его люди…

— Совсем спятили? — возмутилась Настя. — Это кто же я такая? Пленница, заключенная, подконвойная?

— Ты — богатая женщина, — не обратил внимания на её истерическую вспышку Алексей. — И в твоих руках ключи к одной из самых больших наших тайн. Не трепыхайся, дорогая! — повысил он голос. — Наша организация все делает серьезно. Завещание, по которому все твое состояние перейдет в другие руки, уже написано и оформлено по всем правилам, остались мелкие детали. В случае твоей смерти, разумеется…

— Будь прокляты те, кто устроил мне такую жизнь! — Настя готова была расплакаться. Ей нестерпимо захотелось вернуться в юность, стать голенастой девчонкой, у которой и забот-то было — выучить уроки да решить самую «важную» проблему: целоваться вечером с этим мальчиком или с другим….

— Ну-ну, Настенька, — ободряюще сказал Алексей. — Ты ещё увидишь, сколько прелести в твоей новой жизни, когда она начнется. Кстати, помнишь инспектора по кадрам в «лумумбарии», с которым регулярно беседовала по душам?

Настя кивнула.

— Он тебя хорошо помнит и передает привет.

— Тоже друг нашелся…

— Скорее, наставник… Все записи бесед с тобою у него аккуратно подшиты в папочки, пронумерованы и проштемпелеваны… На каждой — гриф «Совершенно секретно». И стали доверительные беседы рапортами и отчетами агента… Хочешь, обнародуем? В наше демократическое время такое делается просто…

— Значит, я служила обыкновенной сексоткой?

— Ну, не совсем обыкновенной… Твои отчеты отличались наблюдательностью, точными оценками людей… Кое-кто в результате даже должен был покинуть стены университета. Вот так-то, милая…

— Сволочи вы! — прошипела Настя. — Хоть вешайся — в угол загнали!

— Успокойся, не ты первая. И повыше тебя рангом люди почитали за честь сотрудничать с нами. Не в угол тебя законопатили, а на крючок посадили. Придет время, поумнеешь — ещё спасибо скажешь.

Тигрица, гуляющая сама по себе

Алексей отбыл в свои закордонные дали, и Настя стала приспосабливаться к новому для себя образу жизни замужней дамы, у которой супруг трудится «за бугром», следовательно, она хорошо обеспечена, может себе позволить и модные туалеты, и «Шанель» № 5 и обед с близкими подругами в ресторане.

Свое новое состояние она не без юмора определила так: «Тигрица, гуляющая сама по себе». В её нынешнем положении были плюсы, но были и минусы.

Люська Заболотина и другие девицы из редакции считали вполне естественным, что возле неё постоянно вертится Миша Кушкин: старый друг, бой-френд, как стали говаривать в московском полусветском обществе, приятель Алексея Дмитриевича, а тот, между прочим, вдали от родины, следовательно, и от молодой жены. Надежнее иметь дело с приятелем мужа, чем неизвестно с кем. А Настя вдруг остро почувствовала, что это такое — бабье одиночество. Возраст у неё уже катился к четвертаку, жизнь требовала свое совсем не рублями. Она впервые узнала, что это такое — проснуться глубокой ночью, долго лежать с открытыми глазами и наконец задремав, утром очнуться на измятой простыне. Часто ей теперь не хотелось после работы возвращаться домой. Огромная квартира, гулкая и необжитая, вызывала неясные чувства беспокойства, тревоги, неустроенности. Так бывает, когда вдруг оказываешься на перекрестке дорог и не знаешь, куда идти.

Настя стала допоздна засиживаться в редакционной кофейне — все-таки вокруг были живые люди. Коллеги-журналистки быстро поняли выгоду дружбы с Настей — всегда можно перехватить деньжат до зарплаты, подсунуть ей прочитать свою статейку — пусть замолвит словечко в секретариате, авось и в номер поставят. Настя охотно со всеми общалась, но близко ни с кем не сходилась, её лучшими подругами по-прежнему оставались Нинка и Эля.

Она много печаталась, но стала тщательнее отбирать темы для материалов, советовалась с Русланом Васильевичем, доверяя его чутью и опыту. А писать было о чем. Было лето 1991-го. По Москве прокатывались многотысячные демонстрации. В их первых рядах шли лидеры демократов — Попов, Афанасьев, Коротич, Бурбулис, какие-то люди, ещё вчера числившиеся на рядовых должностях научных сотрудников и штатных пропагандистов марксизма-ленинизма. Они и их сподвижники выдвигали не очень ясные программы, но речи были страстными и категоричными.

Похоже, Москвой и страной начинали управлять посредством митингов и воззваний. Партия на глазах разлагалась и сдавала одну позицию за другой.

Главный редактор нервничал, на планерках срывался на крик, но он уже газетой не руководил — что печатать, а что нет, решал секретариат и тот самый зам. главного — Юрий Борисович Фофанов — который сменил Алексея и прочно числился в редакционных демократических лидерах.

Но Главный не желал сдаваться, он регулярно ездил в ЦК на своей черной «Волге», привозил какие-то указания, оглашал их на планерках под ироничные улыбки журналистов. Выполнять их никто не собирался.

Грядущие перемены приобретали вполне реальные очертания.

На одной из пресс-конференций Настя подошла к идеологу демократов экономисту Василию Селюнину.

— Для вашей газеты я интервью не дам, — обычно доброжелательный Селюнин в этот раз был чем-то раздражен.

— А я и не прошу интервью, — сказала примиряюще Настя. — Я хочу сама понять, что происходит, что с нами будет.

— Ищите других пророков, — Селюнин не хотел говорить и только мягкость и интеллигентность мешали ему повернуться спиной и уйти.

— Пожалуйста, ответьте мне всего лишь на один вопрос, без записи и не для публикации, только для меня. Какой вам видится судьба партии, КПСС?

У Селюнина озорно блеснули глаза, с него сошла вялость:

— Вы помните слова Ленина о глиняном колоссе?

— Это в который ткни — и он рассыплется? — догадалась Настя, вспомнив этот часто мелькавший в марксисткой литературе эпизод из жизни молодого Ульянова.

— Вот именно! КПСС вскоре рассыплется, и эти осколки-обломки уже никто не сможет собрать-склеить. А её гигантское имущество будет национализировано…

Селюнин незаметно для себя увлекся и стал развивать мысль о том, что зданиям райкомов и обкомов найдется лучшее применение, поликлиники, больницы и санатории 4-го управления станут общедоступными, ибо все привилегии они, демократы, ликвидируют, гигантские средства, накопленные КПСС, будут использованы для поднятия жизненного уровня народа и процветания государства.

— Вы романтик, Василий Трофимович, — вздохнула Настя.

— В чем вы сомневаетесь? — напористо спросил Селюнин. — В том, что КПСС изжила себя, что она терпит сокрушительное поражение?

Настя покачала головой:

— Нет, это мне ясно, вопрос только в сроках. Но я не верю в то, что будут ликвидированы привилегии, исчезнет номенклатура, злоупотребления властью и традиционный для России чиновничий бандитизм… Вы не обидитесь, Василий Трофимович, если я скажу более резко?

Селюнин уже не торопился завершать разговор, он смотрел на Настю с тревожным напряжением.

— Отчего же? Валяйте, высказывайтесь…

— Мне кажется, что идет примитивная борьба за власть. Две стаи, простите, сошлись в смертельной схватке. И я боюсь, что прольется кровь…

— Этого опасаюсь и я, — тихо сказал Селюнин. — А вы сегодня с кем? Я читаю ваши статьи, они очень искренни и злы, вы могли бы принести большую пользу нашей молодой демократии…

— Увольте, — развела шутливо руками Настя, — я ни с кем. Кошка, гуляющая сама по себе среди больших и мелких хищников.

— Вам не дадут долго гулять в одиночку, — грустно прокомментировал Селюнин. — Сейчас время команд. Одиночки в лучшем случае выбывают из игры…

— А в худшем?

— Здесь возможны разные варианты, — уклонился от ответа Селюнин.

У Насти этот разговор оставил тягостное впечатление. Она видела, что Василий Трофимович тяжело болен — круги под глазами, тяжелое дыхание, вялый взгляд, затемненная кожа на скулах. Наверное, сердце пошаливает. И не мудрено. Последние годы у него не было постоянной работы, перебивался гонорарами от проскочивших по недосмотру «кураторов» из ЦК немногих публикаций. И она понимала, почему он отказывался дать интервью её газете — когда-то из этой газеты его «выперли» практически с волчьим билетом. Он не сломился — продолжал отстаивать свои нестандартные экономические идеи, которые в новых условиях становились теперь не по вкусу уже набиравшим силу демократам.

И ещё она чувствовала, что Селюнин прав в главном — КПСС или, как просто говорили «партия», накануне развала. И хотя внешне все выглядело благополучно: ЦК издавал множество постановлений, генеральный секретарь постоянно кого-то «приветствовал», было множество официальных встреч, функционировали райкомы и парткомы, на фасадах зданий, как и многие годы кричаще алело: «Слава КПСС», однако же появилось множество признаков, которые свидетельствовали, что механизм огромной и, казалось, всеохватной партийной машины пробуксовывает, работает на холостом ходу. Раньше лозунг «Партия и народ едины!» был привычным, в меру демагогическим, сейчас же партия и народ стали существовать как бы отдельно друг от друга.

Особенно Настю умиляло это — «Слава КПСС» — выходило, что КПСС, то есть партия, прославляла саму себя. Однажды она представила, что было бы, если бы на редакционной летучке она поднялась, набрала побольше воздуха в легкие и завопила: «Слава Насте Соболевой!» В психиатричку не отправили бы, но обратиться к психиатру обязательно бы посоветовали.

Словом, Селюнин лишь подтвердил то, что она интуитивно чувствовала, со свойственной ему прямотой сформулировал настроения, которые полунамеками проскальзывали в ответах интервьюируемых ею именитых собеседников. Она понимала, что какая-то тайная деятельность Олега Петровича, внезапное решение Алексея жениться на ней, «наследство» от родственницы, о которой она ничего не знала — все это звенья единой цепочки, и они связаны с событиями, происходящими в стране. Ее это очень беспокоило, но поделиться сомнениями и подозрениями было не с кем. Нинка, лучшая подруга, крутилась, как заводная, на всевозможных тусовках, упрашивала Настю брать её с собой на презентации и приемы, где знакомилась с иностранными журналистами и коммерсантами, которые в эти месяцы заполонили Москву. «Мне бы заарканить какого-никакого забугорного мужичка, — откровенно делилась она с Настей, — и прощай, немытая Россия!» Настя возмутилась:

— Ты-ы, шалава, Россию не трогай.

Нинка не обиделась, наоборот, радостно завопила:

— Ой, Соболек, какая ты стала патриотка!

Настя тоже рассмеялась: «Чего то я?» И пригласила поужинать в ресторан Дома литераторов. Поскольку Нинка выдерживала многозначительную паузу, Настя добавила к приглашению: «Все в норме, я плачу, денежка есть».

Эля объявлялась редко, больше звонками, ничего не значащими, просто чтобы отметиться. С экранов TV её убрали, с отъездом Алексея в загранкомандировку защищать её стало некому.

В один из редких вечеров, когда Настя была дома, Эля позвонила и сказала:

— Пригласи меня к себе, а то я удавлюсь…

— С чего вдруг? — спокойненько спросила Настя.

— Не знаю… — ответила Эля. — Вроде бы все о’кей, мужичок богатенький прилип, не жадный, от него имею больше, чем раньше от всего советского TV, а — тоска…

— Приезжай, — сказала Настя.

Они от души потрепались за бутылкой «Мартини». Эля была все такой же ухоженной и внешне благополучной, костюмчик на ней был модный, макияж безупречный и со вкусом, курила элегантные длинные сигареты «Вог», но… Насте захотелось сравнить её с увядающей розой: ещё вчера цвела пышно и броско, а теперь яркую головку опустила, краешки лепестков потеряли свежесть, съежились. «Пошлость какая лезет в голову, — одернула себя Настя. — Розы, лепестки…»

Разговор неминуемо зашел об Алексее.

— Дает о себе знать? — поинтересовалась Эля.

— Изредка… Звонками… Посылочками через тех, кто у него бывает.

— Да, интересное у тебя положение, — прокомментировала Эля. — Муж вроде и есть, и нет его. — Она без смущения спросила:

— Как он тебе показался? Я имею в виду… Да ты сама знаешь, что я имею в виду.

Настя рассмеялась. Ну, Элька, вот уж дамочка без комплексов, дитятко раскрепощенного времени. Вспомнился Бираго Диоп и она ответила, что думала:

— Так себе… Мужичонка средний. Все у него среднее: и рост, и умственные способности, и…

— Понятно.

Эля, судя по её равнодушной физиономии при обычно волнующем дам диалоге разделяла оценки подруги.

— Тогда заведи себе любовника, — посоветовала она. — Но действуй или очень открыто или совсем втихую.

— Что за диаметрально противоположные советы?

— Если открыто — и говорить будет не о чем. Ты известная журналистка, тебе сам бог велел быть не такой, как мы, дамочки в грехах как кочан капусты в листьях. А если втихомолку, только для души — тоже для сплетен повода не будет и Алексею не донесут.

Как же, подумала Настя, майор Кушкин не только Алексею, а всем своим начальникам доложит. Кушкин или его люди были, что называется, «при ней» постоянно и это раздражало. Хотя случился однажды инцидент, который её сильно озадачил. Она тогда возвращалась из редакции на своих двоих, решила пройтись, прогуляться, благо до дома было рукой подать. К ней привязался какой-то субъект, из тех, что по вечерам специально выходят на Тверскую кадрить тоскующих женщин среднего возраста. Он пытался с нею познакомиться, выдавал себя за кинорежиссера: «Я сейчас снимаю фильм о Чехове, вы — Лика, я в этом уверен, какое счастье, что я вас случайно встретил». «Правда?» — иронично поинтересовалась Настя. «Сущая правда! Вы ведь знаете, что все начинается со случайностей: и великие произведения и страстные романы!» «Я — женщина не вашего романа», — Настя ускорила шаг, он засеменил рядом с нею. «Отвяжись!» — грубо бросила она. «Нет, нет, не исчезайте!» — в его жестах, игре голосом было что-то от вышедшего в тираж актера. И тогда вдруг рядом возник человек, неприметный такой человек, что-то такое сделал, отчего «актер» повалился как сноп на тротуар. «Исчезайте», — приказал он Насте спокойно и тихо, а громко произнес: «Граждане, мужчине стало плохо! У кого есть жетон вызвать „скорую“?» Столпившиеся прохожие стали рыться в карманах, впопыхах никто и не вспомнил, что «скорая» вызывается без жетона, простым набором «03». Пока искали жетон, неприметный человек переместился в задний ряд сгрудившихся зевак («советскому человеку до всего есть дело!»), Настя впорхнула в троллейбус и через окно увидела, как он неторопливо уходит вниз по Тверской…

Но не рассказывать же об этом Эле…

— Любопытно, отчего это ты хотела удавиться? — спросила она подругу. — Или брякнула от нечего делать?

Эля сказала:

— Не брякнула… Тошно мне, что становлюсь самой что ни на есть обыкновенной содержанкой. Раньше давала ради карьеры, думала, вот поддержат, помогут, пробьюсь, стану сама по себе что-то значить, уж тогда отыграюсь… Потом, чтобы удержать Алексея начала выполнять его «просьбы», так, мелкие поручения, потом подписочка о неразглашении, ну, ты знаешь…

— Нет! — резко отрезала Настя.

— Ладно, перестань ломаться, девочкой тебя даже в порядке комплимента назвать сложно. Алексей растворился за бугром, меня больше никто не беспокоит, наверное там — она ткнула пальцем в пространство — сейчас не до таких, как я, сошек. И стало все просто и ясно: я тебе плачу, ты меня обслуживаешь.

Новый поклонник Эли был «восточной» национальности, делец, учуявший новые возможности. Деньги у него были, на Элю не скупился. По её словам, он затеял гигантское дело — какая-то сеть палаток по всей Москве со свежайшими овощами и фруктами с юга.

— Вокруг него — «шестерок» десятка два, все крутятся, появляются, исчезают… Он снял огромную квартиру в старом доме на Гиляровского, не квартира, а штаб ракетных войск. Мощный мужик, даром что низенький и пузатенький.

— За чем же дело? — спросила Настя, хорошо знавшая сокровенную мечту Эли: удачно выйти замуж, бросить все то блядство, в котором тонет все глубже и глубже, родить парочку детишек, и быть за мужем серьезной и не потерявшей очарования дамой. Замуж, конечно, лучше за иностранца, совсем неплохо за израильтянина, но на худой конец можно и за восточного человека — эти все больше чувствуют себя в России как в покоренной стране, где можно отлично пограбить-заработать.

— Женат он, — хмуро объяснила Эля. — Супруга — восточная ханум с полным ртом золотых зубов, детишками и кучей родственников. — Это они все у него в «шестерках», а он — глава клана. Напьется и стонет: я заложник, я заложник…

Настя искренне пожалела подругу и посочувствовала «восточному человеку»: жаль, что не волен в своих поступках, из распутниц, завершивших сексуальные странствия и поиски, выходят образцовые жены. Да и не распутница вовсе Элька. Не повезло в жизни, вот и все дела.

Изредка Настю, как и других журналистов, назначали «свежей головой». То есть в этот день она могла придти на работу к моменту подписания газетных полос, сесть в одном из секретариатских кабинетов и на свежую голову вычитывать эти самые полосы «от и до» в поисках ошибок. Кстати, ошибки пытались «поймать» все, даже наборщики — за это полагались серьезные премии. Такой порядок ввел ещё знаменитый книгоиздатель Сытин: у него для метранпажей даже были выставлены на видном месте «шкалики» — нашел ошибку, тут же получай «поощрение», можешь даже хлебнуть, героям не возбраняется.

Настя прочитала 1-ую и 2-ую полосы — внутренние события, и перешла к 3-ей — события международные. Под рубрикой «Срочно в номер» в небольшой заметке сообщалось, что в одной из африканских стран произошел переворот и власть перешла в руки «молодых демократов из числа военных» во главе с генералом Бираго Диопом. «Ух ты! — восторженно подумала Настя. — Бираго, её дорогая „шоколадка“, все-таки взял власть!»

Время разбрасывать камни

Было начало августа, тот самый август, который войдет в новейшую историю России. Держалась отличная погода. Летнюю жару вытесняла предосенняя свежесть, изредка моросил меленький дождичек, он был приятным, особенно когда через серые тучи прорывались лучи солнца. Но синоптики предсказывали похолодание и возмущенную геомагнитную обстановку. Лето на глазах сменялось осенью.

Генеральный секретарь ЦК отдыхал в Фаросе и в газетах появлялись сообщения, как ему там хорошо. А по Москве гуляли слухи о том, какая роскошная дача специально для него строится в Крыму, и ещё разные другие слухи, из которых вытекало, что он, такой-сякой, совсем и не демократ, а прибирает всю власть к рукам. Митингующая страна переставала работать и накапливала взрывные проблемы.

У Ельцина число сторонников росло буквально на глазах. В России во все времена любили убогих и обиженных. Один из лучших храмов столицы — Покрова что на Рву, назывался собором Василия Блаженного, по имени юродивого Васятки, который обитал в этих местах и здесь же был закопан в приделе.

Однажды Миша Кушкин предупредил Настю: в эти дни сиди тихо и не высовывайся. Они с некоторых пор перешли на «ты», благо возраст у них совпадал.

— С чего это ты? — Настю заинтересовал совет Кушкина.

— Объяснить не могу, но, пожалуйста, прислушайся… — твердо сказал Кушкин.

Настя уехала вечером на дачу, а утром, по привычке включила телевизор. Передавали обращение к народу ГКЧП — в стране происходил государственный переворот. Она наспех оделась и помчалась на вокзал. В электричке была необычная тишина, люди угрюмо молчали, никак не комментировали происходящие события, хотя все знали о них. К Насте подсел молодой человек в опрятной дешевой курточке. Она, не напрягаясь, признала в нем того, который срубил на Тверской приставалу-«актера».

— Привет! — громко сказал он, очевидно для пассажиров. — Вот так встреча, Анастасия Игнатьевна! — И тихо добавил: — Советую возвратиться на дачу.

— А не пошел бы ты… — прошипела Настя. Она не хотела и не могла пропустить события, которые происходят не каждый день.

— Нет, не пошел бы, — твердо ответил молодой человек. — Не желаете возвращаться — буду с вами. Вы хоть понимаете, что может произойти?

— Что?

— Да все, что угодно: погромы, драки, битье витрин, сведение под шумок старых счетов.

— Мрачноватая картинка… Как вас зовут? А то мы не на равных, вы меня знаете, я вас нет, хотя и запомнила.

— Леонид.

— Капитан? — с полуулыбочкой спросила Настя.

— Мы в равных званиях, — отшутился Леонид.

Настя хотела возмутиться, но тут же передумала: чего собачиться, о ней заботятся, что ещё слабой женщине надо?

— Вы представляете картинку: мы приходим в редакцию, вы со мною рядом, как я вас представлю своим, редакционным?

— Соседом по даче, — похоже на все вопросы у Леонида или как там его на самом деле звали, были заготовлены ответы.

— Живу на соседней с вашей даче… Вы попросили меня сопровождать вас в Москву, поскольку время такое… тревожное.

— А кто вы по профессии? — продолжила игру Настя.

— Инженер-электронщик с «почтового ящика». Ваши в электронике точно ничего не смыслят.

— Вы в Союзе писателей случайно не состоите?

— Нет, а что?

— Байки складно сочиняете.

Леонид рассмеялся.

— Между прочим, я по давней профессии действительно инженер-электронщик. И комнатку с верандой на соседней с вашей даче снимаю. Любая «легенда» должна быть, как минимум, правдоподобной, а как максимум — основываться на реальных, легко проверяемых фактах.

Улыбка у него была хорошей. И весь он внушал доверие — открытое лицо, глаза без затаившейся в глубинке подлянки, скуластенький, смуглый. Настя поймала себя на том, что посматривает на него с интересом. Как он того «актера» вырубил…

— Помните приставалу на Тверской? — спросила она с непонятной себе тревогой. — Вы его тогда как… насовсем?

Леонид удивился вопросу, ответил:

— Ну, я не такой кровожадный… Три-четыре минуты — вполне достаточно, чтобы потом поднялся и за сердце стал хвататься, мол, никогда не болею, надо же такому случиться…

И уже серьезнее добавил:

— Еще неизвестно, кто все-таки это был… Когда пришел в себя — очень лихо скрылся от нашего человека, обрубил хвост, как говорится.

Настя грустно и надолго замолчала. В странном мире она стала жить: нежданное наследство, охрана, странный человек, нагло кадривший её прямо на улице. А теперь вот и танки…

Танки и БТРы они увидели, как только вышли из метро станции «Пушкинская». Они четко обрамляли прямоугольник Пушкинской площади, подогнанные вплотную друг к другу — железные чудовища, казалось, задремавшие под теплым солнцем. Люки были открыты, молодые парни-танкисты в шлемах по пояс торчали в них, некоторые сидели на броне. Почти все немного ошарашено улыбались, поглядывая на окруживших их людей. Танкам было не сдвинуться, разве что по толпе. На танки полезли девушки с цветами, мороженым, конфетами. Танкисты протягивали руки, помогали им взобраться на броню. Ветерок развевал юбки, мелькало под ними что-то таинственно-белое, девчонки, не смущаясь, прихлопывали юбки и платьица ладошками. Вдоль линии танков и БТРов не видно было ни одного офицера.

— Все, конец трагедии, начинается фарс, — пробормотал Леонид.

— Вам и такие слова знакомы? — Настя не смогла скрыть удивление.

Вместо ответа Леонид сказал:

— Мне надо позвонить.

— В моем кабинете есть телефон. И не один, а штуки три.

— Не годится… из кабинета. Сделайте одолжение, пройдемте к автомату, — он показал на кабинки у входа в метро.

Настя не слышала, что он говорил в телефонную трубку, ни к чему ей были чужие секреты, своих хватало.

— Приказано быть с вами все время, — сухо информировал её Леонид после телефонного разговора. Она видела, что он не очень доволен полученным распоряжением.

— А вы занимайтесь своими делами, а я в случае чего, скажу, что вы меня ни на минутку не оставляли.

Он глянул на нее, как на чумную:

— Именно своим делом, — он сделал ударение на двух последних словах, — я и занимаюсь.

— Тогда смело вперед, в редакцию!

В редакции на её этаже было пустынно и непривычно тихо, народ куда-то исчез. «В кофейне все», — сообразила Настя и потащила своего неожиданного спутника туда. Она угадала, кофейня была битком набита журналистами, за всеми столиками оживленно галдели, обменивались мнениями, энергично жестикулировали. Кое-где стояли бутылки коньяка: отмечали, но неизвестно что. За одним из столов вместе с несколькими членами редколлегии и «золотыми перьями» восседал зам Главного, «лидер» редакционных демократов Юрий Фофанов. Он уже поддал и явно пребывал в ораторском экстазе. Возле пристроилась его последняя пассия Елена Ирченко, посматривая на свой «объект» влажными телячьими глазами. Фофанов заметил Настю, призывно помахал рукой: «Греби к нам, Соболева, мы тут кое-что решаем…»

Настю разбирала злость. Она родилась где-то под сердцем, и медленно обволакивала её всю, туманила глаза.

— Эй! — сказала Настя. Ее то ли не услышали, то ли не обратили на неё внимания. И она уже не произнесла, а яростно выкрикнула:

— Эй!

В кофейне стало сразу тихо и тогда, почти не напрягая голоса, Настя разразилась монологом, который потом ещё долго цитировали разные деятели и по разным поводам:

— Вы-ы-ы! Разве вы журналисты? Дерьмо собачье вы, а не журналисты! Где вы должны сейчас быть? Здесь? Кофеек хлебать и коньячком его запивать? Глаша! — повернулась она к буфетчице, — подай им для полноты картины бутерброды с икрой, и про семгу не забудь — любят это и товарищи и господа! Так вот, повторяю свой вопрос: где вы должны быть сейчас? И отвечаю на него: на улицах и площадях, вместе со всеми, со своим народом, который танки окружил и который в танках тоже сидит… Все надо увидеть, записать, запомнить!

Она заметила за одним из столиков фотокора Петрова, поставлявшего в газету «правительственные» снимки, у него был «допуск» и его включали в соответствующие списки «допущенных» на правительственные мероприятия, приемы, демонстрации трудящихся.

Настя кинула на него быстрый, презрительный взгляд и продолжила:

— А вы, наши славные фотокорреспонденты, наследники военных фотокоров! Что здесь, в этой кофейне-гадючнике делаете? Почему не снимаете? На улицах вершится история, но вам плевать! Правы те, кто КПСС сейчас трясет, как грушу: разъелись вы на коммунистических харчах! Дармовых, потому что платили вам не за мастерство, а за ваши сраные допуски, за ваши «анкетные данные».

Леонид стоял рядом с нею с каменной физиономией. Но она своим обостренным в такие мгновения взглядом засекла, как он небрежно, словно бы машинально сдвинул вниз замочек «молнии» на куртке.

— А члены редколлегии! — уже почти кричала Настя. — Вы обязаны сейчас думать, а не бояться! Каким будет вечерний выпуск? Вы за танки или против них? Да что я говорю, кто из вас под танк ляжет? Вы-ы, интеллигенты, особая порода, а танки пусть быдло, то бишь народ, останавливает!

Она наконец высказалась, излила переполнившую её ярость — ко всей этой подленькой редакционной шушере, паразитировавшей при коммунистическом режиме, а теперь за чашкой кофе выжидавшей, кто возьмет верх в яростном столкновении непримиримых сил. Классик был не прав, когда утверждал, что пролетариат борется, а буржуазия крадется к власти. Сейчас боролся не пролетариат, а просто самые разные люди, и к власти не крались, а выжидали момент, чтобы подхватить её, выпавшую из рук партии — идейного дистрофика.

— А товарищи коммунисты, — выпалили Настя напоследок, — наверное, побежали сдавать партийные билеты…

В кофейне, действительно, никого не было из твердолобых партийных активистов редакции.

В кофейне стояла гробовая тишина. Настю никто не перебивал, не раздалось ни одного возмущенного возгласа. Лишь когда она выговорилась, выдохлась, один из «золотых перьев», получивший известность очерками о нравственности, так называемыми «моралите», спросил:

— Вы-то сами за кого, Соболева?

— Я — за себя и свою профессию, — ответила она уже спокойнее. — Пусть её называют второй древнейшей, но и проститутке надо повертеться, чтобы быть на плаву…

Первым опомнился Фофанов. Он все-таки был мужичком, четко ориентировавшимся в обстановке, не без ума, и монолог Насти помог ему отработать мысль, неясно мелькавшую в тумане экстраординарных обстоятельств. Мысль была простенькой, как облупленное яйцо: сейчас или никогда… Он поднялся со своего места и внушительно — это он умел — произнес:

— Соболева во всем права. Глаша, — это он буфетчице, — больше никаких коньяков нико-му! Коваленко здесь?

— Здесь я.

Коваленко был заведующим редакцией, проще — завхозом.

— Увидишь в каком-нибудь кабинете распивающих, закрывай снаружи на ключ и зови меня — разберемся.

Он уже шел к выходу.

— Членов редколлегии прошу собраться у меня, секретариат жду через тридцать минут с планом вечернего выпуска и макетом.

Фофанов задержался возле Насти, жестко сказал:

— Соболева, зайдите ко мне.

Он перехватил презрительный взгляд Насти и мягче добавил:

— Пожалуйста.

О Фофанове в редакции поговаривали, что он все знает и все замечает, в редакционных интригах плавает, как рыба в чистой водичке. Конечно же, он обратил внимание на Леонида и довольно бесцеремонно спросил у Насти:

— А это кто?

— Мой телохранитель, — с двусмысленной улыбочкой ответила Настя. Что ему объяснять, пусть думает то, что думают в таких случаях — очередной приятель. Вот и Ленка Ирченко засветилась от радости: у Соболевой, оказывается, есть мужик и её личным отношениям с Фофановым она не угроза…

— Алексей за бугром, а у тебя… хранитель тела, — с иронией прокомментировал Фофанов.

— Все, как у людей, — мгновенно отреагировала Настя. — Но зайти к вам, Юрий Борисович, сейчас не смогу, не с чем мне к вам заходить, надо разобраться сначала, хотя бы для себя…

— Ладно, — Фофанов сделал вид, что его вполне устроило объяснение Насти. — Встретимся позже. — И совсем уже уходя сказал:

— Спасибо, Настя, что встряхнула. Не вовремя мы расслабились…

Вместе с Леонидом она поднялась к себе в кабинет. Леонид молчал, и она не совсем понимала, одобряет он её или осуждает.

В кабинете достала справочник правительственной связи — бордовую книжечку с пометкой «для служебного пользования» и номером экземпляра — открыла на букву «я», подвинула к себе ближе «вертушку», набрала номер.

Ей ответили:

— Аппарат товарища Янаева..

— Могу я поговорить с товарищем Янаевым?

— У него сейчас совещание. Кто вы, что ему передать? — помощник Янаева добросовестно выполнял свои обязанности.

«Не называйте себя», — торопливо шепнул ей Леонид.

— Я журналистка, брала у товарища Янаева интервью и хотела бы переговорить с ним.

— Как вам перезвонить?

«Вертушка» — аппарат правительственной связи с гербом СССР на диске набора — работала отлично, голос собеседника разносился по кабинету.

Леонид отрицательно покачал головой, и Настя его поняла:

— Я ему перезвоню… Попозже…

Ее спутник дал знаком понять, что Настя поступила правильно, не назвав себя, хотя оба и понимали, что звонок где-то «там» зафиксировали и уже знают четырехзначный номер «вертушки», с которой он раздался.

Настя быстро приготовила кофе — танки танками, а жить надо.

— Могу и коньяк предложить, у меня есть, но…

— Спасибо, воздержусь… Какие у нас планы?

— У нас? — приподняла бровь Настя.

— Мне приказано быть с вами.

— Тогда у нас такие планы… Пойдем к Белому дому пешком, туда сейчас не проехать. Посмотрим, что к чему.

Леонид недолго подумал и, не смущаясь Насти, достал из наплечной кобуры под курткой пистолет, выщелкнул обойму, оттянул ствол, проверил спуск и снова загнал в него обойму, дослав в ствол патрон. Также неторопливо достал из заднего кармана брюк маленький пистолет, проверил и его, протянул Насте.

— Положите в сумочку.

— Зачем?

— На всякий случай. Насколько я понимаю ситуацию, в городе сейчас безвластие. Одни власть упустили, другие её ещё не схватили…

…Они пробыли у Белого Дома до глубокой ночи, и Настя своими глазами видела все то, о чем потом так подробно писали газеты. Ничего героического в происходящем не было: непрерывно выступали какие-то новые «вожди», пареньки тащили тонкие бревнышки на «баррикады», в нескольких местах в полный голос врубили приемники — «Свобода» вела непрерывный репортаж, и Настя подивилась завидной оперативности и осведомленности коллег из «Свободы», работавших в прямой эфир. Шла запись в «Национальную гвардию», подвозили и бесплатно раздавали продукты, мороженое, напитки. Кое-кто явно был под хмельком.

Но не это все было главным. Главным было то, что танки замерли, они напоминали быков, упершихся в скалу. Везде ветерок полоскал трехцветные российские флаги, и люди были полны решимости не отступить, а танкисты и военные, наоборот, пребывали в явной растерянности.

Когда совсем стемнело, в разных местах перед Белым домом люди разложили небольшие костры. Это было фантастическое зрелище: громада высотного белого дома, танки, пламя костров и множество людей…

Наконец Настя решила, что видела достаточно.

— Ваше мнение? — спросила Леонида.

— Этим, как их называют, путчистам, крышка, — уверенно ответил Леонид. — Вопрос уже даже не дней, а часов.

— Почему же вы, государственная безопасность, их не защищаете?

— Я не могу отвечать за всю ГБ, всего лишь опер… Но вы все слышали и видели. Самоубийц не спасают, в лучшем случае вынимают из петли…

— Ваша откровенность мне нравится, — сказала Настя. — Кажется, вы очень приличный человек.

— Не обольщайтесь, я бываю очень разным.

— А вообще-то для обычного опера вы как-то широко мыслите, масштабно.

— А вы много видели их, «обычных оперов»? Книжек начитались? Да и кроме всего прочего, как вы догадываетесь, я из команды Олега Петровича, а он, простите за нескромность, дураков не держит.

— Что же это за команда такая? — воспользовалась возможностью получить какую-то новую информацию Настя.

— А это вы у него спрашивайте, — снова замкнулся Леонид.

— Ладно, — отстала Настя. — Все равно, как говорится, из комсомольца не выпытаешь. Пошли, уважаемый телохранитель.

— Куда?

— Ко мне, куда же еще, раз вам приказано быть при мне постоянно. Ночь, — она лукаво прищурилась, — самое опасное время. И потом — очень хочется напиться при виде всего этого… А в одиночку я не пью.

— Что же, двинулись. Только уговор — в вашей квартире ни о чем серьезном не говорить, пока я не дам знать. Это первое. Второе. Дайте мне ключи, я в подъезд и в квартиру войду первым, вы — за мной, через минутку-вторую. Дверь я оставлю полуоткрытой.

— У вас не разыгралась мания преследования? — внешне спокойно поинтересовалась Настя, хотя на душе у неё заскребли кошки. Раз Леонид говорит то, что не раз ей вдалбливал майор Кушкин, значит опасность существует, затаилась где-то поблизости, она просто её не чувствует.

— Не нервничайте, — успокоил Настю Леонид, который заметил её беспокойство. — Уверен, сегодня ничего не может произойти, все заняты другим, — он посмотрел в сторону Белого дома. — Но терять бдительность не стоит…

В квартире Леонид первым делом осмотрел телефонную трубку, покачал головой, возмущенный чьей-то топорной работой и отключил аппарат.

Настя хотела было его спросить «зачем»? но он приложил палец к губам и стал исследовать стены. Он нашел миниатюрный микрофончик под крышкой письменного стола, куда Настя сто лет не заглянула бы.

— Все, — наконец сказал Леонид. — Спрашивайте — отвечаем.

— Вопросов по существу нет, — Настя улыбнулась: свой оказался парень, не хочет ни себе, ни ей неприятностей.

— Располагайтесь, а я пойду опустошать холодильник. — И тут же принялась изображать гостеприимную хозяйку.

Коньяк она налила щедро, в бокалы для вина, по самые венчики. И предложила выпить без тоста, какие у них сегодня могут быть тосты, надо выпить просто так, чтобы расслабиться. «И сбросить оцепенение», — подумала она. Холодок под сердцем, а точнее, холодная, угрюмая тоска появилась у неё в те минуты, когда увидела танки на Пушкинской площади. Это была, конечно, чушь, но тогда ей показалось, что и Пушкин со своего высокого пьедестала, смотрел, склонив голову, на танки осуждающе. И множество людей окружали памятник, словно искали защиты у поэта, певца российской вольности.

Леонид выпил коньяк, не отнекиваясь, за длинный день скитаний с этой дамочкой он тоже изрядно устал.

— Вы будете писать о том, что видели? — спросил Настю.

— Вряд ли… может быть, когда-нибудь… Сейчас найдется много борзописцев, возжелающих описать это. Все будет: и славословие, и проклятия, а если одним словом — блудословие.

Насте казалось, что с той минуты, когда утром на даче она включила телевизор, прошла уже целая вечность. Из мирной жизни она шагнула в военную или, в любом случае, предвоенную, жила в одной стране, а теперь может оказаться в другой.

— В одном вы, дорогой Ленечка, позвольте мне вас так называть, правы, у России сегодня началась новая история.

Она налила по новой и тут же выпила. Коньяк показался безвкусным. И было себя очень жаль. Кто она такая, в самом деле? Муж есть и вроде его нет, квартира как с неба слетела и может так же обратно улететь, в редакции — белая ворона, в жизни — неприкаянная собачка, не знающая, в какой бок её завтра пнут, а то и на живодерню поволокут.

— Так и будем молчать? — Очередная рюмка произвела на неё ожидаемое действие, она почувствовала себя легко и бодро.

— Включите телевизор, — попросил Леонид, — надо же знать, что там происходит.

— А пошли они все к трахнутой матери! Что происходит, спрашиваешь? По новой делятся на «красных» и «белых», — в сердцах ответила Настя, но телевизор включила.

Несмотря на позднее время одна из программ работала. Показывали «картинки» с улиц: людей, танки, растерянные лица милиционеров, горластых интеллигентов, эмоциональные речи которых тонули в шуме охваченного волнением города. Еще сообщали о распоряжениях ГКЧП: шел в эфир трескучий набор фраз о восстановлении конституционного строя, приверженности идеям перестройки. Мелькнули и кадры с пресс-конференции Янаева: он явно крепко поддал и на вопросы корреспондентов отвечал сбивчиво, косноязычно. Физиономия у него была багровой, под глазами провисли темные мешки.

— Алкоголик, — со злостью сказал Леонид. — И ведь всем известно, что алкоголик, а выдвинули в вожди, придурки.

— Он и меня угощал коньяком с шоколадом и лимончиками, когда брала у него интервью. Посчитала за честь выпить с вице-президентом.

— Больше ничего не предлагал? — насмешливо спросил Леонид.

— Не решился. Все-таки в его служебном кабинете были, а там все, сам знаешь, насквозь слушается.

— Ну, на таком уровне трахнуть журналистку большим грехом не считается, — со знанием дела сказал Леонид. — Но ты права, компромат в сейфе хранился бы до поры до времени. И обернулся бы или против него, или ударил бы по тебе — наперед никогда не известно.

Диктор сбивчиво комментировал события, в целом в благожелательной для ГКЧП тональности. Выходило, что чуть ли не вся страна поддерживает «решительные меры» ГКЧП.

— Старается Ленечка, — язвительно сказала Настя.

— Кто, кто?

— Не волнуйся, не ты. Есть такой телевизионный босс одного имени с тобой, в огне не горит и в воде не тонет. У нас его жена работает в корректуре. Последнее время на работу приезжала с двумя охранниками. Сидит за столиком, гранки почитывает, а два лба у двери торчат. Да не про таких, как ты, говорю, — заметила чуть мимолетную гримаску на лице Леонида, — доподлинные лбы… — Она весело рассмеялась:

— В корректуре одни барышни работают… Они в туалет, а те следят, когда побежали и когда вернулись, чуть ли не по часам засекают.

Леонид тоже улыбнулся, но совсем невесело: не позавидуешь тем парням, которых приставили к высокопоставленной супруге.

Настя выключила телевизор и спросила:

— Можно врубить телефон на минутку? В редакцию надо все-таки позвонить.

Леонид засомневался, но Настя его успокоила:

— Не беспокойся, лишнего не скажу. Но если не обозначусь — ещё подумают, что сбежала, затаилась. А что язык малость заплетается, так это даже нормально — события чрезвычайные и состояние должно им соответствовать.

И вновь Леонид подумал, что не такая уж простушка его дамочка, ой, не простушка.

Настя позвонила в приемную Главного, трубку снял дежурный помощник. Он сообщил, что Главный как уехал с утра, так и не возвращался, дома у него телефон молчит, на даче тоже. Насте стало немного жаль Главного, все-таки неплохой он старик, измотанный, изношенный. И время его прошло…

— Кто распоряжается в редакции? — поинтересовалась.

— Фофанов. Он объявил себя «и.о.» и назначил назавтра редколлегию на 17.00…

Хитер бобер Фофанов, автоматически отметила Настя. Завтра к семнадцати ноль-ноль точно уже будет ясно, чья возьмет.

— Хорошо, что ты позвонила, — вспомнил помощник. — Фофанов тобою интересовался. Он ещё у себя, позвони по прямому.

— Мне сложно, я из автомата, — на ходу придумала Настя. — Скажи ему, завтра позвоню.

— Ты сейчас где?

— Как это где? Конечно, у Белого Дома… Сейчас пойду к зданию СЭВ, потом пройдусь по Арбату…

Настя сочиняла вдохновенно. Помощник Главного все-таки засек её прерывистую речь.

— С тобой все в порядке?

— В полном… А, догадываюсь, о чем ты… Это я с защитничками тяпнула.

С какими и чего «защитничками» тяпнула, она не стала уточнять, бросила коротко «На связь выйду завтра» и повесила трубку.

…На следующий день окончательно определившийся в развитии событий Фофанов сообщил редколлегии, что Настя Соболева всю ночь провела у Белого Дома, рисковала жизнью, в неё стреляли «эти презренные гэкачеписты», но ей повезло — пуля даже не зацепила. Настю произвели в редакционные героини и, когда подошло время, наградили медалью «Защитнику Белого Дома». Настя приняла медаль, не колеблясь, потому что такой же награды были удостоены и Фофанов, и Ленка Ирченко («за половую доблесть» — ржали девки), и ещё какие-то деятели, которые за редакционный порог не выходили. А она все-таки действительно была у Белого Дома, где писалась новая история её страны…

Часть вторая

ИГРА БЕЗ ПРАВИЛ

Расколотый мир

Суматошное лето перекатилось через зенит и настала осень — тревожная, наполненная ожиданием. Уже пошли дождички, по прогнозам обещали ранние заморозки. Но Москва и без них стыла в холодном безвоздушном пространстве. Похоронили трех пацанов, легших под танки у Белого Дома, утащили-увезли трупы погибших на дальних и ближних подступах к нему, главарей ГКЧП отправили в Лефортово. Сноровистые деятели наспех сколачивали партии, рвущиеся в фюреры проводили запись в «национальную гвардию».

Ельцин ликвидировал своим указом КПСС, и парткомы разного ранга турнули из занимаемых ими зданий. Соболевой вспомнилось пророчество Селюнина: «Мы отнимем у партии её имущество»… Напророчил.

Анастасии не было жаль ни партии, ни её имущества. Неприятно было видеть и слышать, как вертится Горбачев, в одночасье потерявший все — власть, авторитет, положение в стране. Но это, решила сама для себя Настя — его проблемы. Однако она не поддалась и обаянию Ельцина, также в одночасье ставшего национальным героем. Слишком много странных побасенок ходило о Борисе Николаевиче в журналистских кругах, чтобы всерьез восхищаться им. И перед её глазами время от времени возникали сцены, которые она видела у подъездов зданий ЦК на Старой площади.

В день, когда Ельцин объявил о конце КПСС Настя побежала на Старую площадь. Из зданий ЦК вышвыривали аппаратчиков. Высокие партийные чины сбежали заранее, многочисленная охрана растерялась, у неё не было указаний, как действовать, если власть меняется, и новые правители приказывают очистить здание. На Старой площади собрались тысячи возбужденных людей, иные уже изрядно поддали, другие явно впадали в истерику. По кабинетам ходили люди из наспех сформированных по указанию Ельцина сил безопасности России и предлагали всем покинуть помещения, захватив только личные вещи.

Было душно, и явственно попахивало погромом.

Анастасия повесила на грудь свою корреспондентскую карту на шнурке и ей удалось пробиться почти к самым массивным дубовым дверям — огромным, мощным, сложенным из толстых плах, окантованных медью. Они были распахнуты настежь, за ними толпились испуганные, аккуратно одетые в деловую «униформу» — темные строгие юбки, белые блузки — женщины с пакетами и сумочками, не решаясь переступить высокий порог. Массивные двери были рассчитаны на осаду, а сейчас их просто распахнули, и толпа вопила, улюлюкала, визжала, требуя, чтобы женщины вышли к ней. Анастасия понимала, что ещё немного и женщин начнут силой вырывать, вылущивать из дверей как вылущивают зерна из кукурузного початка: одно, второе, третье, а остальные высыпаются сами.

Настя впервые в жизни поняла истинное значение так часто встречавшихся в учебниках истории слов «пропустить сквозь строй». Эти женщины, ещё вчера чувствовавшие себя уверенно, знавшие себе цену в том немногочисленном мирке, который существовал как бы отдельно от остального многомиллионного мира, не понимали, что произошло, за что их так ненавидят и почему хотят растоптать, размазать по Старой площади.

— Вы где работаете?

— В ЦК.

Или:

— На Старой площади.

Эти коротких слов было достаточно, чтобы к ним относились с уважением и маленьким чиновничьим подобострастием, к кому бы они ни обратились. У них были уютные кабинеты, «закрытые» пропускной системой хорошо снабжавшиеся столовые и буфеты, продовольственные заказы, «бронь» на самолеты и поезда, свои поликлиники и больницы, куда их «прикрепляли», путевки в лучшие санатории 4-го Управления Минздрава СССР с большой скидкой. Взамен они должны были хорошо работать и молчать, ибо в этих зданиях буквально все было пропитано секретностью.

По меркам любого западноевропейского обывателя всего того, что они получали, было совсем немного, точнее там, на Западе, все это и не считалось благами, «льготами», потому что ни в «закрытых» столовых, ни в льготных поликлиниках там просто не было необходимости. Но в России система мелких «льгот» действовала безотказно, самых лучших служащих держала в узде и в то же время возвышала над серой массой, у которой не было возможности хорошо питаться в чистых столовых, не стоять в очередях за продуктами и ездить ежегодно в санатории «Сочи» или «Айданиль».

Но женщины, которые под напором изнутри выскакивали из огромного дверного проема, сейчас уже не думали о «льготах», они мечтали уцелеть в вихре ненависти и хулиганства.

Два здоровенных мужика пытались оторвать от жиденькой цепочки выходящих худенькую девчушку, азартно вопили:

— А мы её — в подворотню… В подворотню! Попробуем партийной любви!

— Вжарьте ей, чтобы завизжала, сучка партийная! — подначивала мужиков потная растрепанная баба.

Мужикам уже почти удалось вырвать девушку, когда Настя достала из сумочки пистолет, подаренный Леонидом, и сунула им под нос:

— Считаю до трех… Один…

При счете «два» насильники бесследно растворились в толпе.

Настя схватила девушку за руку и бесцеремонно поволокла за собой.

В скверике рядом с памятником героям Плевны девчонка без сил опустилась на скамейку и разрыдалась: «Я же… всего-навсего машинистка… Дали бумажку — отстучала…»

А у Насти крепло ощущение, что «стихийное возмущение народа» умело подогревалось. Ведь можно было и выселение аппарата из зданий ЦК, и приемку самих зданий провести цивилизованно, без шума и пыли. Но кому-то невыгодна была тишина, кто-то просчитал, что именно истеричность, «всенародное возмущение» перекроют дорогу для отступления, заставят колеблющихся более решительно стать на сторону мятежного президента России.

В том, что партию и её «символы» — здания на Старой площади — не будут защищать, — никто не сомневался.

Настя возвратилась в редакцию и её тут же вызвал Фофанов:

— Мы попросили бы тебя поехать на Старую площадь, там делается история.

— Я только что оттуда…

— Молодец! — завопил Фофанов. — Срочно в номер! Диктуй наборщицам!

— Угомонись, — устало сказала Настя. — Что диктовать? Как люмпены-алкоголики гуляют и плебеи пытаются женщин насиловать?

— Революция не бывает без издержек, — напыщенно произнес Юрий Борисович.

— А пошел ты… Где ты видишь революцию? — взвилась Настя. — Козлы сошлись лоб в лоб — кто кого перебодает.

— Настя, если бы я тебя не знал, подумал бы черт знает что. Так будешь писать или нет?

— Буду. Но не то, что ты думаешь! Сейчас пойду к Свердловскому райкому, там очередь выстроилась партбилеты сдавать. И ведь все паскуды писали в заявлениях: «Делу Коммунистической партии предан». Крысы… Нет не крысы, те умные, а эти… букашки-таракашки, мотыльки-однодневки.

— Ты что, за партию? — оторопел Фофанов.

— Господи, какой же дурак! — с отчаянием произнесла Настя. — Мне ваша партия до фени-фонаря… Я за простую порядочность, честность, за то, чтобы люди, как шакалы, не жрали друг друга…

Она написала об очереди к Свердловскому райкому партии и о том, что даже партбилеты было сдать некому — все разбежались. «Коммунисты» входили в здание и швыряли свои вчера ещё драгоценные книжечки, которые положено было всегда носить при себе, с левой стороны груди, у сердца — швыряли свои книжечки на пол в углы распахнутых настежь кабинетов.

Настя в «репортаже», как она определила жанр своего писания, нагромоздила десятки натуралистических деталей: валявшиеся на полу протоколы заседаний бюро с грифом «совершенно секретно», повисший на одной кнопке наискось «График семинаров пропагандистов», пустая бутылка из-под коньяка, анкеты вступающих в КПСС, разорванный плакат: «Все на…» — куда — было оторвано… Перевернутые стулья, сдвинутые столы, рассыпанные книги, заплеванные и загаженные полы, изрезанные ковровые дорожки… Вывеска на здании райкома разбита — стекло пошло трещинами. Настя послала фотографа снять её и поместила, как заставку, к заголовку: «Расколотый мир».

Ее репортаж стал сенсацией, ибо в нем не было злобы, пропитавшей в эти дни жизнь, в нем были тоска и растерянность.

— Ты удивительный человек, Соболева, — сказал ей Фофанов, — у тебя странное чутье на жареные темы.

Настя промолчала. Бессмысленно объяснять матерому демагогу, что журналист без чутья на правду — ремесленник.

Мелькнули быстрыми птицами октябрь и ноябрь, а Настю словно бы позабыли её старые «друзья». Не давал о себе знать Олег. Алексей изредка передавал через стенографисток записки: «Любимая моя…», исчез Миша Кушкин. Настя чувствовала, что она по-прежнему под надзором, её стерегут, дышат в затылок, но кто и как — не могла определить, да и не старалась, ей было неинтересно. Если бы о ней забыли — тогда она бы забеспокоилась, ибо с людьми, которые становятся ненужными, порою случаются странные вещи. Она знала, что Леонид, то бишь Михаил Юрьевич, съехал с соседней дачи, ей об этом мимоходом сообщила её хозяйка, посетовав, что она лишилась такого выгодного и спокойного жильца.

Кто её сейчас оберегал — Настя не знала.

Все необходимые документы на вступление в наследство увез Алексей вместе с доверенностью представлять её интересы во всех мыслимых и немыслимых случаях. И условие богатой родственницы, своевременно почившей в бозе, она выполнила: официально сменила фамилию и выправила новый паспорт. Теперь она для всего мира была Демьяновой Анастасией Игнатьевной, но в газету писала как Соболева. У специального корреспондента Соболевой была общероссийская известность, отказываться от неё было бы глупо.

Настя неплохо зарабатывала в газете, ей платили, что называется, по высшей планке, в деньгах не нуждалась, тем более, что Алексей время от времени подбрасывал через знакомых «жене» валюту и пополнял счет в сбербанке — не очень щедро, но вполне достаточно. И когда однажды она увидела зареванную Люську Заболотину — у той тяжело заболела дочь и предстояла сложная дорогостоящая операция, Настя достала из сумочки тысячу долларов, протянула:

— Возьми. Достаточно? Будет возможность — отдашь, а не сможешь — и так перебьюсь.

Через неделю Люська носилась по всем редакционным этажам, рассказывая, что Настя своими долларами спасла жизнь её дочери: «Надо же, а я её еще, дурища, ревновала к своему борову».

Люська относилась к тому типу газетных «дам», которые действовали решительно и быстро. Всезнающие машинистки говорили о ней:

— Пока другие размышляют, эта уже ложится…

Она ненавидела и любила с полной отдачей, от души. Настю она полюбила и всячески превозносила в кофейне её достоинства и душевные качества.

И вот однажды поздним вечером ей позвонил Алексей из-за своего «бугра». Он был краток:

— Срочно оформляй отпуск. Тебе надо быть в Цюрихе… Приглашение посетить этот городишко тебе уже ушло от твоего адвоката. Паспорт, билеты, все остальное тебе сделают, вручит из рук в руки мой друг. День и номер рейса я буду знать, тебя встретят и о тебе позаботятся…

— Но…

— Никаких «но», дорогая супруга! Желание мужа — закон для послушной жены. Английский не забыла?

— Нет.

— Лишнего ничего не бери. Человеку, который тебя встретит, доверяй полностью, следуй его советам. Я не смогу к тебе приехать, занят, но обратно закажи билет через Рим, тебе надо обязательно посмотреть вечный город.

Алексей ещё две-три минуты поболтал об общих знакомых в редакции, о погоде в Москве, но Анастасия понимала, что это идет уже общий треп, для чужих ушей. Главное было сказано — ей лететь в Цюрих, документы для неё подготовит Кушкин.

Первый шаг за границу

Настя прилетела в Цюрих к вечеру. Ориентируясь по указателям на английском, она быстро добралась до паспортного контроля, вежливо поздоровалась с пограничником, протянула свой паспорт: Демьянова Анастасия Игнатьевна. Паспорт был новеньким, ещё не обтершимся, и пограничник, шлепнув штамп, добродушно проговорил: «Добро пожаловать в Швейцарию, госпожа Демьянова».

«Госпожа Демьянова» впервые оказалась за рубежом и немножко волновалась. И первое, что поразило её — это быстрота, с которой пассажиры выгрузились из самолета, прошли в зал прилета, получили свой багаж. Никто ничего и никого не ждал, все делалось по строго установленному порядку. И нигде не просматривались запыхавшиеся служащие, наоборот, заметив легкую растерянность того или иного пассажира, тут же подходили к нему и спрашивали: «Чем могу вам помочь?»

Настя, вспомнив суету и толкотню в московских аэропортах, бесконечно повторяющиеся объявления: «Вылет рейса номер… по маршруту… переносится», остро позавидовала людям, которые вылетают, прилетают, путешествуют цивилизованно и в который раз посочувствовала своим соотечественникам.

Уже через десяток минут после приземления Настя перешагнула «границу» и оказалась в ослепительно просторном и шумном зале.

К ней воистину не подошел, а приблизился мужчина средних лет в строгом «клерковском» — темная ткань в полосочку — костюме. Выглядел он на уровне депутатов Государственной Думы — ухоженный, вальяжный, с ярко выписанным на физиономии чувством собственного достоинства.

Он внимательно, но не назойливо присмотрелся к Насте:

— Госпожа Демьянова из Москвы?

— Здравствуйте, — поздоровалась Настя. — Да, это я.

— Счастлив с вами познакомиться, — с подъемом проговорил мужчина. — Я — глава юридической фирмы, которая ведет ваши дела. Считал большой честью лично вас встретить. Меня зовут Густав Рамю… — Он протянул визитную карточку.

— Спасибо, что встретили, господин Рамю, — с достоинством сказала Анастасия. — И простите меня за мой корявый английский.

— О, нет, нет! — запротестовал господин Рамю. — Вы вполне прилично говорите на английском. Но если желаете, можем перейти на русский. Я давно веду дела с русскими и вполне освоил язык.

— Будем общаться на английском. Мне хотелось бы попрактиковаться.

— Отлично. Номер вам заказан в отеле «Suisse», надеюсь, он вам понравится. Сейчас мы пройдем к машине, она в вашем полном распоряжении. Шофера зовут Карл. У ваших телохранителей — их двое — есть машина, они не будут вам надоедать, потому что лучший телохранитель — это тот, которого не видят.

— Похоже, вы говорите об этом со знанием дела, — доброжелательно улыбнулась Настя.

— Я — юрист, — напомнил господин Рамю, — и заботиться о безопасности клиентов — моя прямая обязанность.

Они стояли посреди просторного зала. Настя не была уверена, что на них не обращают внимания, она выделялась из толпы своей броской славянской красотой и весьма провинциальным по европейским понятиям костюмчиком. В Москве, в фешенебельном магазине на Тверской, ей сказали, что этот костюмчик — писк моды. И сейчас незаметно оглядывая прибывающих-улетающих, Настя подумала: «действительно, писк». В этот жаркий день она одна была в таком добротном костюме, уместном на деловых встречах, но странно выглядевшем на путешествующей даме.

Настя обратила внимание на двух молодых людей, стоявших чуть в стороне. Они были в легких пиджаках, одинаково оттопырившихся у левого плеча.

— Секьюрити? Служба безопасности? — указала на них Настя. — Познакомьте, раз уж они есть…

— Вы наблюдательны, — заметил господин Рамю, и сделал едва приметный жест рукой.

Двое подошли, и господин Рамю представил:

— Госпожа Демьянова… Николай и Юрий обеспечат вам максимум безопасности.

Заметив легкое недоумение Насти, услышавшей русские имена, поторопился объяснить:

— Николай и Юрий — русские, но на Западе уже давно, так давно, что и подсчитать сложно. А теперь — в машины, деловые вопросы решим в отеле.

Насте зарезервировали роскошные трехкомнатные апартаменты на семнадцатом этаже высотной гостиницы. Комнаты были обставлены добротной мебелью а ля Людовик XIV, но Настя решила, что это все то, что в России называют «новоделами» — искусным современным подражанием старине. Везде стояли цветы, расставленные в вазах в строго продуманном беспорядке.

Густав Рамю нажал на еле приметную кнопочку звонка и тут же в номер вошла женщина средних лет. Она слегка поклонилась и приветливо улыбнулась Насте.

— Ваша горничная, мадам Демьянова, мадам Марианна. — Представил её господин Рамю. — Она разместилась в соседнем номере. Пригласить к себе её очень просто — вот этим звонком. Чуть позже мадам Марианна поможет вам разобраться с багажом, познакомит вас с тем, что необходимо знать — ванной, вызовом различных служб отеля и другими подробностями. Если вам понадобиться заказать ужин или завтрак в номер, совершить набеги, — он так и сказала: «набеги», — на магазины, мадам Марианна к вашим услугам.

Марианна снова слегка поклонилась:

— Буду рада быть вам полезной, мадам.

Густав Рамю распорядился:

— Мадам после длительного полета, поэтому сегодня ужинать и завтра завтракать она будет в своих апартаментах. Позаботьтесь об этом, Марианна. Вы свободны.

И вежливо сказал Насте:

— На сегодня все. Отдыхайте. Если захотите вечером осмотреть город, предупредите Марианну, а она предупредит телохранителей. Завтра у нас сложный день, нам предстоит посетить ваш банк, выполнить некоторые формальности.

— А мой муж… Он знает, что я прилетела?

— Естественно. Думаю, он позвонит вам вечером. Если он вам срочно нужен — вот его телефон в Риме… Мои телефоны вы найдете в визитной карточке. В случае необходимости звоните мне в любое время суток. Завтра я к вам приеду в десять. Надеюсь, вы к этому времени позавтракаете.

Прием по высшему разряду

Настя быстро разобралась с кранами огромной беломраморной ванны, освоила биде, изучила кнопки кондиционеров и выключателей. Она обратила внимание, что на полках в ванной — полный набор парфюмерии, в баре и холодильнике, искусно вмонтированном в книжные полки — напитки на разные вкусы, вода, соки. Книг было немного, на русском и английском, полки были заставлены всевозможными безделушками, по виду простенькими, но их «простота» стоила денег. На журнальном столике лежали свежие газеты, в том числе и её родные.

Ей предстояло здесь провести несколько дней, и она решила, что будет выглядеть не как жалкая провинциалочка, а как дама, привыкшая к удобствам. Настя нажала кнопку звонка, и тут же появилась Марианна.

— Будьте добры, легкий ужин в номер, на ваш вкус. Но после того, как вы разберете мой багаж. Попросите телефонный сервис соединить меня в девять с Римом, с моим супругом господином Юрьевым. Вот его телефон…

— Да, мадам. Все будет сделано. Можно приступить к разбору вашего багажа?

— Будьте любезны… А я пока просмотрю газеты.

Она села за журнальный столик. Газеты были на английском, и Настя без труда в них разобралась. О России писали мало и как-то неопределенно. Интерес на Западе к российским событиям уже был на нуле. Западным политикам и обывателям, очевидно, надоела огромная страна, трясущаяся в судорогах жесточайшего кризиса — никогда и никому неизвестно, какой ещё фортель она выкинет. Некоторый интерес у неё вызвали публикации о коррупции в России и о русской мафии на Западе. Настя читала о том, что русская мафия безжалостна, бандиты не придерживаются никаких правил, в руках у мафиози сосредоточены огромные деньги, в частности, часть тех, которые принадлежали партии. Одна из газет прозрачно намекала, что некоторые влиятельные группировки возглавляют профессионалы из бывшего КГБ.

Марианна закончила с чемоданами и перешла в ванную комнату. Настя услышала шум льющейся воды. Горничная готовила ванну. Вышколенная Марианна прекрасно знала свои обязанности. Она подошла к Насте:

— Я все сделала, мадам. Ужин вам принесут в восемь, вы ещё успеете принять ванну. Когда будете завтракать?

— В восемь тридцать утра.

— Я закажу сок, омлет, гренки с маслом и джемом, кофе…

— Добавьте нежирную ветчину — два-три ломтика.

— Хорошо, мадам. Если я вам понадоблюсь, пожалуйста, позвоните.

Настя уже давно обратила внимание на жесткое произношение Марианны. Она чисто говорила на английском, но слишком твердо произносила согласные, предпочитала короткие, «рубленые» фразы.

— Марианна! — позвала Настя женщину, уже направившуюся к выходу.

— Да, мадам?

— Вас в самом деле зовут Марианной? Мне кажется, вам больше подошло бы имя Марта.

— Мадам правильно догадалась. Я действительно по национальности немка. Но давно уже живу во Франции и вообще там, где прикажет господин Строев. Когда-нибудь, когда у мадам будет время и настроение, я расскажу свою обычную маленькую историю. Но я всегда буду благодарна господину Строеву за то, что он вырвал меня из рук «штази».

Господин Строев, догадалась Настя, это Олег. Боже, я почти забыла его фамилию — Олег да Олег… А «штази» — это КГБ в немецком варианте, в ГДР, служба разведки и контрразведки.

Что же, это похоже на господина Строева: оказать человеку серьезную услугу, чтобы потом закабалить его.

«Олег приставил ко мне своих шестерку, — отметила Настя. — Каждый мой шаг будет ему известен».

Ровно в девять раздался телефонный звонок, телефонистка что-то проговорила на французском.

— Будьте любезны, на английском, — попросила Настя.

— Пардон, мадам. Пожалуйста, говорите с Римом, вы заказывали Рим.

— Спасибо…

Сквозь сотни километров, через расстояния, леса и горы Европы пробился веселый голос Алексея:

— Я только что собрался тебе звонить… Как прошел полет, как устроилась?

— Докладываю: все по высшему классу. Даже удивительно, за что такая честь.

— Ты — богатая дама и антураж должен соответствовать содержанию… Мне звонил Рамю… Он знает, что надо делать… Уже позаботился о билете в Рим и прочих вещах. Слушайся его, он опытный юрист. Я надеюсь, что… В общем, ты догадываешься, на что я надеюсь.

— Я по тебе соскучилась, Алеша, — усиленно играла роль влюбленной супруги Настя. — Мне кажется, мы не виделись целую вечность.

— Я тоже… Очевидно, завтра на тебя накинутся репортеры, твои коллеги по профессии. Советую быть предельно собранной.

— Я могу им сказать, что у меня есть супруг — некий господин Алексей Юрьев?

— Конечно! Ты им многое можешь сказать, — с какими-то не совсем понятными интонациями произнес Алексей.

— А почему ты думаешь, что завтра на меня накинутся репортеры?

— Это тебе объяснит господин Рамю… ну что же, до встречи в Риме, дорогая моя супруга.

— Эй, погоди! — заторопилась Настя. — Мои интересы соблюдены?

— Что ты имеешь в виду? — удивился Алексей. — Все документы готовы, тебе остается лишь подписать их.

— Так не пойдет! — решительно сказала Настя. — В конце концов наследство мне оставила моя тетя… В общем, дорогой супруг, позвони господину Рамю и предупреди, что по пути в банк, мы заедем к нему в контору, чтобы я могла предварительно ознакомиться с документами. Не затевать же споры в банке…

После паузы Алексей задумчиво произнес:

— А ты ещё та щучка…

— Не щучка, а щука. За это время я кое-чему научилась, Алеша. И пожалуйста, завтра до двенадцати будь на телефоне, в пределах досягаемости — господину Рамю наверняка захочется с тобой проконсультироваться…

Неслышно вошла Марианна и разобрала постель.

— Мадам что-нибудь надо?

— Мадам больше ничего не требуется, — улыбнулась Настя. Она забралась на широкую кровать и иронично ухмыльнулась: «настоящий сексодром».

Что же, до сих пор она играла по правилам, которые ей предлагали. Теперь надо внести в них коррективы. Лучше всего, пожалуй, поиграть без правил…

Утром после завтрака пришел господин Рамю: невозмутимый, сдержанный, весь внимание. В руках у него была папка с документами.

— Господин Юрьев сообщил вечером, что вы пожелали заехать ко мне в офис и предварительно познакомиться с документами. Я готов… После этого мы поедем в ваш банк. Ничего существенного: требуется образец вашей подписи, вам выдадут чековую книжку, и наконец, президент банка горит желанием лично познакомиться с уважаемой клиенткой. Извините, это рутинные, но обязательные процедуры. И, под занавес, на 17 часов назначена ваша пресс-конференция. Я позволил себе снять небольшой, уютный зал в гостинице, заказал цветы, фрукты, напитки и кофе. Скромно, но не прижимисто. Этим занимается Марианна. На пресс-конференцию приглашены репортеры влиятельных газет…

— Зачем? — спросила Настя.

— Что? — не понял господин Рамю.

— Зачем пресс-конференция?

— Видите ли, — объяснил господин Рамю. — Наш мир так устроен, что долго ничто не может оставаться тайной. Уже поползли слухи о вашем прилете — богатой дамы, на счету у которой — миллионы. Особенно интригующим оказалось для прессы то, что вы — русская. Такого здесь ещё не бывало.

— Понятно. Значит, меня будут демонстрировать как редкий экземпляр? Как у вас говорят — экзотик?

— Смотрите на все это проще, — посоветовал господин Рамю. — Придут ваши коллеги-журналисты к собрату, точнее, сестре по профессии, они наверняка будут настроены благожелательно. Рискну дать вам совет: оденьте свою медаль за защиту Белого Дома — и вы сразу станете в их глазах представительницей новой России.

Настя фыркнула.

— Не смейтесь, я знаю, что советую. И, наконец, все это действо дает возможность, так сказать, легализовать и ваше положение, и ваше состояние…

— Вот теперь вы говорите по делу. Все остальное — эмоции. Что же, поехали в ваш офис…

Офис у господина Рамю был в центре города, в меру представительный, но, как сказали бы в России, без излишеств.

Густав Рамю раскрыл свою папку, протянул Насте документы — уже заверенные, с печатями, но без её подписи.

— Чай? Кофе? — поинтересовался Рамю.

Из документов Настя уяснила, что тетя оставила ей в наследство 1 миллион 438 тысяч долларов, сейчас же на её счету было 88 миллионов 760 тысяч 325 долларов. Счет пополнялся неравными порциями и в разное время.

— Вы удачно занимались коммерческой и финансовой деятельностью, — невозмутимо объяснил господин Рамю.

— Какая я умная! — процедила Настя.

Еще она поняла, что её доступ к счету весьма затруднителен: специальным соглашением оговаривалось, что для снятия денег со счета требовалось, чтобы её подпись была обязательно заверена адвокатской фирмой господина Рамю. Объяснялось это просто: неприметная справочка сообщала, что Анастасия Григорьевна Демьянова страдает психическим расстройством — дальше шли мудреные медицинские слова.

И, наконец, оформленное по всем правилам завещание в случае её преждевременной смерти делало полной и законной наследницей всех её средств Элеонору Леопольдовну Шендерович.

— Надо же, — пробормотала Настя. — Я и не знала, что Элька — Элеонора Леопольдовна да ещё и Шендерович… Богатая фантазия была у папы Шендеровича, когда назвал доченьку Элеонорой.

Она вырвала из папочки документ с поручением фирме Рамю удостоверять её подпись, медицинскую справочку и завещание. Неторопливо вырвала, с наслаждением. Господин Рамю смотрел на неё с изумлением. Ничего подобного он не ожидал.

— О, мадам!

— Именно потому, что я психически здорова, к тому же давно совершеннолетняя, я никогда не подпишу подобные документы.

— Но, мадам!..

— Господин Рамю, мы поедем в «Банк оф Цюрих» и внесем изменения в документы… никаких условий в распоряжении вкладом… Чековая книжка только на мое имя… Ежемесячное перечисление 0,5 процента от общей суммы дивидендов на мой валютный счет в Сбербанке Москвы… Завещание на имя моего супруга Алексея Дмитриевича Юрьева. Как это будет выглядеть, если при живом муже я составлю завещание на кого-то иного, тем более — девушку. Я не лесбиянка. Да, и в завещании должен быть пункт: в случае моей насильственной смерти деньги переходят не господину Юрьеву, а передаются Российскому фонду культуры. Как вы понимаете, развитие культуры родной страны надо поддерживать.

— Но, мадам, это невозможно! — темпераментно воскликнул господин Рамю.

— Почему же? Насколько я понимаю, завещание моей любимой тети вступило уже в законную силу, и именно я, Анастасия Демьянова, являюсь владелицей наследства. Это обстоятельство можно изменить лишь в судебном порядке. Что же, попробуйте… Но вам придется тогда многое, очень многое объяснять… Кстати, мое завещание мы оформим в банке, они точнее вашей фирмы выполнят мои указания. Что?.. Вы весь в сомнениях? Вы, следовательно, желаете, чтобы я громогласно объявила, что ваша фирма является филиалом КГБ в Швейцарии?

— Вы не посмеете, — тихо проговорил господин Рамю.

— Почему же? Еще как посмею.

— Вас уничтожат.

— Ну и что дальше? Ухнут все денежки, в швейцарских банках действуют свои законы, вам не подвластные.

Как ни странно, но Густав Рамю теперь смотрел на Настю с уважением.

— У вас железная хватка, мадам.

— Натренирована в условиях борьбы за выживание, — серьезно сказала Настя. — Да и мой супруг кое-чему меня научил. Звоните сейчас ему, он у телефона, я понимаю, что вы самостоятельно подобные проблемы решить не можете.

Господин Рамю и Алексей разговаривали на французском, и Настя, не зная его, могла лишь догадаться, о чем идет разговор. Вначале господин Рамю весьма темпераментно объяснял Алексею возникшую ситуацию. Алексей задал множество вопросов, и господин Рамю на них отвечал весьма многословно. Наонец он выслушал какие-то распоряжения и передал трубку Насте.

— То, что ты предлагаешь, невозможно! — забился в истерике в далеком отсюда Риме Алексей.

— Только так, — твердо сказала Настя.

— Тварь! — завопил Алексей.

— Что за выражения! Сбавь обороты и не трать свои драгоценные нервные клетки! И отдай все нужные распоряжения господину Рамю. Иначе… В семнадцать часов у меня будут журналисты, и я вполне могу подбросить им взрывной материал.

Алексей долго молчал. Настя поняла, что он просчитывает варианты. Что же, пусть считает, ловушка захлопнулась. Не она её строила, она лишь воспользовалась обстоятельствами.

— Эй, — сказала она в трубку. — Я вас не обману. Просто умирать ни за что, ни про что мне как-то не хочется.

Алексей все ещё не желал сдаваться.

— А тебе не кажется, что мы можем обойтись без тебя?

— Нет. Слишком большая сумма — фальшивая подпись не пройдет…

— Хорошо, передай трубку адвокату, я распоряжусь… И жду тебя в Риме.

— Как-нибудь в другой раз, — небрежно бросила Настя. — И лучше нам встретиться не в Риме, а в Москве, когда оба мы привыкнем… к новым обстоятельствам.

— Когда ты вылетишь в Москву?

— Еще не знаю… Из Москвы я тебе позвоню. И не дай Бог, если со мной начнут случаться разные неприятные вещи: я оставлю в банковском сейфе письмо. Да, да, ты правильно сообразил о чем. И с пометкой на конверте — нетрудно догадаться какой…

Посвящение в миллионерши

Визит в банк был предельно кратким и деловым. Настя искренне веселилась в душе, когда клерк-оператор нашел в компьютере её фамилию, номер счета, сумму на нем и у него вытянулось лицо. Он нажал кнопочку на пульте связи и взволнованно произнес: «Она пришла!» Тут же появился очень представительный господин, который взял Настю под «свое крыло» и формальности были выполнены за полчаса. Все это время Настю занимала светским разговором за чашкой кофе привлекательная дама среднего возраста. Настю интересовал вопрос, где она может обновить свои туалеты — «Вы понимаете, в России это все ещё остается проблемой». — Дама дала ценные советы. Наконец, Настя подписала завещание, заполнила коротенький документик с указанием своего счета в сбербанке Москвы, получила чековую книжку. Дама пригласила её подняться к президенту правления банка.

Господин президент принял её в зимнем саду на одном из последних этажей не низенького здания. Он поблагодарил Настю за то, что она выбрала именно их банк и заверил, что у них не было ни единого случая, когда клиенты были бы недовольны.

Принесли шампанское. Настя подняла свой бокал и предложила тост за процветание такого уважаемого банка.

Она немножко нарушила протокол: первый тост должен был бы произнести хозяин, президент банка. Настя с такой непосредственностью извинилась, сказала, что уподобилась тому русскому крестьянину, который запрягал лошадь позади телеги, что президент расшаркался: никаких проблем.

— Вы намерены заняться каким-то конкретным бизнесом? — поинтересовался президент. — О нет, нет, если это деловая тайна, пожалуйста, не отвечайте на мой вопрос. Но и не сочтите его бестактным. Просто мы обычно в курсе крупных проектов наших клиентов.

— Это естественно, — сказала Настя. — Я только вступаю в сложный мир бизнеса, но знаю, что от вас многое зависит, вы можете поддержать проект или… — она тщательно подобрала нужное слово, — или совсем наоборот.

Президент весело рассмеялся, а господин Рамю бросил на Настю короткий одобрительный взгляд. Настя по своему журналистскому опыту знала, что лучший ответ — это откровенный ответ. И она, выпив глоточек шампанского, поделилась с господином президентом некоторыми своими мыслями.

— Я часто думаю об Африке…

— О-о-о! Мы тоже думаем об этом огромном континенте.

— Пока я ничего конкретного сказать не могу. Но когда мои размышления выльются в проект, я не только своевременно сообщу об этом вам, но и попрошу о помощи…

— И вы её получите! — заверил президент.

Когда они попрощались, Рамю сказал в лифте Насте на русском:

— Кажется, вы очаровали президента банка, и он, как говорят у нас — ваш. Об Африке вы серьезно?

— Вполне.

Когда они оказались в просторном холле, из удобных мягких кресел вскочили как на пружинах Николай и Юрий. Они держались, как правило, неназойливо, но Насте уже изрядно надоели. Настя быстро разгадала их нехитрую систему: в гостинице они дежурили по очереди, но когда она по делам уехала из неё «в город», они мгновенно оказались вместе.

— Надо поторапливаться, — сказал Рамю. — Через час у вас встреча с журналистами.

— Вы уверены, что они придут?

— Еще бы! Богатых людей на Западе много, но российская дама — миллионерша — вы одна. Это сенсация для любой газеты… Вы позволите дать вам совет? Я бы посоветовал одеть строгий…

— Не надо! — прервала его Настя. — Я как-нибудь сама соображу.

Она сотни раз бывала на пресс-конференциях у себя в стране — в том числе и самых высоких — но представление о пресс-конференциях на Западе у неё было лишь по книгам и фильмам. «Чего я трушу? — подумала Настя. — В конце концов встречаюсь со своими собратьями по перу, то бишь по диктофону».

Она вошла в зал для пресс-конференций, заседаний и прочих мероприятий при гостинице в простенькой темной юбке и несколько растянувшемся шерстяном свитере, в которых любила ходить на работу в свою редакцию. Окинув быстрым взглядом разношерстную публику, набившуюся в зал, она поняла, что угадала правильно: если бы она сейчас села среди этих людей, они бы видели в ней свою. Настя понимала, что не ей соревноваться с западными дамами в изысканности туалетов и редкости драгоценностей. Нет у неё ничего этого, нет и все! Она одела свои единственные ценности: золотую змею-кобру на цепочке и кольцо со змейкой.

Настя прошла к приготовленному для неё столику с искусно составленным букетом цветов — за ним уже восседал господин Рамю, помрачневший при виде её непритязательных одежонок.

— А наша милашка что-то не того, — довольно громко сказал молодой парень, отложивший фотоаппарат в сторону.

— А ты, братишка, кажешься мне немного развязным, — тут же ответила Настя. — Тебя ведь мама учила быть вежливым с дамами?

Парень густо покраснел, он никак не предполагал, что эта русская богачка из новых говорит на английском.

Все захохотали, и вот уже заработали фотоаппаратами, запустили диктофоны. Первый контакт был установлен.

Настю заставили рассказать историю с наследством с мельчайшими подробностями. К своему удивлению Настя нигде не сбилась, не запнулась, все в её рассказе выглядело очень правдиво… до неправдоподобности. Это заметил один из журналистов.

— Звучит как тщательно отшлифованная сказочка.

«Черт! — помянула про себя рогатого Настя. — Этим газетным волчарам не откажешь в проницательности». И постаралась улыбнуться одной из своих самых простеньких и наивных улыбок:

— Почему же? Моя тетя была под конец жизни совершенно одинокой. А вы, конечно знаете, что инстинкт продолжения рода — один из самых могучих. Я недавно вышла замуж и во исполнение мечты моей дорогой тети буду рожать ребятишек, сколько Бог пошлет!

Она подняла глаза к небу, то есть к потолку. Журналистки ей зааплодировали, к ним присоединились и мужчины: вот стоит перед ними очаровательная женщина и откровенно говорит: «Хочу рожать!» И не одного, а сколько Бог пошлет… На Западе такое не каждый день услышишь, тем более от миллионерши.

— Сколько вам лет?

— Слава Богу, всего лишь двадцать два.

— О-о-о!

— Кто ваш муж? — тут же спросили её.

— Журналист. Кем же ему ещё быть? — с легким недоумением протянула Настя.

И это тоже всем понравилось. Настя представила себя на редакционной летучке в своей редакции — там «ораторы» тоже всегда немножко играли, работали на слушателей. И ей стало совсем легко, тем более, что речь уже шла о хорошо знакомом ей предмете — переменах в России. Как она относится к демократам? О, она очень хорошо относится к демократии, но не одинаково хорошо ко всем демократам.

— Почему?

— Видите, мне кажутся не очень далекими от истины слова Рузвельта-отца: не все демократы — конокрады, но все конокрады — демократы… Кажется так, если я ошибаюсь — поправьте. Но я не ошибусь, если скажу, что среди российских демократов постперестроечного разлива достаточно много казнокрадов.

Она умело обыграла это: «конокрады-казнокрады-демократы» и кстати продемонстрировала эрудицию.

Ее спросили с едва ощутимым подтекстом:

— Как вы относитесь к евреям?

— Безразлично, — пожала плечиками Настя.

«Публика» оживленно зашевелилась: не любит или ненавидит, а относится безразлично.

— Объясните!

Настя недолго подумала:

— Представьте себе такую ситуацию: у меня двое возлюбленных — русский и еврей. Как вы думаете, как я их буду оценивать: по национальности или по тому, чего они стоят в постели?

Грохнул хохот — эта русская оказалась остроумной и действительно «своей» дамочкой. Настя сообразила, что именно на такой веселой ноте и следует заканчивать пресс-конференцию.

— Последний вопрос, дамы и господа.

— Скажите, пожалуйста, ваши деловые интересы будут сосредоточены только на России?

— Ну почему же? Открою вам свою маленькую тайну: я всерьез думаю об Африке. Вы, конечно, знаете, что в одной из далеко не второстепенных африканских стран произошел переворот, власть взяла в свои руки группа молодых демократов-военных. Среди них есть и мои друзья, не буду объяснять, где и когда пересекались наши дороги. Более того, я горжусь тем, что близко знакома, — она ослепительно и очень нежно улыбнулась, — с президентом страны господином Бираго Диопом. Я хочу выгодно распорядиться своим капиталом и в то же время помочь его стране… Все, спасибо, господа, прошу к столам.

Она первой подняла тост за общую для всех профессию — журналистику.

— Говорят, она вторая древнейшая в мире, — лукаво улыбнулась Настя. Все оживились — сравнение со второй древнейшей, как ни странно, льстило.

«Застолье», как сказали бы в России, длилось недолго: западные журналисты — народ деловой, они ценят свое и чужое время, надо успеть надиктовать материал в очередные выпуски газет, надо многое успеть… Завтра все газеты выйдут с фотографиями Насти на первых полосах, и она в один день станет известной всей Швейцарии. И не только Швейцарии — в пресс-конференции принимали участие представители крупных мировых агентств, журналисты из других стран, аккредитованные здесь.

Информация об этой пресс-конференции дойдет и до России, но об этом Настя не думала. Всему свое время. Слегка тревожила мысль, что «миллионерше» не пригоже работать спецкором в газете, но Настя её гнала — в современной жизни были подобные примеры. Ведь работала же Жаклин Кеннеди-Онассис в последние годы своей жизни редактором, трудились же у Кристиана Диора манекенщицами графини-богачки. Все как-нибудь образуется, тем более, что её планы уже обретали, правда, пока неясные, расплывчатые, но очертания.

К Насте подошла дама, представляющая женский журнал, пролепетала несколько комплиментов и спросила, как она относится к лесбийской любви.

— Отрицательно! — не задумываясь, ответила Настя.

— Прекрасно! — восторженно откликнулась дама. — Мы вас процитируем на первой полосе!

Оказалось, её журнал ведет активную компанию против лесбиянства за здоровый секс.

Еще дама спросила:

— Скажите, пожалуйста, какого происхождения этот ваш миленький свитер?

Настя рассмеялась:

— Самого плебейского. Такие свитера вяжут наши крестьянки и продают на рынках.

Дама сделала знак своему фотографу и тот «общелкал» Настю со всех сторон.

— Думаю, такие пейзанские свитера могут войти в моду, — заявила она. — С подачи нашего журнала, разумеется.

Подходили ещё журналисты, задавали интересующие их издания вопросы. Настя охотно отвечала, держалась очень непринужденно, всячески подчеркивая, что они и она — люди из одного цеха. Наконец к ней приблизился молодой человек явно из африканской страны — у него был цвет кожи такой же, как у Бираго Диопа. Настя давно выделила его среди других и её так и подмывало спросить, из какой он страны. Слава Богу, парень подошел сам. Он обратился к Насте на незнакомом ей языке. Настя попросила:

— Говорите по-английски, пожалуйста.

— Скажите, — понизив голос, поинтересовался смуглый журналист. — Вы знаете, что означают ваш кулон и ваше кольцо?

— Конечно, — так же тихо ответила Настя. — Я с гордостью ношу знак Кобры.

— Приветствую тебя, Достойная. Приказывай, — парень низко склонил голову.

— Приветствую и я тебя, сын Кобры… — ответила Настя. И спросила: — Ваш посол в этой стране — новый человек?

— Я понимаю, что вас интересует… И господин посол и я — новички здесь. Мы оба — люди нашего великого вождя Бираго Диопа.

— Замечательно! — искренне обрадовалась Настя. — Мне повезло. Передайте господину послу, что я хотела бы с ним встретиться.

— Господин посол приедет куда и когда вы прикажете.

— Нет, нет, сделаем все официально. Предупредите господина посла, что завтра позвонит с просьбой о встрече мой адвокат, господин Рамю. И, если ему это удобно, пусть назначит аудиенцию на пятнадцать часов. Но учтите, адвокат не должен знать никаких деталей.

— Понимаю. Все будет сделано.

Молодой человек откланялся.

Когда Настя наконец поднялась к себе в номер, к ней деликатно постучался господин Рамю.

— Восхитительно! — заявил он восторженно. — Никогда бы не подумал…

— И не думайте… — прервала его восторги Настя. — Вы все ещё видите во мне русскую простушку? Пора пересмотреть взгляды…

— Похоже на то, — согласился господин Рамю. — Уже поздно, вам надо отдохнуть, день был тяжелый.

— Но не бесполезный, — ехидно вставила Настя.

— О да! А какие у вас пожелания на завтра? Билет на рейс до Москвы уже забронирован, вы улетаете послезавтра.

— Конечно, рейс «Аэрофлота»? — спросила Настя, зная заранее ответ.

— Да, рейс удобный, во второй половине дня. Вы полетите первым классом, в Москве вас будут встречать господин Кушкин и, боюсь, русские журналисты…

— Это с какой же стати?

— Шила, как говорят в России, в мешке не утаишь. Сегодня мировые агентства передадут подробнейшую информацию о вашей пресс-конференции и уже завтра посыпятся вопросы-запросы из Москвы. Все-таки русская миллионерша…

Он был прав, в Москве появилось и все сильнее дает о себе знать племя журналистов — молодых волков, как называла их Настя, которые ради сенсации маму родную не пожалеют, а уж её, Настю, обложат флажками, как охотники матерую волчицу… И ещё она подумала: интересно, катастрофа, взрыв самолета в воздухе — это насильственная или ненасильственная смерть? Скорее, ненасильственная, ибо её «концы» разбросает по огромному пространству, и они исчезнут.

Настя сказала:

— Завтра я хочу побывать в магазинах. Вместе с Марианной. Все-таки я женщина… А вы в это время условитесь с посольством страны господина Бираго Диопа о моей встрече с послом. Желательно на пятнадцать часов. На эту встречу я поеду одна…

Господин Рамю запротестовал:

— Но я просто обязан вас сопровождать!

— Вовсе нет, я вполне взрослая и психически здорова, — не удержалась Настя от маленькой шпильки.

И вдруг сказала напрямик:

— Господин Рамю, я знаю, кому вы служите. Подумайте, может быть, вам выгоднее служить мне? Все-таки деньги — в моих руках.

— Вы что-то путаете, Анастасия Игнатьевна, — торопливо проговорил Рамю. Он написал несколько слов на листке с маркой отеля — они лежали на столике — и протянул Насте: «Номер прослушивается».

Она кивнула и прощебетала: «Я пошутила, дорогой господин Рамю. Я отлично знаю свою роль. Но иногда, знаете, хочется… пошалить».

— Я так и понял, — одобрительно откликнулся Рамю.

Он взял листок бумаги и сунул его в карман — потом сожжет. Но Настя подумала, что это большой прогресс, если он решился предупредить её. Или сложно играет или учуял запах денег? Больших денег…

— На сегодня все! — объявила Настя. Она буквально вытолкала господина Рамю за дверь и нажала на кнопочку звонка.

Тут же возникла Марианна.

— Расстелите постель. Завтра завтрак в номер. Потом — по магазинам. Лучшим и самым дорогим. Вы будете заняты со мной примерно до четырнадцати. Все понятно?

Мадам Марианна кивнула в знак того, что ей все ясно.

Настя едва дождалась, пока она ушла, открыла бар, налила себе фужер коньяка и лихо выпила. Недолго подождала, пока её «разобрало», то есть по всем жилкам покатилась горячая волна, хотела ещё налить, но сама себя остановила: «хватит, Анастасия. Не у себя дома…»

Спала она без сновидений…

…Встреча с господином послом состоялась в обозначенное Настей время. Когда Настя входила в посольство встречавший её дипломат, увидев знаки Кобры, склонился в низком поклоне:

— Господин посол вас ждет.

Посол уже торопился ей навстречу:

— Приветствую тебя, Достойная. Приказывай.

У него знаков Кобры не было, то есть в своей стране он хотя и был влиятельным человеком, но занимал по писаным и неписаным канонам своего народа более низкое положение, чем Настя. В своей жизни он, ещё очень молодой человек, лишь второй раз встречался с людьми, отмеченными знаками Кобры. Первым был президент Бираго Диоп…

— Приветствую и я тебя, сын Кобры.

Ритуальные приветствия были произнесены, и Настя спросила:

— Вам сказали, кто я?

— Только то, что вы говорили о себе на пресс-конференции. Но позвольте вас спросить…

— Не надо. Все равно откровенно я вам не отвечу.

— Значит, так нужно. Ваше решение для нас — закон.

— Я пришла засвидетельствовать свое уважение вашей стране. У меня есть деловые предложения, но я надеюсь, что обсужу их при встрече с господином президентом.

— Вы хотите посетить нашу страну? — заинтересованно спросил посол.

— Жизнь покажет, — уклонилась от прямого ответа Настя. — А пока я прошу передать господину президенту по вашим каналам следующее…

Она на секунду задумалась и четко продиктовала:

«Уважаемый господин президент! Поздравляю тебя с блестящим исполнением твоих планов. Горжусь тобой и желаю процветания твоей стране.

С искренним уважением — Анастасия Соболева».

— Простите, — удивленно спросил посол. — Вы ведь Анастасия Демьянова?

— Соболева — это мое журналистское имя, — объяснила Настя. — Господину Бираго Диопу оно известно. А вот кто такая Демьянова, он вряд ли знает.

— Ваше послание уйдет немедленно, — заверил её посол.

Настя протянула ему заранее заготовленный листик бумаги. Посол прочитал: «У вас есть комната, где мы могли бы поговорить без опасения быть услышанными?»

Посол понимающе кивнул:

— Разрешите, госпожа Демьянова, показать вам наше скромное посольство. В соседней комнате нас ждут шампанское и кофе… Если вы, конечно, не возражаете…

— Благодарю вас.

Они прошли по парадной лестнице, осмотрели зал приемов, уютный зимний садик и, наконец, оказались в небольшой комнате без окон. Настя подумала, что именно так выглядят сейфы при взгляде изнутри.

— Здесь мы можем поговорить без лишних «слушателей», — сказал посол. На столике действительно стояли шампанское в ведерке со льдом, бутылки минеральной воды и кока-колы, конфеты. «Когда успели?» — удивилась Настя. И решила, что все это принесли сюда во время беглого осмотра посольства.

— Попрошу вас, если не возражаете, пригласить сюда офицера безопасности. Мои просьбы, в основном, к нему.

Посол снял трубку внутреннего телефона, сказал несколько слов. Тут же появился молодой человек, выправка которого ясно свидетельствовала — военный. Он подчеркнул это и тем, как приветствовал Настю: вскинутой рукой со сжатым кулаком.

— Приветствую тебя, Достойная. Приказывай.

— Я сейчас изложу суть своей просьбы, а вы мне скажете, выполнима ли она… Мне взяли билет на рейс «Аэрофлота» — вечерний, на завтра. Я не хотела бы лететь этим рейсом, у меня есть серьезный повод для… скажем мягко, опасений. Я хочу улететь завтра утром рейсом «Эр Франс». Это первое. Второе. Меня опекают два телохранителя, горничная, шофер, адвокат… Подозреваю, что они работают на определенные спецслужбы. Я хочу, чтобы они ничего не знали о перемене рейса, моем вылете и другие подробности. То есть вы и ваши люди должны сами доставить меня в аэропорт, посадить в самолет, а мои «опекуны» на это время должны быть… нейтрализованы. Естественно без серьезного ущерба для их здоровья… Возможно ли это?

Офицер безопасности ответил, не колеблясь:

— Мы сделаем все так, как вы приказали.

Минут десять ушло на уточнение деталей, и Настя откланялась, поблагодарив посла за гостеприимство.

Офицер безопасности не посвятил её в то, как будет осуществлена «операция», да, честно говоря, её это и не интересовало.

…В Шереметьево Настю никто не встречал, она взяла такси и через час уже открывала дверь своей квартиры на Тверской.

Она включила телевизор — передавали «Новости». Очень красивая, вся намакияженная Татьяна Миткова меланхолично сообщала об очередном заказном убийстве.

— Вчера вечером, то есть тринадцатого, предприниматель возвращался из офиса домой. Он вышел из машины, киллеры ждали его в подъезде…

«Вчера, тринадцатого, — подумала Настя, — я была в Швейцарии, пила кофе в посольстве. Для предпринимателя тринадцатое оказалось роковым днем, а для меня то число было всегда странно-удачливым»…

Дамочка с характером

Первые дни после возвращения из Швейцарии прошли для Настасьи в беготне и хлопотах, надо было многое решить, продумать и прикинуть. Ведь глупо надеяться, что её с миллионами оставят в покое. Она не чувствовала себя в безопасности и понимала, что рано или поздно до неё попытаются добраться. Как только оправятся от сокрушительного удара по гекачепистам, так и попытаются или взять её под контроль, или уничтожить. Что «команда» Олега и Алексея была как-то связана с происходящими в стране событиями, она не сомневалась.

Газеты много писали о «деньгах партии», но где они находятся, никто не знал. А не является ли её «наследство» малой частичкой этих денег? Такая возможность Настю бросала в дрожь, ибо если это так, ей не вывернуться, удавят: собьет машина на улице, скончается от сердечного приступа — разве мало существует вариантов «ненасильственной смерти»?

На несколько дней Настя превратилась в затворницу, тихо сидела в своей квартире, не высовывалась. Наконец, когда неясные замыслы сформировались в какой-то план, она позвонила Фофанову.

В редакции, конечно, все уже знали. Слухи, как говорится, бегут впереди человека, а тут не слухи — сообщения мировых информационных агентств. Когда она шла по родным коридорам, на неё посматривали с интересом и легким недоумением. Надо же, вчера ещё была такая, как все, а сегодня — миллионерша, да не в рублях, а в баксах, в зеленых. И приветствовали её преувеличенно шумно и весело.

— Что ты теперь будешь делать, Анастасия Игнатьевна? — поинтересовался Фофанов, принявший её немедленно.

Обращение на «ты», видимо, призвано было обозначить демократичность, а по имени-отчеству — уважительность.

Настя пожала плечами:

— Пока то же, что и раньше — писать.

— Не будешь же ты, миллионерша, ездить в командировки по нашим провинциальным захолустьям…

— Почему? Вполне могу и поехать в захолустье, как ты изволил выразиться, если будет интересная тема. А вообще-то и в Москве для журналиста работы достаточно.

Фофанов давно уже обосновался в кабинете главного редактора и чувствовал себя в нем вполне уверенно. Он неожиданно предложил:

— Заглянем в комнату отдыха.

— На диван не станешь валить? — с любопытством поинтересовалась Настя.

— Таких мыслей нет. А хотелось бы…

— Как-то не совпадает, — развеселилась Настя. — Мыслей, говоришь, нет, а желания имеются…

У крупных руководителей «при большевиках» были «комнаты отдыха», имелась она и у Главного газеты. Настя никогда в ней не была, но знала, как и вся редакция, что она существует и ведет в неё дверь за рабочим столом — почти незаметная, «вписанная» в деревянные панели отделки.

Настя прошла за Фофановым в комнату и с любопытством огляделась. Ничего особенного: обеденный стол, два мягких кресла, стулья, сервант с баром, холодильник, шкаф для одежды, книжные полки, телевизор. Еще одна дверь вела в ванную комнату с туалетом.

— Персональный сортирчик? — спросила ехидно. — Вместе с родным коллективом не можешь, Юрий Борисович?

— Язва ты, Соболек! — Фофанов не стал обижаться, наоборот, тихо гордился, что вот у него теперь есть комната отдыха и персональный туалет, и Настя заметила это. Кто-то ему сказал, что на Западе наличие подобных «удобств» определяет статус руководителя.

Фофанов нервничал, это Настя заметила сразу. Он не знал, как следует разговаривать с нею, все ещё его подчиненной, сотрудницей газеты, которой он руководит, но неожиданно обретшей новый статус — богатой дамы. К тому же молодой и красивой.

Он был в редакции, когда из телетайпной принесли сообщение о миллионах русской журналистки. Новость была ошеломляющей, в правдоподобность её не верилось, и Фофанов распорядился её не печатать. И в то же время уже тогда у него появилась смутная надежда — может быть это и есть выход из ямы, в которую попала газета? Он очень хотел, чтобы сообщение о миллионах оказалось правдой. Ведь не случайно же говорят, что дуракам всегда везет. Ну, в данном случае не дурак, а дура — какая разница?

Юрий Борисович открыл бар — там была вполне приличная батарея бутылок.

— Присаживайся к столу, Анастасия. Коньяк, виски, водка?

— Хорошо, широко живут демократы! — вроде бы одобрила Настя. — Водочку, будь любезен.

Он налил ей водки, а сам хлопнул рюмку коньяка, заел, загрыз конфетой. Настя, выпив, посидела тихо, задумчиво разглядывая «комнату отдыха».

— Все-таки ленивые вы, русские мужики, — сделала вывод.

— Наблюдение интересное, — отметил Фофанов. — На чем основано?

— У вас сколько в спецбуфете трудится-вертится девиц? Три? На десять начальников — три прислужницы! И не маши руками… Вы, борцы с привилегиями, спецбуфеты для себя сохраните, не сомневаюсь. Так поручи одной из этих обслуживать твою комнату отдыха — чтобы были чай, кофе, лимоны ломтиками, фрукты и цветочки в вазочке. Да выбери ту, что помоложе, Варварой, по-моему, её зовут. Потребуется тебе вечерком «тепленького», Варька не откажет, вся редакция знает, что она добренькая.

— Хоть и злая ты, Настасья, а совет даешь дельный, — Фофанов снова плеснул в рюмки.

— За фирму обидно! Негоже главному редактору такой большой газеты хлестать коньяк из грязных рюмок и рукавом вытираться-закусывать!

— Хорошо мыслишь! Несколько дней провела на Западе, а уже кое-чему научилась.

— То ли ещё будет! — в тон Фофанову ответила Настя.

Ей было любопытно, зачем Юрий Борисович зазвал её в комнату отдыха, угощает водочкой, ведет дружескую беседу. Не для того же, чтобы попытаться трахнуть, должен ведь понимать, что это пустой номер. Если бы два-три года назад, когда редакционные начальники могли куражиться над любой корреспонденткой, хотя бы и с приставкой «спец», тогда бы она ещё подумала — чего не сделаешь ради карьеры. А так… Не тот мужик Юрий Борисович, чтобы барышни вешались гроздьями ему на шею. Должен это понимать, пусть рвет клубничку с редакционных грядок, а она, Настя, перед такими, как он, теперь надежно прикрыта своими миллионами. Что, в таком случае, ему нужно? Спросила прямо:

— Что тебе от меня нужно, дорогой Юрий Борисович? Словечко «дорогой» прозвучало с изрядной долей иронии.

Фофанов ответил, улыбаясь:

— Мне требуется, чтобы вся редакция знала, что мы с тобой уединились в моей комнате отдыха и пропустили по паре рюмок. Ты ведь теперь — знаменитость во всероссийском масштабе.

— А если серьезно?

— Газета шатается… Понимаешь, Анастасия Игнатьевна, газету тянут то влево, то вправо… А я боюсь, что — в пропасть. У меня на такие вещи чутье развито. Время ныне хмурое, тусклое. Не за себя опасаюсь, в конце концов у меня приятелей много, дадут возможность зарабатывать на хлеб с маслом… А газета может погибнуть…

— Но, кажется, сейчас свобода и демократия наступили? Печатай, что хочешь, но и живи, как можешь…

Не совсем понятно было, говорит это Настя всерьез или иронизирует.

— Вот, вот… Свобода для всех, — Фофанов голосом подчеркнул это «для всех», — и задала нам задачку. Ты знаешь, мы всегда были с нашим издательством единым целым, а теперь они хотят отделиться, стать самостоятельными… Понимаешь, что это значит для нас?

Дальше можно было и не объяснять. Издательство — это типография, полиграфическая база, снабжение бумагой, распространение газеты. В советские времена издательство и газета рассматривались как единый комплекс: дело редакционного коллектива было готовить газету, а все остальное делало издательство. Газета считалась правительственной, и правительство именно через издательство её финансировало, вкладывая огромные средства. Издательство — это не только производственная база, но и жилые дома, дачные поселки, пионерские лагеря, дома отдыха. Без издательства газета — это всего лишь редакционный корпус, пара-тройка других редакционных зданий, если их оттяпают по суду.

— Можно помешать прекратить эту междоусобную войну? — спросила Настя.

— Боюсь, что нет. Они, издательские, как взбесились, решили, что мы у них на шее сидим. И, главное, заводилы из руководства почуяли большие деньги. Бо-о-льшие!

— Откуда?

— Конечно, не от верблюда, — хмуро усмехнулся Фофанов. — Я их хатки все вижу насквозь… Отделятся и начнут продавать… Хозяйство, сама знаешь, богатое. Один дом культуры с отделкой из мрамора чего стоит! А дачи, дома отдыха под Москвой и на Черноморском побережье! Да знаешь ли ты, что в Петрово-Дальнем есть редакционный особняк, который принадлежал ещё сподвижнику Берии Абакумову? И вокруг него два десятка гектаров земли с корабельными соснами! Все это стоит бешеных денег!

— Как же они могут все это распродать?

Настя сказала «они», не зная, кто имеется в виду — просто «они», как воплощение недобрых сил.

— А запросто! Большой хозяин — Президиум Верховного Совета СССР, изволил помереть, не оставив завещания… Все от кого-то отделяются, вот и эти…

— А как ведет себя директор издательства?

Настя хотела представить себе реальную картину. Директор издательства по должности входил в состав редколлегии, то есть вроде был в подчинении у Главного газеты и обязан был бы выполнять его указания.

— Они его спаивают, — безнадежно махнул рукой Фофанов. — Взяли в плотное кольцо и не дают просохнуть. Он и раньше не отказывался, а сейчас тем более, когда бояться стало некого. Уже дважды кровь перекачивали…

Опять «они»! И Настя прямо спросила Фофанова, кого он имеет в виду.

— Два его зама, — Юрий Борисович назвал фамилии. — Главбух, начальники ведущих отделов — планового и бумаги, главный инженер, начальник отдела экспедирования…

— Ничего себе компания! — удивилась Настя. — Да ведь все эти люди были в номенклатуре редколлегии!

— Сами и взрастили, — согласился Фофанов. Он выдал ещё порцию информации:

— Мне кажется, что они пообещали ему процент от сделок.

— Иными словами, купили его?

— Можно и так сказать…

— Что же вы, редколлегия, собираетесь предпринять? — встревожено спросила Настя. Все-таки речь шла о её родной газете.

— Дай не мне — газете взаймы, чтобы перекрутиться хотя бы первое время. Зарплату платить нечем, за бумагу заплатить нечем! Нечем, нечем, нечем!

Юрий Борисович впадал в истерику. Настя налила ему коньяк:

— Выпей, успокаивает.

И с беспощадной откровенностью сказала:

— Ничем тебе не могу помочь, Юрий Борисович. И рада бы, но не могу! В завещании тети есть пункт, запрещающий расходовать деньги на политическую деятельность. А газета — это политика, большая политика…

Она врала, сочиняя правдоподобную версию на ходу.

— Значит, не можешь… — сник Юрий Борисович. Он явно многое ждал от встречи с Настей и вот…

«Еще сто раз коммуняг вспомните, при которых жили, как у Христа за пазухой», — не без злорадства подумала Настя.

Она поймала печальный взгляд Фофанова и приложила палец к губам. Настя уже привыкала жить в мире больших и маленьких секретов. Она достала из сумочки маленький приборчик, который по её просьбе приобрел для неё господин Густав Рамю.

Фофанов с интересом наблюдал за нею. Настя пошла с приборчиком вдоль стен, приборчик замигал красным, как только она поднесла его к столику с телефонами. «Господи, до чего же они однообразные, — Настя разочарованно вздохнула. — Привыкли совать своих „клопов“ в телефонные трубки».

Но сразу же возникло недоумение: «Кому понадобилось слушать Фофанова? Зачем? Знают ведь, что безвредный пустомеля». И сообразила: «клопик» остался от старых времен, от бывшего Главного, но это не значит, что он «бесхозный» — хозяева меняются, службы остаются… Она предложила:

— А не продолжить ли нам разговор в «Белом солнце пустыни»? Сейчас прямо и пойдем, я проголодалась, пора бы и откушать…

— Весьма польщен, — Юрий Борисович, напуганный красненьким сигналом «адской» машинки, откровенно обрадовался приглашению. — Только…

— Не волнуйся, у меня там кредит… — успокоила его Настя. — Люблю этот ресторанчик. Все по-домашнему, без затей…

— Хорошо вам, богачам… — вздохнул Юрий Борисович.

Они возвратились в кабинет и Фофанов вызвал помощника.

— Мы с Анастасией Игнатьевной пойдем пообедаем, — сообщил он. — Конечно, для всех — я уехал на собрание демократической общественности в Дом кино.

Через пять минут вся редакция уже знала, что и. о. главного редактора господин Фофанов отправился «с этой миллионершей Соболевой» в ресторан. Редакционные девы бились над животрепещущим вопросом: кто кого пригласил, он её, или она его. Официальная первая леди редакции Ленка Ирченко рыдала в своем кабинете, её утешала Люся Заболотина: «Чего психуешь, дуреха? У миллионерш порядок такой: хочешь проявить уважение — пообедай вместе». «Я его, козла облезлого, люблю», — всхлипывала Ленка. «Ну и люби на здоровье, — рассудила Люська. — У твоего Фофанова с Настасьей деловые интересы». Слезы Ирченко её забавляли.

В ресторанчике Настя заказала скромный обед — она не собиралась откармливать Фофанова, ей требовалось с ним договориться об очень важных вещах. Когда Юрий Борисович попытался добавить к заказу коньяк, она сказала официанту:

— Степа, выпивка не требуется.

Официант понятливо кивнул. Настя была постоянной клиенткой и всегда давала щедрые чаевые, а спутник её «не показался», судя по всему от «бывших» отбился, а к «новым» не прибился. Но официант был человеком с опытом и, на всякий случай, держался предельно вежливо: «бывшие» порою быстро обрастают жирком.

— И проследи, чтобы нам не мешали, — распорядилась Настя.

— Как можно! — вполне искренне заверил официант Степа.

Заказ был выполнен мгновенно. Насте и самой было непривычно под хорошую закуску пить «Боржоми» и «Кока-колу», но видя, как Фофанов с кислой физиономией хлебает водичку, тихо злорадствовала.

— Садистка ты все-таки, Анастасия, — обречено вздохнул Фофанов. И без надежды предложил:

— Может быть, все-таки закажем по граммулечке?

— Обойдемся. Теперь слушай меня внимательно. Деньги так просто не даются, добренькие миллионеры давно вымерли, как класс, но вот сотрудничать с взаимной пользой мы можем…

Анастасия изложила свои предложения. Они были настолько неожиданны, что Юрий Борисович, переваривая, долго молчал. Он с некоторым изумлением произнес:

— Да-а, не рассмотрели мы тебя раньше, Анастасия.

— А раньше и не надо было, тогда мое время ещё не наступило…

— Похоже, у меня выбора нет. А то, что ты предлагаешь, может спасти газету…

— И для тебя лично — должность главного редактора.

Этот аргумент оказался решающим.

— Договор будем подписывать или как?

Настя улыбнулась Фофанову:

— Зачем же бумажки плодить? Рискованно, да и ни к чему. Просто ударим по рукам, как наши предки.

Ее улыбка стала очень милой, открытой и доброжелательной:

— А если ты попытаешься, прости, смухлевать, я просто куплю газету, у меня денег хватит. Но уже без тебя, без Ленки Ирченко и вообще без всех твоих прихлебаев.

Фофанов не обиделся, совсем наоборот, смотрел на Настю с уважением. Силу он привык уважать.

— Крутой ты становишься, Анастасия Игнатьевна.

— Уже стала, — заверила его Настя.

Она по-мужски щелкнула пальцами, подзывая официанта:

— Степа, пожалуйста, коньяк… Желательно «Камю»…

Объяснила Юрию Борисовичу:

— Обмоем результаты переговоров. Так тоже поступали наши предки…

Выход госпожи миллионерши из подполья

Настя хорошо знала, что ей предстоит делать, но она понятия не имела, каким образом осуществить свой тщательно продуманный план. Со временем она привлечет к своим делам Нинку и Элю. Но как бы там ни сложилось все в будущем, сейчас Анастасия была в одиночестве. И что толку было от самых блестящих планов…

Время шло, а ей все ещё ничего не удалось сделать. У неё были деньги, большие деньги, но она не чувствовала себя уверенно и порою ей казалось, что вокруг неё — пустота. Как и знала, что не она хозяйка тех денег…

На второй день, точнее, на второй вечер после возвращения из Швейцарии, ей позвонил Алексей. Он сухо сообщил, что намерен в ближайшее время побывать в Москве, чтобы «разобраться со своими личными делами». Так он сказал. Настя понимала, что он имеет в виду, но её не очень это беспокоило — и Олегу и Алексею пока она нужна живая, огромный счет в банке служил ей лучшей защитой.

Первым пунктом в её обширных планах была легализация в российских условиях своего наследства. Она хотела лишить Олега и Алексея повода для того, чтобы держать её в узде — сокрытие такой огромной суммы от налогов являлось уголовно наказуемым деянием. При желании, конечно, заинтересованных в том лиц… Но Настя не представляла, как разумно подступиться к решению этой задачи, ведь вряд ли дело обойдется заполнением официальных «бумажек». Что-то придется объяснять «заинтересованным органам», и она не знала, поверят ли ей, слишком фантастическую историю ей пришлось бы рассказать. Газеты наполнены публикациями о партийных деньгах, их ищут и те, кому это положено по долгу службы, и добровольные пинкертоны-газетчики. А что, если кому-то придет в голову связать её наследство с партийными и кэгебешными деньгами, уплывшими в иностранные банки?

Настя слишком долго работала в большой газете, чтобы упускать из виду такую возможность. Но у неё была надежда, что деньги, которые она «экспроприировала», принадлежат какой-то локальной группе выходцев из силовых и партийных структур. Проще говоря, Олег и Алексей «со товарищи» предусмотрительно, в предчувствии крутых перемен, создали свою «команду», чтобы урвать кусок пожирнее. Команда эта должна быть немногочисленной, но очень профессиональной. Если это так, то появлялся шанс, что локальную команду можно обыграть.

Настя рассуждала просто: кругом все воруют, вот и Олег с Алексеем тоже пытаются обворовать «старших товарищей»… В их коммунистический патриотизм она не верила.

Настя держалась крайне осторожно, не вела никаких серьезных разговоров по телефону, всего лишь два-три раза появилась в редакции, собственно, лишь для того, чтобы сказать Фофанову, что их уговор остается в силе, надо лишь выждать время.

В один из дней она пошла в «Гастроном» за продуктами и заметила за собой «хвост». Времена изменились, вроде бы уже солировали демократы, но «службы» работали исправно. Настя грустно улыбнулась: приказы ведь никто не отменял, то ли некому было их отменять, то ли срабатывала преемственность забот о «безопасности» государства. А скорее всего, изменения происходили в верхушке айсберга под названием «силовые структуры», его монолит они мало затрагивали. Но возможен был и иной вариант: команда Олега и Алексея окончательно откололась от айсберга и действовала самостоятельно.

Как бы там ни было, но «хвост» — вот он. И неизвестно, охраняют её или примериваются, как бы убрать без шума и без «насильственной смерти».

Настя решительно развернулась и пошла навстречу молодому парню в расхожей куртке нараспашку, в вязаной черной шапочке-колпаке, которые поголовно носило молодое мужское население. Поравнялась с ним и вполголоса проговорила:

— Передайте Кушкину, что хочу его видеть.

— Чего? — вполне натурально удивился парень.

Настя с непроницаемым для прохожих лицом повторила:

— Передайте майору Михаилу Ивановичу Кушкину, что я хочу его видеть.

Она ещё какое-то время шла в обратном направлении, чтобы, удалившись от «хвоста», вновь развернуться и пойти домой.

Кушкин позвонил на следующий день.

— Это я, — сказал он, — ваш давний поклонник…

— Спортсмен-автогонщик? — уточнила Настя.

— Он! — весело подтвердил Кушкин. — Соскучился по вас до смерти.

— Мы снова на «вы»?

— Я вас так давно не видел, что и не знаю, как к вам теперь обращаться.

Он не называл себя по имени, и Настя не стала этого делать. Да, времена меняются, но телефоны прослушиваются…

— Жду вас завтра в редакции…

Кушкин деликатно постучал в кабинет Насти где-то к концу рабочего дня. Настя тут же пригласила его в кофейню, ей не хотелось ни о чем говорить с ним в кабинете, который наверняка после того, как она стала миллионершей, снова прослушивался насквозь.

Журналистки в кофейне встретили Настю радостным галдежом. То, что «миллионерша» появилась вместе с Кушкиным, их не особенно удивило. Старая любовь, она, знаете ли, изживается очень медленно. Тем более, ведь говорила всезнающая Люська Заболотина, что Настя была в восторге от способностей этого спортсмена удовлетворять некоторые её женские желания. Дай-то бог каждой выбираться из постельки сытой и довольной.

Настя понимала, что от неё ждут каких-то слов или жестов, достойных миллионерши. Все-таки миллионерша вышла из их рядов, потому и своя. Все ей дико завидовали, но к зависти примешивались и нотки гордости — одна золушка стала принцессой, может и ещё кому-то повезет.

— Не зажимай, Анастасия, наследство! — шутливо потребовала Люська. — Тем более, уже конец дня, имеем полное право гулять.

— Глаша! — подошла Настя к буфетчице. — Будь добра, на каждый столик — бутылку коньяка. Нарежь лимоны, сделай бутерброды с икрой, ветчиной… на все столики — конфеты и фрукты, какие есть!..

Девы зааплодировали. Настя видела, что к концу работы вся редакционная элита собралась в кофейне, все редакционные сплетницы здесь — лучшее время не придумаешь. Она попросила:

— Девочки, помогите Глаше с бутербродами, а то она в одиночку до утра провозится.

Сразу нашлись охотницы продемонстрировать свои хозяйственные способности, стало шумно и весело. Девушки из отдела новостей, которые считали, что они ближе всех к Насте, позаимствовали у Глаши передники и стали охотно играть в официанток. Все это напоминало студенческую вечеринку. Только здесь была не складчина, а «халява», которую, как известно, на Руси обожают.

— А тебя, Анастасия, на козе не объедешь, — тихо прокомментировал Кушкин. — Одним махом всю редакцию купила.

— Вот мы и снова на «ты»… У нас, у миллионеров, обычай такой — покупать, так оптом, — съязвила Настя. Вполголоса предупредила Кушкина: — Михаил, мы тут пошумим и незаметно смоемся. Вполне естественно, что ты пойдешь меня провожать. Поговорить надо…

Ей предстояло отдать ещё два распоряжения. Глаше она сказала, заплатит она завтра. Буфетчица не возражала — уж сегодня-то она поработает не в убыток себе.

Потом Настя нашла глазами Ленку Ирченко, поманила её к себе.

— Где Фофанов, наш дорогой главный?

— В кабинете у себя, — пролепетала Ленка. Она смертельно боялась, что теперь-то уж точно Настя приватизирует её Фофанова. Вот ведь недавно обедали вместе, и о чем они там договаривались — никому неизвестно.

— Набери его номер, тебе ведь известен его прямой внутренний. — Настя подвинула к Ленке телефон. — Да не жмись ты, дуреха, всем давно известно, что ты с ним спишь, вот и соответствуй роли первой леди. Тем более, что сегодня это уже не аморалка, а жизнелюбие.

— А ты? — робко спросила Ленка.

— Что я? — сделала вид, что раздражается, Настя. — Я ведь тебе уже говорила: нужен он мне! — Она кивком указала на Кушкина. — С меня и этого лба хватает.

Кушкин, слышавший этот разговор, на «лба» не обиделся, наоборот, весело улыбнулся.

Фофанов снял трубку сразу же, словно ждал звонка. А может и ждал, помощники уж точно доложили ему, что в кофейне Соболева затевает веселье.

Настя елейным голоском не сказала — пропела:

— Юрий Борисович, мы с Леночкой приглашаем вас в кофейню.

— Не могу, — ответил Фофанов. — Мне надо номер вычитать.

— Пусть это сделает ваш заместитель. Для того они и существуют — заместители, — резонно сказала Настя. — Приходите, все вас ждут, — подсластила она приглашение, не оставлявшее Фофанову выбора. И резко завершила: — Заодно и объявите о моей судьбе…

Ленка с надеждой спросила:

— Придет?

— А куда денется? — весело сказала Настя.

Возле них притормозила Заболотина, которой хотелось услышать, какие-такие проблемы решает Настя с дурочкой Ирченко.

— Ты всегда кстати, Люся, — отметила Настя. — Сейчас придет главный редактор… Сделай одолжение, организуй свободный столик на четверых: для меня, Миши, главного и Леночки… И ты подсаживайся.

— Ах, Леночки! — ухмыльнулась язва Заболотина.

— Вот именно! — Глаза у Насти смеялись.

…Фофанов поднялся с рюмкой коньяка и потребовал тишины.

— Уважаемые коллеги, прежде, чем произнести тост за здоровье нашей очаровательной, талантливой Анастасии Игнатьевны, я хотел бы честно признаться в одном серьезном упущении… Дело в том, что мы не очень ценили Анастасию Соболеву… То есть ценили и раньше, но не очень…

Фофанов запутался в словах, но с честью вышел из положения:

— Я хотел сказать, что от блестящей журналистки Соболевой редакция может ожидать большего. И мы все очень рады, что Анастасия Игнатьевна, несмотря на поразительные изменения в своей жизни, решила продолжать свою работу в нашей газете… Только что я подписал приказ о назначении Анастасии Игнатьевны членом редколлегии и советником главного редактора. Так что давайте поздравим не госпожу Соболеву, а себя и газету с таким важным событием!

Все в кофейне внимательно слушали Фофанова, вылавливая в его экспромте любопытные подробности: Соболева остается в газете, она уже именуется «госпожой», в редакции появилась новая должность — советник главного редактора…

Словом, было за что выпить.

Шумная вечеринка, безалаберная и веселая, как и многие другие спонтанные редакционные застолья, закончилась поздно. Настя вместе с Кушкиным вышли на площадь Пушкина. После прокуренной кофейни дышалось легко. На скамейках вокруг задумчивого поэта сидели редкие парочки. Тускло светили фонари, было уютно и тихо.

— Сейчас за мной присматривают, Кушкин? — поинтересовалась Настя. Она устала от крикливого редакционного сборища, на котором её неумеренно чествовали, произносили тосты и в самом конце лезли с полупьяными объятиями.

— Сию минуту — нет, — ответил Кушкин. — Я с тобой, зачем же людям ноги бить?

— Тогда поговорим откровенно. Расскажи мне, как живешь-борешься, только честно. Сегодня важный разговор, и для меня, и для тебя. Как говаривал низвергнутый вождь — судьбоносный.

— Что же, давай откровенно, — согласился Кушкин.

Он говорил сжато, четко, излагая факты и особенно не комментируя их. И с его слов выходило, что в наступивших странных временах у него лично тоже странная ситуация. Достаточно часто звонят откуда-то из своего далека Строев и Юрьев (Олег и Алексей, сообразила Настя, которой непривычно было слышать фамилии, а не имена своего «старшего друга» и мужа). Они дают указания, не совсем понимая, что возможности резко сузились. Родную «контору» болтает из стороны в сторону, пресса обливает её помоями, идет перетряска кадров — иные, лучшие, уходят сами, а на их место всплывает всякое дерьмо.

— Раньше сотрудник КГБ — это звучало гордо, а сегодня смотри, чтобы, узнав кто ты, голову не проломили кирпичом, — с горечью сделал вывод Кушкин.

— А как у тебя лично все складывается? — почти с сочувствием спросила Настя. В принципе ей, конечно, не было так уж безразлично, что происходит с «конторой». Ибо «контора» — это Олег, Алексей, это — опасность. Она автоматически отметила, что в список тех, кто представляет для неё опасность, она не включила майора Кушкина. И вдруг четко и ясно сформулировался неожиданный вывод — не «контора» для неё представляет опасность, а именно Олег и Алексей.

— Подразделение, отдел, управление или как это у вас называется, в котором работали полковники Строев и Юрьев, осталось, или претерпевает какие-то изменения? — спросила впрямую Настя Кушкина.

— Ты хочешь, чтобы я сообщил тебе сведения, которые являются совершенно секретными… Я не могу этого сделать… Давал присягу и все такое…

— Присягу надо выполнять, — согласилась Настя. — И любой мужик должен держать свое слово. Но вот ты, майор, и твои люди уже несколько месяцев за мной ходите. Так скажи мне, похожа я девицу-несмышленыша?

Майор промолчал.

— Тогда я сама отвечу на свой вопрос: нет, я совсем не дурочка. И давно уже поняла, что к вашей «конторе» я имею очень боковое отношение. Да, наверное у кого-то где-то есть оригиналы или копии бесед со мною, студенткой «лумумбария». Но грош им цена — ни один из этих поганых листков мною лично не подписан. Да, где-то зафиксировано, что я воспользовалась вашими материалами для написания хлестких материалов. Возможно, где-то отмечено, с кем я спала… Все это, повторяю, может быть…

Настя ненадолго замолчала, словно бы собираясь с мыслями. Если майор поверит ей, она узнает нечто необычайно важное для себя. Он, возможно, прямо не скажет, но ведь это и не тот случай, когда требуется рубить с плеча правду-матку. Нужно, чтобы поверил…

Она продолжала очень спокойно и даже безразлично:

— Все это и кое-что иное действительно имело место… Но… «доверительные» беседы — и это ты знаешь — проводились со многими советскими студентами «лумумбария»… Многие известные журналисты пользовались при написании своих статей материалами Комитета партийного контроля ЦК КПСС, КГБ или МВД… Ты не найдешь журналистку, которая бы с кем-то не спала. А у меня партнеры были будь здоров — полковник Строев, полковник Юрьев, другие, не менее достойные люди… Я вразумительно объясняю?

— Вполне, — ответил Кушкин. Он напряженно шарил по сторонам взглядом. Настя понимала, что он опасается, как бы их не подслушали другие, случайные, или, наоборот, заинтересованные люди.

— Слушай дальше, мой боевой товарищ… Я никаких подписок-расписок не давала, официально с вашей «конторой» никак не связана. Но два полковника из вашей службы считают, что они поймали меня на крючок, диктуют мне кое-какие распоряжения, приказывают тебе и твоим людям следить за мной и охранять меня… Это что, самодеятельность или так требуют интересы государственной безопасности?

Кушкин молчал, да Настя и не ждала, что он что-нибудь ей скажет.

— Вникаешь? — злорадно поинтересовалась она. — Что же, так и быть, прочитаю тебе маленькую лекцию о «ваших нравах». Я ведь не вчера с дерева слезла, написала массу материалов по «заявкам» вашей «конторы», по душам беседовала за чашкой чая с интересными людьми. И дело выглядит вот как… Чтобы начать «работу по человеку», как у вас говорят, в данном случае по мне, ваша «контора» должна была бы иметь доказательства моих преступных деяний или намерений. Только в таком случае давалась санкция на уровне руководства Управления, а то и всего Комитета. Это первое. Второе… по прослушиванию моих телефонов… На это вообще надо черт знает сколько разрешений. У вас ведь технических возможностей только и хватало, что на подозрительных иностранцев. Я права? — неожиданно спросила Настя.

— Да, — нехотя согласился Кушкин. — Кое-что ты действительно знаешь. Вот и молчала бы об этом…

— А с какой стати? И впредь позволять двум полковникам использовать меня в непонятных мне целях, да ещё и прикрываясь, как щитом, вашей «конторой»? Дудки! Вышла уже из возраста, когда меня можно было употреблять, прости, Мишенька, за грубость, хоть стоя, хоть лежа… И вот я, вся из себя самостоятельная, сейчас возвращаюсь в редакцию, по «вертушке» звоню вашему высшему руководству и прошу меня принять. Меня, известную журналистку, пригласят приехать немедленно, не сомневайся. И я подробно излагаю ситуацию и прошу: объясните, на каком я небе? Кто я, новоявленная Мата Хари? Или дурочка, которую используют втемную?

И Настя действительно поднялась со скамейки, чтобы идти в редакцию, где в её кабинете есть «вертушка» — телефон правительственной связи, позволяющий разговаривать с высокими чинами, минуя секретарей, помощников и референтов. Когда звонит «вертушка», трубку обязан снять её хозяин.

Кушкин её удержал. Он глухо сказал:

— Сиди, Анастасия. Если ты поступишь так, ты подпишешь себе смертный приговор.

— Но прежде я подставлю под него других. От скомпрометировавших себя людей избавляются. Тем более в такой серьезной «конторе», как ваша.

Настя решила давить на Кушкина до конца. Она не знала, какие карты у неё на руках, и есть ли среди них козыри, однако же рискнуть стоило. Да и брести дальше по жизни втемную и на поводке не просто надоело — это становилось опасным. Перемены в России не могли не затронуть и ту часть её структур, которая находилась в густой тени, грубо говоря, в подземелье. Новый режим лихорадочно обновлял старый и создавал преданный ему аппарат. И если раньше у Насти всего лишь тихо шевелилось подозрение, что «команда» полковника Строева действует самостоятельно, лишь прикрываясь вывеской своей «конторы», то сейчас подозрения, догадки обретали уверенность. Требовались лишь подтверждения. В прессе уже мелькали не очень ясные намеки на то, что в последние годы своего существования ЦК КПСС разработал структуру, которая занималась размещением партийных денег за рубежом и подчинялась непосредственно ЦК, точнее, некоторым его высшим руководителям. В этом не было ничего нового. Примерно так же действовали и бонзы нацистской партии перед крахом третьего рейха. Олег часто употреблял слово «команда». Он неожиданно перешел на работу в ЦК КПСС. И не была ли его «команда» частичкой той тайной структуры, которая выполняла распоряжения ЦК, но и сама обладала правом отдавать приказы некоторым сотрудникам КГБ, к примеру, тому же Кушкину, приданным ей в помощь?

Постоянно пополняющееся «наследство» Насти не оставляло у неё сомнений в том, что кто-то, если не богатый, то сильный, «подпитывал» его. Да и сама история с неожиданным «наследством» наталкивала на многие размышления.

— Я догадываюсь, о чем ты думаешь, — прервал затянувшееся молчание Кушкин. — Но поверь мне, я знаю не намного больше твоего. Я — исполнитель, мне приказали — я выполняю. Ты думаешь, мне сообщили, для чего я так срочно менял тебе фамилию? Или зачем ты летала в Швейцарию? Или по каким соображениям ты быстро выскочила замуж за Алексея Дмитриевича? Пойми, я всего лишь исполнитель…

— Прикажут тебе убрать меня и ты исполнишь приказ?

— Вчера «да», сегодня — уже нет. Изменилось не только время, но и люди, и я в том числе.

— И за то спасибо, — грустно сказала Настя. — Я буду права, если скажу, что Олег и Алексей вывалились из вашей «тележки»?

— Не совсем, — замялся Кушкин. — Я могу высказать свои предположения?

— Буду благодарна.

— Учти, это всего лишь предположения… Мне кажется, что оба полковника все ещё в строю. Но…

— Но?..

— Они ведут двойную игру. Нет, нет, не подумай, на иностранные спецслужбы они не работают. У них были свои задания по линии «конторы» и они их выполняли. Но помимо этого, есть ещё что-то. Может быть, даже свое…

Он замолчал, и Настя поняла, что больше майор Кушкин ничего ей не скажет, ибо и так уже переступил за черту дозволенного.

— Хорошо, Миша, мне этого достаточно, чтобы сопоставить некоторые свои факты и сделать выводы. Теперь скажи мне, каково твое лично положение?

Кушкин ответил, не колеблясь.

— Мое положение хреновое. И боюсь, что я сегодня не ко двору, мои взгляды известны «старшим товарищам» по ремеслу, и у них есть основания полагать, что я из другой стаи.

— И что ты думаешь делать?

— Уходить, пока есть возможность уйти спокойно.

— Куда?

Кушкин хмуро посмотрел на Настю:

— Зачем тебе это знать, Соболева? Очередную статейку тиснуть о неудачнике-майоре?

— Дурак ты, Миша, — спокойно ответила Настя. — Я ведь с тобой почти сроднилась это время. Разве что не спала, — заулыбалась она.

Кушкин тоже улыбнулся:

— Приказа такого не было… Да и вообще, когда воюют полковники, майорам лучше отсидеться в тени.

— Не хами, Миша. У нас серьезный разговор. На мой вопрос ты пока не ответил.

— Некуда мне уходить. В охранные фирмы, куда сейчас многие из наших подались, не хочу — не хватало ещё новых толстопузых охранять. А так… Куда?

— От вас как уходят? — поинтересовалась Настя.

— Очень просто. Пишут рапорт, заполняют некоторые бумажки — и скатертью дорога.

— Тебя будут задерживать, уговаривать, чтобы остался?

— Думаю, что нет. Скорее всего, обрадуются.

— Тогда вот какое у меня предложение, Михаил Иванович… — Настя говорила уже очень официально. — Переходи работать ко мне, точнее на меня. Я начинаю новое дело, очень большое, и ты станешь в нем важной фигурой, поскольку в твоей порядочности я убедилась и доверяю полностью. Когда дело мое появится, тогда и определим, как будет называться твоя должность. А пока создавать его, регистрировать, преодолевать бюрократические барьеры будем вместе.

— Дело чистое? — поинтересовался Кушкин.

— Абсолютно.

— А то ко мне подкатывалась уже братва из какой-то группировки, не понял, какой…

— Нет, у меня все будет серьезно и, я бы сказала, открыто. Но побороться придется немало, я это знаю… Ты из непонятной мне скромности не спрашиваешь, на какую зарплату я тебя зову. Пока дело не откроем, я сама будут платить тебе ровно столько, сколько ты имеешь. А потом определимся… Обижен не будешь. Еще один вопрос… Кто твоя жена?

— Развелся несколько лет назад, хотя у нас это и не поощряется.

— Возлюбленная есть?

— Пока нет. Правда… — Кушкин замялся.

— Что? Выкладывай до конца, — потребовала Настя.

— Я без тебя два-три раза встречался с твоей подругой Ниной. Очень чистая, не по нашему клепаному времени наивная девушка…

Настя едва не поперхнулась от изумления. «Ай, да Нинка, — подумала весело. — Ай да стерва! Изобразила из себя наивную, шалава!»

— Ладно, это дело твое, Михаил Иванович. — Так как мое предложение?

— Как мне тебя теперь называть? Босс? Леди? Леди-босс? — улыбнулся Кушкин.

— Значит, согласен… Завтра и начнем боевые действия. И вот мои первые пожелания, Михаил Иванович: снять с меня то ли слежку, то ли охрану, освободить от прослушивания телефонов — в кабинете и на квартире. Повод простой: это были распоряжения полковника Строева, он их в новых условиях не подтвердил. Нет ведь?

— Нет.

— Сделай это и лишь после этого пиши рапорт об уходе в запас. Когда сможешь сделать?

— Завтра с утра. Официально: доклад моему непосредственному начальнику, его распоряжение. А он при имени полковника Строева на стенку лезет…

— Ну, это уже ваши внутренние игры, — рассудительно сказала Настя. — Как только отключишь прослушивание, прошу ко мне на квартиру, будем намечать план действий. На работе у меня ты — с завтрашнего дня.

Жизнь — борьба?

Настя не ошиблась в Кушкине. Он в несколько дней официально решил все проблемы с наследством — Настя выдала ему доверенность, дающую право представлять её интересы. Она позвонила президенту «своего» банка в Швейцарии и в тот же день получила факс, удостоверяющий сумму наследства, естественно, его первоначальную цифру. Копию завещания тетки, заверенную конторой господина Рамю, Настя сделала ещё в Швейцарии. Пробовалось множество других справок и документов, и Кушкин собрал их мгновенно. Похоже, ему здорово помогало удостоверение сотрудника спецслужбы, которое он пока не сдал, и обаятельная улыбка. Он показывал свое удостоверение и представлялся: «Доверенное лицо госпожи Соболевой… Да, да, той самой… Вы, конечно, читали о ней»… После этого извлекал из «дипломата» альбом с вырезками о Насте в зарубежной и родной отечественной прессе.

Налог с наследства Настя заплатила по минимальной шкале, но сумма все равно была большой и ей было жаль этих денег, которые ни за что, ни про что отняли у нее. Она категорически отказалась переводить свои деньги в один из российских банков, как ни попытались нажать, припугнуть, — в ответ Настя пригрозила публикациями в прессе. От неё отстали, ибо скандал тогда, когда Россия перед всем миром изображала паиньку-девочку, любящую реформы, рынок и вообще свободу, был никому не нужен.

Насте надо было оттянуть приезд в Москву Алексея, чтобы получить резерв времени, и в этом ей помог Фофанов. Она довольно исправно ходила на работу, проводила в своем кабинете несколько часов, занимаясь своими проблемами. Здесь было удобнее: по «вертушке» могла связаться с любым высокопоставленным чиновником. Как-то ей позвонил Фофанов по внутреннему телефону и сказал:

— Есть новость, Анастасия Игнатьевна. Мы…

— Юрий Борисович, — перебила его Настя. — Не сочтите за труд, загляните ко мне. Угощу хорошим кофе.

Фофанов тут же к ней прибежал и она сказала:

— Юрий Борисович, твой кабинет прослушивается. Да не волнуйся, — успокоила она, заметив, как сперва побледнел, а потом покраснел Фофанов. — Слушают не тебя, а твою высокую должность. Не при тебе это было заведено, гораздо раньше. Поэтому со всеми новостями прошу ко мне, у меня все чисто, проверено. Так что случилось?

— Снова звонил Алексей Дмитриевич. Настойчиво просит вызвать его на несколько дней в Москву, в редакцию. Для того чтобы согласовать новые темы и, как выразился, подышать изменившимся воздухом отечества…

«Так, — подумала Настя, — хочет со мной разобраться дорогой муженек. Не дает ему покоя моя самостоятельность». Она прикинула, не заложил ли её Кушкин и пришла к выводу, что нет, не такой он человек. Значит, это последовало продолжение швейцарских событий. Ничего хорошего приезд Алексея ей не сулил, изменение условий владения наследством и огромными суммами, которые на нем наросли, ей не простят. Так как она выглядит, «ненасильственная» смерть? Знать быть…

— Нечего делать в Москве твоему собкору Юрьеву, господин главный редактор, — резко сказала Настя. — Он может помешать нашим планам.

— Как скажешь, Анастасия, — покладисто согласился Фофанов. И жалобно сказал:

— Соболек, ты обещала помочь… Люди без зарплаты, бумагу в кредит больше не отпускают… Не завтра, так послезавтра мы должны будем приостановить выпуск газеты. Такого не было даже в войну…

— В войну было известно, кто враг, где он окопался или когда поднимается в атаку, — заметила Настя. — А сейчас жизнь — борьба, но не перепутать бы, с кем бороться.

Фофанов выглядел жалким и потерянным. Талантливая журналистка Настя терпеть не могла банальных сравнений, но Юрий Борисович напоминал ей воздушный шарик, из которого выпустили воздух.

Она открыла шкафчик, достала бутылку коньяка и рюмки, предложила тоном гостеприимной хозяйки:

— Выпьем, Юрий Борисович. Кажется, тебе требуется выпить.

Главный редактор опрокинул рюмку, отвернулся к окну.

— Юрий Борисович, я действительно обещала помочь, но договаривались о вполне конкретных вещах. Ты приступил к созданию акционерного общества? Нет! С кем же мне прикажешь иметь дело? С газетой, которая вчера ещё была собственностью Президиума Верховного Совета СССР, а сейчас неизвестно чья? Бесправная сирота, выкидыш демократических родов?

— Нельзя же так сразу, Соболек, — стал оправдываться Юрий Борисович. — Я просто не успел…

— А почему нельзя? Чтобы я могла иметь с вами дело, газета должна обладать юридическими правами. Я подсказала, как это совершенно законно сделать, реформироваться в духе времени. А ты, прости меня, никак растелиться не можешь. Так дела не делают.

— Хорошо, Настя, на днях приступим…

— Не на днях, а уже сегодня! Прими решение редколлегии о создании акционерного общества «Российские новости», а завтра к вечеру соберите собрание будущих акционеров.

— Сделаю. Устав юристы подготовили — можно сразу и утвердить.

— На этом собрании, где будут все редакционные работники, повинись и извинись, что не можешь сейчас выплатить зарплату. Пообещай, что разобьешься в лепешку, но дней через десять со всеми рассчитаешься.

— Где же я возьму деньги? — тоскливо спросил Юрий Борисович.

— Найдем. Ты абсолютно честно расскажи о тупике, в который забрела газета. Это убедит всех, что акционерное общество — какой-никакой, а выход. Пойдем дальше… Кто нам поставляет бумагу?

— Соликамский целлюлозно-бумажный комбинат.

— Долг большой?

— Огромный.

— У них есть представительство в Москве?

— Да. Возглавляет его некто Сиротюк Владилен Сергеевич. Я с ним несколько раз по телефону говорил. На уступки не идет.

— Завтра поедем к нему — ты, я и Кушкин, мой помощник. А сейчас пришли ко мне своего главного бухгалтера и начальника отдела снабжения со всеми документами по поставкам бумаги: договором с комбинатом, платежками, перепиской, словом, со всем, что есть. Да прикажи им ничего от меня не утаивать, а то начнут ещё играть в коммерческие тайны. И запомни, дорогой господин Фофанов: хочешь выжить — действуй…

…На следующий день Настя, Фофанов и Кушкин поехали «за бумагой». Господин Сиротюк их встретил холодно, ведь они были злостными неплательщиками. Сесть не предложил, предупредил, что у него есть не больше четверти часа. Небрежно представил двух дам, сидевших за приставным столиком:

— Наш бухгалтер и диспетчер по поставкам.

Кабинет у него был просторный, с дорогой финской офисной мебелью. «Надо же, — мелькнуло у Насти, — не сеет, не пашет, а на хлебушек с маслом получает». Где-то, в далеком Соликамске сотни людей стояли у бумагоделательных машин, другие люди поставляли на комбинат лес, словом, тяжело работали, а этот пристроился к распределению плодов их труда…

«Сейчас я с тебя спесь собью, — злорадно подумала Настя, — индюк надутый». Сиротюк ей активно не понравился, она готова была поспорить, что он из породы партийных работников городского масштаба, пробившийся на теплую должность в столицу.

— Вы бы сесть предложили, господин Сиротюк, — грубовато сказала она. — Мы ведь пришли не на работу к вам наниматься.

— Ах, да, — сделал вид, что спохватился «господин» Сиротюк. — Простите, совсем замотался.

Когда сели за длинный стол, за которым, очевидно, Сиротюк по аппаратной привычке проводил совещания, он сказал:

— Пока вы с нами не рассчитаетесь, не получите ни одной тонны бумаги. Поймите, мы тоже многим должны, положение у нас не блестящее.

— В таких случаях деловые люди договариваются, а не играют в крутых. Сколько мы вам должны? — Настя не считала нужным сдерживать раздражение. Фофанов пытался взглядом дать ей понять, что следовало быть помягче.

Главный бухгалтер назвала сумму долга, она была заоблачной.

— По какой цене вы считаете?

— Естественно, по нынешней, — высокомерно сказала главный бухгалтер.

— Почему естественно? — спокойненько поинтересовалась Настя. — Вот договор, здесь указана цена, в десять раз ниже той, которую вы называете. Договор не пересматривался, никаких предложений с вашей стороны о пересмотре цен не было. Кроме самого первого, других протоколов согласования цен нет.

— Но ведь это же абсурд! — вскочил с кресла Сиротюк.

— Как сказать… Любой суд, арбитраж, словом, все будут на нашей стороне. А я уж постараюсь, чтобы комбинатовское начальство по достоинству оценило вашу деловую тупость.

— Если вы немедленно не извинитесь, я прекращу разговор! — повысил голос Сиротюк. — И обещаю, что вы ни одной тонны бумаги больше не получите!

— Но вы все-таки нас выслушаете… Ваша бумага нам не нужна. Не сомневаюсь, вы знаете: не газета вас выбирала в партнеры, а так определил Госплан. В убыток нам определил. Находитесь вы далеко от нас, перевозки, за которые мы платим, стоят дорого… Бумага у вас плохого качества, много брака, рулоны поступают к нам с механическими повреждениями… Но теперь Госплана нет! Зато есть комбинаты в Балахне, в Кондопоге… Они ближе к нам, у них более современная производственная база, у них продукция дешевле, хотя и выше качеством.

Пока она все это говорила — без эмоциональных всплесков, словно нотацию читала провинившемуся школьнику, Фофанов беспокойно ерзал в кресле, а Кушкин улыбался, как всегда, очень доброжелательной улыбкой. Настя продолжила свой монолог:

— Вы знаете, как на Западе отвечают на вопрос, какой клиент лучше? Старый клиент! А вы клиентом, который потреблял значительную часть вашей продукции, не дорожите! Мы вам заплатим, но по ценам, которые были зафиксированы в договоре. И тогда, когда сможем, так как тем же договором штрафные санкции не предусмотрены.

— Что вы несете! — побагровел Сиротюк.

— Перечитайте договор и вы легко в этом убедитесь. Впрочем, за это я вас не виню. Зачем их было тогда, в те времена, штрафы предусматривать? Госплан распорядился, приказал, обязал… И все дела! А Госплан взял да приказал долго жить!

— Но вы же так не можете… — Сиротюк забегал по кабинету.

— Можем, — заверила его Настя. — Наш главный редактор, — она уважительно показала пальчиком на Фофанова, — интеллигентный, мягкий человек. Но, между прочим, участвовал в событиях у Белого Дома… А уж с вами мы как-нибудь справимся. Завтра наш управляющий делами господин Кушкин, — легкий поклон в сторону Кушкина, — уедет в Балахну, а послезавтра балахнинцы начнут отгружать нам бумагу. Вы ведь, господин Сиротюк, не учли ещё одно обстоятельство: цены на бумагу и в самом деле выросли, но заказы на неё резко уменьшились, потому что многие газеты и журналы начинают печататься на зарубежной базе. Вы хоть на это обратили внимание, господин Сиротюк, за заботами о себе, любимом?

Сиротюк промолчал.

— И, наконец, последнее. Мы люди не мстительные, но не любим, когда нас, скажем так, недооценивают. Я не буду звонить или писать вашему генеральному директору, чтобы довести до его сведения, как вы тупо ведете дела. Сделаем проще. Наши фельетонисты в пух и прах разнесут и ваше уютное гнездышко и вашу синекурную должность…

Настя встала из-за стола:

— Честь имеем!

— Погодите! — Сиротюк с трудом сохранял достоинство. — Можно ведь попытаться решить наши проблемы…

— Что же, давайте попытаемся, — после длинной паузы неохотно согласилась Настя.

…Когда они возвращались в редакцию, Фофанова, ушибленного впечатлениями, хватило лишь на то, чтобы спросить:

— А что, господин Кушкин, действительно наш новый управляющий делами?

Настя засмеялась.

— Да нет, это я для пущей важности…. Михаил Иванович мне самой нужен.

Свидание с последствиями

Настя прочитала в своей газете, что в Москву прибыла представительная делегация из Африки во главе с господином президентом Бираго Диопом. Как заявил господин Бираго Диоп в аэропорту, целью визита является установление прочных взаимовыгодных отношений его страны с демократической Россией.

«Так, — сказала себе мысленно Настя, — Моя „шоколадка“ в Москве… Надеюсь, он даст о себе знать…»

Телефонный звонок у неё дома раздался на следующий день. Мужской голос осведомился, говорит ли госпожа Соболева по-английски.

— Конечно, — с достоинством ответила Настя. — Добрый день, сэр.

— Вас беспокоит советник господина президента Бираго Диопа. Господин президент приветствует вас и спрашивает не будете ли вы любезны нанести ему визит?

— Где вы разместились? — спросила Настя.

— В одном из особняков на Воробьевых горах..

Настя знала эти особняки. Раньше они принадлежали ЦК КПСС и в них останавливались руководители «братских» коммунистических партий, теперь же стали гостевыми коттеджами правительства Российской Федерации.

— …Но вам нет необходимости разыскивать наш особняк, — продолжил свою информацию собеседник. — Если вы не возражаете, в семнадцать часов к вашему дому подойдет наша машина. Мы знаем, где вы живете. Я лично приеду за вами.

— О’кэй, — согласилась Настя. — До завтра, господин советник.

Для визита она выбрала скромный на вид, но стоивший бешеные деньги костюм, который она приобрела в Швейцарии. Так, ничего особенного: длинная юбка из легкой шелковой ткани в стиле «ретро», белоснежная блузка с отложным воротничком, суженный в талии пиджачок из черной тонкой шерсти, отдаленно напоминавший мужской. Туфельки на высоких каблуках-«пирамидках», длинные перчатки и маленькая сумочка удачно дополняли её наряд. Они не контрастировали со знаками Кобры, которые Настя бережно извлекла из шкатулки. Настя выглядела преуспевающей деловой женщиной и, именно так она хотела смотреться, ибо намеревалась решить некоторые свои проблемы.

В семнадцать часов она вышла из подъезда и сразу увидела черный «мерс», очевидно, закрепленный за делегацией — номер у машины был не дипломатический, значит, машина не посольская.

Советник, заметив знаки Кобры, произнес вполголоса традиционное приветствие, низко поклонился и услужливо открыл дверцу. Он ни о чем не спрашивал, не интересовался самочувствием или погодой, словом, не пытался развлекать Настю разговором, её высокие знаки отличия исключали пустопорожнюю болтовню.

Охранники в посольстве вытянулись по стойке «смирно». Один из них, низко поклонившись, шепнул несколько слов в радиотелефон. Советник шел чуть впереди, показывая дорогу.

Бираго Диоп принял её в рабочем кабинете. Он вышел из-за стола, пошел навстречу Насте и глаза у него лукаво блеснули, когда он увидел знаки Кобры.

— Приветствую тебя, Достойная! — сказал он. — Приказывай!

Советник испарился из кабинета и Настя ответила, не скрывая радости:

— Приветствую и я тебя, Достойный! Приветствую и поздравляю с тем, что твои планы осуществились! От всего сердца желаю тебе, родной мой человек, счастья и здоровья.

— Спасибо, Настя!

Бираго Диоп внешне мало изменился, штатский костюм прекрасно на нем сидел, он улыбался — настроение у него было отличное. Можно было лишь предположить, сколько ему пришлось пережить за минувшее время, каких усилий стоила победа, но никаких «следов» на нем это все не оставило. Конечно, Бираго был уже далеко не тем студентом из «лумумбария», каким знала его Настя — перед нею стоял человек, облеченный большой, может быть, даже необъятной властью в своей стране. И человек этот смотрел на неё очень доброжелательно. Он заговорил с Настей на русском:

— Анастасия, я знаю о поразительных событиях в твоей жизни. Наше посольство в Швейцарии меня подробно информировало… Ты теперь обладательница большого состояния… — Я думал, такое бывает лишь в сказках…

— Сейчас я уже к этому немножко привыкла. А первое время чувствовала себя очень странно… И спасибо твоим людям в Швейцарии — они помогли мне… уцелеть.

— Мне передали твое поздравление. Благодарю тебя, дорогая госпожа Демьянова. Ты оказалась одной из первых, кто «признал» мое правительство. Я позаботился, чтобы твое поздравление попало в печать и наши газеты с восторгом писали о российской миллионерше — друге нашей страны и её президента…

Бираго был политиком и из всего умел извлечь пользу.

А Настя вдруг с невероятной нежностью вспомнила, каким он был у неё в квартире в ту, ставшую уже далеким прошлым ночь, и её охватило желание, чтобы все, что было, получило продолжение. Но она понимала, что это невозможно. Как так сказал Киплинг про Запад и Восток? Ее Россия — не совсем Запад, а его Африка — совсем не Восток, но все равно два противоположных полюса планеты. На сердце у Насти было грустно — прекрасная страничка её жизни окончательно исчезала в минувших временах. Это лишь в романах короли и президенты ездят на тайные свидания.

Бираго Диоп тоже смотрел на неё с чуть приметной нежностью, но приветливость его и нежность были едва заметно окрашены в официальные краски. Сильные мира сего узнаются ещё до того, как произнесут первые слова. А Бираго Диоп был, безусловно, из их.

Он пригласил Настю в гостиную, чтобы продолжить разговор за чашкой кофе. Тут же в гостиную из противоположной двери вошла молоденькая женщина в длинном ярком национальном одеянии. Была она такой же смугло-шоколадной, как и Бираго. Большие темные глаза её смотрели на мир наивно и восторженно. Это восхитительное создание явно было «смесью» из африканских традиций и европейского образования. После обычного поклона «создание» нежно обняло Настю и эмоционально произнесло на прекрасном английском языке:

— Здравствуй, старшая сестра! Я, одна из жен нашего господина… Мне доставляет огромную радость познакомиться с тобой. Наш господин говорил мне, какая ты прекрасная женщина, и теперь я вижу это собственными глазами.

«Так, — подумала Настя. — Сестренка у меня смугленькая объявилась… Хорош Бираго, все рассказал жене о женщине в Москве, которая однажды обогрела его душу и тело. Слава богу, что хоть в сан законной возвел, а не мимолетной возлюбленной. Или у них так принято: обласканная числится женой? Нет, конечно, далеко не каждой вождь преподносит знаки Кобры».

Жена Бираго явно ждала ответа на свои приветствия и Настя вполне искренне воскликнула:

— И я счастлива познакомиться с тобою, младшая сестра. Ты очень красивая. Как тебя зовут?

— Если мое имя перевести на английский, то оно будет звучать, как Клэр… А тебя зовут… Настья, я знаю, мне наш господин и муж говорил. Я очень рада, что он взял меня с собой в Москву и познакомил с тобой. И мне грустно, что ты не живешь вместе с нами, другими его женами. Извини, но я не младшая сестра, у господина есть жены младше меня.

Клэр говорила очень сердечно и, кажется, светилась от счастья лицезреть Настю. Она повторила:

— Как жаль, что ты, старшая сестра, не уедешь вместе с нами. Жена должна быть рядом со своим господином и мужем.

«Черт возьми, это прелестное создание всерьез считает меня женой Бираго! Впрочем, спала я с ним или не спала? Так чего же, подруга, крутишься?»

Бираго слушал щебетание женщин с серьезным одобрением. Ему явно нравилась благожелательность, которую источала каждая из них. Настя это заметила, но тут же подумала: «Бог его знает, какие мысли крутятся у них под черепушкой, у этих африканцев. Ишь смотрит, как идол — вождь племени с московским образованием». Она ответила «сестре»:

— Дорогая Клэр, возможно, если Бираго согласится участвовать в моем проекте, я буду часто бывать в вашей, то есть в нашей стране.

— Тогда я прикажу подготовить для тебя достойные апартаменты, — обрадовалась Клэр.

— Ради этого, Настя, считай, что я уже дал согласие, — шутливо воскликнул Бираго. — Сейчас мы выпьем по рюмочке коньяка за встречу, а потом ты поделишься своими планами.

Они выпили — аккуратненько, маленькими глоточками, как и велит хороший тон. Насте очень понравились национальные сладости, украсившие столик.

— Клэр лично следила, чтобы в Москву мы с собою привезли то, что я люблю, — отметил Бираго. — А ты, Настя, изменилась.

— В какую сторону?

— Ты стала более собранной, я бы сказал, взрослой.

— Если не секрет, как проходит твой визит, Бираго?

— Все отлично. Переговоры идут успешно, — кратко ответил Бираго. — А теперь расскажи, пожалуйста, что ты задумала.

— Хочу создать издательский дом «Африка». Ты знаешь, что интерес к вашему черному континенту во всем мире всегда был высок, а сейчас наблюдается его новый всплеск. Меня не особенно интересует политика… Моя «Африка» займется изданием книг о культуре африканских стран, их традициях, флоре и фауне, истории и искусстве. Мы переиздадим книги европейских путешественников и ученых-первооткрывателей африканского континента, лучшие произведения писателей с мировыми именами об Африке. Конечно, спросом будут пользоваться географические карты, атласы. И книги, в которых мы соберем рецепты народной медицины, опишем обряды и традиции.

— Ого, госпожа Демьянова! — воскликнул Бираго. У тебя поистине наполеоновские планы!

— Они вполне осуществимы, мой господин и муж, — не удержалась от небольшого кокетливого укола Настя. — А что ты скажешь о планах издания современных африканских писателей и поэтов? Их сегодня мало знают в мире, а напрасно.

— Если этот проект удастся, он принесет большую пользу Африке.

— И моей России, — сочла необходимым уточнить Настя. — Я помню твои слова о том, что порою мы ведем себя по отношению к африканцам как скрытые расисты…

— Я так говорил?

— И ты был прав. Я надеюсь, что вокруг моего Издательского дома объединятся искренние друзья и знатоки Африки не только из России, но и из других европейских стран. Традиционно большой интерес к твоему континенту проявляли англичане, французы, немцы…

— И под видом ученых засылали к нам своих шпионов…

— Шпионаж — профессия древнейшая и уважаемая. Ты же знаешь: есть три древнейшие профессии: проституция, прости меня, Клэр, за вульгарность, журналистика и шпионаж. Но мы постараемся, чтобы разведчикам, как их деликатно именуют сегодня, в нашем Издательском доме было делать нечего. Репутация его должна быть безупречной.

— Ты очень умная женщина, старшая сестра! — с восхищением сказала Клэр. — И если ты захочешь, я буду всеми силами тебе помогать.

— Похоже, женщины уже договорились, — заметил Бираго. Твой проект, Настя, безусловно, интересен, хотя он и дорогостоящий. С чего ты намерена начать?

— Я уже начала. С тебя — улыбнулась Настя. — Кроме шуток, ты очень влиятельная фигура на африканском континенте. Твоя поддержка обеспечит нам успех. Вот мой план: я создаю и регистрирую мой Издательский дом в Москве и сразу же открываю его отделения в твоей стране и в Швейцарии…

— Почему именно в Швейцарии? Логичнее — в Париже…

— Швейцария респектабельнее и серьезнее Парижа. И там — мой банк.

— И все-таки подумай о Париже, — посоветовал Бираго. — Люди у тебя есть?

— Команда только начинает складываться… В Москве мне обеспечена поддержка моей газеты, — а это реклама, паблисити, как говорят на Западе. Есть и несколько человек, которые охотно поработают на меня, за хорошую плату разумеется. Найдутся люди и в Швейцарии… А кто займется «Африкой» в твоей стране, определишь ты сам.

— Я, пожалуй, приму, госпожа Демьянова, твои предложения. И на переговорах, которые веду здесь в Москве, расскажу о твоем проекте. Думаю, он понравится твоим высокопоставленным соотечественникам. Они любят «усиление культурных связей», — Бираго иронически хмыкнул. — В любом случае это обеспечит тебе государственную поддержку. И, — Бираго сделал многозначительную паузу, — …и переведет интерес к твоим наследственным миллионам в другое русло. Когда появляются государственные интересы, многое воспринимается иначе…

— «Он все понимает, мой шоколадный мужчина, — отметила Настя. — Моя частная инициатива сразу становится важным пунктом в межгосударственных отношениях двух стран. А раз так, то никакая шавка меня не укусит».

Бираго поднял рюмку с коньяком.

— Будем считать, что переговоры — мои, президента, и деловой женщины из России госпожи Демьяновой, прошли успешно, за что я и предлагаю маленький тост.

Бираго выпил — хрустальная рюмка с коньяком в его большой широкой ладони казалась крошечной.

— Сколько времени тебе потребуется, Настя, на регистрацию Издательского дома в Москве?

— За все про все дней десять… Ты ведь знаешь, Бираго, в нашей стране многие двери быстро открываются с помощью простеньких ключиков.

Настя выразительно притронулась к своей сумочке.

— Нам это знакомо. Но пока вы у себя дискуссируете по поводу закона о борьбе с коррупцией, — проявил Бираго знание российской действительности, — мы такой закон уже приняли. Он предполагает немедленный расстрел пойманного на взятках.

— Вместе с родственниками, — безмятежно уточнила Клэр.

— Зачем так жестоко?

— Видишь ли, — объяснил Бираго, — когда чиновнику говорят: «Деньги или жизнь!», он выбирает деньги, так как уверен, что за них он сможет купить себе и жизнь. А когда его предупреждают: «деньги или жизнь не только твоя, но и твоих родственников», он задумывается и останавливается.

— У нас когда-то Петр Великий рубил мздоимцам руки…

— Я знаю такой опыт, но тогда у нас появилось бы слишком много одноруких. Еще их и кормить пришлось бы. Но вернемся к главной теме. Тебе нужно десять дней, может, чуть больше… Когда все устроишь, сразу дай знать в наше посольство. Мы тут же сообщим о создании у нас отделения Издательского дома «Африка».

— Мы продублируем это сообщение в моей газете, — сказала Настя обрадовано.

— Я найду толкового человека на должность руководителя отделения. Среди известных поэтов или писателей, но имеющего опыт административной работы. Патронессой нашего отделения станет… Клэр.

— Я буду очень, очень рада! — воскликнула Настя.

— Надо же ей использовать знания, полученные в Кэмбридже…

— Вот как?

— Меня отправили в Англию в двенадцать лет, — объяснила Клэр. — Я училась вначале в частном колледже, а потом уже в Кэмбридже.

— Ты будешь драгоценным украшением нашего Издательского дома, — сделала витиеватый комплимент Настя.

— Вот уж правда, — согласился Бираго. — Все финансирование нашего отделения мы возьмем на себя. И наш взнос в работу всей «Африки» будет весомым.

— Спасибо, дорогой президент! Думаю, при твоей поддержке все получится.

Настя встала, понимая, что пора заканчивать визит.

— Как? — удивилась Клэр. — Разве ты не останешься с нами, со своим мужем и господином? Он тебя очень любит, и даже как-то ночью меня назвал Настьей!

Бираго смущенно улыбнулся и, наверное, покраснел. Но разве можно заметить краску на его смугло-шоколадном лице?

— Спасибо, дорогая, — расцеловала её Настя, — только боюсь, что наши дяди в погонах, охраняющие ваш особняк, будут очень волноваться…

Роды прошли благополучно

Все последующие дни Настя полностью посвятила созданию «Африки». Проблемы возникали, как часто это бывает, неожиданно, и их надо было решать немедленно. И за этими хлопотами как-то исчезали, размывались беспокойные мысли об Алексее и Олеге, о том, что продолжают существовать опасные связи, уводящие в недавнее прошлое. И неизвестно, как их оборвать.

По твердо установленному правилу ежедневно в семь вечера Настя встречалась у себя на квартире с Кушкиным. Пили кофе, иногда опрокидывали по рюмочке коньяка и подводили итоги ещё одному миновавшему дню.

Кушкин оказался незаменимым помощником. Многие «двери» он открывал с помощью примитивных «подарков», чиновных дам завораживала его простецкая обаятельная улыбка, вселявшая в их сердца неясные надежды на заманчивые приключения. Кушкин не разочаровывал их, записывал телефончики, дарил цветы. И цветочки иным истосковавшимся по крепким мужским рукам дамским сердцам иногда оказывались милее дорогих подарков.

Это было время массового создания всяких «акционерных обществ», «малых предприятий» и тому подобных скороспелок на зыбкой почве декларируемых рыночных отношений. Собственно, рыночных отношений в России ещё не было и они появятся не скоро, но энергичные люди уже торопились застолбить себе участочки на руинах экономики некогда богатейшей страны. А чиновничество спешило урвать свой кусок.

Михаил Иванович блестяще справился с поставленной перед ним задачей и вскоре положил на стол Насти все необходимые документы. Рождение «Африки» прошло быстро и безболезненно. Расходы в пять тысяч долларов, которые потребовались Кушкину на эту операцию, Настю не очень огорчили, она предполагала, что обойдется дороже.

Кушкин ухитрился сделать все, вплоть до открытия счета в крупном коммерческом банке. Учредителем «Африки» в документах значилась гражданка Российской Федерации А. И. Демьянова, ибо перед лицом Закона Настя была с некоторых пор не Соболевой, а Демьяновой.

Настя прочитала «Устав» Африки и не нашла в нем ни единого изъяна. Сразу чувствовалось, что готовил его очень опытный юрист.

— Сам составлял?

— Нет, Настя, для меня это было бы сложно. Такими делами должен заниматься профессионал, — честно ответил Кушкин.

— Тогда кто?

Кушкин замялся, он ведь не спрашивал согласия у Насти на привлечение кого бы то ни было к работе над документами «Африки».

— Кто? — повторила вопрос Настя.

— В моем выпуске Вышей школы КГБ был один башковитый парень… Понимаешь, мы ведь получали две специальности — основную и юридическую. Мой приятель ушел из органов практически сразу, не получилось у него… Ладно, скажу откровенно: при поступлении скрыл национальность — отец у него еврей — и когда это всплыло, его немедленно уволили.

— Какая мерзость! — возмутилась Настя.

— Увольняли его не за то, что по отцу еврей, а за то, что скрыл… У нас ведь трудится немало «кудесников», умеющих выдать белое за черное.

Настю заинтересовал башковитый, как выразился Кушкин, парень.

— Что дальше с ним было?

— У нас не принято выгонять людей на улицу, плодить недовольных. Определили его в третьестепенное министерство юрисконсультом. Там до сих пор и пылится, хотя не тоскует — некоторые из слишком предприимчивых следуя его советам благополучно миновали рифы из статей Уголовного кодекса.

— Что он, с мафией связался?

— Да нет, зачем ему это? Я же сказал, что его клиенты — предприимчивые люди, то есть те, у кого инициатива и хватка входят в противоречие с законом…

— Ты ему заплатил? Так сказать, вознаградил за труд?

— Конечно. Дружба дружбой, а кушать всем хочется..

— Ты доверяешь своему приятелю?

— До конца доверять никому нельзя, — резонно заметил Кушкин, в котором неожиданно заговорило гэбешное воспитание, — Но никакого компромата у меня на него нет. Всегда вел себя честно. А в чем дело, Настасья Игнатьевна?

— Уверена, что нашему Издательскому дому понадобится юридический отдел.

— Это уж точно, и друзей и врагов у нас будет достаточно.

— Как думаешь, подойдет твой однокурсник на должность юрисконсульта? Со временем дадим ему парочку смышленых ребят в придачу, а пока покрутится один.

— Смотря, что ты ему положишь…

— Узнай, какой у него среднемесячный заработок и накинь от этой суммы ещё пятнадцать процентов.

— Надеюсь, Аркадию Львовичу Лисняковскому это подойдет.

— Мудаки ваши кадровики, — засмеялась Настя, — если за таким именем — отчеством и фамилией не различили «пятый пункт».

Она поручила Кушкину срочно заняться оформлением купли у акционерного общества «Российские новости» особняка на улице Чехова: подстегиваемый Настей, Фофанов уже зарегистрировал АО и умолял побыстрее купить у них особняк — деньги нужны были на зарплату.

Настя подняла свою рюмку, предложила выпить по глоточку за Издательский дом «Африка»: «Он уже существует и очень скоро мы проведем его официальную презентацию. А пока опрокинем наши рюмашки скромно, но с достоинством… А тебя, вчерашний майор Кушкин, я завтра же приказом назначу своим первым заместителем — управляющим делами. Будет у меня все хорошо — и тебе большой кусок отломится, я сгорю — и ты вместе со мною. Доходчиво я объясняю?»

— Вполне, — серьезно ответил Кушкин. — А раз так, то позволь, Анастасия Игнатьевна, заметить, что ты мне очень дорога, раз объединяет нас общее дело. Возражай, не возражай, но придется тебе, уважаемый генеральный директор, обзавестись охраной. Время наступает волчье…

— Есть кандидатуры?

— Да. Два парня. Классные профессионалы, спортсмены, до недавнего времени оперуполномоченные. Ушли из «конторы» по собственному, не хотят, чтобы их снова обманули.

— Идейные борцы?

— Нет. Просто честные ребята…

— Своим честным парням скажи: они будут получать на пятнадцать процентов больше того, что имели в своей «конторе». Это, кстати будет наш с тобой принцип: платить больше, чем человек имел до перехода на службу к нам. Тогда он будет служить верой и правдой.

— Не все решают деньги, — осторожно сказал Кушкин.

— Верно, — согласилась Настя. — Но честные деньги за честную работу решают почти все. Нам надо будет обзаводиться хорошими людьми — знатоками Африки, учеными, писателями… И учти, господин Кушкин, нас будут пытаться удавить, нам будут угрожать и нас будут шантажировать… Но мы должны выдержать и устоять.

— На меня можешь рассчитывать, — твердо сказал Кушкин.

— Я, ты, твой приятель — юрист, два парня — назовем их спортсменами, Элеонора, Нина — уже команда…

— Ты им тоже найдешь место в «Африке»?

— Конечно. Пора запрягать этих бывших девушек, пусть попашут, а то от безделья чокнутся и ещё натворят чего-нибудь… — Настя рассмеялась — …нехорошего. Давай с утра к Фофанову, оформляйте куплю-продажу. Будем разворачиваться…

Привет от господина Президента

Дни полетели стремительно, только успевай оглядываться. Кушкин познакомил её с юристом Аркадием Львовичем Лисняковским. Он ей понравился, он был, как определила Настя для себя, странным сплавом цивильного юриста и нагловатого кэгебешника. По случаю визита к Насте оделся с иголочки, даже несколько пижонисто, и выглядел преуспевающим адвокатом. Кушкин явно подготовил его к разговору с Настей и теперь ревниво следил, чтобы все прошло тип-топ.

— Аркадий Львович, меня не волнуют никакие «пункты» вашей анкеты… Но мне желательно знать, как конкретно вы уходили из «конторы»?

— Написал заявление…. Под диктовку…

— Что в заявлении?

— Просил освободить в связи с переходом на другую работу. А зачем вам это знать, Анастасия Игнатьевна?

— В связи с переходом на другую работу… Это вполне может выглядеть как протест, вызов, нежелание служить… Так?

— При определенных обстоятельствах — да, — подтвердил Аркадий Львович. — А если к этому пристегнуть «пункт», из-за которого я действительно ушел, тогда я вообще борец. Простите, конечно, за цинизм.

— Небольшая доля цинизма и демагогии делу не помеха, — Настя в упор рассматривала Аркадия Львовича: ишь ты, догадливый.

— Согласен.

— Я должна заботиться, как говаривали коммунисты, о чистоте наших рядов. Ваша биография вполне подходит для нашего странного времени.

— Вам виднее… — уклонился от оценки собственной персоны Аркадий Львович.

Настя набрала номер Фофанова:

— Юрий Борисович, к тебе сейчас придут мои юрист и управляющий делами господа Лисняковский и Кушкин. Впрочем, Михаила Ивановича ты знаешь… Они с тобой посоветуются, — она нажала голосом на последнее слово, — как лучше оформить то, о чем мы договаривались устно. Да, да, я не подведу… Помню, что коллектив жаждет получать зарплату. Не воздухом единым сыт журналист… Все, пока…

Лисняковскому она объяснила, что надо срочно оформить покупку двухэтажного особняка на улице Чехова. И сделать все абсолютно законно: договор о продаже-купле должен быть юридически чистым.

— Никаких штучек-дрючек, — предупредила Настя. — Надо сделать все так, чтобы никто и никогда не смог прицепиться ни к одной букве сделки. Сможете?

— Естественно, — подтвердил Лисняковский. — Особенно если партнеры идут навстречу. Они идут?

— Да, им это необходимо.

— Цена?

— Средняя. Привлеките для оценки специалистов — официально и из официальных контор, с подтверждением полномочий соответствующими документами. Мы им заплатим за труды. Но цена, повторяю, должна быть средней, я не хочу обдирать родную газету. И вот ещё что, Аркадий Львович, — голос у Насти стал жестким, — я не беру подписок «о неразглашении». Но никакая информация не должна выходить за пределы нашего круга. Могу я полагаться на вас?

— Для меня это безусловное правило, — заверил Лисняковский. — Я его ни при каких обстоятельствах не нарушаю.

— Подскажите Фофанову, где его Акционерному обществу открыть счет, чтобы я могла перечислить деньги за покупку. Помогите в этом…

— Откуда перечислять?

— Законный вопрос. Что же, скажу: из-за границы. Более точно — мои дела…

— В современном мире человек гибнет не от недостатка, а от избытка информации, — пошутил Лисняковский. — Если я правильно вас понял, я уже у вас на службе?

— С сегодняшнего дня вы приняты на работу в Издательский дом «Африка». Юрисконсультом. Господин Кушкин оформит приказом. Он вам сказал, что ваш оклад будет на пятнадцать процентов выше вашего среднего заработка? Вас это устраивает?

— Да. С учетом перспектив.

— Мыслите правильно. Тогда, как говаривали — вперед и с песнями…

…Настина газета опубликовала пространную информацию о создании Издательского дома «Африка». Фофанов постарался: журналист, укрывшийся за скромным «соб. инф.», преподносил создание «Африки» как выдающееся событие в культурной жизни страны, свидетельствующее об укреплении отношений с прогрессивными странами черного континента. Настя позаботилась о том, чтобы в информации сообщалось, что идею такого Издательского дома одобрил Президент Бираго Диоп, а очаровательная госпожа Клэр Диоп дала согласие стать патронессой африканского отделения.

Сразу же позвонил заведующий Африканским Отделом МИДа. Он поздравил Настю с рождением «Африки».

— Господин Бираго Диоп рассказывал на переговорах о ваших планах. Мы, честно говоря, думали — это из области фантазий. Но видим теперь — всерьез. Мы вас поддержим всеми доступными средствами. Если будут затруднения — обращайтесь без колебаний.

— А можно обратиться прямо сейчас? — спросила Настя, поигрывая голоском.

— Да-а, — протянул высокопоставленный собеседник. — Не даром о вас говорят, как об очень деловой женщине… Слушаю вас.

— Мне придется по делам «Африки» много ездить за рубеж. Господин Бираго Диоп уже открывает отделение Издательского дома в своей стране…

— Мы знаем об этом и всячески приветствуем…

— На очереди — создание отделения в Европе, контакты с учеными и писателями в других странах.

— Что же, как говорится, с Богом, — благодушно прокомментировал мидовец.

— Бог не выдает служебные загранпаспорта и не шлепает в них многократные визы…

Настя выдержала паузу и добавила:

— Я думаю, что вы могли бы сделать такие документы, по которым я могла бы в любое время улетать в любую страну. И лично вам обещаю, что всегда буду возвращаться.

Мидовец недолго колебался, что-то прикидывал, потом решительно сказал, что это не совсем по его департаменту, но вопрос решаемый. На Настю пахнуло «родным» цековским духом. Там тоже в ответ на некоторые её предложения отвечали: «вопрос решаемый». Собеседник назвал фамилию и номер телефона, по которому пусть позвонит завтра помощник госпожи Демьяновой.

— Мы вас включаем в списки на наши официальные приемы и деликатно посоветуем приглашать вас посольствам других стран в Москве, — сказал он в заключение разговора. — Пожалуйста, не игнорируйте приглашения. Это бывает довольно скучно, но часто полезно — нужные знакомства, контакты и так далее…

Позвонил и посол страны Бираго Диопа. Он сообщил, что не только в его стране, но и во многих других странах Африки перепечатали заметку из московской газеты. Господин посол взволнованно сказал, что был бы счастлив обсудить некоторые проблемы с госпожой Демьяновой в посольстве. Настя поняла, он не хочет ничего важного говорить по телефону и знает, что ей пока некуда пригласить господина посла. В ресторан? Но это целая процедура и там они — это на сто процентов — будут под надзором.

Пришлось ехать в посольство. Посол торжественно вручил ей вырезки из африканских газет и попросил сообщить банк и счет, на который его страна могла бы внести свой взнос в Издательский дом.

— Это личные средства господина президента, так что никаких проблем в межгосударственных отношениях не возникнет, — подчеркнул посол.

«Моя дорогая шоколадка заботится обо мне», — думала Настя, выражая горячую благодарность никогда не виденной ею стране, господину послу и лично президенту Бираго Диопу.

Посол написал на листочке ряд цифр — сумму взноса господина Диопа. Сумма была внушительной, она позволяла Насте решить многие проблемы, не прибегая к своим средствам.

Господин посол совершенно официально подтвердил приглашение президента и его супруги посетить страну в удобное для госпожи Демьяновой время.

— Чувствует мое сердце, — пошутил господин посол, — что нам теперь придется часто встречаться. И мы всегда к вашим услугам, Достойная. Приказывайте! — посол помнил о знаках Кобры.

Настя была довольна визитом. Вообще, это был день удач: из Швейцарии пришло подтверждение, что запрашиваемые ею деньги перечислены её банком в Москву на счет Акционерного общества «Российских новостей». Настя забежала в редакцию, позвонила президенту банка, поблагодарила его. Она не хотела этого делать с домашнего телефона, так как не была уверена в его «чистоте». Впрочем, никаких гарантий, что её редакционный телефон не прослушивается, у неё тоже не было. Ну и что?

После таких удач у Насти были все основания расслабиться, взять паузу и она пригласила на вечер к себе Элеонору и Нинку. Девицы явились точно вовремя и выразили бурную радость. Втроем быстро накрыли на стол, выпили по рюмке-второй, Эля и Нинка пришли в приподнятое настроение.

— А мы уже решили, — сказала Нинка, играя глазками, — что ты, миллионерша, про нас совсем забыла. Как говорится, воробышки гусыне не товарищи.

Настя была искренне рада видеть своих верных подруг.

— Да нет, девочки, я не просто помнила о вас, но и кое-что придумала… А пока давайте-ка, исповедуйтесь. Только без туфты. Поймаю на вранье, юбчонки задеру и выпорю — вы меня знаете…

— Ой, испугала! — захихикала Нинка и сама себе налила. — Да я, может, только и жду, с кем бы про себя, любимую, посплетничать!

— Тогда начинай, — велела Настя.

— Никаких особых событий, — с грустинкой поведала Нинка. — Сколько мы не виделись? Месяц или чуть больше… За это время несколько раз встречалась с Мишей Кушкиным. В ресторан приглашал, в театр… Вежливо так себя вел, интеллигентно. И ведь в чем стервозность положения, понимаете, подруги? У него квартира, у меня квартира, есть где и, надеюсь, есть чем.

— Только надеешься? — строго спросила Настя.

— Проверить не пришлось, — подтвердила Нинка. — С его стороны в этом плане никакой инициативы. Хотя, клянусь, не ломалась бы…

— Вот и умница, — одобрила Настя. — Он уже на одной обжегся, вторая вертихвостка ему не нужна. Потерпи, пока созреет, чтобы все было серьезно… Ну, а что у тебя, Эля?

Элеонора на глазах сникла.

— Плохо у меня… Отстрелили моего дорогого восточного коммерсанта конкуренты и увезли его хладный труп в Ташкент… Жаль мне его до слез… Первые дни на стенку лезла… И оказалась я в злом одиночестве. Тебя, Настасья, нет, у Нинки все мысли о Кушкине. Я ей как-то позвонила, а она в ответ: «Потом, Элька, потом… К Кушкину на свиданку уже опаздываю»… Драная стерва… А что подруга вот-вот повесится, так ей на это наплевать…

— Но я же не знала… — растерялась Нинка.

— Ты даже не спросила, что со мной, — со все ещё не перегоревшей обидой продолжила Эля. — Вот тогда мне и попалось объявление в газетенке одной, что какой-то секс-гигант готов развлекать одиноких дам…

— Ну и ты?.. — Настя не понимала, ерничает Эля или нет.

— А что? Думаю, если наши эстрадные звездочки жеребцов себе покупают и ещё всем объясняют по телевизору, что к ним, наконец, пришла настоящая любовь, то почему бы мне не испробовать разовый платный вариант? Позвонила, пригласила… Пришел. Бодрый, энергичный, морда, по его понятиям, обольстительная, по моим — приказчика из времен Островского. Деньги вперед… А если, говорю, мне не понравится или останусь «голодной»? Что вы, отвечает, ещё не родилась та дама, которая была бы мною недовольна…

— Ты, Элька, сумасшедшая, — убежденно сказала Настя. — Сексуальная психопатка, маньячка…

— Кошка мартовская! — поддержала её Нинка. — Надо же: по звонку кобеля затребовать!

— Так получилось под настроение, — сокрушенно согласилась Эля. — Хотя ничего хорошего не вышло…

— Ага! — злорадно сказала Нинка. — Не оправдал кобелек наемный ожиданий? Давай, подруга, подробности!

— Сперва расписку попросил написать, что если забеременею, к нему не буду иметь претензий…

Нинка возбужденно расхохоталась:

— Написала?

— Ага… Но энтузиазм, сами понимаете, пошел на убыль. А тут ещё он в ванну залез… И полощется, полощется…

— Да, испытаньице ты себе устроила, — посочувствовала Настя.

— Поверьте, стыдно об этом даже рассказывать. А тогда как бес в меня вселился… Выпила пару рюмок и думаю: «ну, погоди, зайчишка»…

— Ну и?.. — хохотала Нинка.

— Выдохся через пять минут… А через десять уже умолял, чтобы выпустила…

— Выпустила?

— Как там у поэта: Гарун бежал быстрее лани…

Смеяться над приключениями Элеоноры больше не хотелось. Совсем наоборот: стало грустно. Насте подумалось, что не так уж и давно девчонки учили её жизни, потом она вроде бы их приручила, как в той красивой сказке Сент-Экзюпери, и теперь отвечает за них. Не сложились у них судьбы, но ещё есть время, не подлые девчонки и не глупые, просто пока выпадали им крапленые карты…

— Вот что, девочки, — решительно сказала Настя. — С завтрашнего дня принимаю вас на работу в свой Издательский дом. Вкалывать будете по-настоящему и без всяких постельных приключений. Отложите вашу сексуальную раскованность до других времен… Мне нужны надежные, энергичные, обаятельные и умные помощницы, а не искательницы сексуальных приключений. Я ясно выражаюсь?

— Приказывай, командир! — вскинула ладошку к виску Нинка.

— Буду стараться, Настя. Дай шанс… — сказала и Элеонора.

— Ты, Нина, сядешь в мою приемную помощником-референтом, то есть станешь очень доверенным лицом. Обязанности объясню потом… Элеонору я хочу назначить директором рекламно-информационного агентства, которое создадим в ближайшие дни. Я из вас, мои родные, московскую подзаборную дурь вышибу и сделаю деловых европейских женщин.

Настя почти кричала — они ведь действительно были ей родными, непутевые. И она знала, была уверена, что девицы выложатся по первое число и все для этого у них есть. За одну битую двух немятых дают…

— Настенька, нам и самим такая придурковатая жизнь надоела, — Элеонора говорила искренне и Настя поверила, что она не рисуется, ей действительно осточертела такая житуха.

— Ну, а ты? — спросила Нинка. — Мы исповедались, твоя очередь подошла. — Урвала где-нибудь кусок бабьего счастья?

— Я вроде бы замужем, — с неопределенной улыбочкой сказала Настя.

— Не мути воду, подруга. Браки, между прочим, заключаются на небесах, — рассудительно изрекла Нинка, — а не вот так — по трезвому расчету.

— Думай, что хочешь, — Настя устала и теперь ей хотелось поскорее закончить этот странный разговор, который сама же и затеяла. — Только мне было не до этого — закрутилась, завертелась. Миллионершей быть не очень просто…

— Признайся честно, — наседала Нинка, — хотелось?

Эля грела ладошкой рюмку с коньяком и посмеивалась, словно бы вспоминая что-то приятное.

— А я что, не женщина в соку? — грубовато обрезала дальнейшие расспросы Настя. — Давайте, подруги, завершать нашу тайную вечерю…

Дурные сны не всегда к несчастью

Настя шла по набережной Москва-реки, там, где по склонам её крутого правого берега зеленел парк, в недавнем прошлом именовавшийся Центральным парком культуры и отдыха имени Горького. Она шла мимо гранитных исполинов, гордо взобравшихся на высокие пьедесталы. Настя всматривалась в каменные, застывшие лица и узнавала их. Вот румяный поросенок — Гайдар, рядом — оплывшая физиономия Полторанина, дальше — хитрованная мордашка Бурбулиса, кругленькая, пухленькая — Коротича. Моложаво взирал на Москва-реку Станкевич, обиженно-печально горбился Собчак… Их было много, неподвижных истуканов, и, казалось, вышли они то ли на прогулку по красивой набережной, то ли застыли в почетном строю. Один пьедестал был пустым и можно было догадаться, для кого он, кого дожидается.

Настя сообразила, что она идет по Аллее демократов-героев и пьедесталы, на которые они взобрались, тоже показались ей знакомыми. Вот на том стоял Дзержинский в своей каменной длиннополой кавалерийской шинели, на этом — Ленин, ещё на одном — Свердлов со своим портфельчиком… Выходит, их спихнули, чтобы освободить место новым героям… Ага, вот и транспарант через всю аллею: «Слава героям-демократам!»

Насте стало страшно: памятники словно плыли в неясном грязноватом тумане, аллея уводила в полумрак, в котором они становились неясными, расплывчатыми тенями.

Она энергично выпрыгнула из постели. Приснится же такое! Настя не верила в сны — ни в черно-белые, ни в цветные — но ей подумалось, что посетило её видение — не очень хорошее, к неудачам или несчастью. Ей долго сопутствовала удача, а жизнь, как известно, слагается из темных и светлых полос: зебра полосатая. Памятники увиделись во сне, там и останутся…

Прошел всего лишь месяц после регистрации Издательского дома, но её «Африка» уже работала полным ходом. Деятельный Кушкин в десяток дней отремонтировал особнячок на улице Чехова. Как он шутил, в нынешней обстановке в России доллары решают все.

Настя предложила сотрудничество известным ученым и писателям-путешественникам и они, стосковавшиеся без настоящего дела, охотно согласились работать на «Африку». Корочанцев, Парнов — эти имена сделали бы честь любому издательству. Госпожа генеральный директор тщательно отбирала авторов и вела с ними дела строго по «большевистским принципам», как она шутливо объясняла: заключала издательские договоры, выплачивала авансы. Редакторов — всего лишь пять — переманила из своей газеты. Они перешли к ней охотно, опыт того же Руслана Васильевича был огромным, а резвости поубавилось. Да ей и не нужны были резвые попрыгунчики, заполнявшие строчками страницы газет — требовались умеющие мыслить и работать профессионально. Руслан Валерьевич Васин стал главным редактором и — по должности — заместителем Генерального директора. Она всегда восхищалась его энциклопедическими знаниями, а его профессионализма хватило бы на троих. «Команду» она формировала лишь из тех, кого лично знала.

Настя не торопилась с презентацией своего Издательского дома. Она решила, что сделает это, когда выйдет в свет первая книга — красочный альбом «Африка».

Алексей звонил из Рима каждую неделю, но Фофанов держал слово и под разными предлогами откладывал его вызов в Москву, в редакцию. Настя понимала, что так долго продолжаться не может, Алексей в любой день объявится и потребует: «Отдай деньги!» Олег вообще не давал о себе знать, он словно бы растворился в западных мирах. Насте он казался безжалостным хищником, затаившимся в засаде.

Она надеялась лишь на чудо. Не обольщалась: переделка завещания была всего лишь маленькой хитростью, которую эти волчары, Олег и Алексей, легко обойдут. Но Алексей с нею явно «прокололся», и Настя надеялась, что на некоторое время она его нейтрализовала. То, что он все ещё оставался её мужем, не имело серьезного значения. Точнее, даже не так: как её муж, в точном соответствии с её завещанием он становился наследником огромных денег в случае её «ненасильственной смерти». Ради таких денег им стоило пошевелить мозгами… Алексей был очень опасен.

Настя заканчивала завтрак, когда заглянул один из её охранников — Артем Чуркин. Их было двое — Артем и Никита, бывшие оперы, бывшие сотрудники КГБ… Настя выделила им служебную комнату в своей большой четырехкомнатной квартире, чтобы было где, в случае необходимости, подремать, попить чайку, дождаться, когда её надо будет куда-либо сопровождать. О круглосуточной охране речь не шла — для этого надо было бы гораздо больше людей. Да Настя и не видела в ней необходимости.

— Неужели ты думаешь, что телохранители действительно смогут меня защитить? Только честно, Михаил Иванович, — спросила она Кушкина.

— Против хулиганов, шизиков, психопатов, рэкетиров, сдвинутых одиночек, юнцов, играющих в борцов, — да. Против профессиональных террористов — трудновато, но нельзя не учитывать элемент удачи.

— Понятно…

— И тем не менее, подстраховка необходима. Ты знаешь обстановку в Москве… Совсем не обязательно, что кто-то решит воткнуть «перышко» именно в миллионершу госпожу Демьянову, но содрать дорогую шубку с красивой дамочки, отнять у неё сумочку, возможно, с «зелеными», увести её иномарку… Вариантов может быть сотни… А потом… Ребята опытные, могут учуять и серьезную опасность.

Настя сочла то, что говорил Кушкин, разумным. Он настоял, чтобы в её квартире поставили мощную стальную дверь с сейфовыми замками, а всю квартиру поставили «на охрану». Словом, он принимал серьезные меры предосторожности. И не только в квартире Насти, но и в офисе «Африки». Кушкин отказался от услуг охранных фирм («Слишком много там бандитствующей сволочи», — так сказал Насте), сам нашел парней, способных защитить офис и в то же время не особенно бросаться в глаза интеллигентным посетителям. Кушкин позаимствовал у западных фирм полезный опыт. В вестибюле офиса милая девушка с приветливой улыбкой прикрепляла к лацкану пиджака посетителя специальную карточку: «Гость». «Гость» и не подозревал, что с этой минуты на экране в комнатке охраны высвечиваются все его передвижения по офису. А самой охраны не видно и никого она не шокирует. Девушка встречала гостей за конторкой и на лацкане её аккуратного строгого пиджачка тоже была карточка: «Администрация». Но под конторкой у неё — кнопки сигнализации и нажать на них она может и ручкой и ножкой…

Из дома в офис Настя выезжала в девять тридцать в сопровождении Артема или Никиты. В девять сорок пять один из охранников Издательского дома встречал её на ступеньках основного подъезда. Он шел впереди, Настя — за ним, шествие замыкал кто-то из телохранителей. В девять пятьдесят госпожа Генеральный директор входила в свою приемную и ей навстречу поднималась Нина Геннадиевна, ещё недавно просто Нинка — деловая, собранная, всегда внимательная. В приемной Нина Геннадиевна сидела вместе с секретарем Риммой, её Настя переманила из отдела кадров газеты и очень ценила за умение четко выполнять распоряжения, не особенно в них вникая. У каждой были свои обязанности и Настя их разграничила очень строго.

В один из первых дней свежеиспеченая помощница Нина явилась на работу в джинсах, туго обтягивающих бедра и симпатичный задик. Настя пригласила её к себе в кабинет.

— Ты куда пришла? На работу или на тусовку? Отныне и навсегда у тебя одна рабочая форма: строгий костюм и блузка. Возможны варианты… Тебе ясно? А сейчас — марш домой и через час чтобы была за своим столом в пристойном виде.

Урок Нина Геннадиевна усвоила и со временем ей даже понравилось — быть строгой и деловой. Интеллигентные посетители дарили ей розы, а на большее не осмеливались. Тем более, что Кушкин сидел в кабинете, если не был в «бегах», дверь которого выходила в общую с Настей приемную.

Рабочий день Насти продолжался до позднего вечера. И никто из ведущих сотрудников фирмы не имел права уйти с работы раньше нее. Таков был порядок… Сложная махина — Издательский дом — была запущена на полную мощность. В производстве, кроме альбома «Африка», «крутилось» сразу несколько книг — Настя рассчитывала, что они выйдут в свет одна за другой. Начало действовать рекламное агентство во главе с Элеонорой. Обаятельная Эля быстро обзаводилась полезными связями в газетах и журналах — уже стали появляться благожелательные заметки о планах «Африки». Настя четко поставила перед нею задачу:

— Реклама о нас только в респектабельных изданиях… Всякие листки — однодневки нам не нужны.

И прошел день, когда Настя решила, что следует немедленно заняться взаимоотношениями с дорогим супругом. Она пригласила к себе Лисняковского, своего юриста.

— Аркадий Львович, не удивляйтесь моему вопросу и не считайте его странным. Что вы, юристы, понимаете под ненасильственной смертью?

— Границу между убийством и ненасильственной смертью провести очень и очень сложно. Не случайно же многие убийства их «авторы» всеми силами пытаются изобразить как ненасильственную или естественную смерть «клиента».

— Или?

— Конечно. Смерть в автокатастрофе — это одно, а смерть как итог неизлечимой болезни — это совсем другое.

Аркадий Львович увлекся и принялся теоретизировать. Насте скоро стал понятен ход его мыслей. Допустим, человек умер от инфаркта миокарда. Как говорится, Бог дал жизнь и Бог её взял. А если инфаркт был сознательно спровоцирован сильнейшим физическим или психологическим стрессом? Или человек поскользнулся и упал с балкона десятого этажа… Поди докажи, что его не подтолкнули… А пока не найден тот, кто толкнул, или не доказано, что человека именно столкнули, нет и убийства, то есть насильственной смерти, а имеется несчастный случай… Наконец, чего уж проще: кто-то «помог» уйти на тот свет кому-то простейшим способом: споткнуться и удариться виском или затылком о гранитный угол… Все видели, как человек упал, ударился, но никто не видел, почему он упал. Снова несчастный случай… Или кто-то зимой заблудился в лесу в километре от собственной дачи… Или крепко протопил дачку на ночь, закрыл заслонку и лег спать… Отравление угарным газом… Или…

— Достаточно, — рассмеялась Настя, хотя ей было совсем невесело. — Вы очень опасный человек, Аркадий Львович.

— Нет, я мирный интеллигентный парниша. Но ведь вы меня держите для того, чтобы я отвечал на сложные вопросы? А то, что вас интересует, не очень даже сложно — в этом у человечества накоплен богатейший опыт…

Настя отпустила Лисняковского, дав ему несколько несложных поручений. Пусть не думает, что она приглашала его ради одного лишь вопроса. Мужик он умный, может догадаться, что её беспокоит нечто криминальное. Разговор с ним укрепил её в мысли, что пришло время решений — тяжелых, неприятных. Но иного выхода она не видела.

Настя позвонила Фофанову.

— Юрий Борисович, у меня к тебе просьба. Позвони своему собкору в Париже и попроси его срочно, понимаешь, срочно узнать, где и кем работает журналистка Кэтрин Стоун. Я знаю, что она американка, трудится в каком-то крупном информационном агентстве. Звони сам, никому не поручай. И учти, моя просьба проходит под грифом «совершенно секретно». И твой собкор пусть её выполнит и забудет, — пошутила она. — Жду…

Кушкину она поручила взять на послезавтра билет на парижский рейс и принести ей путеводитель по Парижу.

Привыкающий ничему не удивляться Кушкин попросил её загранпаспорт с многократной визой и деньги на билет.

Настя сказала:

— Михаил Иванович, я буду отсутствовать несколько дней. Ты уже сообразил, где я буду, но об этом никому ни звука.

— Из меня не выпытают, — ответил Кушкин.

— Для всех я — закрылась на своей даче, обдумываю перспективный план «Африки». В Шереметьево пусть отвезут меня Артем и Никита и по дороге проверятся, нет ли «хвоста». Конечно, они должны молчать…

— Это естественно.

— Возвращаться я буду самостоятельно — из Шереметьево доберусь на такси. Если есть вопросы — спрашивай.

— Вопросы есть, но задавать их не буду. Анастасия Игнатьевна, будь осторожна, хотя я и не знаю, что ты задумала. Но, ради Бога, не подставься — наши старые друзья не новички в таких делах. А они все — там…

— Это я понимаю…

На следующий день позвонил Фофанов и сказал, что Кэтрин работает в информационно-аналитическом агентстве «Глобус», она довольно известная среди журналистской братии особа и высоко котируется как специалистка по России, поскольку знает русский. Сейчас она в Париже.

Фофанов назвал адрес «Глобуса» и номер телефона Кэтрин Стоун.

— Ты предупредил своего собкора, чтобы язык не распускал?

— Настя, ты меня обижаешь такими вопросами. И, естественно, я объяснил ему, что эта Кэтрин интересует газету.

В Париж Настя прилетела утром, на такси добралась до небольшой гостиницы недалеко от площади Согласия, адрес которой нашла в путеводителе. Из номера сразу же позвонила Кэтрин Стоун. Разговор шел на английском.

— Я прилетела издалека, чтобы встретиться с вами. У меня мало времени… Прошу вас, назовите кафе или ресторан, где мы могли бы спокойно поговорить. Без свидетелей. И время — когда встретимся.

Кэтрин озадаченно молчала и Настя добавила:

— Можете быть уверены, что никаких черных замыслов по отношению к вам у меня нет…

— Хорошо, возле нашего агентства есть небольшое кафе «У Шарля». Жду вас там к четырнадцати часам, у меня в это время обеденный перерыв. Вы меня знаете, видели когда-нибудь?

— Нет.

— Я буду сидеть за угловым столиком, это мое обычное место. Через спинку стула перекину светлый плащ… Да, вот ещё что: я рыжая.

— Вполне достаточно, чтобы узнать вас. Спасибо и до встречи.

Кэтрин Стоун оказалась очень красивой женщиной, выглядевшей совсем молоденькой, хотя по прикидкам Насти ей было уже около тридцати, рыжей она назвала себя очевидно с иронией — у неё были чудные волосы цвета червонного золота, прекрасно сочетавшиеся с голубыми глазами. Одета она была в традиционную униформу журналистов — джинсы, рубашка из плотной защитного цвета ткани, с расстегнутым воротничком, заправленная под широкий кожаный ремень. В некоторой грубоватости одежды был свой стиль, принятый у женщин, не привыкших долго сидеть за столом в офисах.

— Вы Кэтрин Стоун? Простите, не знаю, как обратиться — мисс, миссис?

— Просто Кэтрин. Присаживайтесь. Я заказала себе салат, бифштекс и «Божоли». На десерт мороженое. Как вы?

— Присоединяюсь.

Настя сделала заказ официанту.

— Говорите, — прервала недолгое молчание Кэтрин. — Кто вы и почему хотели встретиться со мной?

— Мы обе, вы и я, задолжали одному человеку.

— Даже так? Хотя не помню, чтобы кому-то что-то была должна.

У Кэтрин был низкий, приятный голос, говорила она спокойно и доброжелательно.

— Я — Анастасия Демьянова, — представилась Настя.

— Русская миллионерша? — удивилась Кэтрин. — Я читала отчеты о вашей сногсшибательной пресс-конференции в Швейцарии… Это становится любопытным.

— И ещё — я жена человека, с которым вы были близки…

— Бог мой, как тесен наш мир! — немного экспансиво воскликнула Кэтрин. — Вы, русская, и я, американка, переспали с одним и тем же парнем?

— Да.

— Но это ещё не повод для тревог и беспокойства, — улыбнулась Кэтрин. — Кто бы он ни был, ваш муж, я на него не претендую. Так кто он?

— Вспомните фестиваль в Хельсинки…

Кэтрин изумленно смотрела на Настю:

— Этот парнишка-журналист, Алекс, кажется?

— Полковник Алексей Юрьев.

— КГБ?

— Да.

Настя замолчала, давая Кэтрин возможность все вспомнить. Им принесли заказ, но ни Настя, ни Кэтрин не притрагивались к еде. Настя сказала:

— Слушай, Кэтрин, не возражаешь на «ты», если уж у нас так получилось? Нет? Отлично. «Божоли» — хорошее вино, но думаю, нам не помешает выпить по стопке-второй коньяка…

— Совсем не помешает, — согласилась Кэтрин, выбираясь из плена воспоминаний. — Ну и как он там, полковник Юрьев?

— Скотина, — кратко ответила Настя.

— Согласна. Это увлечение мне дорого обошлось…

— Что же, давай обменяемся информацией, — предложила Настя. И стала рассказывать, без деталей, о том, как полковник Юрьев и его сотрудники пытались превратить её в сексотку…

— Мне знакомо это жаргонное слово, — сказала Кэтрин. — Извини, что перебила. Продолжай.

Настя продолжила, добавив, что она была уже на крючке у них, оставался последний шаг…

— Но ведь ты его жена?

— Деньги… — сказала Настя. — Большие деньги. Они хотели их прибрать к рукам.

— Понятно. А откуда ты узнала обо мне?

— Одной из своих подруг, до меня, Алексей спьяну проболтался, как все было в доме дружбы в Хельсинки. Мол, его однажды затащила на себя агентка ЦРУ, но он быстро опомнился, помог её разоблачить. После этого его и пригласили работать в органы…

— Какая же сволочь! — возмутилась Кэтрин. — Я ведь с ним потом виделась и сказала, что к этой вонючей конторе не имею отношения! Но я не сказала все…

— Что именно? Если не секрет, конечно.

— Естественно, секрет, но не от тебя, Анастасия. Он, конечно, изображал перед своей подругой нашу встречу, как случайную, но все было не так. Мы встречались все десять дней, точнее, десять ночей его пребывания в Хельсинки. Я крепко в него влюбилась… Это дом дружбы был настоящим гадюшником, наши спецслужбы тоже установили подслушивающие штучки. В общем, мои отношения с Алексом для них не были тайной. И вдруг в один не очень прекрасный день Алекс исчез, провалился сквозь землю, растворился в неизвестности…

— Это он умеет.

— Я вернулась домой, в Америку, и у меня начались неприятности. ЦРУ предложило мне сотрудничать с ними, пройти специальную подготовку для работы в Москве якобы журналисткой… Они прокрутили для меня одну пленку — со всеми охами, ахами и клятвами в любви…

Кэтрин смолкла, она явно разволновалась и хотя внешне держалась спокойно, но в глазах у неё появился недобрый блеск.

Настя ласково накрыла её ладошку, лежавшую на столе, своей ладонью.

— Если тебе трудно — не рассказывай, я не обижусь.

— Нет уж, я должна выговориться, много лет ношу на сердце этот груз и ты первая, с кем я так откровенна…

— Спасибо, Кэтрин.

— Я, конечно, послала церэушников подальше, но они отыгрались… Меня под пустяковым предлогом изгнали с учебы, я нигде не могла найти работу… А тут ещё выяснилось, что я, как последняя дурочка, подзалетела.

Настя поняла, о чем она говорит, есть вещи, которые и на русском и на английском называются примерно одинаково.

— Словом, пришлось лечь под одного богатенького. И он дал мне деньги, на которые я улетела во Францию. Здесь сделала аборт. Денег было в обрез, пришлось обратиться к придурку, который «в домашних условиях» кромсал бедных баб. Тебе, Настя, приходилось делать аборты? — прервала Кэтрин свою исповедь неожиданным вопросом.

— Нет! Бог миловал…

— Тогда ты не поймешь, какой это ужас! Прошло немало времени прежде, чем я встала на ноги… Ну, а дальше… Работала и училась в Сорбонне. Мой профессор по русской литературе рекомендовал меня в «Глобус». Кроме родного английского я прилично знала русский и французский. Меня взяли и с тех пор я здесь. Вот тебе история идиотки, которой однажды захотелось русского парня…

Кэтрин завершила свой рассказ на приглушенных истеричных нотах:

— Я его ненавижу! Он изломал всю мою жизнь! После аборта я не могу иметь детей. У меня был здесь парень, я его полюбила и мы собирались пожениться. Он меня спросил: «Ты предохраняешься?». «Нет, — ответила, — я перенесла операцию и детей у меня не будет». Какую операцию, я ему не сказала. Стыдно. Парень сказал: «Извини». И исчез.

— Сочувствую, — искренне сказала Настя. — Ты многое перенесла. А юный гаденыш стал хищником. И очень опасным. И нам двоим — и тебе и мне — он задолжал.

— Что ты предлагаешь? — спросила Кэтрин.

— Не ожидать, пока на том свете мы сможем рассчитаться угольками.

— Что-о?

— Это у нас так говорят: рассчитаться на том свете угольками.

Кэтрин бросила взгляд на часы:

— Я отсутствую на работе уже полтора часа. У нас с этим строго. Если ты не возражаешь, давай встретимся вечером. Побываем на Мон-Мартре, там художники, сувенирные лавчонки, уютные ресторанчики и собор Святое сердце на крови…

— Очень подходящее название, — пробормотала Настя.

— Вечером ты расскажешь, что задумала. Ведь ты прилетела в Париж не только для того, чтобы со мной познакомиться, не так ли?

— Не стану отрицать, что у меня есть план, — подтвердила Настя.

Они условились о времени и о том, что встретятся на выходе из метро «Мон-Мартр».

— Не унывай, Кэтрин, — сказала Настя. — Ты очень красивая женщина. Парням ты должна нравиться.

— В поклонниках недостатка нет. У меня объемы Мэрилин Монро, — немного повеселела от грубоватой шутки Кэтрин. — До вечера…

Настя ещё недолго посидела в кафе, заказала кофе с круассаном. Кэтрин ей понравилась. «Приглашу её в Москву, — решила она. — А там посмотрим»… И подумала, что это была бы любопытная ситуация: в одной фирме работают четыре женщины, переспавшие с одним и тем же мужчиной. Она, Кэтрин, Эля, Нина…

Вечер на Мон-Мартре Настя и Кэтрин провели прекрасно и без помех обсудили теперь уже общую проблему. На следующий день рейсом «Эр Франс» Настя улетела в Москву. Когда она входила в свою квартиру, из «служебки», как теперь Настя именовала одну из комнат своей квартиры, выглянул Артем, вежливо поздоровался. Никаких вопросов по поводу отсутствия Насти он не задавал. «Отлично школили оперов в КГБ», подумала Настя. «На сегодня вы свободны, а завтра — как обычно», — распорядилась она. Прошла в комнату, приспособленную под кабинет, и набрала номер телефона Кушкина.

— Я возвратилась с дачи, Михаил Иванович.

— Хорошо отдохнули, Анастасия Игнатьевна? — подыграл ей Кушкин.

— Отлично…

Дела повседневные

Настя вошла в свой кабинет, на ходу бросив Нине: «Зайди».

Нина Геннадиевна, строгая и деловая, принесла папку с поступившими документами, листок бумаги с перечнем телефонных звонков. Дотошный Кушкин позаимствовал у какой-то инофирмы форму для такого листка: дата и время звонка, кто звонил, что просил передать, если требуется, по какому телефону перезвонить.

— Мне кажется, Анастасия Игнатьевна, следует обратить внимание на звонки господина посла и Юрия Борисовича Фофанова.

Нина Геннадиевна ускоренно проходила курс референта-помощника высокой квалификации.

— Спасибо, Нина.

— Очень просили их принять, как только вы появитесь, Юрий Васильевич и Элеонора Леопольдовна.

— Кушкин здесь?

— Конечно, — ответила Нина. — Он уже с восьми часов здесь крутится.

— А ты откуда знаешь, что с восьми?

«Ну и Нинка… — подумала Настя, — ночует Кушкин у нее».

— А он так мне сказал, — глядя на Настю невинными глазами, ответила Нина. — Когда я пришла, он выглянул из своего кабинета и попросил приготовить кофе.

Настя распорядилась:

— Пригласите ко мне Руслана Валерьевич, а после него Элеонору. Но дай десять минут для телефонных звонков.

С послом её соединили сразу же, как только она назвала себя.

— Госпожа Демьянова, я имел честь передать вам официальное приглашение господина президента Бираго Диопа посетить нашу страну… Господин президент просит вас хотя бы приблизительно назвать дату визита.

— Одну минуту, господин посол… Я сейчас посоветуюсь со своим заместителем. Вас не затруднит подождать у телефона?

— Нет, нет, что вы! — воскликнул посол. — Ведь речь идет о поручении президента!

Настя нажала на кнопку звонка в приемную и тут же возникла Нина.

— Васин в приемной?

— Здесь.

— Пусть зайдет.

Руслан Валерьевич вошел с толстой рукописью и несколькими конвертами со слайдами.

— Подробно о делах чуть позже, — сказала ему Настя. — Скажите, когда ориентировочно будет сигнал альбома «Африка»?

— Если все сложится благоприятно… — начал прикидывать Руслан Валерьевич.

— Короче, — потребовала Настя. — В апреле будет сигнал?

— Не гарантирую, но…

— Должен быть! Садитесь и слушайте мой разговор с господином послом…

Она сказала в трубку:

— Господин посол, какая в вашей стране погода в апреле?

— Прекрасная, госпожа Демьянова. Жары ещё нет, дожди не идут, это не весна в вашем понимании, но время действительно интересное.

— Тогда передайте, пожалуйста, господину президенту, что меня бы устроил апрель…

— Следовательно, у нас будет время на подготовку вашего визита, — с облегчением произнес посол.

Он, очевидно, опасался, что госпожа Демьянова завтра же сорвется с места и полетит в Африку.

— К апрелю, — объяснила Настя, — выйдет в свет наш многокрасочный альбом «Африка» — на русском и английском. Мне бы хотелось показать господину президенту нашу первую книгу-альбом о вашем удивительном, загадочном континенте. Было бы хорошо, если бы мы смогли устроить презентацию этой книги для общественности вашей страны в Африканском отделении нашего Издательского дома. Здесь я очень надеюсь на помощь патронессы отделения очаровательной супруги президента госпожи Клэр. Это, так сказать, официальная часть моего визита. Все остальное — по вашему усмотрению…

— Я срочно передам ваши пожелания господину президенту. Можно мне задать вам один вопрос, госпожа Демьянова?

— Ну зачем так официально, господин посол? — улыбнулась Настя. — Пожалуйста, хоть десять вопросов.

— Вы не будете возражать, если из Москвы в мою страну вас будет сопровождать советник посольства и его… гм… помощник?

«Так… — разгадала Настя маневр посла. — Знает о моих швейцарских приключениях и опасается, как бы с таким драгоценным грузом, как я, чего не случилось. Приставляет охрану».

— Я не против, — спокойно сказала Настя. — Ведь перелет будет длинным?

— Девять часов с пересадкой в Каире.

— Значит, мне в полете не будет так скучно. Передайте, пожалуйста, мою благодарность за приглашение господину президенту и сердечный привет первой леди вашей страны госпоже Клэр.

— Непременно, — заверил посол.

Настя положила трубку и спросила Руслана Валерьевича:

— Вы все поняли?

— Да.

— Сигнал должен быть во второй половине марта, чтобы мы имели небольшой резерв времени — что-то подправить, исправить, если в том будет необходимость. А это что вы мне принесли? — указала она на рукопись и слайды.

— Рукопись и иллюстрации книги «Африка глазами европейцев». Как мы и задумывали, это очерки и дневники знаменитых путешественников.

— Название неудачное, — поморщилась Настя. — Помните, как назвал свой фильм о Латинской Америке Роман Лазаревич Кармен?

— «Пылающий континент», — припомнил Васин.

— Вот, вот… И нам надо что-то в этом духе, но менее драматичное. Может быть, «Волшебный континент»? А в подзаголовке указать, что это очерки и дневники знаменитых путешественников.

— Как рабочее название годится, — согласился Васин. — Будете смотреть? — Он указал на рукопись.

— Зачем? — удивилась Настя. — Контролировать вас мне ни к чему.

— Спасибо, Анастасия Игнатьевна, — Руслан Валерьевич чуть старомодно склонил голову — он был явно польщен доверием.

— Посмотрю позже макет, верстку, — решила Настя.

Они ещё недолго поговорили о том, как идет работа над другими книгами, и Настя отпустила Васина.

Тут же заглянула Нина:

— Элеонора Леопольдовна в приемной.

— Дай мне пять минут для разговора с Фофановым. Соедините.

Фофанов оказался на месте, он снял трубку и тут же на небольшом пульте у Нины в приемной зажглась красная лампочка — знак того, что госпожа генеральный директор с кем-то говорит по телефону и входить в её кабинет не следует.

— Анастасия, привет! — У Фофанова было неважное настроение, это чувствовалось по тону. — Мне сказали, что ты на даче и что телефона там нет. Хочешь, поручу нашим связистам, чтобы решили эту проблему? С телефоном, я имею в виду…

— Ни в коем случае! — запротестовала Настя. — Не хочу, чтобы мне трезвонили на дачу. Это моя берлога, куда я время от времени ныряю.

Не объяснять же консервативному Фофанову, что все современные деловые люди пользуются мобильными телефонами. У нее, Насти, тоже есть такая игрушка с большой зоной действия. И номер её мобильного знают лишь несколько человек — Кушкин, например, Нина и Элеонора.

— Как прикажешь, Анастасия. А искал я тебя срочно вот почему… Один из крупных банков хочет купить нашу газету. Называют приличную сумму.

— Банк господина Сосновского? — уточнила насмешливо Настя.

— Допустим, у него другая фамилия, но ты угадала правильно — нечто древесное, деревянное…

Настя спросила:

— Чего же от меня ты хочешь, Юрий Борисович?

— Совета.

— Хотите потерять интересную работу, положение, наконец, уважение в журналистском мире — продавайтесь. Как только в руках банка окажется контрольный пакет акций, вас — тебя и твоих соратничков — выметут сраной метлой и поставят во главе газеты своих людей. Привести примеры?

— Не надо, — мрачно ответил Фофанов. — Не забывай, что ты мой советник, — не без иронии добавил он, — вот я и получил от тебя ценный совет. Спасибо.

— Пожалуйста. Еще совет и учти, пока бесплатно. Я знаю, что вам вечно денег не хватает… Сейчас у меня будет директор моего рекламного агентства Элеонора Леопольдовна Шендерович. Я поручу её людям собирать рекламу для вашей газеты — нам пятнадцать процентов, остальные ваши, меньше нам невыгодно ноги бить. А ты дай ей в придачу пять-шесть не обремененных комплексами девушек…

— Каких, каких? — изумился Фофанов.

— Таких..

Чтобы умели аппетитно попками вертеть, коленки показывать, и, что немаловажно, пять слов связать. Натравим их на фирмачей, коммерсантов, фирмы сейчас плодятся как грибы после дождя, и всем нужна реклама, а их основателям — известность. Каждой посули тоже пятнадцать процентов от реально поступивших денег…

— Не много ли? — засомневался Фофанов.

— Не жмотничай. Тебе известно, сколько сейчас стоят колготки, трусики и прочие причиндалы, без которых девицам не обойтись?

— Нет, — честно признался Фофанов.

— А ты у своей Ленки спроси. А то небось любуешься неё кружевными трусиками и даже не думаешь, где она на них деньги берет. Но это в шутку. А всерьез — девицы в лепешку разобьются, чтобы прилично подработать. Как говаривали большевики, материальная заинтересованность — великая сила.

— Большевики так не говорили, — засомневался Фофанов.

— Говорили, мы просто не слышали настоящих большевиков. Бухарина, к примеру. Или Рыкова… Но давай к делу. За рекламу принимайся немедленно — на рекламе все западные издания живут. Время сейчас интересное… Представь крупного ново-русского финансового гения… Все у него есть — баксы, особняк, квартира в Париже… Юную супругу-красавицу он себе купил… Словом все есть, кроме одного — известности. Его никто не знает. Вот пусть и ловят его наши с тобой девки на жажде славы и популярности. Резонно?

— Очень. Если получится, низко тебе поклонимся.

— Все будет о’кэй, Юрий Борисович. На днях я к тебе запрыгну, есть дело. А пока, как говаривали в юности — до скорого и сердечного…

Настя положила трубку. Деньги Фофанов не просил, уже хорошо. Пусть приучаются жить самостоятельно. Фофанов вроде бы неплохой главный редактор, не дает газете дать крен ни влево, ни вправо. Но уж очень неповоротливый, все время надо пинать в зад ногой, чтобы придать ускорение…

С Элеонорой разговор у Насти получился коротким. Директор рекламного агентства, очаровательная, в строгом костюме по последней моде, с умеренным макияжем, кратко доложила о том, как идут «рекламные» дела. Шли они неплохо, но Настю не очень устроило, что работала она только с российскими изданиями.

Настя посоветовала:

— Добудь список корреспондентов из африканских стран, аккредитованных в Москве, и с каждым, повторяю, с каждым, побеседуй о нашем Издательском доме, его планах и первом шикарном альбоме «Африка». Деньги я тебе выделю, чтобы беседы получились теплыми.

Элеонора понимающе улыбнулась.

— И не мечтай! — поняла её усмешку Настя. — Все должно быть в рамках.

— Будет, будет! — заверила Элеонора. — Хоть мне и нравятся африканцы.

— Не тебе одной, — сорвалось у Насти. Она тут же напустила на себя строгий вид, распорядилась: — Сегодня же звони Фофанову, условься о встрече.

Настя рассказала о договоренности с главным редактором «Российских новостей» по рекламе.

— С каждой девицей, которую он выделит, побеседуй лично, определи, на что годится. Неумех отсей, пусть Фофанов выделяет других. Словом, не церемонься, я многих из них знаю, застоялись, пусть побегают.

Элеонора, как вышколенная чиновница, распоряжения госпожи генерального директора записывала в изящный блокнотик.

— Последнее, Элеонора. Мы устанавливаем две вполне приличные стипендии для студентов «лумумбария» из страны Бираго Диопа. Подбери вместе с руководством университета кандидатов и позаботься, чтобы эта информация попала в наши газеты и прошла по каналам ИТАР-ТАСС на их родину. Все. Свободна.

Пусть её дорогой Бираго получит от неё весточку…

На пороге кабинета возникла Нина.

— К вам давно рвется Михаил Иванович.

— Приглашай. И принесите нам две чашки кофе.

Настя бросила быстрый взгляд в спину своей помощницы: точно, уже переспала с Кушкиным.

У Кушкина, как он предупредил, были для Насти две новости — одна хорошая, другая плохая. Хорошая заключалась в том, что удалось заручиться поддержкой одного влиятельного чиновника… — Кушкин ухмыльнулся, — …и все документы на покупку особняка, до последней бумажки, теперь в полном ажуре, с чем он и поздравляет его отныне законную владелицу.

— Сколько? — спросила Настя.

— Пять штук. Попросил в баксах — думает о будущем.

— Недорого же сейчас стоит расположение влиятельного чиновника.

Кушкин пожал плечами. Он считал, что если бы действовали без спешки, расходы были бы меньшими.

— Теперь давай выкладывай свою ложку дегтя в бочку нашего общего благолепия.

Кушкин поставил чашку с кофе на столик, подчеркивая, что хочет сообщить нечто серьезное.

— Анастасия, кажется, нами интересуются…

— Кто?

Это было и в самом деле неприятное известие.

— Точно пока не знаю, но кажется, мы кого-то сильно заинтересовали. Причем «почерк» интереса не схож с тем, каким заявляет о себе братва.

— Может, твоя бывшая «контора»?

— Наводил справки. Вроде бы нет, не они. После того, как твой Издательский дом получил государственную поддержку, «контора» к нам относится вполне лояльно.

— Тогда кто же?

— Будем выяснять.

— Есть ниточки?

— Так, кое что весьма неопределенное.

— Может быть, почудилось? Сейчас все помешались на киллерах, рэкете, захвате заложников…

— Нет, — покачал головой Кушкин. — Это было бы очень просто, стрелять мы и сами умеем. А в нашем случае кто-то подбирается тихо и аккуратно.

— Так выясни. Если надо, привлеки своих бывших сотоварищей. За вознаграждение, разумеется.

— Будет сделано. Не обессудь, Настя, но я поставлю у твоего подъезда «наружку», а опытный гражданин средних лет, вполне респектабельный, будет сидеть вместе с симпатяшкой за конторкой парадного входа в офис.

— «Наружка»… Это что?

— Наружная охрана. В нашем случае — круглосуточная.

— Так серьезно?

— Не хочу пугать, но лучше поберечься. И, дорогая Анастасия Игнатьевна, отныне любые передвижения по городу или вне его — только с Артемом или Никитой.

— Однако крутой ты мужик, Кушкин! — развеселилась Настя. — Это если мне срочно потребуется сексуальная помощь, так я никого в свою собственную квартиру провести незаметно не смогу?

— Потерпишь…

Кушкин добродушно улыбнулся, но глаза у него были холодными.

Отдых со стрельбой

Дела в Издательском доме шли неплохо, книги запускались одна за другой, после некоторых неизбежных на начальном этапе трений небольшой коллектив заработал очень слаженно. И Настя заявила Кушкину, что заслужила право на небольшой отдых. Она решила поехать на дачу, где, кажется, не была сто лет.

Настя поручила Нине закупить продукты и загрузить их в багажник своей машины, поскольку помнила, что на даче ничего нет.

— Как с «горючим»? — деловито поинтересовалась Нина.

— На всякий случай положи то, что считаешь нужным.

Случай, действительно, представился.

Настя решила ехать в своей машине, и Кушкин настоял, чтобы её сопровождали Артем и Никита.

— Хорошо, — неохотно согласилась Настя. — Только, чур, я за рулем.

И объяснила:

— Стосковалась я по нормальной жизни. Без охраны, без всяких предосторожностей…

— Быстро же ты выдохлась. Твой издательский дом работает чуть больше трех месяцев, а ты заныла…

— Не чуть больше, а уже три месяца! — с гордостью поправила Настя своего верного соратника.

Да, уже прошло три месяца с тех дней, когда она и Кушкин лихорадочно готовили документы для регистрации Издательского дома. Регистрация состоялась без проволочек, особняк для Издательского дома она приобрела именно тот, который желала, с «Банк оф Цюрих» у неё очень хорошие отношения. Она не особенно активно залезала в свой счет в банке — крепко выручил взнос Бираго Диопа в «Африку». Но в первое время пришлось переводить из банка в Москву довольно крупные суммы, и Настя понимала, что это могло каким-то образом стать известно тем, кто затевал историю с наследством. Господин Рамю не получил информацию из банка, это кое-что значило, но далеко не все. Она не сомневалась, что по-прежнему находится под пристальным наблюдением Олега, Алексея и их «команды». Ее бывший «старший друг» и странный супруг не могли не видеть, как широко разворачивается «Африка». Не на пустом же месте…

Настя каждый день ждала вестей от Кэтрин. Ждала и опасалась их, её мутило от одной мысли, что может свершиться то, что они задумали.

Она действительно устала и требовалось, как говорили опытные игроки, взять паузу. Было не лучшее время для поездки на дачу — стояла сырая погода, ни зима, ни лето, так, нечто неопределенное, когда сверху сыпет снег, а под ногами вязкая каша. Но на даче все равно было лучше, чем в городе. Кушкин сговорился с соседями — мужик сторожил, чистил дорожки, а его жена следила за тем, чтобы на даче было тепло и чисто. На большом участке стояли заснеженные сосны, крыша была укрыта снегом, словно толстым пушистым ковром, можно будет растопить камин и тогда вкусно запахнет дымком… И все забыть!

Но спокойный отдых не получился. Возле метро «Аэропорт» — серой, вписанной в огромный дом его полукруглой арки, Настя притормозила на красный свет. И увидела странную картину. К стене спиной прижался парень, а к нему, как к загнанному волку, подбирались трое смуглы людей в одинаковых кожаных куртках. Парень отбивался от них, но силы были явно неравными: из распоротой ножом на груди его куртки-«зеленки» проступила бурым размытым пятном кровь, он ослабел и движения его не отличались четкостью. Что-то в его облике показалось Насте смутно знакомым и она, повинуясь какому-то внутреннему голосу, выхватила из «бардачка» пистолетик, подаренный в августе симпатичным капитаном то ли Леней, то ли Мишей и выскочила из машины. Артем и Никита, не размышляя, абсолютно автоматически выпрыгнули вслед за нею. Ей очень не понравилось, что трое убивают одного.

Настя пальнула из пистолетика в воздух, скомандовала своим телохранителям:

— Кожаных вырубить!

Через секунды трое смуглых вразброс валялись на асфальте — бывшие оперы знали свое дело.

— Его в машину! — снова приказала Настя, ткнув пистолетом в прижавшегося к стене, оторопевшего от неожиданности мужика в окровавленной «зеленке».

И это «дело» бывшие оперы тоже знали туго, видно приходилось «задерживать». Пока Настя садилась за руль, мужик без суеты и шума был препровожден на заднее сиденье, рядом с ним, полуобняв на всякий случай, сел Артем, Никита, в последний раз окинув бдительным взглядом поверженных «смуглых», почти на ходу прыгнул на переднее сиденье рядом с Настей.

На счастье красный свет переключился на зеленый, и Настя с места погнала машину на большой скорости.

— Осторожнее, Анастасия Игнатьевна, — довольно спокойно сказал ей Никита. — Нам ничего не грозит. Пока там очухаются, мы будем далеко.

— Как думаешь, номер машины кто-нибудь заметил? — спросила Настя.

— Это вряд ли. Мы были прикрыты другими машинами. Случайные прохожие бросились врассыпную, а милиционеров, как и надлежит быть, поблизости не оказалось.

— Ну дай Бог, — облегченно вздохнула Настя. Она, не поворачивая головы — за рулем все-таки — сказала неожиданному пассажиру:

— Ну, здравствуй, майор Уланов.

Да, это был тот самый майор-танкист, у которого она, спецкор газеты, брала интервью в воюющей Чечне.

— Ты кто? — прохрипел Уланов. И так же хрипло сказал телохранителям Насти: — Спасибо, пацаны.

— Узнаешь еще, — ответила Настя. А Артем, придерживая Уланова за плечи, попросил:

— Не вертись. Измажешь машину кровью.

Бурые пятна проступили в нескольких порезах «зеленки». Артем спросил Уланова:

— Ты как? Немного продержишься?

Уланов не ответил. Он потерял сознание.

Никита посоветовал Насте заехать в какой-нибудь тихий переулок. Надо было срочно останавливать кровь и туго перевязать раненого, иначе отдаст концы. Еще он добавил, что парень под большим градусом, запашок от него — будь здоров. Сказал:

— Насколько я понимаю, его не следует передавать в руки «скорой помощи»?

— Думаю не стоит. Хотя бы до того, пока не узнаем, за что его кончали те подонки нерусской национальности.

Настя притормозила в переулке, и Артем с Никитой сноровисто перевязали Уланова, благо в машине имелась аптечка. Артем вышел из машины и прикрепил к крыше синюю мигалку, которую извлек из багажника.

— Эта штука откуда? — спросила Настя. Когда она нервничала, слов не выбирала. А сейчас для беспокойства были весьма веские причины: в машине находился раненый неизвестно за что, давний знакомый, которого пришлось отбивать у головорезов.

— Так откуда эта штука? — переспросила она.

— Михаил Иванович снабдил. На всякий случай. Вот он и представился, — объяснил Артем. И спросил: — Извините, Анастасия Игнатьевна, мы поедем на дачу?

— Да.

— Тогда разрешите мне сесть за руль. Нельзя, чтобы нас останавливали гаишники — они увидят раненого. Надо проехать по нахалке.

Настя поменялась с ним местами, Артем включил мигалку и они помчались на бешеной скорости. Артему было плевать на светофоры, он в притирку обгонял машины, водилы которых в бессильной ярости грозили вслед кулаками, проскакивал, не сбавляя скорости, мимо ошарашенных гаишников. На счастье, у гаишников срабатывал рефлекс чинопочитания: они не сообщали по рации на посты по трассе о странной машине. Черт его знает, кто там, под этой мигалкой сидит, сейчас в России много странных начальников развелось. Раз «мигает», значит имеет право.

Артем туго знал и гонки на машине с препятствиями по трассе в густом потоке машин. Немного пришедший в себя Уланов прохрипел: «Я бы танк тебе доверил, пацан».

До дачи доехали быстро и, чему Настя в душе подивилась, без единой царапины. Парни извлекли Уланова из машины и, поддерживая его с двух сторон, ввели в дом. Ноги у Уланова заплетались, хотя он очень старался держаться.

Настя приказала увести его в комнату, в которой коротали время её телохранители, когда требовалось, снять одежду, хорошо промыть раны, по-новой перевязать и уложить в постель.

Никита вышел к Насте несколько озабоченный. Он сказал, что у человека, которого его хозяйка назвала Улановым, несколько ножевых ран, к счастью, неопасные — скользящие, видно Уланов умело уклонялся от ножей, но нужен врач, чтобы обработать как следует раны и унять боль. К тому же Уланов потерял много крови. Никита советовал немедленно связаться с Михаилом Ивановичем, у того есть самые неожиданные знакомые.

Настя набрала номер Кушкина по мобильному телефону. Тот откликнулся сразу же:

— Михаил Иванович, у тебя есть надежный врач, не болтливый и которому можно доверять?

— Гинеколог? — нелепо пошутил Кушкин.

— Не ерничай, — одернула его Настя. — Хирург. Так есть или нет?

— Допустим, есть.

— Тогда бери его в охапку и срочно ко мне на дачу. И пусть возьмет с собой все необходимое для чрезвычайных ситуаций. Ты меня понял?

— Ясно, Анастасия Игнатьевна. Дай на минутку Никиту или Артема.

Мобильный работал хорошо, громко, и Анастасия слышала, что Кушкин сказал Никите:

— Ты возле хозяйки, в комнате, Артем снаружи. Пусть выберет точку, чтобы просматривались все подходы к даче. Я скоро буду…

Врач оказался тоже из тех, кто раньше работал в «конторе». Он ушел в частную клинику и Кушкин выдернул его прямо с приема больных.

Врач не стал представляться, а Кушкин не представил Настю. Он бегло глянул на раненого, тщательно вымыл руки и раскрыл свой саквояж с инструментами.

— Нечего вам смотреть, — изгнал он Настю из комнаты. — Мы тут сами, по-мужски, разберемся.

Никита по просьбе Насти перенес «заготовки» Нины из багажника. Она поставила на стол в гостиной три прибора, бутылку водки, минеральную воду, сыр, ветчину — то, что подвернулось под руку. Ей требовалось чем-то занять себя. Кушкин искоса поглядывал на её хлопоты. Он ни о чем не расспрашивал.

К ним вышел врач, руки у него были в крови. Он увидел накрытый стол, одобрительно хмыкнул, прошел в ванную комнату, чтобы отмыть руки.

— Не знаю, как вам, а мне требуется выпить, — сказала Настя и первой опрокинула в себя рюмку. Мужчины не заставили себя упрашивать.

— Все будет нормально, — сообщил врач. — Ножевые раны в мягкие ткани, потеря крови… Держался мужик за счет алкогольного «топлива». Был бы трезвым — взвыл от боли. Раны промыл, обработал и перевязал. Угостил крепкой дозой снотворного.

Он выпил ещё и засобирался — не хотел плодить подозрения долгим отсутствием:

— Я оставлю лекарства. Через день смените повязки. Если станет хуже, Михаил Иванович знает, где меня найти.

Настя протянула пачку денег — за визит. Врач философски заметил:

— Что же, если у вас их много, то у меня их мало.

Кушкин распорядился, чтобы доктора отвез в город на его машине Артем и возвращался обратно. Настя попросила:

— Артем, купите спортивный костюм, адидасы, рубашку, белье, словом, все, что надо на первый случай мужику. — Она протянула охраннику деньги.

— И бритву ему купи, — посоветовал Кушкин. — А то обрастет, пока будет здесь отлеживаться.

Когда Артем и врач уехали, Кушкин потребовал:

— Выкладывай, Анастасия, в какую авантюру ты вляпалась.

Настя смущенно сказала:

— И сама не знаю. Этот человек — майор, танкист, точнее, был майором, когда я брала у него интервью в Чечне. Кто он сейчас — не знаю. Его пытались то ли избить, то ли убить трое парней, как говорят, нерусской национальности. Думаю, что чеченцы. Я увидела знакомого и вмешалась. Узнать бы, кто они и за что полосовали майора ножами…

— За что — это пусть он сам скажет тебе. А суть инцидента, возможно, узнаем. Это было у станции «Аэропорт»? Там, в местном отделении милиции у меня есть знакомые…

У Кушкина везде были знакомые.

— Будем надеяться, что у входа в метро вертелся какой-нибудь оперативник в штатском. Сейчас станции метро охраняются, как военные объекты.

— Ума не приложу, как мне быть, — задумчиво протянула Настя. — В понедельник надо ехать на работу, а как его, — она кивнула на комнату, где лежал раненый, — бросить?

Кушкин рассудил:

— Парни останутся с тобой. Черт его знает, какие следы за твоим другом тянутся. Заодно и раненому помогут. В понедельник езжай в Москву с Артемом, Никита пусть остается здесь, присмотрит за майором. А ты наведаешься на дачу где-нибудь во вторник после обеда, ничего, перебьются без тебя. Или ты хочешь, чтобы я тоже остался?

— Нет необходимости, — ответила Настя. — Нас никто не засек, иначе уже стояли бы здесь машины с мигалками да сиренами.

— В этом ты права, — согласился Кушкин. — И не беспокойся — врач мой друг, ничего лишнего не сболтнет.

— Я и не беспокоюсь. — Она подняла рюмку. — За тебя, Кушкин. Рядом с тобой я чувствую себя спокойно, словно под крылом у сильного старшего брата.

— Спасибо, Анастасия.

Послышался шум мотора подъезжающей машины, и Кушкин встал:

— Я поехал. Если чего — звони.

Настя сказала Артему и Никите, что будет спать на втором этаже, а они могут располагаться здесь, в гостиной, поскольку их комната занята раненым. Она зашла к нему, села на стул у кровати и долго всматривалась в лицо провалившегося в беспамятство Уланова. Да, это был он, молодцеватый, подтянутый танкист из недавнего прошлого. Но сильно сдал, вроде бы даже постарел, хотя времени после их встречи прошло не так уж много. Лоб перерезали глубокие морщины, глаза запали, это заметно было даже по спящему. Видно, доктор не поскупился на снотворное: Уланов спал глубоко, не ворочался, лицо было спокойным и отрешенным. «Эх, Уланов, Уланов, — горько подумала Настя. — Как же тебя угораздило напороться на ножички этих „кожаных“»?

Лишь к вечеру следующего дня Уланов немного пришел в себя. Артем, находившийся рядом с ним, позвал Настю:

— Кажется, наш клиент очухался.

— Ну, герой, как ты себя чувствуешь? — спросила Настя.

— Вы кто? — Уланов непонимающим взглядом окидывал комнату, в которой лежал, Настю, Артема.

— Я — Соболева. Брала у тебя интервью в Чечне, когда ты ещё был танкистом. Помнишь?

— Смутно, — признался Уланов. — Было это давно, ещё в моей прошлой жизни.

— А то, что с тобой сейчас произошло, помнишь?

— Почти все. Хотя провалы имеются.

— Ладно. Потом расскажешь то, что посчитаешь нужным. Ты здесь в безопасности.

— Кто эти пацаны? — спросил Уланов, кивнув на Артема.

— Мои люди, — неопределенно ответила Настя. Не стоит ему рассказывать, кто да что. Надо ещё присмотреться, каким он стал, майор Уланов.

Она предупредила Уланова, что уедет в Москву, вернется во вторник к вечеру, попросила его не дергаться, лежать спокойно, слушаться Никиту, который останется с ним.

— Не высовывайся с дачи, Уланов, — резко сказала она. — Не подставь меня под пули своих смуглокожих дружков. Тебе надо оклематься, а уж потом разбирайся.

— Разберусь, — пообещал Уланов.

Автокатастрофа в Риме

Но во вторник Настя не смогла приехать на дачу. В понедельник ей на работу позвонил из Цюриха господин Густав Рамю.

— Мадам Демьянова, примите мои глубочайшие соболезнования! — приличествующим случаю скорбным голосом сказал он.

— Принимаю, — немного иронично сказала Настя, но сердечко у неё екнуло. — Но в связи с чем?

— Ваш супруг, господин Алексей Юрьев погиб в автомобильной катастрофе.

— Когда и как это произошло? — после долгой паузы спросила Настя.

— Вчера! Господин Юрьев ехал по делам, дорога была крутой и скользкой, машина сорвалась с обрыва. Печально, что машина взорвалась и сгорела… вместе с господином Юрьевым.

— Что осталось… от моего супруга?

— Что может остаться в таком случае? Все разнесло… А остальное догорело…

— Но откуда такая уверенность, что это именно с ним произошел… несчастный случай? — недоверчиво, стараясь, чтобы в голосе слышалась надежда, спросила Настя.

— Полиция уверена.

— Печально все это… Такой неожиданный удар…

— Какие будут распоряжения, госпожа Демьянова? Вы полетите в Рим? Прикажете вас там встречать?

Настя снова выдержала длинную паузу.

— Я вас прошу, господин Рамю, взять все хлопоты по этому трагическому случаю на себя. Не безвозмездно, разумеется. Я слабая, неопытная женщина и плохо ориентируюсь в больших европейских городах и всяких юридических процедурах. Прошу вас, помогите. Летите в Рим и привезите оттуда урну с прахом моего супруга в Москву. Естественно, все расходы на мой счет. Не откажетесь, дорогой господин Рамю?

— Это мой долг, госпожа Демьянова.

— Жду вас в Москве, — завершила разговор Настя. — Перед вылетом сообщите номер рейса, вас встретят.

Она положила трубку и попросила Нину никого к ней не пускать. Ей надо было подумать. Итак, одного больше нет… Жестокий конец. И заслуженный ли? Ведь в принципе, Алексей лично никого не убил. По его доносам ломались судьбы одних людей, других загоняли в тупики, из которых не было выхода. Ведь в совсем недавние времена интерес к кому-то КГБ означал невидимое клеймо на лбу: только «посвященные» его видят и соответственно реагируют. О, Настя хорошо помнит, как это было… И пусть не врут, что такие, как господин Юрьев, охраняли государственную безопасность. Это вряд ли… Система, чтобы уцелеть, изобретала несуществующие угрозы, мифических врагов и яростно бросала на борьбу с ними множество хорошо подготовленных, прикормленных и идеологически одурманенных людей. Кто-то из них, может, и действительно ловил иностранных шпионов, но подавляющее большинство бдительно выявляли инакомыслящих, трезво мыслящих и не утративших совесть людей. Не случайно же у них в редакции втихомолку, среди своих, шутили, что на одного пишущего журналиста приходится два секретных доносчика.

Должность заместителя главного редактора по международным делам давала Алексею возможность контролировать работу большого корпуса иностранных корреспондентов, выезжать за границу в составе зарубежных делегаций, контактироваться с зарубежными коллегами. Его «контора», как и любая другая, должна была выдавать «продукцию». И только Бог да несколько высоких руководителей «конторы» знали, к каким последствиям для иных людей приводили рапорты и «наблюдения» Алексея Юрьева. В редакции шептались о том, как по поводу одного молодого, способного журналиста Главному позвонил «куратор» из ЦК и распорядился:

— Вот этого… С завтрашнего дня — в многотиражку, на оклад не выше 140 рублей.

Сто сорок рублей по нынешним временам — это четырнадцать копеек. «Контора» не давала прямых указаний, это делали другие, а она всегда оставалась в тени. И никто так и не узнал, за что так обошлись с парнем. Но всем было известно другое — никакой он не враг и вся его вина, может быть в том, что он переспал с какой-нибудь иностранкой, тем более, что до этого он был большой охотник, а иностранные девушки были даже более раскрепощенные, чем советские.

Настя позвонила Фофанову. Тот уже знал о трагической кончине своего собкора в Риме и сам собирался звонить Насте.

— Вот сижу с членами редколлегии и думаем, что надо делать, — уныло сообщил он. Любая неожиданность выбивала его из колеи, ибо не было у него той «школы», которую прошли его предшественники «при большевиках».

— Можно посоветовать? — спросила Настя.

— Будем благодарны…

— Поставьте в номер сообщение о гибели Алексея Дмитриевича в автокатастрофе во время выполнения редакционного задания, он, конечно же, ехал куда-то по редакционным делам. Объявите об этом на планерке… Да найдите приличествующие слова по поводу его заслуг — не последний ведь человек в редакции был. Урну с прахом доставит из Рима мой адвокат, его встретят, но пусть с моими людьми будет и кто-то из официальных руководителей редакции. Я закажу заупокойную службу в храме, куплю место в колумбарии Донского монастыря… Да, вот ещё что: поставьте в холле на тумбочке — красное с черным — его портрет с гвоздиками и траурной лентой.

— Мы все сделаем, Настасья Игнатьевна, — облегченно вздохнул Фофанов, ибо теперь не надо было думать, как поступить, а только выполнять. — Еще раз выражаем тебе наше глубокое сочувствие…

— Надо жить дальше, — философски заметила Настя и положила трубку.

Итак, Алексея больше нет. Нет у неё супруга, наследника многомиллионного состояния. В принципе он был не таким уж и плохим человеком, если речь не шла о его тайных делах. Но он превратился для нее, Насти, в смертельную опасность, ибо, получив соответствующий приказ от того же Олега, не остановился бы ни перед чем. Ее заставили выйти за него замуж, без любви и по чужому расчету. И она никогда не любила его, в этом не сомневалась, просто подчинилась обстоятельствам. И с облегчением обошлась бы без такой крайней меры, если бы были возможны другие варианты.

Настя с тоской думала о том, что тут мужчины оставили в её душе заметный след: Володя, Олег и Алексей. И все трое — далеко не лучшие представители мужской породы. Володя — просто ничтожество и она его вычеркнула из памяти и сердца. Алексей — хищник, но он из тех, которые становятся добрыми или злыми, свирепыми или по-человечески нормальными по приказу более сильных хищников. И он сам себе вырыл могилу своими подлыми играми.

Оставался ещё Олег…

Господи, да неужели все мужчины такие — с двойной душой, с расчетливой жестокостью по отношению к женщинам, которые по каким-то причинам им понадобились и они их подчинили себе?

Но почему все. Очевидно просто ей, Насте, пока не везло, её втянули, запутали в чужие игры, и отстраниться от них, выбраться она не может. Что же Настя и впредь будет «играть» не по их правилам. Раньше она лишь читала в романах западных авторов, как за миллионы убивают, травят, устраивают хитроумные катастрофы. А теперь ей пришлось тоже с этим столкнуться, эта чума вползла и в Россию…

Настя вызвала Нину и продиктовала факс в адрес «Глобуса» Кэтрин Стоун с официальным приглашением посетить Москву, Издательский дом «Африка».

Прощай, дорогой товарищ…

Господин Густав Рамю доставил из Рима не только урну с прахом полковника-журналиста Юрьева, но и пакет газетных вырезок из зарубежных газет. Аккуратный адвокат разложил их по датам публикации. Вначале шли сенсационные заметки о том, что на Западе долгое время работает «под крышей» большой московской газеты опытный агент КГБ полковник Юрьев. Довольно точно сообщались подробности биографии Юрьева. Репортеры отследили некоторые его связи и пришли к выводу, что работает он не один, так что не мешало бы службам безопасности заняться им вплотную. Было много фотографий: Юрьев на пресс-конференциях, брифингах, в супермаркете делает покупки, за рулем своего автомобиля. Некоторые снимки были взяты из досье, которые есть на каждого иностранного журналиста, другие сделаны исподтишка, когда сенсация стала разгораться. На одной из фотографий Алексей был вместе с каким-то человеком за столиком в уютном ресторанчике. В подписи говорилось, что агент КГБ Юрьев встретился с неизвестным в городке вблизи французской границы. «С кем? — спрашивал безымянный автор заметки. — С руководителем агентурной сети или связником? Это ещё предстоит выяснить».

Настя узнала человека на фотографии — это был Олег Строев, сильно изменившийся за последнее время — постарел, взгляд тусклый, озабоченный, хотя и одет как преуспевающий бизнесмен. Значит, он не выпал в осадок в новой жизни, а продолжал играть вместе с Алексеем и с кем-то ещё — они ведь не два волка-одиночки, в свои игры. И Настя снова пришла к выводу, что пока он жив, она не может чувствовать себя спокойной. Она рассматривала фотографию со страхом, с беспокойством, которые всячески пыталась скрыть от господина Рамю.

Репортеры вцепились в Юрьева и отслеживали каждый его шаг почище спецслужб. Очевидно, в это время у них не было других сенсаций, а тут вот она: Россия, несмотря на все свои реформы и клятвы, продолжает шпионить на Западе, клянчит доллары и шпионит, КГБ, оказывается, живет и процветает, хотя у него и другое название.

На других снимках были сняты место катастрофы, сгоревшие останки автомобиля, нечто, упакованное в черный пластиковый мешок, озабоченные лица полицейских и следователей. И высказывалось тихое подозрение в том, что с Юрьевым расправились его же соратники по ремеслу, для которых после разоблачения он стал опасен, так как многое знал.

Настя поблагодарила господина Рамю и щедро вознаградила за труды. Она предупредила, что намерена и впредь пользоваться услугами его фирмы.

— Я был бы рад, — сказал Густав Рамю, выполнявший свою миссию в строгом черном костюме. — Старым клиентам я больше не нужен, меня они забыли… Надо думать о завтрашнем дне. Поверьте…

— Верю, — прервала поток слов Настя.

Артем отвез его в Шереметьево и отправил в Швейцарию первым же рейсом. Адвокат ей больше был не нужен: зачем ей был юрист, запятнавший себя сомнительными связями?

Потом было захоронение урны в колумбарии, скорбные лица немногих журналистов из редакции, какие-то мужчины, тесной группкой стоявшие в сторонке, пустые глаза Эллы и Нины, положивших со скорбно сжатыми губками по цветочку к подножию ниши с урной.

Случился и маленький неприятный инцидент. Какой-то человек попытался сфотографировать Настю на похоронах, но рядом оказался Артем. Он выволок «фотографа» за шиворот, вырвал фотоаппарат и шмякнул его о ближайший могильный камень.

— У людей горе, а ты, падаль, развлекаешься, — укоризненно проворчал он.

Странно, но человек не завопил, не закричал, а тихо исчез.

Настя пригласила всех присутствующих на скромные поминки в редакционную кофейню, к Глаше. Надо было пройти и через это.

На поминках Михаил Иванович Кушкин внимательно посматривал на нее, словно хотел о чем-то спросить, но не решался или не захотел.

После поминок Настя поехала к себе домой вместе с Ниной и Элей. Втроем выпили как следует за странности жизни, в которой вчера ты ещё есть, а сегодня тебя уже нет.

— Слушай, безутешная вдова, — сказала быстро опьяневшая Нина, — тебе положено плакать и рыдать…

— Обойдусь, — отрезала Настя.

На следующий день Настя была на работе в офисе вовремя и сразу же принялась изучать поступившие в её отсутствие документы. Ничего особенно важного в папке не было — так, обычные предложения от издательских фирм о сотрудничестве с «Африкой», счета с полиграфического комбината, где печатались книги её Издательского дома, просьба настоятеля храма Николы в Толмачах о пожертвовании на ремонт.

Зашел Михаил Иванович, скромно устроился за приставным столиком. Настя, перелистывая бумаги, поинтересовалась, что нового.

— Происшествие у входа в метро «Аэропорт» не зафиксировано в оперативной сводке, — доложил Кушкин. — Милиция о нем знает, но посчитала обычной разборкой среди своих, каких в день бывают десятки.

— А кто те, смуглые?

Кушкин пожал плечами:

— Я не выяснял, чтобы не подогреть интерес к случившейся драке. Думаю, что это тебе скажет этот, как его… майор Уланов. Никита все ещё с ним и сообщает, что Уланов чувствует себя сносно. Пытался о тебе расспрашивать, но у Никиты есть указание не вдаваться в подробности.

— Это правильно…

Настя была притихшей, немного растерянной. Она задала Кушкину вопрос, на который бы и сама не смогла ответить, будь он адресован ей.

— Скажи, Кушкин, тебе жаль Юрьева?

Кушкин отвел глаза:

— Он должен был быть готов к этому, когда соглашался на такую работу.

— Как ты думаешь, это действительно автокатастрофа или его убрали?

— Второе более вероятно. И скорее всего, это сделали свои. Очевидно, его расшифровали.

— Что ты посоветуешь?

Кушкин безразличным тоном сказал:

— Какое-то время продемонстрировать траурные настроения. Но без нажима. Всем известно, что ты не пылала любовью к своему супругу.

Он многое понимал, бывший майор Кушкин. Настя предупредила Михаила Ивановича:

— Вечером я поеду на дачу.

— Я с тобой.

— Надо ли? Захочет ли Уланов говорить откровенно при тебе?

— Я должен знать, какая опасность нам угрожает.

Александр Уланов, русский офицер

Майор Уланов и Никита пили чай на кухне. Они устроились по-домашнему, в спортивных костюмах и «адидасах». Впечатление уюта портила наплечная кобура у Никиты.

— Сидишь, чаи гоняешь? — угрожающе спросил Кушкин Никиту.

— Я вас в окно ещё на подъезде к даче заметил. Во-он на том пригорке, — объяснил Никита.

Дорога к даче вилась по дальнему пригорку, но дальше исчезала, её закрывали высокий забор и сосны, так как она ныряла вниз.

— Пойдем, Александр, в столовую, — предложила Настя. — Там удобнее разговаривать.

— Я — на крылечко, — сказал Никита. Он был догадливым парнем.

Когда расположились кто где, Настя спросила:

— Как себя чувствуешь, бравый майор?

— Вполне сносно. Никита сегодня царапины мои снова промыл, посыпал какой-то дрянью и перевязал. Умелый парнишка… Заживает, как на собаке…

Уланов был чисто выбрит, одутловатость, темные пятна под глазами и прочие следы крепкого возлияния исчезли. Лицо у него было бледное, что не удивительно — потеря крови.

— Ты меня узнал? — поинтересовалась Настя.

— Да. Только не очень понимаю, с чего это ты бросилась меня спасать. Кто я тебе? Так, один раз виделись.

— Но где! В Чечне! И вообще я не люблю, когда обижают моих знакомых, тем более вот так: на одного — трое с ножичками.

— В любом случае спасибо. Я вспомнил, что там, в Чечне, тебя звали Настей. Но это было в прошлой жизни…

— И ты был молодцеватым майором на броне. Смотрел на корреспондентку из Москвы дерзко и нахально. Думал, наверное о том, как бы меня обратать.

— Не помню, о чем я думал тогда.

— Но ты говорил страшные вещи. И твои мрачные пророчества сбываются… Ладно, хватит воспоминаний. Рассказывай, что с тобою случилось.

— Нужно ли? Ты, например, кто сейчас? И он, — Уланов ткнул пальцем в Кушкина. — Кто?

— Прежде всего мы твои друзья, хотим тебе помочь. А чем занимаемся? У меня своя фирма, Михаил Иванович мой зам. И отвечает, в частности, за безопасность. Если тебя это интересует, могу добавить, что мы не связаны ни с какими государственными и иными органами. Так сказать, свободные охотники в период дикого капитализма. Вполне можешь нам доверять. Тем более, что в одиночку тебе не выпутаться. На тебя идет охота. Я хочу знать, кто охотники и за что тебя хотят замочить. В твоих интересах быть откровенным…

Уланов спросил:

— Кому ещё известно, где я нахожусь? Куда вы меня упрятали?

Ответил Кушкин:

— Никому, кроме нас… Ты — на даче у Анастасии Игнатьевны.

— А врач?

— Мои заботы…

Уланов мялся, колебался, в молчании докурил сигарету.

— Видно, придется рассказывать начистоту. Я в западне и без посторонней помощи мне не выпутаться, это я понимаю. Думаете, я не смог бы отсюда, из этого уютного гнездышка слинять? Плевое дело, хоть вы и приставили ко мне Никиту с пушкой…

— Ладно тебе, майор, — оборвал Кушкин. — Никита здесь, чтобы помочь тебе. Ты ведь без памяти был. Зачем нам тебя стеречь? Ты не пленник. Поднимайся и уходи, если есть желание.

— Понятно. — Уланов закурил новую сигарету. — За помощь спасибо. И я уже сказал, что уходить мне некуда. Пока…

— Тогда исповедуйся.

— Ладно, как перед моим покровителем Николаем-угодником… Когда мне ваш доктор насовал снотворного или ещё чего там, у меня в полузабытьи все мое прошлое перед глазами прошло, вся моя жизнь. Точнее, три моих жизни. До Чечни, в Чечне и после нее. «До» — исправно служил после училища, получал регулярно медали и звездочки на погоны, нерегулярно — зарплату и довольствие. В Чечне… Впрочем, Анастасия встречала меня в Грозном, когда кровавая похлебка только варилась. Вначале было такое состояние там, как перед ураганом. Сейчас грянуло, ударило и по русским и по чеченцам так, что мало никому не показалось. Ну, а мне вообще выпала страшная карта. Я полюбил чеченку, её звали Магия…

— Почти Мери… Княжна Мери, — пробормотала Настя.

— Нет, — уточнил Уланов, — господин поручик Лермонтов изволили развлекаться, а у нас была любовь — Магия тоже полюбила меня. Я её отбил у наших же пьяных солдат, которые пытались изнасиловать. Трусливые вояки попались — очередь из автомата в воздух и они разбежались. Стал я встречаться с Магией, конечно, так, чтобы никто не засек. Вы ведь даже представить не можете, какая черная ненависть залила и город и людей! И вот в этой вселенской злобе два человека — русский и чеченка — любят друг друга… Стали строить планы, как нам вырваться из этого ада и свою любовь спасти. Магия на все была согласна, она вполне современная девушка, закончила университет и ей, понимаете, очень не хотелось вернуться в средневековье. Решили мы бежать оттуда. Тем более, что воевал я уже два года, был ранен, и когда подал рапорт об уходе в запас, его удовлетворили. Без особого желания, но и без сопротивления — тогда всем и на все было наплевать. Да и танка у меня уже не было, сжег его какой-то недомерок «Стингером». Оставалось всего несколько дней, я уже паковал вещички. И тут какая-то сволочь, я думаю, что это её младшая сестра, злобная фанатичка из тех, что у трупов наших солдат глаза выкалывали, выследила нас и донесла отцу. О, это был страшный грех: мусульманке не убить собаку-русского, а полюбить его! Собрались мужчины тейпа Магии, связали ей руки, вывели на площадь и… забили камнями. Я пытался броситься ей на выручку, но друзья-офицеры спеленали, продержали до первого «борта» на Москву и под конвоем вывезли из Чечни. Спасали меня, так сказать…

— Да-а, — растерянно протянула Настя. — История любви и ненависти…

Кушкин молчал. Он пытался осмыслить услышанное. Рассказанное Улановым не укладывалось в рамки «обычных» житейских драм и сомневаться в его искренности не приходилось.

— А та тройка кожаных, которые напали на тебя, кто они? — спросил Кушкин.

— Дело в том, что мужчины тейпа Магии поклялись уничтожить меня, ибо по их представлениям, и она и я опозорили их род — тейп, а такой позор смывается только кровью. Но это ещё одна история…

— Давай уж выкладывай все, — потребовала Настя.

— В Москве я первое время кое-как держался, были у меня небольшие деньги, однополчане сбросились и сунули на дорогу. Я родом с Урала, но там у меня никого не осталось, родители умерли, старший брат сгинул в Афгане. Словом, податься мне было некуда. Но самое страшное, что вроде бы все живое во мне умерло. Спать не мог, только глаза закрою — вижу Магию, кровь на камнях, собак, обнюхивающих то, что от неё осталось. Ее ведь даже похоронить не разрешали никому — пусть, мол, все видят и знают, какая кара настигает отступников.

Глаза у Уланова были сухие и голос не дрожал — все уже перегорело.

— Пить стал по-черному… Вот и подобрала меня на Тверской одна девица. Отмыла, обогрела — русские женщины, они жалостливые, так я думал. Как в школе учили: увидел человека в беде — протяни ему руку… Но девица не простая оказалась… И познакомила она меня со своим покровителем, то бишь сутенером. Рекомендовала, так сказать. А тот свел с другими парнями, которые держали ночные клубы. Определили меня охранником, учитывая боевое прошлое. Я все время ждал какого-нибудь подвоха, душа предчувствовала, но пил и остановиться не мог… И подставили все-таки. Обчистили одного лопуха-клиента, увели доллары, а свернули на меня. Целую комедию разыграли: вот, нашли вора, заставим вернуть бабки. Мне, конечно, не с чего было отдавать и тогда поставили меня на счетчик. Обычная история. Я смылся, и пошла на меня охота…

— А при чем здесь смуглые? — Кушкину нужны были точные сведения.

— Родственники Магии рыскали в поисках меня по всей Москве. Вышли на братву и те сдали меня, естественно, за кругленькую сумму. Так сказать, перепродали мою смерть.

— Много ты задолжал братве? — спросила Настя.

Уланов в уме подсчитал:

— Что-то около десяти штук баксов.

— Если не отдашь?

— Достанут.

— А вернешь?

— Обещали отпустить с миром.

— Останутся только твои несостоявшиеся родственники?

— С ними я разберусь. Это вам не Чечня, здесь Москва — земля русская. А в родном доме и стены помогают. Магию я им не прощу. По одному буду уничтожать сук…

Уваров закончил печальную повесть о своих приключениях. Было уже поздно, и Настя ушла на кухню приготовить ужин. Надо было что-то решать. Конечно, проще всего сказать Уланову: мы тебе помогли, а теперь уходи и забудь сюда дорогу. Правда сейчас ему уйти трудно, ослабел. Но это дело времени, были бы кости, мясо нарастет.

Настя бросила на Уланова одобрительный взгляд. Он говорил, как и должен был говорить настоящий мужчина, женщину которого замучили, забили камнями, и он обязан был отомстить. Тем более, что в нынешних условиях, особенно там, в Чечне, до справедливого суда далеко, а до Бога (или Аллаха?) высоко.

Мужчина должен защищать свою женщину… Эта простая истина особенно грела Насте душу, так как ей самой пришлось выйти на тропу войны с некоторыми мужчинами, что было противоестественно.

Они поужинали в молчании. Уланов понимал, что решение принимает не он, а кто-то из этих двоих, скорее всего дамочка. Выглядит довольно крутой, не злится, не нервничает, недоброжелательность не источает. В этой совсем молодой женщине чувствуется сила, недаром же Кушкин, мужик с военной выправкой, смотрит ей в рот. Мелькнула было мысль, что Кушкин из особистов, но что-то в его облике не вязалось с вальяжными, холеными офицерами из особых отделов, которых Уланов знал. Но что у заместителя Анастасии военная биография, в этом он не сомневался.

— Решаем так, — сказала Настя Уланову, — сидишь у меня на даче, пока не поправишься. Считай, что ты под домашним арестом. Нос не высовывай, чтобы никто не засек: смуглые, любознательная милиция, жадная до баксов братва. Никиту я при тебе держать не буду, он мне самой нужен, у меня свои игры. Да и не маленький ты, чтобы нянчиться…

— Пушку хотя бы оставите?

— Нет, — отрезала Настя, — не высовывайся, вот и не понадобится. Сиди тихо, повторяю. Еды здесь хватит, перевяжешься сам.

Кушкин отдал Уланову свой мобильный телефон, назвал свой номер.

— Это на крайний случай. Позвонишь и через полчаса я буду здесь. Но больше — никаких звонков.

— Оставь пушку, — снова попросил Уланов. И добавил: — Майор…

— Сказано — обойдешься…

— Та-ак, — протянул Уланов, — значит, майор… КГБ?

— Все уже в прошлом, — на физиономии Кушкина была обычная доброжелательная улыбка. — Как и у тебя…

Особо важная персона

Настя встретила Кэтрин Стоун в «Шереметьево». Увидела её тоненькую фигурку на трапе, приветливо помахала рукой. Она заранее условилась со служащей зала для Особо Важных Персон (VIP), что та встретит её гостью у трапа и поможет ей одолеть формальности. Сделать это было несложно — плати и считай себя Персоной, любуйся подлинниками Ильи Глазунова, в изобилии украсившими стены комнат изолированного от остального аэропорта крыла.

— Кэтрин!

— Настя!

Они немного смущенно поцеловались. Кушкин скромно стоял рядом и ждал распоряжений. Настя его представила и сказала:

— Кэтрин, реши пожалуйста, где ты остановишься. Есть два варианта: у меня или в хорошей гостинице.

— А как лучше? — спросила Кэтрин. И тут же добавила: — Я не хочу тебя стеснять. Может быть, в отеле?

— Михаил Иванович… — обратилась Настя к Кушкину.

— Вас понял, — добродушно ответил Кушкин.

— Сегодня, Кэтрин, ты побудешь у меня, а гостиница — с завтрашнего дня и на сколько пожелаешь. Михаил, Иванович, завтра к девяти привези ко мне Элеонору Леопольдовну.

Настя объяснила Кэтрин:

— Элеонора служит у меня, она директор нашего рекламного агентства и моя давняя подруга. Все эти дни она будет в твоем распоряжении. Чтобы не было недомолвок, сразу скажу: она и один из моих телохранителей, его зовут Артемом. Москва нынче — город сложный и странный.

— Я готовила для «Глобуса» несколько аналитических обзоров о криминогенной обстановке в Москве. По вашим и западным источникам, — сказала Кэтрин. — Так что знаю…

— Ну что же, поехали в стольный град Москву. Это, конечно, не Париж, но все-таки столица…

Настя бросила Кушкину: «До завтра, Михаил Иванович».

Квартира Насти Кэтрин понравилась. Ее только удивило, что Настя, богатая женщина, живет в самом центре города, в Париже богатые люди обычно обитают на уютных окраинах или в исторически сложившихся фешенебельных районах.

— Да, мы ещё не Париж, — сказала Настя. — И ты примерно знаешь, что из себя представляют новые русские.

— У нас постоянно пишут газеты об их похождениях. «Новорусские в Париже», — это, я скажу тебе, тема! Зашел такой русский в галерею «Лафайет», в парфюмерный бутик, обвел витрины рукой и говорит: «Заверните!». «Как? Все?» — изумилась девушка-продавщица. «И себя в придачу», — гордо отвечает этот, как вы их называли, купец.

Настя и Кэтрин рассмеялись.

— Наши официанты, — продолжала Кэтрин, — столбенеют от изумления, когда русские посетители говорят: «А сдачу не надо». Как это «не надо», если чаевые включены в счет?..

Они весело щебетали, чтобы скрыть смущение. Из багажа у Кэтрин была лишь сумка. Как и все журналистки, она путешествовала налегке.

Настя показала Кэтрин её комнату:

— Устраивайся. Ванна вон там, а я пока похлопочу об ужине.

Увидев накрытый стол, Кэтрин воскликнула совсем по-французски:

— О-ля-ля!

— Что Бог послал, — скромно ответила Настя.

— Богатым Бог посылает хорошо, — откликнулась Кэтрин.

Она рассказывала парижские новости, Настя — московские. Кэтрин не надо было упрашивать выпить, Настя тоже не особенно себя сдерживала. Обе они чувствовали, что с ними вроде бы сидит за хорошо накрытым столом третий «собеседник». Наконец Настя спросила:

— Это было сложно?

— Нет, — тут же ответила Кэтрин. Она ждала этот вопрос. — У меня есть приятель… Не друг, а именно приятель — независимый журналист, я подкармливаю его заказами «Глобуса». У вас иногда пишут о папарацци — фотографах… Так вот, он папарацци пера, добытчик сенсаций, исследователь помоек. Я с ним поужинала, выпила и «проговорилась». Очень правдоподобная оговорка была: мол, недавно обнаружился герой моей юности, тогда молоденький кэгебешник. Он намертво вцепился в меня и я постепенно «выболтала» подробности…

— Что-нибудь записывал твой приятель? — с беспокойством поинтересовалась Настя.

— Зачем? У таких, как он, компьютерная память. Или диктофон в потайном кармане. На следующий день мне стало известно, что он улетел в Италию…

Кэтрин потянулась к бутылке, налила в рюмки:

— Выпьем за светлую память?

Она не сказала, чью.

— Не будем фарисейками, — отрезала Настя. Однако она выпила до дна, надо было успокоиться.

Кэтрин тоже выпила молча. Она, чтобы перевести разговор в другое русло, попросила:

— Меня в Москву пригласил твой Издательский дом «Африка». Расскажи о нем, что это такое?

Настя стала охотно рассказывать об «Африке», естественно, опуская некоторые подробности. Все очень просто, объясняла она. Получила в наследство большие деньги и решила вложить их в выгодное дело. Лучше всего она знает прессу, издание книг. А больше всего ей интересна Африка, континент, у которого есть будущее.

— Если до этого африканцы не съедят друг друга, — прокомментировала Кэтрин.

— Вот-вот, — оживилась Настя. — Традиционное заблуждение европейцев: дикость, варварство, до сих пор на деревьях сидят. А между тем, это континент самобытной культуры, древнейшей истории, экзотической природы, населенный интересными народами. Об этом и будут наши книги и альбомы.

Она стала подробно рассказывать о своих издательских планах, о том, какие книги уже в работе.

— Звучит увлекательно, дело ты, Настя, затеяла масштабное, с размахом, даже по европейским меркам, — сказала Кэтрин, на которую рассказ Насти произвел впечатление.

— Фирма веников не вяжет, фирма делает гробы! — пошутила Настя. И осеклась, её слова можно было воспринять как намек.

— Ильф и Петров? — тактично поинтересовалась Кэтрин.

— Они голубчики, — облегченно вздохнула Настя. Кажется, Кэтрин не уловила двусмысленность, не связала её слова с тем, что фирма один «гроб» уже сколотила.

Кэтрин неожиданно вспомнила:

— Настя, дорогая, я привезла тебе подарок — французское белье-секси. Мужики от него вначале столбенеют, а потом звереют!

Она быстро сбегала в свою комнату, притащила красивую коробку. Белье было действительно чудо — нежное, прозрачное, призванное, скорее оттенять женские прелести, нежели их прикрывать.

Настя пришла в восторг:

— Какая прелесть! Жаль только нет мужчины, перед которым я бы в нем показалась.

— Так уж и нет?

Настя с сожалением покачала головой.

— Сегодня нет, а завтра будет! — оптимистично сказала Кэтрин. — Мужчины ведь внезапно возникают и так же внезапно исчезают. Как дождик летом. Можно тебя спросить?

Настя охотно согласилась:

— Спрашивай, подруга.

— Зачем ты меня пригласила в Москву? Ведь не для того, чтобы подвести черту под прошлым?

— И для этого в том числе. Ну, а остальное узнаешь завтра. С утра тебя Эля вместе с господином Кушкиным переселят в отель, потом советую покататься по городу — у нас восстановлены интересные старинные здания, улицы, а в три я вас буду ждать у себя в офисе, там обо всем и договоримся. Идет?

— Хорошо.

— А сейчас — бай-бай, в постельку. Надо отдохнуть, у тебя день получился очень длинный.

Ночью Настя внезапно проснулась оттого, что почувствовала: она не одна в спальне. Не открывая глаза, пыталась понять, откуда идет это ощущение. Может быть, оно рождено алкогольными парами, так сказать явление зеленых чертиков перепившей девице? Но скрипнула, слегка прогнулась её кровать, и Настя решительно открыла глаза. На краю кровати сидела Кэтрин — в ночной пижаме, озябшая, съежившаяся, жалкая.

— Ты… — тихо спросила Настя. — Ты…

— Нет! — ответила Кэтрин. — Хотя, в общем-то да, если ты это имеешь в виду, но не сейчас…

И отчаянно всхлипнула:

— Мне страшно… Он каждую ночь приходит ко мне. Стоит задремать, как он тут же входит в комнату. Таким, каким я его знала в Хельсинки — молодой, красивый, улыбающийся. И говорит: «Я тебя любил, Катя, а ты меня убила…» Он, только он один, звал меня Катей. Вот и сегодня…

Кэтрин терла глаза кулачками, пытаясь унять слезы.

Настя рывком села, обняла её за плечи.

— Ты верующая? Какой ты веры?

— Я в церкви была только в детстве…

— Ну, ладно, ты сейчас в России, на православной земле. Завтра я тебе подарю иконку Божьей Матери «Утоли мои печали». Будешь класть её на ночь под подушку со словами «Божья Матерь, Святая Дева, утоли мои печали, помоги мне».

— Думаешь, поможет?

Настя смотрела на Кэтрин с сочувствием — испытание та выдержала не для слабонервных.

— Ложись со мной и ничего не бойся. От меня не только призраки-тени, но и живые люди шарахаются.

Она подвинулась, Кэтрин нырнула под одеяло, недолго поворочалась, устраиваясь поудобнее, и вскоре спокойно уснула.

Утром Настя передала её на попечение Элеоноры и предупредила, что ждет их у себя в офисе в три часа, то бишь если говорить по-европейски, в пятнадцать. Как гостеприимная хозяйка поинтересовалась, не передумала ли Кэтрин перебираться в отель.

— Нет, — подтвердила Кэтрин. — Я привыкла к гостиницам.

Утром Кушкин приехал вместе с Элей.

— «Центральная», — сообщил он. — Это на Тверской, совсем рядом, в двух шагах.

— О’кэй, — согласилась Кэтрин. Она выглядела неважно, под глазами — темные круги, ночные кошмары достали её.

Настя угостила всех кофе и «расписала» день:

— Сейчас едем в отель, Кэтрин оформится там и оставит свои вещи. Потом Кэтрин мне понадобится часа на два — это сугубо личные вещи, мы будем только вдвоем. Элеонора, я передам тебе на попечение Кэтрин в двенадцать. Пообедайте вдвоем, посмотрите, что успеете. А в три я жду вас у себя в офисе.

Из отеля Настя повезла Кэтрин в Богоявленский собор, они отстояли службу, и Настя подарила Кэтрин освященный образок Богоматери.

В соборе Настя остановила проходившего мимо священника.

— Можно вас спросить, батюшка?

— Спрашивайте дочь моя.

Батюшка был того же возраста, что и «дочь» — Настя.

— Ко мне каждую ночь, стоит уснуть, приходит умерший человек, которого я хорошо знала в прошлом. Чтобы это могло значить? И как избавиться от этого наваждения?

Священник, чуть подумав, ответил:

— Это бывает тогда, когда умерший человек причинил вам зло. Он грешен и является к вам в ночные сны, чтобы вы простили его. Просите Божью Матерь и она поможет вам.

Священник слегка поклонился и пошел своей дорогой, а Кэтрин задумчиво сказала:

— У вас хорошая, человечная религия. Я, пожалуй, стану православной, когда буду готова к этому.

…Ровно в три Нина открыла дверь кабинета Насти и доложила:

— Мадам Кэтрин Стоун!

— Мадемуазель, — весело поправила Кэтрин.

Она была очень оживленной, все увиденное произвело на неё впечатление, к тому же они где-то с Элеонорой перехватили по рюмке.

— Пардон, — ответила воспитанная Нина.

— Где? — грозно спросила Настя Элеонору.

— В кафе нового супермаркета. Очень симпатичное кафе, — честно призналась Эля.

— Что-то ещё удалось посмотреть? — удивилась Настя.

— Показывала Кэтрин экзотику… Член Вознесенского.

Кэтрин и Эля расхохотались, довольные друг другом.

Речь шла о скульптуре «Дружба народов» на Тишинской площади, поставленной по проекту Андрея Вознесенского. О ней среди москвичей ходило множество анекдотов.

— Обе шалавы, — констатировала Настя. И распорядилась:

— Элеонора Леопольдовна, побудь где-нибудь поблизости. Скажи Нине, чтобы принесла нам кофе. Предупреди Аркадия Львовича Лисняковского и Руслана Валерьевича, что они мне понадобятся.

Когда Нина ловко расставила чашечки, блюдечки, вазочки на столике, Настя пригласила Кэтрин садиться и сказала:

— Не будем терять времени. Как ты относишься к тому, чтобы поработать на мой Издательский дом?

— В каком качестве? — Кэтрин мгновенно стала серьезной. Как и для большинства европейцев, для неё вопросы работы были священны.

Настя подробно рассказала о своих планах созданиях отделения «Африки» в Швейцарии. Кэтрин она предложила стать его руководителем.

— Но почему в Швейцарии, а не в Париже? Мне, конечно, не сложно перебраться из Парижа в Швейцарию, если мы договоримся. Но почему?

Настя не очень уверенно изложила свои аргументы. Она тоже стала сомневаться, надо ли ей открывать отделение в Швейцарии. Конечно, там тише и спокойнее, нежели в Париже. Но, с другой стороны, именно в Швейцарии в свое время обосновались Алексей и иже с ним, там они чувствовали себя вольготно. А в Париже… Что говорить, все дороги ведут в Париж. В том числе и крупнейших ученых, писателей, искателей приключений. Теперь вот и Кэтрин сеет сомнения…

— Ладно, — решила Настя, — сейчас переговорим с одним знающим человеком и все решим. Она вызвала звонком Нину. Та тут же возникла в дверях: скромная, сдержанная, исполнительная.

— Соедини меня, пожалуйста, с президентом моего банка в Цюрихе.

Президент оказался на месте. После взаимного обмена приветствиями, расспросами о самочувствии и комплиментами, Настя перешла к делу:

— Мы сейчас решаем вопрос об открытии отделения моего Издательского дома «Африка» в Париже…

— Я знаю, — немного уклончиво ответил президент банка, — о том, что ваш Издательский дом начал функционировать…

— Да, — с гордостью ответила Настя. — И мы получили поддержку на государственном уровне, а также у ряда отнюдь не второстепенных африканских стран.

— Приятно слышать. Мы судим о состоянии дел у наших клиентов по их счету. У вас все более, чем в порядке. Другие ваши фирмы, судя по всему, тоже работают успешно и счет пополняется. Хотите получить полный отчет?

— Потом как-нибудь. И не по телефону. Общее представление у меня есть. Фирмы, естественно, отчитываются передо мной, — нагло соврала она, а у самой екнуло сердечко: Олег или кто-то ещё не поставили крест на деньгах, совсем наоборот, они уверены, что приберут их к своим рукам и не приостановили операции. С некоторых пор она уже не сомневалась, что КГБ или его преемник ФСБ здесь ни причем: работает мафиозная структура, созданная Олегом Строевым. И снова возникла четкая мысль: чтобы спастись самой, надо убирать Строева. Тем более, что она была убеждена — тайну счета в «Банк оф Цюрих» знает он один, такими секретами не делятся ни с кем. Пока он не хочет, или не может приостановить операции. Впрочем, все ещё это предстоит обдумать…

— Господин президент, — приветливо сказала Настя (пусть хоть земля проваливается, но деловой человек должен быть уверен в себе и внушать доверие другим). — Если мы откроем отделение в Париже, могут возникнуть проблемы с финансированием?

— Никаких! — заверил президент, — в Париже у нас мощный филиал. Там сделают все, что вы пожелаете.

— Спасибо. Есть просьба. Помните юриста, который по вашему поручению звонил мне в связи… с некоторыми щекотливыми вопросами?

— Естественно. Его зовут…

— Не надо называть его имя по открытой связи, — поспешно перебила Настя. И, чтобы не испугать респектабельного банкира, объяснила: — Вы понимаете, эти новые русские…

— Да-да, — согласился банкир, — это и наша головная боль. Для нас неприемлемо это гангстерское выражение: деньги не пахнут. Еще как порою воняют… Простите, мадам, за вульгарное выражение. Наш банк существует уже более двухсот лет и его репутация безупречна.

— Потому я и сотрудничаю с вами, — доверительно прощебетала Настя. — Хочу просить вас об одной услуге.

— О, мадам! — Прочувственно откликнулся банкир. — Счастливы быть вам полезными!

— Открытие отделения моей «Африки» в Париже — хлопотное дело. Множество формальностей, сложные процедуры… И все должно быть абсолютно законно — это мой принцип…

— Прекрасный принцип!

— Я направлю в Париж своего юриста, он прекрасно ориентируется в российских законах, но боюсь, в Париже окажется слепым котенком. Прошу вас, пусть ваш парень поработает в паре с моим… Дорога, пребывание и другие расходы за мой счет.

— И вознаграждение за все дни работы на вас? Он холостяк, но именно поэтому у него повышенные расходы, — с иронией сказал банкир.

— Само собой.

— В таком случае наш юрист в вашем распоряжении. Он знающий специалист, и мы дадим ему все необходимые инструкции.

— Я сообщу дополнительно, когда ему надо быть в Париже и с кем встретиться.

Возникла небольшая пауза.

— Вы о чем-то задумались, господин президент?

— О-о! — протянул банкир. — У вас, госпожа Демьянова, необычайно развита интуиция.

— Есть такое! — весело подтвердила Настя.

— Я думаю о том, что нам полезно было бы встретиться. Могут быть интересные взаимополезные предложения.

— Согласна. В Москве или в Швейцарии?

— Лучше у нас. Мой прилет в Москву мог бы вызвать нездоровый интерес у журналистов.

— Тоже верно. Поступим так… Встретимся в Париже, на презентации отделения «Африки». Думаю, это удобнее всего.

— У вас прекрасная голова, мадам Демьянова! — восхитился банкир.

— Не жалуюсь! — весело ответила Настя.

Она закончила разговор и повернулась к Кэтрин.

— Ты все слышала… Будем открывать отделение в Париже. Тебе я предлагаю стать его руководителем.

— Что? — изумилась Кэтрин. — Я и собой-то как следует руководить не умею. Вечно меня куда-нибудь заносит…

— Ничего, — утешила её Настя. — Опыт, умение — все это дело благоприобретаемое. Была бы голова. Я положу тебе на пятнадцать процентов больше, чем ты сейчас имеешь. Если открытие отделения пройдет успешно — дам солидную премию. А уж дальше — все в твоих руках.

— Энергичная ты женщина, Настя, — Кэтрин постепенно приходила в себя от изумления. — Но ведь ты меня совсем не знаешь!

— Я тебя видела в деле и этого для меня достаточно.

Настя проникновенно произнесла:

— Мы с тобой повязаны одной веревочкой, дорогая Кэтрин. И лучше нам быть в поле зрения друг друга.

— С этим я согласна.

— Значит, по рукам, как говаривали наши предки?

— Что же, рискну…

Настя звоночком вызвала Нину.

— Пожалуйста, пригласи Аркадия Львовича, господина Кушкина, Руслана Валерьевича, госпожу Шендерович… И приготовь все, что необходимо, чтобы шесть человек могли отметить небольшое событие.

— Понятно, — Нина с любопытством стрельнула глазками в сторону Кэтрин и вышла, изображая деловую служащую.

— Кто она? — с любопытством спросила Кэтрин. — Очень колоритная особа. У нас такие, доверенные-перепроверенные, только у больших боссов.

— Ну, я тоже не из второсортных, как ты успела заметить. А Нина… Ты угадала правильно. Она мой помощник, референт и близкий мне человек. Когда будешь звонить из своего Парижа, с ней можешь говорить откровенно.

Они ждали, пока соберутся в приемной руководители Издательского дома, и Кэтрин сказала не без колебаний:

— Можно тебя спросить, Настя?

— Давай, интересуйся, — благодушно разрешила Настя.

— Сколько ты стоишь? То есть, сколько у тебя миллионов?

Настя развела руками:

— Не поверишь, но я и сама не знаю…

Руководители «Африки» заняли свои места — где кому сидеть на планерках было с самого начала определено Настей.

— Господа! — сказала Настя. — Я пригласила вас вот почему. Просчитав многие обстоятельства, я решила открывать отделение нашего Издательского дома в Париже. Мы с вами задумывали наш Издательский дом не только как российское издательство, но и как международное. У нас уже есть отделение в Африке, теперь на очереди Париж. Счастлива вам представить руководительницу парижского отделения мадемуазель Кэтрин Стоун.

Присутствующие вежливо наклонили головы в сторону Кэтрин.

— Кэтрин — опытная журналистка, она работает в уважаемом агентстве «Глобус», хорошо знает русский язык, что очень кстати. Она американка, закончила Сорбонну, несколько лет живет во Франции. Думаю, принимая на работу Кэтрин, мы сделаем ценное приобретение.

Итак, мы приветствуем мадемуазель Кэтрин Стоун, с радостью принимаем в свой коллектив и желаем успеха!

Настя перешла на деловой тон. Она попросила Кэтрин буквально с завтрашнего дня вместе с Русланом Валерьевичем заняться составлением примерного плана деятельности отделения. Цель — наметить пять-шесть книг, над подготовкой которых следует сразу же начать работу.

— А вам, Аркадий Львович, предстоит командировка в Париж, — сказала она юристу.

Она распорядилась, чтобы господин Лисняковский вместе с юристом банка, с которым встретится в Париже, зарегистрировали отделение, сняли в аренду приличное помещение под офис, решили проблемы с финансированием.

— Кстати, — Настя посмотрела в сторону Кушкина, — Михаил Иванович, вы вместе с мадемуазель Стоун разработаете примерный бюджет отделения… Что еще? — спросила она своих соратников.

— Сколько человек могло бы постоянно работать в отделении? — спросил Кушкин.

— Сколько? — переадресовала Настя вопрос Кэтрин.

— Думаю, пока не более пяти, — сказала Кэтрин. — Я, главный редактор, главный художник, два редактора, секретарь. Остальных следует привлекать по договорам для выполнения проектов. Высококвалифицированных специалистов, которым следует хорошо платить…

— Согласна, — сказала Настя. — Еще?

Она выждала. Все молчали.

— Что же, считаем, все решили.

Она распорядилась:

— Элеонора, будь добра, распорядитесь, чтобы Нина угостила нас ради торжественного случая шампанским…

Эля и Нина внесли на подносах заранее подготовленное шампанское, фужеры, легкую закуску. Нина повернулась к выходу, сделав безразличное лицо.

— Останься, — пригласила её Настя. — Ты здесь не лишняя.

Мужчины быстро разлили шампанское. Настя подняла свой фужер:

— За твое здоровье, Кэтрин! За успех нашего общего проекта!

Кэтрин напряженно проработала с сотрудниками «Африки» пять дней. Она оказалась въедливой, пунктуальной особой, старалась предусмотреть все проблемы, которые могли возникнуть. Очевидно, у неё был перед глазами какой-то пример, и она честно сказала, что это — её «Глобус», в который она пришла вскоре после его основания и ещё застала организационную неразбериху. Руслан Валерьевич, Кушкин, юрист Лисняковский были довольны Кэтрин и считали, что Настя сделала правильный выбор.

— Кэтрин, — сказала Настя, — внимательно присмотрись к банковскому юристу. Тебе нужен будет хороший юрист.

— Понятно, — ответила Кэтрин. — Как далеко я могу зайти в своих «смотринах»?

Настя её поняла:

— Твои дела. Я не собираюсь охранять нравственность моих сотрудниц.

…Они, конечно же, все вечера проводили вместе. Побывали в Большом театре, в ночном клубе «Габриэла», ужинали в «Метрополе», а для контраста — в казино со стрип-шоу. Ни «Габриэла», ни казино не произвели на Кэтрин впечатления. По её словам, это было жалкое подражание не лучшим западным образцам.

В последний для Кэтрин московский вечер они решили поужинать у Насти дома. Ненадолго заглянули Кушкин, Эля, Нинка, посидели за столом, пожелали Кэтрин удачи. Она была тронута: все ей желают успехов, и вполне искренне. Гости быстро распрощались, напомнив, что Кэтрин завтра рано вставать.

— Пришло время крепко выпить! — бодро сказала Настя. — Тем более, что наш план мы выполнили и даже перевыполнили.

— А тот парень, Никита, кажется, который в комнатенке сидит, нам не помешает? — поинтересовалась Кэтрин.

— Нас от него отделяют две двери и воздушное пространство в виде коридора. Его «объект» не мы, а входная дверь.

— И у богатых есть свои сложности, — иронично сказала Кэтрин. — Как это у вас, русских, говорят: надраться?

— Фи, мадемуазель! — воскликнула Настя. — Эля научила?

— Она.

Они устали за эти дни и опьянели быстро. Настя, опрокинув несколько рюмок, притихла, ей стало жаль себя, такую непутевую, даже мужчиной приличным не обзавелась. При мысли, что вокруг неё бродит, как волк-одиночка, полковник Строев, ей стало совсем тошно и она налила себе уже не рюмку — фужер.

Кэтрин, наоборот, оживилась, глаза у неё заблестели, губы стали влажными.

— Мне жарко, — заявила она капризно и сбросила с себя одежду, осталась в одних трусиках.

— Ты не носишь лифчик? — удивилась Настя.

— А кто его сейчас носит? Сделай, Настя, одолжение, примерь белье, которое я тебе подарила.

Настя быстренько сняла все свое, одела тоненькие, преступно узкие трусики, коротенькую, невесомую рубашечку, не закрывавшую грудь. Она не могла разобраться с чулками на подвязках, Кэтрин стала ей помогать.

Кэтрин притрагивалась к её телу, ласково, нежно, словно невзначай провела по набухшим соскам, и Настя вся зацепенела от внезапно охватившего её желания. Она сквозь неясный туман вдруг увидела берег озера, песок, парня, повалившего женщину и овладевшего ею грубо и нагло. Он был самцом и брал без всяких интеллигентских всхлипываний свою самку. И у Насти вдруг мелькнула шальная мысль: жаль, что ею первый раз овладел придурок Володя, а не такое вот животное.

— Посмотри на себя в зеркало, — прошептала Кэтрин.

Настя увидела себя всю, и даже зеркало не могло скрыть желание, которое переполняло её.

— Пошли в спальню, — тихо сказала Кэтрин, и Настя покорно дала увести себя к кровати. Они не включили свет, нашли кровать на ощупь, пошатываясь и натыкаясь на углы мебели.

Настя дала себя уложить, повернула голову к Кэтрин и подставила губы для поцелуя. Она почти задохнулась, но Кэтрин вовремя её отпустила и стала часто-часто целовать её глаза, щеки, губы. Когда Кэтрин прихватила мягкими губами соски, Настя уже плыла в бледно-розовых туманах. Она всю себя отдавала Кэтрин. И Кэтрин сделала что-то такое, от чего Настя вообще ушла в иные миры.

— Мамочка! Не могу! — Настя судорожно забилась под француженкой.

— Мой прекрасный босс!.. — ласково, с легкой волнующей хрипотцой прошептала Кэтрин.

Через какое-то время Настя вынырнула из своих туманов, пришла в себя и тихо спросила Кэтрин:

— А ты?

— И я тоже…

Третья часть

МЕСТЬ — ДЕЛО ЖЕНСКОЕ

Выход бывшего майора «в люди»

— Ну, здравствуй, Уланов! — сказала Настя. — Вот ты и снова похож на бравого майора.

— А чего? Отлежался, отоспался, отъелся, — ответил Уланов.

Он и в самом деле выглядел неплохо. Морщины на лице, синь под глазами совсем исчезли, взгляд стал ясным и несуетливым.

— Как раны?

— Какие там раны! — беспечно махнул рукой бывший майор. — Ножичками потыкали в мякоть, кости не зацепили.

— Слушай, Уланов, у тебя случайно нет в венах южной крови?

— Почему случайно? Есть немножко. Бабушка по отцу была татаркой.

— То-то я смотрю, смуглый да раскосый. И горячий…

Настя мимоходом отметила, что Александр Уланов, отмытый от грязи и крови, отдохнувший и посвежевший, выглядит прилично. Ему не больше тридцати, чуть выше среднего роста, стройный, поджарый, ни грамма лишнего веса. Да и откуда ему быть, «весу», если Чечня да московские разборки? Одет он был в спортивный костюм, который ему купили, когда привезли, истыканного ножами, на дачу.

— Кушкин парочку раз наведывался в твое отсутствие, — сообщил Уланов. — Проверял, видно, что и как.

— Я знаю. Михаил Иванович докладывал. Только он не тебя проверял, а смотрел, все ли в порядке. Знаешь, если сложить твоих дружков да моих, получится малая Чечня.

— Так серьезно?

— Может и преувеличиваю. Но в таких случаях лучше пере… чем недо…

— Это уж точно.

Настя смогла позволить себе приехать на дачу лишь в субботу. После того, как Кэтрин улетела в свой Париж, на неё навалились текущие дела. Накопились счета, рвались авторы с заявками на будущие книги, встречи с нею домогался Фофанов.

Настя «расшивала» проблемы, но их количество не убавлялось. Наконец, она пришла к разумному выводу: надо больше доверять своим помощникам, себе же оставлять лишь главное. В самом деле, с авторами мог встречаться и Руслан Валерьевич, профессионализму которого Настя вполне доверяла. А с оплатой мелких счетов вполне справится и Кушкин — сомневаться в его честности не приходилось…

Она связалась с президентом банка в Цюрихе и попросила его отправить в Париж своего юриста. Юриста звали Жак Роше, он тут же перезвонил Насте и попросил точных указаний — к кому, когда и где ему обратиться в Париже. Второй вопрос у господина Роше был такой: насколько он может доверять людям, с которыми будет работать. Распорядилась: «Доверять можно полностью, но все должно быть сделано быстро, четко и без огласки». «Мне все понятно, — ответил господин Роше. — Хороший бизнес не терпит суеты». С этим Настя была вполне согласна.

Позвонил посол Бираго Диопа. Его интересовало, не определилась ли госпожа Демьянова с датой вылета и кто её будет сопровождать:

— С вами полетят два сотрудника нашего посольства. Они будут полностью в вашем распоряжении. А кого возьмете с собою вы?

Господин посол, очевидно, не допускал и мысли, что Достойная может путешествовать без свиты. Настя тут же приняла решение:

— Со мною будут моя помощница и журналист из «Российских новостей», знаток африканских проблем. И, если это удобно, мой телохранитель…

— Вполне удобно, — заверил посол.

Наконец Настя решила, что все остальное подождет, надо что-то решать с Улановым. Дело не в том, что он сидит в одиночестве на её даче. Уланов притащил за собою такой «хвост» проблем, что стал напоминать мину замедленного действия — неизвестно, когда взорвется. И вот она здесь, на даче, и нашла Александра Уланова трезвым и спокойным. Как только она вошла в дом, Никита привычно занял пост в комнате у входа.

Настя придирчиво осмотрела гостиную, но следов пьянки не заметила.

— Не пил?

— Воздерживался, — без обиды ответил Уланов. — Не думай, что я алкоголик какой… Был период — сорвался с катушек. Но сейчас такие дела пошли, что надо быть трезвым.

— Разумно мыслишь. — Настя прошла на кухню, заглянула в холодильник. Он был совершенно пустым.

— Все подмел?

— Ты ведь запретила выходить с дачи. Купить не мог. Да и не на что, — честно сказал Уланов. И объяснил: — Все осталось в комнатухе, которую снимал у одной старухи.

— Что там у тебя осталось?

— Немного денег, офицерская форма с погонами, награды за службу. И «макарка» с обоймами — верный друг.

— Документы?

— Паспорт, военный билет и другие бумажки ношу с собой.

Настя позвала Никиту:

— Куда дели одежду Уланова? Она ведь была в крови, должны вы были её куда-то деть…

— Сожгли, — хладнокровно ответил Никита.

— А документы? — всполошилась Настя.

— Все, что было в карманах, изъяли. Документы и все иное сложили в пакет до ваших указаний. — Он действовал и мыслил как опер.

— Все путем, — одобрила Настя. И решила: — Выведем-ка тебя, Уланов в люди. Засиделся.

— Что ты надумала?

— Не можешь же ты бесконечно долго пребывать в спортивном костюме. А как без тебя купить одежду? Сядем в машину, доедем до городка, есть тут такой с приличными магазинами. Оденем тебя и заодно запасемся провиантом. Если за эти дни дачу не нащупали, значит, никто не догадывается, где ты. Да и городок не по дороге в Москву, а совсем наоборот… Поехали!

Никита поправил наплечную кобуру, одел пиджак.

— Нет, — остановила его Настя. — Ты останешься на даче. Проследишь, не появятся ли гости, когда мы уедем. Да и вдвоем с Улановым мы будем меньше привлекать внимание.

— Не волнуйся, пацан, — успокоил Никиту Уланов, — сейчас я в норме: в случае чего, нашу хозяйку в обиду не дам.

Он так и сказал — «нашу».

Видно было в Насте, в её взгляде, походке, жестах что-то такое, что выдавало в ней богатенькую дамочку. Вокруг неё в универмаге сразу захороводились продавцы, желающие знать, что она желает.

«Дамочка» небрежно показала пальчиком на Уланова:

— Оденьте его с ног до головы.

— Позвольте уточнить: как именно? — поинтересовался старший из продавцов.

— Хорошо одеть. Я ведь ясно сказала: с ног до головы, от туфлей до галстука, от трусов до шляпы. Через полчаса он должен выглядеть как преуспевающий деловой человек.

— Будет сделано! Позвольте спросить: как будете платить?

— Наличными, — сухо сказала Настя.

Вокруг городка в изобилии расплодились виллы, коттеджи, кирпичные особняки новых русских, они в магазине были частыми покупателями, у них были свои заскоки, и продавцы давно ничему не удивлялись. Настю усадили в кресло возле столика, девица принесла кофе. А Уланова увели в примерочную…

Через полчаса из примерочной вышел прекрасно одетый мужчина среднего возраста — немножко, правда, растерянный. Его «адидасы» и спортивный костюм были упакованы в аккуратный пакет.

Настя придирчиво осмотрела его и осталась довольна. Она расплатилась и вся толпа продавцов проводила их до выхода.

— Ах, да, — сказала Настя. — Где у вас здесь приличный супермаркет?

Ей объяснили. Продавцам все было ясно: очумевшая от деньжат дамочка «сняла» понравившегося ей парня и теперь желает гулять на полную катушку.

В универсаме Настя попросила Уланова взять корзинку для покупок и они медленно пошли вдоль витрин с выложенными продуктами. Она с удовольствием набивала корзинку полуфабрикатами, сырами, ветчиной и прочей снедью, не требующей длительной готовки. Слава Богу, с этим в России сейчас было все в порядке — фирмачи гнали с Запада в страну продукты эшелонами, многотонными грузовиками — фурами, транспортными самолетами. Стоило все это безумно дорого, но Насте ли было считать копейки?

Она шла вдоль витрин и ей было очень хорошо. Вот запасается она продуктами вместе со своим мужчиной, как примерная хозяйка дома, делает свою женскую работу и ей это очень приятно. Не в одиночку шастает по огромному, светлому, выставившему напоказ свое изобилие магазину, а вдвоем с «мужчиной», причем довольно симпатичным — вон молоденькие продавщицы в фирменных сарафанчиках исподтишка на него оглядываются. Одна, видно, не сориентировалась в ситуации, подлетела к Уланову: «Чем могу вам помочь?» «Исчезни», — коротко бросила Настя и девчонка тут же смущенно испарилась.

И вдруг Настя подумала: «Чего это я по какому-то неизвестному мужчине тоскую? Вот же он, рядом ходит». И в самом деле, до сих пор выбирали её, начиная с тех самых тринадцати лет в пионерлагере, а теперь пришло её время… А, может, это и есть бабье счастье, когда рядом надежный человек, и у вас солидный счет в банке, есть где жить? Весна вон, выглядывает солнышком из-за тучек, скоро на даче полезут из земли всякие лютики-цветочки. Угомониться бы надо, а она: Африка, Африка, волшебный континент… Только не дадут ей спокойно жить, достанут, это уж точно. Да и не для неё это. Попробовала себя в самостоятельном деле, вроде получается, незачем тормозить. Вперед и с песнями, как вопила Нинка в пионерском детстве.

Корзинка была уже полностью набита и Настя послала Уланова за второй.

— Зачем тебе всего столько? — удивился Уланов.

— Я уеду завтра, а ты пока останешься здесь. Впрочем, об этом ещё поговорим. Но в любом случае не сидеть же тебе голодным. В холодильнике всегда должно что-то лежать.

Они остановились у выставленных на полке напитков.

— Что ты пьешь, Уланов?

— То, что и ты, — вежливо ответил бывший майор.

Пришлось идти за третьей корзинкой.

Настя расплатилась, они перевалили содержимое корзинок в багажник и отъехали от универсама под завистливыми взглядами продавцов. Настя не поехала прямо на дачу, принялась кружить по дорогам, наказав Уланову: «Проверяйся, не прилип ли кто к нам». Но к её радости, след был чистым.

На даче Никита не стал помогать им вносить покупки в дом. Настя спросила, почему.

— Это не моя работа. И я не могу отвлекаться…

«Пацан дело знает туго», — пробормотал Уланов, как военный человек понявший, что имел в виду бывший опер.

За общий стол Никита тоже сесть отказался, и Настя быстренько приготовила ему ужин в «служебке».

— Здесь было все спокойно? — поинтересовалась Настя.

Никита доложил:

— Приходил сторож… Объяснил ему, что я ваш двоюродный брательник, приехал с другом поискать работу в Москве. Он посоветовал податься в милицию, там людей всегда не хватает, ищут молодых, до 35 лет, отслуживших срочную. Я сказал, что подумаю, но мне бы что-нибудь более мирное…

— Хорошо поговорили, — отметила Настя.

— Во всяком случае спокойно. — Никита ушел в свою комнатку, откуда просматривались все подходы к даче.

Настя и Уланов сели за стол ужинать. Настя выставила бутылки «Московской», коньяка, кока-колы, «Боржоми». Уланов вежливо попросил разрешения снять пиджак, сорочка у него была модного серовато-голубого цвета.

Только после третьей рюмки Настя сказала:

— Теперь давай поговорим серьезно, Саша. Пришло время…

— Спрашивай, — коротко ответил Уланов. Он все ещё не избавился от военной привычки говорить экономными, рублеными фразами. Выпитый коньяк видимого действия на него не оказал. Да и Настя не чувствовала, чтобы у неё начало шуметь в голове.

— Ты сказал, что задолжал братве десять штук баксов. Если отдашь, отвяжутся?

— Таковы правила. Но, конечно, все может быть. Людишки сволочные. Однако же у них есть, как я заметил, свои разбойничьи законы, соблюдая которые они пока не перестреляли друг друга. Но как братва поведет себя в этот раз, трудно предугадать: дело в том, что такие деньги им редко возвращают, должники увязают все глубже и глубже, а я для них чужак.

— Десять штук — это с процентами по «счетчику»?

— Да.

— Я тебе дам эти деньги, — решила Настя. — Развязывайся с братвой.

— Я их у тебя не возьму, — отрубил Уланов.

— Это почему? — изумилась Настя.

— Ни у кого не был и никогда не буду на содержании.

— Я от чистого сердца предлагаю, — попыталась настоять на своем Настя.

— Я понимаю и благодарен тебе, но давай больше не будем об этом.

Настя поняла Уланова и не обиделась, ей даже понравилось, что он вот так: «Не возьму. И точка». Должны же все-таки сохраниться гордые мужчины, или они все уже вывелись, когда пошла эта дикая погоня за денежными знаками, заполнившая Россию?

Настя налила себе и Уланову, выпила, задумчиво пожевала ломтик сыра.

— Вопрос второй… Разобрался ты с братвой… Дальше что?

— Откровенно?

— Только так.

— Буду искать и мочить тех трех подонков. Вместе нам на земле места нет.

— Пепел Клааса стучит в твое сердце?

— Клааса я не знаю, но, видно, тоже допекли мужика.

Настя захохотала, все-таки водка есть водка, особенно хорошая.

— Чего веселишься, благодетельница? — обиделся Уланов.

— Да нет, ничего, я понимаю, в военном училище классическую литературу не изучали. А месть… Не мы её придумали. С давних времен это дело мужское. Тем более, что о сволочах толкуем.

— Рад, что понимаешь.

— Сама такая, — серьезно сказала Настя. — И мешать тебе не буду. Но и помогать тоже — дело это твое личное. Единственное исключение — Кушкин привезет тебе «макарку», с голыми руками против бандитов не попрешь.

— Я же тебе сказал, у меня пистолет припрятан на хате.

— Забудь. Там тебя наверняка ждут. Нападали трое, а сколько их всего? Так что в съемную комнатуху твою — ни ногой.

— Там мои офицерские погоны, орден, медали… Я за них кровью заплатил.

— Вот и не стоит платить кровью второй раз.

Настя внимательно посмотрела на Уланова: кажется, понял и согласен. И снова подумала, что бывший майор — не суетливый, симпатичный, однако же малость тронулся на мести за свою Магию. А почему, собственно, тронутый? Нормальный мужик, а не слизняк, именно так и должен он относиться к тому, что сотворили эти подонки с его любимой женщиной. Дай Бог, чтобы побольше у нас было таких, может и преступность была бы пониже. Это не нравы Дикого Запада, как ныне говорят. На диком американском Западе вздергивали на перекладину или дырявили из кольтов каждого, кто осмеливался поднять руку на белую женщину. Женщин там было мало и их берегли.

— Эй, Настя, очнись! — вывел её из размышлений Уланов. — Я временно согласен насчет хаты. Но не мешай мне отдать долги!

— Не буду, — пообещала Настя. — Кушкин привезет тебе пушку, чистенькую, не светившуюся. Но уговор: пока будешь «расплачиваться» — на эту дачу ни ногой. Не хватало еще, чтобы навел на неё кого бы то ни было.

— Обещаю.

— И будь осторожен.

— Чечня всему научила, — неопределенно ответил Уланов.

— Когда разберешься со своими делами, дай знать — встретимся и, может быть, надолго. В долг на первый случай денег немного возьмешь?

— В долг возьму… И за то, что приодела, при первой возможности уплачу.

— Ишь ты, гордый, — без иронии сказала Настя.

— Какой есть.

Она в одиночестве ушла в спальню на мансарде и долго ворочалась без сна, пытаясь отгадать странную загадку, пришедшую на ум: а стали бы мстить за неё Олег и Алексей в случае чего?

Неожиданный привет из «конторы»

Утром Никита быстро домчал Настю до Москвы и минут через сорок она уже входила в свою приемную.

— Хорошо отдохнула, Анастасия Игнатьевна? — вежливо осведомилась Нина.

— Отлично! — бодро ответила Настя и попросила зайти к себе скромно сидящую за столиком в углу приемной Римму, ту самую, из отдела кадров газеты, умеющую выполнять указания, не вникая в их суть.

Пришло время и Римму впрягать в работу, нечего ей сидеть-скучать.

— Ты будешь у нас начальником канцелярии, — сказала Настя Римме. — Вся документация, письма, прочая корреспонденция от нас и к нам будут идти через тебя. Вспомни, как это делалось в газете, пусть так же будет и у нас.

— Мне все ясно, — ответила Римма.

— Не мне тебя учить, но должны быть журналы регистрации корреспонденции, картотека…

— Не тратьте время на объяснения, Анастасия Игнатьевна, — гордо заявила Рима. В газете они были на «ты», но, перебравшись в «Африку», Римма принципиально обращалась к генеральному директору на «вы» и только по имени-отчеству. У неё был истинный талант по линии канцелярской работы, и Настя могла быть спокойной — бумажное «хозяйство» будет в порядке.

— Одна деталь, — Настя остановила Римму, уже собравшуюся уходить. — Письма, в том числе и служебные, бывают разными… И какими бы ни были, они могут стать известны другим сотрудникам Издательского дома только по моему разрешению. Я ясно говорю?

— Да.

— Иными словами, ты у меня своего рода «секретчица».

— Я так и представляла свою работу, когда шла к вам. — Она посчитала возможным снизойти до объяснений: — В нашей газете было немало секретных документов… Главный получал протоколы заседаний и постановления Секретариата и Политбюро ЦК, так называемые «красные» и «голубые» бюллетени, любые кадровые перемещения оформлялись секретными документами… Плюс закрытые обзоры писем, информационные документы…

— Все это мне известно, — прервала Настя Римму, у которой явно наблюдалась ностальгия по потоку секретных бумажек в редакции.

— Я это говорю к тому, — упрямо продолжала Римма, — чтобы вы не беспокоились: я понимаю, в редакции были секреты одного рода, а здесь они тоже имеются — коммерческие.

— Вот теперь я вижу, что тебе действительно все понятно, — одобрительно отметила Настя. — Я распоряжусь, чтобы Михаил Иванович выделил тебе комнату, где можно было бы поставить сейф, современные шкафы или как это теперь называется для картотеки, папок и так далее…

Римма вышла с гордо поднятой головой — наконец-то она была снова при своем любимом деле — хранительницей секретов.

— Михаил Иванович просил сказать, когда вы освободитесь, — сообщила Нина.

— Приглашай.

— Слушай, Кушкин, — сказала Настя, — тебе Никита ни о чем не докладывал?

— За кого ты нас держишь, Анастасия Игнатьевна? — возмутился Кушкин. — У нас маленькая, но Служба! И по нерушимым её правилам ни Никита, ни Артем, ни охранники офиса не имеют права сообщать мне что-либо о тебе, минуя тебя.

— Извини, Михаил Иванович, но мне пока сложно усвоить все правила вашей Службы. Но одно я знаю точно: береженого Бог бережет.

Она написала на листочке бумаги: «Поедешь на дачу и передашь нашему другу пистолет без биографии. Пистолет найти сможешь?»

Кушкин прочитал записку без всякого выражения, недолго думал, чиркнул зажигалкой, зажег бумажку, подождал пока догорела и растер пепел в пепельнице. Спросил:

— Это надо?

— Очень, — твердо сказала Настя.

— Хорошо. А теперь… Впрочем, на улице прекрасная погода, пойдем подышим свежим воздухом, а то ишь побледнела в кабинетной атмосфере.

Кушкин хотел сообщить ей что-то важное, и Настя тут же поднялась, вышла в приемную, взяла плащ, предупредила Нину:

— Мы с Михаилом Ивановичем скоро вернемся.

Воспитанная Нина вопросы задавать не стала. Настя обратила внимание на то, что Нина сидит за столиком без передней панели — её кругленькие, аккуратные коленки бросались в глаза каждому, кто входил в приемную. Она на ходу распорядилась:

— Михаил Иванович, этот эротичный столик Нины Геннадиевны замените на глухо закрытый.

— Будет сделано! — с удовольствием ответил Кушкин.

Они завернули за угол, пересекли Страстную площадь и вышли на Суворовский бульвар, к фонтанам. Там было много отдыхающих на скамейках, выгуливали чужих ребятишек чинные гувернантки — новое занятие в демократической России, пенсионеры вели свои нескончаемые дискуссии о разорении страны и о том, как её поднять с колен.

— К чему такие сложности, Михаил Иванович? — спросила Настя. — Я ведь не девочка, чтобы бегать по бульварам в рабочее время. И ты говорил, что кабинет не прослушивается…

— В кабинете «клопов» и прочей дряни нет — проверяем регулярно. Но сейчас такая специальная техника, что могут слушать из соседних зданий. А улица наша узкая, между домами тридцать-сорок метров.

— Тогда говори, зачем на свиданку вызвал. — Настя вынуждена была согласиться с доводами своего соратника.

Не особенно вдаваясь в подробности Кушкин сообщил, что его приглашали в родную «контору». Первый предмет интереса — полковники Строев и Юрьев. Какие задания выполнял по их приказам, как долго, что он думает о гибели в автокатастрофе Юрьева, какие у него сведения сейчас о полковнике Строеве…

— Что ты рассказал? — Настя встревожилась.

— Все как есть. Перечислил, какие получал задания от Строева в последние годы, тебе их знать не обязательно, и упомянул о твоей охране и слежке за тобой.

— Ну и…

— Здесь собеседник притормозил и потребовал подробности.

— Выдал ему детали вплоть до цвета моего нижнего белья? — Настя шутила, а на душе было совсем тревожно.

— Не ерепенься, — слегка осадил её Кушкин. — Я получил приказ и его выполнял. А зачем и почему — это уже не мое майорское дело, а по меньшей мере полковничье.

— Все у вас четко и просто…

— Было… Ну, ладно, пойдем дальше. Сказал, что сейчас о Строеве ничего не знаю, где-то за рубежами, связь прервана давно, чем он там занимается — мне неизвестно. Это соответствует действительности.

— Об Алексее что интересовало?

— Примерно то же самое. Но главным образом, что я думаю о причинах автокатастрофы.

— И что ты думаешь?

— Мое мнение: автокатастрофа странная. Полковник Юрьев был осторожным человеком и прекрасно водил машину. Когда полковники-чекисты внезапно погибают — значит, это кому-то нужно.

— С тобою согласились?

— Думаю, что да. Мы ведь все-таки профессионалы.

— Это первый предмет интереса… А второй?

— Ты, уважаемая Анастасия Игнатьевна.

— Даже так?

— Так точно, госпожа генеральный директор. Что да как, откуда взялась, чем занималась… Чем занимаешься сейчас, они знают. Знают все, вплоть до встречи с чернокожим президентом.

— Что же, расскажи и мне, пожалуйста, обо мне, любимой.

— Изложил то, что знаю. Откуда взялась, это известно. Где и как получила журналистское образование — тоже. Выполняла наши просьбы по подготовке сенсационных материалов для газеты, за что тебя ценили и берегли, ибо было вероятным сведение счетов обиженных с корреспонденткой. Для себя именно этим я объяснял приказ охранять и беречь тебя. Возможно, тебя готовили к какой-то другой роли, к работе за рубежом, к примеру, под журналистским прикрытием. Я, мол, так думал…

— Поверили?

— Это та правда, которую я знаю, — сухо ответил Кушкин. — И учти, сейчас я не на допросе, смягчи тон.

— Извини, Михаил Иванович, не хотела обидеть. Просто разволновалась.

— Пока нет серьезного повода… За Алексея Дмитриевича Юрьева, отрапортовал я, вышла по любви, тем более, что он был твоим начальником, то есть «лежал» рядом и ты, умная женщина, нагнулась и подобрала подарочек судьбы. Очень тяжело переживала его внезапную смерть.

— В самом деле?

— А как же иначе. Советую заказать службу в церкви на сороковой день.

— Мысль дельная, — согласилась Настя. — Еще что?

— Интересовались, не возьмешь ли ты на работу по старой памяти одного нашего сотрудника редактором. Я сказал, что это невозможно — ты берешь к себе только тех, кого лично знаешь, и не один год. Тогда потребовали, чтобы я взял человека хотя бы в охрану внизу, на контроле, администратором. Они знают, что охрана офиса — моя епархия.

— Значит, у меня внизу в офисе за конторкой будет сидеть майор в штатском? — насмешливо поинтересовалась Настя.

— Чуть пониже — капитан.

— И отмечать, кто к нам ходит-приходит? Это пожалуйста, секретов у нас нет. Натравлю на него Эльку, быстро его приручит — нам докладывать будет.

— Осторожнее, Настя, — осадил её Кушкин. — С нашей «конторой» шутки плохо кончаются. Но и отказывать им полностью не стоит — могут насторожиться.

— Объясни, зачем им все это нужно?

— Хочешь мое мнение? Я до конца не уверен, но думаю, что они разыскивают Строева. Для того и человека внизу посадят, вдруг Строев возобновит контакт с тобой. Полковник знает многое, чем-то крепко насолил. Он им нужен живым, но, такое у меня создалось впечатление — лучше мертвым.

У Насти немножко отлегло от сердца. Все-таки основной интерес «контора» проявляет не к ней, а к Олегу Строеву, может быть, уже бывшему полковнику. Кушкин опытный в таких делах человек, он вряд ли может ошибаться. С другой стороны, если они прихватят Строева, тот может каким-нибудь образом втянуть в разборку и её, Настю. И совершенно четко сформулировался холодный вывод: в самом деле, лучше было бы для всех, если бы Строев погиб, исчез, испарился…

Кушкин, словно прочитав её мысли, повторил:

— Да, я уверен, им нужен Строев, и лучше — мертвым.

— Страшная у вас «контора», — зябко передернула плечиками Настя. Одно дело — тайно думать, другое — произносить такое вслух.

— От старых времен у нас остались люди, которые не прощают ни двурушничества, ни подлости. Но, Настя, учти, на этот раз речь действительно идет о государственных интересах, про которые полковник Строев, похоже, забыл. А насчет «конторы» ты напрасно. Она такая же, как в Штатах, в Германии, во Франции. У всех главная цель одна — безопасность своего государства…

— Спасибо, просветил. Теперь объясни мне, Кушкин, зачем ты мне все это рассказываешь? Ведь тебе это запрещено?

— Безусловно. Но я работаю с тобой, я тебе слово дал и буду его держать. И у меня такое ощущение, что тебя тоже могут пригласить на беседу.

— Это уж дудки! — рассвирепела Настя. — разбежалась! Я подниму такой крик в прессе, что мало не покажется!

— Тогда какой-нибудь хорошо воспитанный товарищ — там и сейчас обращение «господин» не в употреблении — придет «побеседовать» к тебе.

— Выставлю вон!

— Даже так?

— Только так. Не хватало еще, чтобы меня опять начали подлавливать на дешевые приманки. Строева я не видела давно, муж погиб — вдовий привет всем!

— Ну, тебе виднее… Может, так и лучше. Нет контактов, нет и разработки. Но прошу тебя, будь осторожна, выбирай не только слова, но и жесты. В этом плане меня очень беспокоит твое поручение по Уланову.

— Я не могу и не вправе отговорить его от мести за Магию. Не отомстив, Уланов превратится в серийного убийцу, будет мочить «смуглых» направо и налево. У них, тех подонков, в употреблении кровная месть… Пусть знают, что и мы не забыли призыв военных лет: «кровь за кровь, смерть за смерть».

— Однако суровая ты женщина, Анастасия, — с уважением прокомментировал Кушкин.

— Какая есть. У твоих же полковников кое-чему научилась. Ладно, пошли в офис, надо работать… Кстати, когда сядет за конторку человек из конторы?

— Уже завтра.

— Торопятся.

— Я их понимаю. Строев или его подручные могут появиться неожиданно. Ты очень богата и потому представляешь для Олега Петровича большой интерес. Да и может он думает, что лучше тебя его в России никто не укроет. При твоем желании, конечно. Или уверен, что внушил тебе бо-ольшую любовь…

Визит в прошлое и обратно…

На следующее утро, когда Настя вошла в офис, из-за конторки тут же вскочил и вытянулся по стойке «смирно» бравый молодой человек в мешковатом костюме.

— Отставить, — скомандовала сухо Настя. — Сесть!

Новый «администратор» растерянно сел.

— Вы должны при виде меня или уважаемого гостя «Африки» подниматься вежливо, но неторопливо, с достоинством. Здесь не строевой плац, а я не ротный командир. Повторите…

Она вернулась к входу и снова вошла в офис.

«Администратор» несколько вальяжно встал ей навстречу:

— Добрый день, Анастасия Игнатьевна.

— Очень хорошо, — одобрила Настя. — Обучению поддаетесь.

— А вы мне нравитесь, — нагло улыбаясь, заявил парень. На его плечах незримо присутствовали погоны с четырьмя звездочками и плевать он хотел на какую-то барыньку, даже очень богатую. Перед ним поставлена четкая задача: показали фотографию Строева и приказали, если он появится, принять меры к задержанию. А если в офис «Африки» попытаются пройти подозрительные люди — действовать по обстоятельствам.

Настя на его реплику пожала плечами и прошла к лифту в сопровождении Никиты.

— Эй, — попытался остановить его «администратор». — Ты кто?

Никита распахнул полы куртки и показал пистолет в кобуре:

— Вот моя визитная карточка.

— Понятно, — кивнул капитан. — Будем, как говорят наши американские коллеги, сотрудничать.

— Как он тебе? — спросила Никиту Настя, когда они поднимались на третий, «руководящий», этаж.

— Обыкновенный опер, — флегматично ответил телохранитель.

Настя тут же забыла о бойком молодом человеке на входе и если бы её спросили через часик-второй, как он выглядит, она, пожалуй, затруднилась бы ответить. Но вскоре ей пришлось об этом пожалеть…

…Несколько дней Настя вместе с Русланом Валерьевичем и редакторами сидела над рукописями, версткой книг, макетами. Пришли из типографии пробы-оттиски «Африки», на подходе были другие книги: «Открытие Африки», «Традиции и обычаи народов загадочного континента», «Целители (искусство африканских врачевателей)» и другие. Названия у них пока были рабочие, условные, но Настя не сомневалась, что редакторы и авторы придумают, как их ярко преподнести читателям. По замыслу Насти, книги должны были выходить одна за другой, чтобы об её Издательском доме сложилось хорошее представление, как о четко работающем механизме. Специально для МИДа она задумала книгу «Россия и Африка». Заведующий Африканским отделом, или как теперь его называли «департаментом», заверил Настю, что в их архивах пылятся интереснейшие документы, многие из которых будут обнародованы впервые. Он заявил, что в восторге от идеи уважаемой Анастасии Игнатьевны.

Разговор велся по телефону и Настя аккуратно спросила:

— Кажется, у вас, то есть у нас, складываются хорошие отношения со страной господина Бираго Диопа?

— Мы очень довольны, — ответил высокопоставленный чиновник.

— Я собираюсь ненадолго туда слетать, на презентацию нашего отделения, патронессой которого является госпожа Клэр Диоп. Я попрошу сотрудников этого отделения сосредоточиться на подготовке книги о своей родной стране. Я хочу, чтобы это была яркая, хорошо оформленная книга, иллюстрированная оригинальными фотографиями и рисунками художников-африканцев. Текст — на русском, английском и французском языках. И пусть они вручают эту книгу, изданную в России, каждому, кто приедет в их страну.

— Госпожа Демьянова! У вас государственный ум! — восхитился чиновник. — Я дам указание об обеспечении по нашей линии вашего визита. Вас будет встречать наш посол… Кстати, вы посещаете приемы?

— Да, когда у меня есть возможность. Перед вылетом я вам позвоню…

Настя действительно два-три раза побывала на приемах, устраиваемых посольствами в Москве. Ее встречали очень хорошо, как говорят дипломаты, по полному протоколу. Ведь она была богатой и независимой, не прихлебайка подзаборная, подобранная, отмытая и наспех облагороженная каким-нибудь внезапно всплывшим на поверхность новорусским. В «кругах» шептались, что она скрывает свое происхождение, но ведь стоит только на неё посмотреть, как сразу видна порода. А потом, это внезапное наследство… Но следует признать, что дама распорядилась им очень по-деловому.

Когда на приемах Настя с бокалом в руке изящно скользила между группками оживленных гостей в смокингах и вечерних платьях, вслед ей стелился легкий шепоток. Но в целом это было неимоверно скучно, хотя некоторые из новых знакомых могли быть полезными в будущем.

Настя покопалась в пухлой записной книжке, нашла домашний телефон бывшего Главного. Тогда, после переворота в редакции, в августовские дни 91-го, он исчез и больше не появлялся. Ходили слухи, что он ушел на пенсию, благо возраст вышел, и не активничает, ничем не проявляет себя. Бывший главный ответил сразу, хотя, узнав её голос, очень удивился.

— Я хотела бы приехать к вам, — без предисловий сказала Настя. — Допустим, через час.

— Не понимаю, зачем вам это нужно, но польщен. Приезжайте.

По дороге Настя купила большой торт, коньяк, коробку дорогих конфет.

Главный явно постарел. Он не то, чтобы опустился, но как-то завял. К приезду Насти он, видно, вылез из пижамы и одел костюм, но о галстуке забыл. Возле него суетилась сухонькая, маленькая старушка, которую он ласково называл Синичкой. Она и в самом деле была похожа на хлопотливую, совсем ручную синичку. Только вот красивые перышки на крылышках уже поблекли…

— Моя супруга, Фаина Львовна, — с гордостью представил её Главный.

«Ах, да, — мелькнуло у Насти, — в его время было модно жениться на „арийках“. Нет, не так: „арийки“ быстро прибирали к рукам перспективных деятелей. Не с бровастого Лени это началось, и не на нем закончилось. Лишь последнего президента СССР захомутала хохлушка, но и та оказалась будь здоров. И надо отдать должное, они помогали им „расти“».

Фаина Львовна Насте понравилась. Даже с первого взгляда было видно, что она бесхитростный и глубоко преданный мужу человечек. Вручая Главному свои покупки, Настя пожалела, что не сообразила купить цветы для его супруги.

На неё удручающее впечатление произвел стол, за который гостеприимно пригласила Фаина Львовна: фарфор, хрусталь, серебро и… прозрачно тоненькие ломтики сыра, дешевенькой колбаски — тщательно скрываемая бедность.

— Расскажите мне, как живете, — попросила Настя после неизбежных расспросов о здоровье и самочувствии.

— Ну что же, слушайте… Пенсия со всеми «надбавками» — 350 рублей. Ходил в собес оформить высокое звание «Ветеран труда». Там спросили, есть ли награды. Ответил: вам сколько нужно, чтобы было орденов? Десять, пятнадцать? Только советских или пойдут и зарубежные? Дали мне «Ветерана» — все-таки платить за квартиру можно пятьдесят процентов. Мне одному, а Фаине — полностью, она, оказывается, не ветеран, хотя и её жизнь прошла вместе со страной…

— Вам остается утешаться тем, что в свое время неплохо пожили, — Настя понимала, что её ехидство неуместно, но удержаться не смогла.

— Что вы имеете в виду? — насупился Главный.

— Льготы, привилегии всякие, многое из того, что было недоступно большинству…

— Настя, вы умная женщина и прекрасно понимаете, что вся эта трескотня про привилегии партократов — не более, чем пропагандистский трюк в борьбе за власть. Ну что я имел? Пятьсот пятьдесят рублей оклад, талонную книжку в столовую диетического питания на Грановского, в просторечии «кормушку», на семьдесят рублей, путевки в санаторий для меня и супруги раз в год со скидкой — мне пятьдесят процентов платить, ей — семьдесят… Да, вот ещё что… Были мы прикреплены к поликлинике на Сивцевом Вражке, а ко мне была прикреплена машина… Не густо, уважаемая Анастасия Игнатьевна, если учесть, что работал я круглые сутки и много лет подряд. Знаете ли вы, сколько моих друзей легло в землю в сорок-сорок пять лет от инфарктов, стрессов, нечеловеческих перегрузок?

Голос Главного дрожал от возмущения.

— Это вам не виллы на Лазурном берегу, не десяток резиденций по всей стране, и, наконец, не квартиры на Кипре, в Париже и ещё черт знает где!

— Да уж, — согласилась Настя. — Ныне даже средний чиновник за год уворовывает больше, чем вы заработали за всю жизнь.

— Рад, что вы это понимаете, — почти торжествующе произнес Главный. Он всегда был упрямым и своенравным и мало кому в редакции удавалось его переспорить. Но тогда ещё действовал авторитет должности, а сейчас… Сейчас он просто был прав.

Главный лихо хлопнул рюмку коньяка и, отдышавшись, продолжил свой монолог:

— Вы понимаете, что они творят, эти… эти…

— Сволочи… — подсказала Настя.

— Вот именно, сволочи! Страна сдвинулась, свихнулась, завиляла задом на орбитах Истории! Миллионеры и бомжи, жирующие банкиры и нищие на каждом углу, уголовные «авторитеты», пришибленные безработные… Поколения, которые победили фашизм, построили страну, лишены медицинской помощи, лекарств, пенсии не хватает даже на каждодневный пакет молока с батоном хлеба. И знаете, зачем они это делают?

Настя понимала, что вопрос чисто риторический и сейчас последует на него ответ:

— Страну разворовали, а теперь уничтожают тех, кто помнит её другой, знает, что можно жить иначе… На остановке троллейбуса на Тверской у родной когда-то газеты видел «запаянный» в витрину плакатик: «Долой, кровососов-богатеев!»

— Я ведь тоже не бедненькая дамочка, — посчитала нужным уточнить Настя.

— Знаю, читал. Неожиданная удача — можно только порадоваться за вас. Но вы не воровали, не убивали…

«Эх, знал бы ты, мой дорогой Главный, что за этой „удачей“», — тоскливо подумалось Насте. Она нарочито бодро произнесла:

— Ладно, не будем о плохом. Давайте о хорошем…

Но сменить «пластинку» не удалось. Как и многим старикам, Главному нужен был лишь повод, чтобы выговориться. И он стал говорить о том, как тошно жить, когда неделями молчит телефон, когда ты никому не нужен, твои ровесники уходят один за другим из жизни, а вся твоя жизнь, оказывается, была то ли преступной, то ли ошибочной. Пытался писать мемуары — ведь столько видел, пережил, со многими великими людьми встречался! Написал несколько глав и бросил, потому что понял — никому это не нужно.

— Из редакции кто-нибудь был, звонил?

— Вы, Анастасия Игнатьевна, первая.

— Поганцы мелкотравчатые, — вырвалось у Насти.

— Не будем судить их строго, — ответил Главный, все в душе у него уже перегорело. — Вы вот мне сюрприз преподнесли… А была такая ершистая, строптивая… Помню, как от меня требовали, чтобы я вас уволил после ваших острых выступлений…

— Я знаю…

— Только вы не подумайте, что я напоминаю об этом, как о каком-то своем «подвиге». Обычное было дело. Извините, вырвалось.

— Я у вас многому научилась, — сказала Настя. — Вы были для меня Главным, им и остались…

Она попыталась найти какие-то особые слова, ибо её переполняла нежность к этому старику, которого она помнила энергичным, деятельным, распоряжающимся судьбами людей. Ведь порою одного слова его было достаточно, чтобы журналист получил квартиру, уехал на работу в закордонные дали, печатался из номера в номер. По публикациям в газете награждали их героев орденами, а по критическим выступлениям начинались расследования, и иные «действующие лица» быстренько оказывались под следствием. Настя помнила, как после командировки во Фрунзе она рассказала Главному о молодой балерине Киргизского театра оперы и балета. «Айсулу необычайно талантлива!» — Настя восторженно сказала Главному. «А вы напишите», — сказал Главный. «Но я ничего не понимаю в балете!» — призналась Настя. «А вы пишите не о балете, а о талантливой Айсулу, — посоветовал Главный. — Я дам задание, чтобы из Фрунзе самолетом прислали её фотографии».

Материал был опубликован и через некоторое время Настя получила странную телеграмму от Айсулу: «Спасибо, я навеки твоя раба». И подпись: «Народная артистка республики». Ларчик открывался просто. Каждое утро первому секретарю ЦК компартии республики клали на стол московские газеты, в которых помощник красными «галочками» отмечал материалы о Киргизии. Первый прочитал очерк Насти об Айсулу и вызвал заведующего отделом культуры. Спросил:

— Кто она такая?

— Написано — солистка… Точно не знаю, — замялся «руководитель» культуры.

— В Москве знают, а ты нет? — рассвирепел первый секретарь. И распорядился:

— Чтобы сегодня вышел указ о присвоении этой Айсулу звания народной. Опубликуйте в завтрашних номерах наших газет. А от меня пошлите правительственную телеграмму этой… нашей молодой, талантливой народной артистке.

Маленькая смешная газетная история… Еще со сталинских времен так повелось: сегодня хвалебное выступление газеты — завтра его героя резко возвысят, раскритиковала газета — ищи потом человека в лагерях… И ничего случайного в таких выступлениях не было: и адреса и «героев» называли «сверху».

А Настя случайно попала со своим рассказом под хорошее настроение Главного и её пятьдесят строк и пяток фотографий вывели действительно талантливую девочку на высокую орбиту: прима-балерина, зарубежные гастроли, премии.

И сейчас она подумала о том, что Главный был верным слугой режима, но не растерял человечность, всем кто к нему обращался за помощью — помогал. Где они теперь, его «выдвиженцы», те, кто превозносил его организаторские и журналистские таланты? Ау, где вы?!

— Можно вас спросить о том, что меня давно не то, чтобы мучает, но весьма занимает? — попросила разрешения Настя.

— Спрашивайте, Анастасия Игнатьевна. Отвечу откровенно.

— Неужели вы, умный человек, не видели и не чувствовали, что режим, которому вы так верно служили, идет ко дну, разваливается?

— Не так все просто, Анастасия Игнатьевна… Понимал, конечно, но верить не желал. Знаете, в жизни так бывает: ум с сердцем не в ладу. Сколько я всяких записок «наверх» написал: и служебных, и секретных и совершенно секретных! Надеялся — достучусь.

— Что-нибудь конкретное предлагали?

— Конечно. К примеру: разрешить свободный выезд из страны желающим — на все четыре стороны, разрешить свободное хождение, покупку, обмен валюты, узаконить мелкое и среднее предпринимательство, пересмотреть отношение к частной собственности… Много чего я предлагал…

— И?..

— Как в пустоту. Более того, стали навешивать ярлыки и ярлычки.

Главный сказал со странной улыбочкой:

— Самое любопытное, что некоторые из тех, кто мне рьяно ярлыки клеил, сейчас возглавляют банки, акционерные общества, скупают квартиры и особняки.

— Ничего, — в тон ему ответила Настя. — Бог дал, Бог и возьмет обратно…

Молчаливая Фаина Львовна, чутко уловив, что разговор заходит в тупик, подала голос:

— Я вашего молодого человека на кухне чаем напоила. Отказался садиться за стол с вами, попросил дверь кухни не закрывать, чтобы ему вход в квартиру был виден. Странный молодой человек…

— Это мой телохранитель, — объяснила Настя.

— А у меня телохранителей никогда не было, — с намеком сказал Главный. — Даже в войну.

— Я понимаю, что вы хотите сказать — вас лучше телохранителей оберегал общий порядок в державе.

— Вот именно.

— Вы из партии вышли?

— Нет, я убеждения не меняю. Но и на демонстрации с этими впавшими в истерику не хожу.

Пора было прощаться, но оставалось ещё одно важное дело. Настя увидела, как живет ныне Главный — бедно живет. На выцветших обоях светлели светлые прямоугольники, там были картины, которые он собирал всю жизнь, а теперь продавал. Зияли пустотой книжные полки — что там стояло: редкие книги, сувениры в память о странствиях по миру? Да и ремонт давно не делался — не с чего.

— Не посчитайте наглостью, — сказала Настя, — то, что я предложу. В моей «Африке» работает несколько журналистов из вашей и моей газеты, мои лучшие и профессионально подготовленные помощники. Это вы их воспитали… И если наши нынешние руководители-демократы не могут или не хотят позаботиться о тех, кто безответно десятилетиями работал на страну, то это должны сделать мы. «Африка» устанавливает вам ежемесячную персональную пенсию в пятьсот долларов.

— Нет! — вскинулся Главный. — Мне подачек не надо!

— Это не подачка, — мягко объяснила Настя. — Это возмещение долгов. Вы прожили большую жизнь и я хочу, чтобы она завершилась достойно.

Вмешалась Синичка:

— Анастасия Игнатьевна, дорогая, спасибо вам. Но можно не в долларах? Он не хочет потому, что в долларах…

— Конечно. Хотела, как лучше, доллары стали свободно ходить по стране, сняли с них узду. Тогда — по курсу на день выплаты. Деньги вам будут привозить на дом.

В самом деле, если её наследство пополнялось партийными деньгами, прикарманенными Строевым и Юрьевым, то почему бы малую их толику не пустить на пенсию «верному сыну партии»?

Настя оставила Фаине Львовне визитную карточку:

— В случае какой надобности — звоните немедленно. Ваш муж не позвонит, я его знаю, он — гордый…

Привет свинцом издалека

Настя попросила Никиту забросить её в редакцию, были неотложные дела, да и, как говорится, ещё не вечер. Никита всю дорогу сосредоточенно молчал, очевидно, в кухне, где он пил чай, был слышен весь разговор и он произвел на него впечатление.

Настя с удовольствием уселась в кабинете за свой огромный стол, придвинула к себе верстку новой книги, попросила Нину приготовить крепкий чай. Вечер — очень хорошее время для работы — постепенно на офис надвигается тишина, никто не мешает. Было около девятнадцати часов. И вдруг в вестибюле, внизу, на первом этаже раздались выстрелы. Глухие, негромкие, будто кололи орехи. Но это были выстрелы, Настя в том не сомневалась. Она выскочила из-за стола, но в дверях уже вырос Никита с пистолетом в руке.

— В угол! — скомандовал он. — В тот, не просматриваемый с окон!

Настя машинально отметила, как он почти мгновенно изменился: подобрался, сгруппировался, готовый стрелять и убивать.

— Нина Геннадиевна, — негромко сказал он куда-то в пустоту приемной, туда, где за своим столом притаилась Нина. — Звоните в милицию, 02, вооруженное нападение на офис «Африки»… и сообщите им адрес. Срочно! Нет, вначале позвоните по номеру — он назвал номер, — …Скажите им это, а потом в милицию…

Он приказал Насте:

— Выйдете, когда разрешу. Михаил Иванович уже там, внизу.

Из ФСБ, как теперь именовалось КГБ, и милиции приехали одновременно. Тут же взвыла си