Book: Точка кипения



Точка кипения

Али Найт

Точка кипения

Стивену с любовью

Глава 1

Я резко открываю глаза в темноте, чувствуя, что что-то не так. Комната все такая же знакомая, все отчетливо видно благодаря свету от ночных фонарей, который просачивается сквозь римские шторы. На стене висят со вкусом подобранные гравюры, два кресла стоят как стражи у камина, на одном из них в беспорядке свалена гора одежды Пола, на другом лежит мой аккуратно сложенный пеньюар. Я в нашей спальне, самом безопасном месте, убежище от внешнего мира. Вторая половина нашей огромной кровати пуста, подушка даже не примята. Пола нет дома. Я затаила дыхание, потому что снова слышу шум и шорох, идущий отовсюду и в то же время ниоткуда. Стук сердца отдается в моих ушах. На часах 3:32, а внизу раздается уже просто грохот. Он может разбудить детей. Именно эта мысль заставляет меня вылезти из-под уютного, теплого пухового одеяла. Я мать, и пункт первый в должностной инструкции — защитить своих детей, любой ценой. Я тщательно взвешиваю каждое свое движение и пытаюсь решить, что же делать. Затем беру мобильный телефон и осторожно поворачиваю ручку, чтобы бесшумно открыть дверь нашей спальни. Кто-то стонет в коридоре, но на Пола это не похоже.

Я довольно часто проигрывала в уме, что может произойти дальше, потому что Пол в последнее время много работает, а мне важно знать, как я буду бороться за единственное, что имеет для меня значение, — свою семью. Я люблю быть подготовленной. Поэтому, словно пожарный во время работы, я полностью сосредотачиваюсь на своих действиях. Глубоко вдохнув, я набираю 999, но не нажимаю на зеленую кнопку вызова, включаю свет и бегу к лестнице. Мой громкий крик нарушает ночную тишину:

— Убирайся из моего дома!

Я размахиваю в воздухе телефоном, словно копьем.

С шумом спустившись по лестнице, я с разгона поворачиваю внизу у перил и вижу, как чья-то тень перемещается с конца коридора в кухню.

— Убирайся! Убирайся! Полиция уже на улице!

Я нажимаю на кнопку выключателя, и мой мир озаряется светом, а что-то темное при этом с грохотом падает на пол вместе со стулом. Я хватаю с вешалки крикетную биту и ощущаю ее приятную тяжесть в своей руке, а через секунду я уже в кухне и крепко прижимаю оружие к груди.

— Вон из моего дома!

Какой-то человек лежит вниз лицом на кафельном полу кухни, но как только я поднимаю биту, он поворачивается, и я узнаю мужа, уставившегося на меня.

Это мой муж, но таким я его еще никогда не видела.

Он рыдает навзрыд. Я бросаю телефон на стол и роняю биту на пол.

— Пол, что, черт возьми, происходит?

Он не отвечает, потому что не может. Потом поднимает на меня глаза, и мой недавний страх за себя сменяется еще более острым беспокойством о нем. Я пытаюсь его приподнять, но такое чувство, что он окаменел. Он согнулся и сжался, что так на него не похоже. Вот почему я не узнала его со спины — он вел себя совсем не так, как обычно.

— Что случилось?

Пол бьет себя по голове и снова рыдает.

— Кейт, Кейт…

— Господи, что происходит?

Он с трудом поднимается на колени, оставляя на полу ключи от машины. Пол крупный мужчина. Он высокий, и на его широком плече так спокойно спится, — именно за это я влюбилась в него много лет назад. Он дарит мне ощущение защищенности.

— Кейт, помоги мне…

На его руках кровь.

— У тебя кровь!

Он с отвращением опускает глаза. Затем, покачиваясь, поднимается на ноги, и я осторожно тяну его за пальто, под которым, должно быть, скрывается рана.

— Ты ранен?

— Я… я, о боже, похоже на то.

— Что?

Он закрывает глаза, покачивается и молчит.

— Что все-таки произошло?

Он качает головой, бредет в туалет на первом этаже и начинает мыть руки. Запекшаяся кровь и коричневая вода медленно стекают в раковину.

— Пол!

Он вытирает щеку о плечо и кивает.

— Я убил ее…

Он стряхивает с рук воду, и я изо всей силы даю ему пощечину.

— Скажи мне, что происходит!

Муж смотрит на меня, его застывшие карие глаза покраснели от слез.

— Что за бред? Что за чепуха…

Он глубоко вздыхает.

— Черт возьми, Кейт, я так сильно люблю тебя…

С этими словами он падает на пол в коридоре прямо возле меня и отключается, так что никакие толчки, пинки и крики не могут его разбудить.

По крайней мере, хоть что-то мне стало понятно: Пол в стельку пьян. Должно быть, он чертовски нажрался. Наверное, мне сейчас нужно многое сделать, но сначала я должна сходить в туалет. Я сажусь на унитаз и пристально смотрю на тело мужа, бесчувственно лежащее на полу. Его руки и ноги повернуты так, словно он хотел принять какую-то позу йоги. Меня трясет от злости из-за того, что он мог сесть за руль и приехать домой в таком состоянии. Я тормошу его, но он не двигается. Меня нельзя назвать спонтанным человеком, мне нужно все планировать, обдумывать; никогда раньше я даже представить себе не могла такой ситуации, вот почему я сейчас в недоумении от того, сколько всего необходимо выяснить. После многочисленных толчков и пинков мне все-таки удается перевернуть Пола на спину, стащить с него куртку и проверить, не ранен ли он. Ничего не обнаружив, я облегченно вздыхаю — не переношу вида крови. Я снова присаживаюсь и пристально изучаю его. Твердые изгибы его красивого лица превратились в отекшую массу, волевой подбородок вдавлен в шею. В доме тихо, дети спят и ни о чем не догадываются. Пол храпит, его грудная клетка поднимается и опускается. Кухонные часы отрывисто тикают ему в унисон. Гудит холодильник, и стучит окно. Дом снова погружается в ночной ритм. В 3:50 утра я устало поднимаюсь на ноги. Я не могу придумать ничего лучше, чем лечь спать. В конце концов, он проснется.

Глава 2

Мне кажется, что прошла всего лишь секунда, как маленькая ручка толкает меня в живот.

— Ава! Прекрати!

Дочь перелазит через меня на кровать.

— Мамочка, дай же я залезу, — просит она, впуская поток холодного воздуха под теплое одеяло.

Обычно утренние объятия четырехлетней непоседы доставляют мне величайшее удовольствие, но сейчас 7:10, у меня стучит в висках, я еле продираю глаза. Пола рядом нет. И тут воспоминания прошлой ночи заставляют меня резко сесть. Сердце бешено стучит в груди.

— Мамочка, мне холодно, ну мамочка…

Я не могу поверить, что уснула, оставив мужа на полу в таком состоянии. Ужасная картина того, как Джош небрежно переступает через мертвое тело отца, чтобы включить свои мультфильмы, заставляет меня поскорее подняться с постели.

— …папочка на диване спрятался под одеялом.

Я соскакиваю с кровати и надеваю халат. Ава чешет светловолосый затылок.

— Мамочка, можно ко мне придет Феба и мы поиграем?

Я никак не реагирую, потому что спешу к двери спальни. Настало время узнать правду о прошлой ночи.

В гостиной Пола нет. Я нахожу его в кухне облокотившимся о кухонный шкаф с чашкой чая в одной руке и кусочком тоста в другой. Он одет, побрит и разговаривает с Джошем, который согнулся над тарелкой с хлопьями. Мой муж выглядит абсолютно нормально.

— Вот, я сделал и тебе.

Он поднимает чашку и улыбается. Я не улыбаюсь в ответ, лишь скрещиваю руки, всем своим видом показывая «только попробуй». Он опускает чай и перестает улыбаться.

— Что случилось прошлой…

— Ничего.

— И это было «ничего»?

— Я напился и распустил нюни, вот и все.

Он пожимает плечами, словно пытается не придавать этому значения.

Я скептически щурюсь, не веря ни единому его слову.

— Но ты сказал, что…

Мы оба смотрим на голову Джоша, проверяя, не повернулся ли он. Мне не стоит называть это слово. Я даже не уверена, смогу ли произнести «убил», — это кажется таким неестественным и наигранным при свете солнца, бьющего в окно, и сообщении о пробках на автостраде М25, звучащем по радио.

— Не глупи.

— Так что же произошло?

— Ничего!

— О ком ты говорил?

Джош начинает чувствовать, что наш разговор не похож на тот, что обычно происходит по утрам, и как черепаха медленно высовывается из своего панциря, так и он поднимает голову над тарелкой и удивленно смотрит на родителей.

Пол меряет меня взглядом.

— Ни о ком.

Я поднимаю руки и с насмешкой машу ему. Он понимает, что я имею в виду кровь.

— Я задавил пса.

— Что такое «задавил»? — Ава вбегает в кухню в полицейской кепке.

— Я не могу поверить, что ты вел машину в таком состоянии!

— Кейт, прошу тебя! Я очень раскаиваюсь, и у меня ужасное похмелье.

Мы не сводим глаз друг с друга.

— Хлопья или тост, Ава? — сухо спрашиваю я, направляясь к шкафу.

— Рисовые шарики, я хочу шарики.

Я достаю тарелку и ложку.

— Пса?

— Да. Я почувствовал, что должен передвинуть его, и влез в… ну, ты знаешь.

«Кровь. На твоих руках была кровь, Пол», — вот что я хочу сказать, но сдерживаю себя.

— Какого пса?

— Что?

— Что это был за пес?

— Какая-то помесь лабрадора, кажется. — Он смотрит себе под ноги. — Я должен был оттащить его и ужасно расстроился.

Я пристально смотрю на мужа, стоящего в кухне, в сердце нашего дома, его отпрыски находятся рядом. Я знаю его лучше, чем он знает себя сам. Он часто говорит мне это. И я знаю, что когда он смотрит себе под ноги, то он врет.

— Ты знаешь, какая порода, но не знаешь, какого пола.

Пол бледнеет.

— Прошлой ночью собака была «она». Сегодня утром это «он».

Он пожимает плечами, его лицо ничего не выражает.

— Думаю, вчера все казалось более реальным. Собаки могут казаться такими же, как люди, когда они ранены. — Он допивает оставшийся чай и сметает крошки с костюма. — Я должен идти. — Он подходит и заключает меня в крепкие объятия, медленно раскачивая из стороны в сторону, а потом нежно целует в лоб. — Ах, Эгги, ты всегда следишь за моим благополучием!

У меня высокий лоб, который я всегда ненавидела. Вскоре после того, как я начала проводить время с компанией Пола, он поддразнивал меня, при друзьях называя яйцеголовой и тем самым ужасно унижая. Но спустя несколько месяцев, когда я начала мечтать, чтобы он в меня влюбился, я стала Эгги,[1] и из всех его ласкательных имен это мне нравится больше всего. Мы идем рука об руку к входной двери, и на его лице играет слабая улыбка. Я помогаю Полу надеть пальто, а он оглядывается по сторонам в поисках шарфа и портфеля.

Из кухни слышатся крики и визг.

— Мама, Ава пролила молоко на мои комиксы!

— Тебе лучше пойти туда, — говорит Пол, открывая дверь.

— У тебя все в порядке?

Я прижимаюсь к нему и замираю, пытаясь не думать о вопросах, на которые так и не получила ответы. Он кивает и отпускает мою руку.

— Ты уверен?

— Как никогда, — отвечает Пол.

Но, идя по дорожке, он выглядит грустным.

— Мама!

Я вхожу в гостиную. Вопль Авы усиливается на несколько октав. Я вижу свернутое одеяло, под которым мой муж спал ночью, вмятины от его тела еще видны на диванных подушках. Он должен был встать очень рано, чтобы смыть последствия прошлой ночи. Когда мы разговаривали, я так и не осмелилась спросить у него кое-что, потому что эмоции еще явно не улеглись. Что могло заставить его так рыдать на полу нашей кухни? Пять лет назад отец Пола умер от внезапного приступа. Я и подумать не могла, что мужчина может проявлять такую скорбь, как он тогда. До прошлой ночи.

Глава 3

Меня зовут Кейт Форман, и я счастливица. Мне часто говорили об этом друзья и семья, и я действительно в это верю. Я много чего достигла: восемь лет я замужем за самым замечательным человеком на планете, у нас двое прекрасных здоровых детей и большой роскошный дом, о каком я даже и не мечтала. Мне тридцать семь лет, мне не нужно красить волосы, и я все еще могу носить одежду, которую покупала до рождения Авы (не Джоша; материнство накладывает на нас свой отпечаток, как бы мы ни пытались этого не замечать). Случайно, запланированно, благодаря тяжелой работе или шансу — мне на самом деле все равно; я счастлива, так же как и Пол, и только это имеет значение.

Я знаю, что Пол счастлив, потому что недавно он признался, что любит меня больше, чем наших детей. Он спросил меня, считаю ли я, что это неправильно, на что я засмеялась и покачала головой. Иногда я думаю, что не заслуживаю Пола. Его семья намного состоятельнее моей, он ходил в лучшую государственную школу, его мама живет в милом особняке недалеко за городом; он вырос рядом с теннисным кортом, братьями и сестрами, первыми изданиями книг на полках и картинами — ценными или нет, похоже, никто не знает или никого это не волнует. Все это намного впечатляюще и романтичнее, чем пустая коробка в пригороде моей мамы и отчима, где на стене гостиной гордо развешены наши с сестрой Линдой фотографии с выпускного.

Я встретила Пола в свой первый день в университете. Тогда я была Кэти Браун. Фактически он был первым человеком, которого я встретила, покинув отчий дом. Я поехала туда на велосипеде, а мама везла мои вещи в машине и должна была встретить меня в студгородке. Пол был третьекурсником, он водил фургон и иногда подвозил отставших и велосипедистов к нашим корпусам. Я была единственной, кого он подобрал на пути, и я сразу же в него влюбилась. Он сильно загорел и был в отличной форме после долгих летних каникул, проведенных где-то в Европе. Пол держал руль одной рукой, высунув локоть в опущенное окно, а жара и последние дни лета привносили в нашу поездку некую приятную таинственность. Пока мы неслись по широкой окружной и сбавляли скорость на дорогах большого и незнакомого мне города, я чувствовала неподдельную радость от того, что мне преподносила жизнь, и волнение, какого уже не испытать. Пол был на два года старше и по-доброму поддразнивал меня тем, что я первокурсница. Он флиртовал, а я все принимала за чистую монету. У него были большие карие глаза и темные, стоящие торчком волосы, которые Пол смущенно приглаживал. Сегодня они всё такие же. Глядя, как он вытаскивает из кузова мой велосипед, я подумала, что в университете, наверное, будет полно таких же ярких, интересных парней. Стоит ли говорить, что это оказалось не так. За следующие несколько недель я внимательно изучила весь студгородок, но его видела лишь мельком. Пару раз он помахал мне рукой из толпы, вот и все. Я завела новых друзей, погрузилась в университетскую жизнь, отвлеклась на другие отношения. После выпуска я уехала в Лондон и почти не вспоминала о нем. Пять лет спустя моя подруга Джесси начала встречаться с Пагом, который, кроме того, что обладал таким нелепым именем, тусовался с Полом.

Пол был тогда женат на Элоиде. Сначала мне показалось, что Пол сказал «Элоиза», но нет, даже ее имя должно было быть другим — и сложным. Она была натуральной блондинкой. Я не горжусь тем, что произошло спустя год, но у них, слава Богу, не было детей, что делало ситуацию не такой грязной. Просто между нами была связь, которую невозможно отрицать. Первая ночь, которую мы провели вместе, была одним из главных событий в моей жизни. Не стоит и говорить, что наш секс… У меня нет слов, чтобы должным образом описать глубину и искренность всего этого. Я забеременела через два месяца после его развода. Наша история на этом не закончилась, она становилась только лучше и лучше. Пол сделал мне предложение во время уик-энда в Париже, когда я была на седьмом месяце беременности, и мы поженились, когда Джошу исполнился год. Малыш выглядел на нашей свадьбе просто прелестно, когда крутился во все стороны в своем белом костюмчике моряка с голубой отделкой. Моя мама качала его на протяжении всей церемонии в милой деревенской церквушке. После этого она заплакала и сказала, что я поступила очень правильно.

За время совместной жизни мы три раза меняли жилье: квартиру на дом в викторианском стиле, а потом на наш огромный трехэтажный дом возле парка. Пол руководит телекомпанией и очень в этом преуспел. Поэтому мы и осуществили этот обмен. Если так пойдет и дальше, кто знает, что еще мы сможем приобрести. Или, может, Пол скоро выйдет на пенсию. Я больше не работаю полный рабочий день. До того как встретить мужа, я занималась маркетинговыми исследованиями, анализировала поведение потребителей («Мы суем свой нос в чужие дела и получаем за это деньги!» — частенько посмеивались мы возле кулера с водой), но после того, как у меня появился Джош, интересы у нас с Полом стали общие, и я, воспользовавшись случаем, стала исследовать уже телевизионный рынок, чем до сих пор и занимаюсь. Сейчас я работаю в передаче «Криминальное время». Это еженедельное шоу в таблоидном стиле, которое основывается исключительно на видеозаписях, сделанных камерами слежения и зрителями на свои мобильные телефоны, — мы помогаем ловить преступников, от мелких воров до убийц. Даже несмотря на то, что я работаю три дня в неделю, Пол говорит, что я халтурю. Хотя иногда это меня и раздражает, справедливо будет сказать, что мое место — это дом, а место Пола — работа, и мы соединяемся где-то посредине, как четкая диаграмма Эйлера-Венна.

Это утро должно было быть таким же, как любое другое: возня с упаковкой обедов, выпроваживание Джоша и Авы в школу. Обычно почти ничего не может вывести меня из себя, но сегодняшние перебранки детей раздражают до мозга костей. По всему кухонному столу и на стуле разлито молоко, Джош трясет промокшим журналом так, что на стены летят брызги. Мои дети испорченные, и в этом виновата я, потому что слишком много им позволяю и слишком уж стараюсь компенсировать то, чего сама была лишена в детстве. Хотя Пол не против, он очень снисходительный.



Я вхожу в этот хаос в кухне, поднимаю крикетную биту Пола, к которой даже не притронулся и на которую совсем не обращает внимания его неспортивный сын, и возвращаю ее на место в коридоре. Меня вдруг осеняет: я так близко подошла и чуть не ударила его ею, а он даже не догадывается об этом. Поскорее бы 12:30 и обед с Джесси. Сегодня я выпью вина.

Глава 4

Джесси не самая давняя моя подруга, но зато самая веселая. Мы договорились встретиться на Трафальгарской площади; я предполагаю, что она хочет пробежаться по Национальной галерее, но когда я начинаю подниматься по ступенькам, она поворачивает в другую сторону, не желая смотреть на импрессионистов и проталкиваться сквозь толпу туристов возле магазина с открытками.

— Давай пообедаем на улице, будет весело.

— На улице?

— Ага, давай устроим пикник и поедим возле львов.

— Ты с ума сошла? Сегодня денек явно не погожий.

— Где твой дух авантюризма? Давай же, это ведь я плачу, в конце-то концов!

Она лукаво улыбается. Мы обедаем сегодня вместе, потому что недавно была выставка, на которой Джесси продала свою картину, поэтому сегодня она решила это отметить.

Мы выстаиваем очередь в шумном магазинчике, где продают сэндвичи, и с трудом пробираемся по узким дорожкам сквозь встречный поток, а затем садимся на краю одного из фонтанов. Жиронепроницаемая бумага шелестит на ветру, когда мы с жадностью набрасываемся на сэндвичи и наливаем вино в пластиковые стаканчики.

— Ну как ты? — спрашиваю я, выковыривая помидоры из бекона. — На работе все в порядке?

Она жует и кивает:

— Я встречалась с несколькими потенциальными клиентами. Может быть, из этого что-то и получится. Такое чувство, что я на подходе к чему-то значимому.

— Это просто здорово.

— Или же я просто слушаю всякую ерунду.

— Такова доля художника, разве нет?

— Моя так точно.

У Джесси лишь одна любовь всей жизни — ее искусство. Она работала в барах и ночных клубах, чтобы закончить художественную школу, жила где попало, чтобы купить холст, и должна была продолжать работать, чтобы оплачивать аренду и художественные материалы. Каждую свободную минуту она рисует.

— Который час?

Я поддернула рукав куртки, чтобы посмотреть на часы.

— Почти час. А что?

Она не отвечает и оглядывается.

— О, я вижу знакомого! — Джесси машет рукой двум молодым людям, сидящим чуть дальше у фонтана. — Я вроде как встречаюсь с тем, что слева от тебя.

Я внимательно разглядываю парня с козлиной бородкой, которому на вид около двадцати.

— Ему девятнадцать.

— Тебя нужно арестовать! — говорю я с наигранным возмущением.

За годы нашего знакомства Джесси встречалась, бросала и ее бросали миллионы мужчин. Сомневаюсь, что в Национальной галерее найдется зал, который сможет их всех вместить, в то время как мои бывшие любовники свободно поместятся в нашей ванной комнате. У нее в жизни было много страстей, у меня только одна.

Молодой человек машет ей в ответ.

— Разве они не подойдут?

— Может быть, немного позже.

Я удивленно пожимаю плечами. Голуби слетаются и вальяжно расхаживают перед нами. Впереди собирается толпа людей. Все вроде бы как всегда, но что-то не так.

— Джесси, у тебя все хорошо?

Она просматривает сообщения в телефоне. Потом улыбается.

— Как никогда. А как Пол?

Сегодня разговор о нем не наполняет теплом мое сердце.

— У него все нормально. Может, немного расстроен. Мне кажется, его программы имеют успех. Рейтинг «Криминального времени» растет.

— Правда?

— То, что зрители участвуют в программе, действительно здорово. Люди берут мобильные телефоны и голосуют за таких же, как они.

— Интересно, — говорит Джесси, рот которой набит моцареллой, и достает сигарету. — Может, мне стоит поговорить с ним о том, как лучше продать себя? Он действительно знает, как выделиться из толпы. Кстати, который час?

— Ровно час. Это так важно?

Она вытирает майонез с уголков рта. Внезапно гул машин заглушает громкая музыка. Я не могу понять, откуда она доносится.

— Что это?

Джесси поднимается и стряхивает крошки с джинсов.

— iPhone с тобой?

Я киваю.

— Думаю, тебе стоит его достать.

На площади недалеко от нас начинает танцевать пара человек. Я не могу сдержаться, чтобы не двигать плечами под такую заводную мелодию, и теперь уже четверо выстраиваются в ряд неподалеку и танцуют.

— Увидимся через минуту, — говорит Джесси и растворяется в толпе, где уже в два ряда танцуют шестнадцать человек.

Парень Джесси с другом тоже присоединяются к уже растянувшимся в квадрат танцорам.

Из-за этой движущейся толпы голуби разлетаются в разные стороны. Я сбита с толку: кружащаяся передо мной группа людей выполняет странные, но красивые фигуры. Прохожие с недоумением останавливаются, некоторые торопятся уйти, нищие стоят как зачарованные.

Танцоры отличаются комплекций и размерами, некоторым на вид около тринадцати, другие вообще пенсионеры. Здесь домохозяйки, женщины на высоких каблуках, мужчины с усами.

Очевидно, они репетировали свои движения, потому что уже больше ста пятидесяти человек танцуют в одном стиле. Джесси привела меня на флешмоб, и я, как и другие, достаю телефон и начинаю снимать видео. Подобная спонтанность наполняет меня радостью, я раскачиваюсь из стороны в сторону — невозможно противостоять ритму этой песни, как невозможно не обращать внимания на это нелепое представление под колонной Нельсона. Правда, сложно представить, как бы на это отреагировал сам адмирал.

Теперь музыка меняется на современную с более быстрым темпом, танцоры начинают двигаться свободнее и энергичнее.

Я знаю, что наверняка кто-то сейчас снимает все это на видео, чтобы выложить на YouTube через минуту после того, как спектакль закончится. Я стою на нижнем ярусе фонтана и вижу, как мужчина с мощной видеокамерой взбирается на одного из огромных львов.

Лестница перед галереей, в которой спрятано за стеклом столько когда-то новаторских произведений искусства, забита зеваками.

Джесси машет рукой и громко поет. Музыка становится громче, зрители улыбаются, кто-то одобрительно покрикивает. На последних аккордах танцоры исполняют самое сложное движение и половина из них прыгает на вытянутые вперед руки соседей.

Так же неожиданно, как начала звучать, музыка останавливается, и танцоры исчезают, словно ничего и не было. Двое полицейских со смешанным выражением изумления и напряжения на лицах растерянно стоят посреди теперь уже пустой площади. Люди на лестнице перед галереей хлопают в ладоши и что-то выкрикивают.

Джесси, громко смеясь, едва не падает мне на руки.

— Я не могла предупредить тебя, выражение твоего лица дорогого стоило!

— Это было круто! Как ты в это вляпалась?

— Мы договорились на фейсбуке, провели одну репетицию на складе в Клептоне, а потом просто сделали это. Боже, как я устала!

— Смотри.

Полицейские пытаются заговорить с мужчиной с видеокамерой, который слезает со льва.

— Тебя, наверное, покажут сегодня по новостям.

— В кои-то веки я наконец подобралась к славе.

— О, у меня на тебя большие надежды, Джесси!

— Пойдем еще выпьем.

Она берет меня под руку.

— Можно мне познакомиться с твоим молодым человеком?

Я оглядываюсь в поисках его.

— Ой, не стоит! — Джесси подталкивает меня. — Дело в том, что на самом деле мне нравится женатый мужчина, с которым я встречаюсь. Думаю, я качусь по наклонной. — Она внимательно смотрит на меня. — Если бы ты меня осуждала, ты бы об этом сказала, правда?

— Как я могу? Ты же помнишь, что Пол был женат, когда…

Джесси машет рукой, показывая, что это пустое.

— Он был слишком молод, это не считается.

— Считается. Он давал клятву еще одной, знаешь ли.

— Пока смерть не разлучит нас… — говорит она, когда мы начинаем подниматься по Чаринг-Кросс. — Это хорошее название для картины. — Ее взгляд задерживается на чем-то на пару секунд. — Толпа обладает такой силой, правда?

— Точно. Организуй ее, и она сделает невероятное.

— Когда ты часть ее, то скажешь или поверишь во что угодно.

— Это первый урок истории, ведь так? Легко манипулировать группами людей.

— Мое сердце все еще бешено бьется!

Джесси прижимает руки к груди, ее глаза сияют.

— И кто этот женатый мужчина?

— Ш-ш… — Она прикладывает палец к губам. — Я не хочу сглазить. Во всяком случае, секс просто замечательный. Мне кажется, я бы отдала за него душу!

— Перестань! — Я удивлена: обычно Джесси не говорит так, не говорит серьезно о своей интимной жизни. — А вообще-то это круто! Везет же некоторым!

Наш разговор прерывается. Она молчит, а мне неожиданно становится немножко завидно.

— За что бы ты умерла?

— Ого! — Я пожимаю плечами. — Наверное, за Пола и за детей.

— За что бы ты убила?

— Джесси!

— Да ладно! — Она прикасается к моей руке.

— За мою семью. Только за мою семью.

Она морщит нос.

— Как все предсказуемо и сентиментально.

Она все еще в приподнятом настроении после публичного танца и, широко разведя руки, кружится на тротуаре.

— Я бы убила за выставку в Нью-Йорке, за обложку «Ежемесячника по искусству», за новые туфли… Ты в порядке?

Джесси пристально смотрит на меня, потому что я замерла посреди улицы. Пока она произносила все это, меня посетила неожиданная мысль: а за что бы убил Пол? Раньше я предположила бы, что его ответ полностью совпадет с моим: за свою семью. Мы так часто гордились тем, что у нас нет секретов друг от друга, — до прошлой ночи. Я просто не верю, что он мог бы так расстроиться из-за собаки. Но если та кровь была не животного, то чья же тогда? На секунду мне захотелось рассказать Джесси о случившемся, но я почти сразу же отбрасываю эту мысль. Сомневаюсь, что я когда-нибудь расскажу кому-то о событиях прошлой ночи. Это останется нашим с Полом секретом, пока смерть не разлучит нас. И даже после этого.

Глава 5

Пол звонит чуть позже днем и говорит, что мне не нужно готовить ужин, потому что он закажет всем карри и заберет по пути домой. Я предполагаю, что это осталось у него с детства, и теперь мы вынуждены смириться с этим.

Карри не самое мое любимое блюдо. Я достаю тарелки и ненавязчиво пытаюсь заставить Джоша помочь мне, но он предпочитает чесать под мышками и зевать.

Ава прыгает на руки отцу, лишь только он входит в дверь, из-за чего пакет с карри едва не оказывается на полу.

— Эй, эй, обезьянка! — восклицает он, подхватывая ее одной рукой и делая вид, что с трудом удерживается, чтобы не упасть.

Ава визжит, потому что он покачивается, стараясь дойти до кухни с карри в одной руке и дочкой на другой.

— И она опускается на стул… а еда на стол! Ух! — Он поворачивается и крепко обнимает меня. — Как хорошо оказаться дома!

Я отворачиваюсь: события прошлой ночи еще свежи в памяти, чтобы играть в счастливую семью.

Пол кладет мне на тарелку курицу, шпинат и турецкий горох.

— Положить тебе рис? — спрашивает он меня сквозь крики Авы, пролившей яблочный сок.

— Мама, она облила меня!

Джош бросает лепешку на стол и толкает сестру, а я пытаюсь их успокоить. Ава набирает побольше воздуха, чтобы разреветься по-крупному, но Пол стремительно оббегает стол, поднимает ее и сажает к себе на колени.

Вилка Джоша с шумом падает на пол.

— Оно все сырое!

Пол поднимает свой стакан с водой.

— Добро пожаловать на ужин к Форманам, — говорит он, улыбаясь мне.

— Мамочка, тебе двадцать семь? — спрашивает Ава, хрустя хлебной палочкой.

— Нет, милая, я намного старше.

— Тебе двадцать один?

Я снисходительно смотрю на нее.

— Нет, мне тридцать семь.

— Это та-ак много, мама, — говорит Джош. Его голова лежит на одной руке, и другой он ест рис.

Я пытаюсь поймать взгляд Пола, но он уставился в стол.

— Сегодня я виделась с Джесси. Она притащила меня на флешмоб на Трафальгарской площади.

Наконец-то он заинтересовался.

— Правда?

— Да, она сама в нем участвовала. Это было удивительно! Я записала немного на телефон.

— Мобилки и Интернет наступают телевидению на пятки. — Пол качает головой. — Если я не буду это учитывать, то рискую прослыть старомодным.

— У нее появился следующий сам знаешь кто.

Я многозначительно смотрю на мужа. Он умеет понимать недоступный для детей язык.

— И кто же он?

— Он женат.

Пол вздыхает.

— Бедный парень!

— Еще неизвестно, кто бедный. В любом случае, кому и нужно сочувствовать, так это его жене. Она вынуждена страдать из-за кризиса среднего возраста мужа.

Пол зарывается носом в волосы Авы и делает глубокий вдох. Я стою с пакетом карри над открытым мусорным ведром и смотрю на него.

— Все нормально?

Он отвлекается от своих мыслей.

— Да, да…

— Что случилось прошлой ночью, Пол?

Он избегает моего взгляда.

— Ничего не случилось.

— Почему ты вернулся так поздно? — спокойно спрашиваю я, сметая остатки риса в ладонь.

— Просто посидели с коллегами.

— С кем именно?

Он смотрит на меня.

— Ты меня допрашиваешь?

— Хочу помочь. Я здесь, чтобы помочь тебе, Пол.

Я говорю тихо. Я хочу, чтобы он знал, что мы одна команда, его проблема — моя проблема, и мы сможем решить это вместе. Он поднимает Аву и пересаживает на соседний стул, а потом встает и кладет ножи в посудомоечную машину.

— Мне не нужна твоя помощь, все в порядке.

Он в растерянности бродит по кухне, поднимает вещи и смотрит под ними, потом дважды передвигает свой портфель. Наш разговор окончен. Я слышу, как он открывает шкаф под лестницей и роется в нем.

— Что ты ищешь?

— Ничего.

Он возвращается в кухню.

— Так с кем ты был почти до рассвета?

— Мы с Лексом засиделись в баре в городе.

Я осторожно киваю. В этом нет ничего удивительного. Лекс — партнер Пола по бизнесу, которому дай только повод выпить, погудеть и подурачиться, как малолетке. Обычно мы с ним перебрасываемся примерно такими фразами: «Пора бы уже повзрослеть», — говорю я. «Да ладно! Что в этом плохого?» — отвечает он. А Пол только молча закатывает глаза.

Мы с Лексом не самые лучшие друзья, но если из-за этого у Пола и были неприятности за то время, пока они вместе ведут бизнес, то он умело это скрывал.

— И во сколько же ты ушел?

— Не помню.

— Не думала, что Лекс может тебя так расстроить. — Конечно, этого не стоило говорить: Пол так посмотрел на меня, что я побледнела. — Где ты столкнулся с собакой?

— Ты имеешь в виду, где я ее сбил? — Пол вздрагивает и качает головой. — Возле автостоянки, у моста. — Он уставился на свои туфли. — Я больше не хочу об этом говорить, Кейт. Это выводит меня из себя.

— Тебя выводит?

— Прекрати меня допрашивать!

Он уходит в гостиную и включает телевизор, а меня охватывает грусть. Он отгородился от меня. Джош громко отрыгивает, и Ава начинает хихикать, открывая рот так широко, что недоеденный изюм в шоколаде падает на стол. Я ругаю дочку резче, чем она ожидала, и она начинает плакать. Я испытываю чувство вины и злюсь на себя, а уже из-за этого на меня накатывает волна ярости на Пола за то, что он довел меня до такого состояния и заставил повысить голос. Материнство — никогда не прекращающийся круговорот разочарования и вины.

Несколько часов спустя я безмолвно лежу в постели, чувствуя, как тело Пола мирно покоится рядом на матрасе. У меня не выходит из головы то, что произошло вчера. Его отчаяние и паника бередят мне душу, как еда из плохого ресторана — мой желудок. Каждое мое объяснение имеет неприятный привкус. Неужели Пол мог так расстроиться из-за собаки? Я не верю в это, хотя, наверное, должна, ведь альтернатива еще ужаснее. Образ другой женщины, другая безумная страсть не идут у меня из головы. Мы женаты восемь лет. Неужели я что-то упустила? Мне всегда казалось, что, если Пол поступит нечестно, я это узнаю, замечу какие-то признаки. Я умею наблюдать. Мой отец оставил маму, когда мне было десять лет. Мы с Линдой слышали рыдания и крики внизу, а потом хлопнула дверь. Он даже не попрощался. После той ночи я видела отца всего четыре раза; я не приглашала его на свадьбу, и он никогда не видел моих детей. Джошу будет десять лет в следующем году. Мысль о том, что Пол оставит его в том же возрасте, что и мой отец оставил меня, невероятна, просто невообразима. Мама часто говорила, что это случилось как гром среди ясного неба, ведь она понятия не имела, что у отца была интрижка с секретаршей. Я всегда была уверена, что мои отношения будут совсем не такими, как у мамы, которую водили за нос, а она ничего не замечала.

Сейчас мама с Дейлом, тупорылым алкашом, у которого есть своя «компания». Линда так и не вышла замуж, и у нее нет детей, но не думаю, что, в отличие от Джесси, она этому рада. Ей было пятнадцать лет, когда ушел отец, и она не доверяет мужчинам.

Я ненавижу своего отца. Видите, даже такой счастливый человек, как я, несет свой крест.

Я обнимаю Пола, когда он начинает засыпать, обвиваю ногой его волосатую голень и прижимаюсь щекой к его плечу. Мы притерлись друг к другу, мы муж и жена. Пола все любят. Он красивый и добрый, но — мне кажется, в этом и заключается его изюминка, — он не мягкий. Он может вспомнить смешной случай, выиграть спринт среди отцов в школе у Джоша, дать хороший совет для разбитого сердца Джесси. Но иногда люди говорят мне: «О, он еще тот, твой Пол», и я думаю, что это хорошо. Он никогда не прекращает удивлять меня, никогда не бывает скучным, а ведь тоска — это смерть для любого брака. А еще он успешен. Два года назад Форвуд ТВ — название состоит из комбинации фамилий Пола и Лекса (Вуд — это от Лекса) — было выкуплено известной компанией CPTV, входящей в сотню котируемых медиакомпаний в Биржевом индексе «Файнэншл таймс». Мы шутили, что нам нужно устроить вечеринку на Даунинг-стрит и пригласить Элтона Джона, но этого так и не произошло. Моим детям тоже придется добиваться внимания, расположения и новых возможностей, просто не в такой степени, как нам с Линдой. Мы все еще далеки от «избранных».



Нам было сложно оставаться спокойными, когда Пол и Лекс продавали компанию. Это было действительно поразительным достижением, заставляющим их волноваться и переживать. Как бы вы себя чувствовали, если бы ваши мечты осуществились, а вам нет еще и сорока лет?

Мир, в который вошел Пол, космополитичен, задает быстрый темп, он чарующий и безрассудный. Мой муж руководит пятьюдесятью пятью людьми по последним подсчетам, большинство из них составляют женщины моложе, умнее и красивее меня. Не думайте, что я сожалею о том, что мне не повезло родиться красивой, или переоцениваю конкуренцию; жизнь была для меня такой всегда, я ничем не примечательна и ничем не выделяюсь — я такая же, как вы. У меня каштановые волосы средней длины, ни прямые и ни кудрявые, карие выразительные глаза и добрая улыбка. Мужчины обычно обращают внимание на девушек вроде Джесси, с высокой грудью и осветленными волосами, ярких и с кучей забавных историй; тем не менее это именно я выиграла главный приз у всех своих ровесниц — замужество и жизнь с Полом. Мне это удалось, потому что я целенаправленная. Если я верю, что это правильно, а у нас с Полом так оно и было, то ничто не может меня остановить. Я всегда старалась ставить его потребности выше собственных, все время жила в его тени. Я сделала так, что он просто не может жить без меня. Конечно, я никому об этом не говорю, иначе может показаться, что я иду у него на поводу, а это не так. Но после десяти лет и двух детей я чувствую сдвиг. Пришло время, и я вышла из тени. Мой мужчина, рыдающий на полу и бормочущий что-то об убийстве кого бы то ни было, — с этим я не смирюсь. Рано или поздно я выясню, что произошло той ночью, и приложу усилия, чтобы все уладить.

Глава 6

Гламур, на котором держится телевидение, прямо противоположен грязи в офисах, где готовят «Криминальное время». По пути на работу я съеживаюсь от несущихся в центр Лондона грузовиков, из которых высыпаются крупы, а когда приезжаю, то не задерживаюсь долго на оббитом крыльце, построенном еще в 60-х, — такое чувство, что какое-то дикое животное очень уж приноровилось к городской среде и начало ее есть. Внутри не лучше; края ковра под моим столом заворачиваются вверх, как несвежие сэндвичи, обнажая на полу пятна, похожие на кровь.

Я включаю компьютер и машу рукой Шаине, моей подруге, исследователю, которая сидит напротив. Мы шутим, что наши позорные окрестности отражают то, с чем мы имеем дело каждый день. К моему столу тянется мусорный пакет. Прежде чем я успеваю спросить, что это, Шаина наклоняется вперед и шепчет:

— Надвигается Черная Туча.

Я сажусь и поворачиваюсь так, чтобы видеть Ливви, нашего продюсера. Она кивает кому-то по мобильному телефону и обходит стулья, чтобы подойти к нам. Я еще недостаточно долго работаю в «Криминальном времени», чтобы узнать всех, но Ливви определенно произвела на меня впечатление. Она заканчивает разговор, бросает телефон на мой стол и раздраженно вздыхает.

— Не самый лучший день, как я понимаю?

Ливви фыркает.

— Все кретины и болваны.

Я замечаю, что Шаина сдерживает улыбку. Мы называем Ливви Черной Тучей, потому что она вечная пессимистка и везде видит скрытые напасти.

— Я думала, что количество зрителей увеличилось.

Ливви не улыбается. Она сидит на моем столе и размахивает своими длинными волосами, собранными в хвост.

— Так и есть.

Подобных хороших новостей для Ливви недостаточно — они просто означают, что потом все станет хуже. Она еще больше хмурит брови.

— Но никто не должен задирать нос. — Она указывает на большой черный мусорный пакет. — От зрителей приходит все больше и больше видео. Это просто пример. Вам нужно посмотреть их и найти мегакрутые истории, материал, в котором действительно показаны отвратительные придурки, среди которых мы все живем.

Она многозначительно тычет пальцем куда-то через мой компьютер.

— Без проблем, — отвечаю я.

Ливви делает все возможное, чтобы распространить свое плохое настроение вокруг.

— Не слишком радуйся. Это нудная работа.

Что бы я ни сказала, это не сможет убедить Ливви, что мне моя работа действительно нравится. То, что она считает скучной непрекращающейся сортировкой и отбором, я нахожу восхитительным проникновением в драмы, жизни и беды общества. Потом мы можем показать эти видео по телевизору миллионам людей, помочь поймать типов, которые держат в страхе окружающих, и сделать жизнь лучше — за все это я и люблю свою работу.

— И там есть еще. Я покажу, и вы можете притащить это сюда.

— Какие отзывы о шоу? — спрашивает Шаина.

— Марика имеет настоящий успех. По крайней мере, хоть что-то идет хорошо.

— А, великолепная Марика Кочран, — не смогла я удержаться от комментария.

— Разве она не лучшая? — Несмотря на плохое настроение, даже Ливви не может отрицать притягательности Марики.

— Это диаметрально противоположно тому танцевальному шоу, что она сначала вела, но у нее такой свежий и подходящий нам взгляд, — добавляю я.

— Господи, сколько труда стоило заполучить ее! Конечно, это была идея Пола!

Я улыбаюсь самой светлой улыбкой, которая порой бывает даже слащавой. Марика — это была моя идея.

Ливви слишком долго была веселой. Ее взгляд становится мрачнее прежнего.

— Да, сейчас в шоу все хорошо, но мне постоянно твердят: «Сделайте дешевле, уменьшите затраты!» Боже, как я скучаю по свободе действий прошлого десятилетия. Посмотрите только на эту конуру в виде офиса!

Мы втроем безнадежно оглядываемся вокруг, и я рискну предположить, что меня наняли в основном потому, что я стоила дешево.

— Почему мы в этом офисе? — спрашивает Шаина.

— Это еще вежливое определение! Какой-то идиот из Форвуда забыл уладить вопрос с арендой. — Ливви поднимается, и ее сразу же охватывает паника. — Где мой телефон?

Я протягиваю его ей.

— Кейт, кассеты.

Шаина с жалостью смотрит, как я плетусь за Ливви по узкому коридору. Она толкает тяжелую дверь, и мы попадаем в студию «Криминального времени». Ливви идет мимо огромных декораций гостиной с кожаным креслом и диваном около стеклянного кофейного столика. Здесь Марика приветствует своих гостей, когда снимают «Криминальное время», но сегодня в студии пустынно и тихо. Передача призывает публику помогать раскрыть разные виды преступлений, от убийств до изнасилований и повреждений имущества, и использует телефонное и SMS-голосование, чтобы насобирать деньги на полезные для общества вещи: камеру CCTV, поставленную в темном районе, новые замки на дверях пенсионеров… Сбоку от съемочной площадки расставлены столы, за которыми сотрудники принимают звонки, SMS-сообщения и электронные письма от зрителей. Оттуда же мы каждую неделю организовываем публичное голосование. Шоу рассчитано на массового зрителя и не стыдится этого.

Ливви протискивается в боковую дверь, а потом в каморку службы доставки и начинает рыться в черных мусорных пакетах возле кучи картонных коробок.

— Понимаю, почему некоторые люди забили на наше шоу, — говорю я.

Ливви ворчит:

— Не представляю, какой идиот убрал их сюда.

Я открываю мешок и вижу сотни конвертов и пакетов, в каждом из которых содержится искреннее письмо, описывающее страхи его автора, которое изредка сопровождается видеокассетой.

— И везде преступления.

— Мир полон лжецов и мошенников, — с удовольствием подтверждает Ливви. — Давай же, ты берешь одну сторону, я вторую.

— Знаешь, на курсе по технике опроса…

— Где?

Ливви с удивленным видом поворачивается ко мне, и я с досадой понимаю, что она не читала мое резюме при приеме на работу. Уже не в первый раз я замечаю, что положение жены Пола во многом облегчает жизнь.

— Это курс лекций о том, как опрашивать подозреваемых, определять, лгут ли они, ну и все в таком роде. Там были я и куча полицейских (так совпало, что они все были мужчинами), и еще очень упитанные частные детективы.

— Какого хрена?

— Когда я работала исследователем товарного рынка…

Ливви выглядит смущенной.

— Прежде чем попасть на телевидение, я изучала конъюнктуру рынка. Я придумывала анкеты и беседовала с людьми, чтобы проверить их реакцию на товары потребления — шоколад, стиральный порошок и так далее. Проблема в том, что результаты не очень помогали, потому что, как мне казалось, респонденты врали. Классический случай: вы спрашиваете домохозяйку, сколько часов в день она смотрит телевизор. Как правило, она заявляет, что ни одного, но если вы спросите ее мнение о Джереми Кайле, она раскритикует почти каждую его утреннюю программу. Именно поэтому я убедила своего начальника отправить меня на курсы, обучающие проведению опроса. Ну, что-то вроде курса «Врет ли этот человек?», чтобы понять, можно ли в коммерческих целях использовать полицейские приемы. И за меня заплатили, чтобы я посещала некоторые лекции.

Мы беремся за мешок с двух сторон и направляемся назад через студию.

— И что, можно?

— Думаю, да. Я до сих пор не совсем уверена, или, возможно, у меня просто не получалось хорошо читать людей.

Ливви кивает.

— Но я таки узнала много интересного. Ты знала, что семьдесят процентов главных подозреваемых в конце концов признают свою вину? Если люди в этих письмах и электронной почте, — я киваю на груду конвертов, — считают, что их партнер или сосед не совсем хорош, то это потому, что он или она наверняка такой и есть.

Ливви снова кивает.

— Прямо как мой бывший парень дебил, — с горечью добавляет она.

Мы бросаем мешок рядом с таким же возле моего стола. Ливви секунду задумчиво смотрит вдаль.

— Что ж, думаю, исследования рынка говорят, что моя любовь к этому «Твиксу», — она указывает на десерт, который я принесла себе на обед, — от того, что мой парень не любил меня в достаточной мере?

— Нет. Просто потому, что ты любишь шоколад.

Ливви в прямом смысле ржет. Это такой поразительный звук, что секунду спустя мы обе хохочем. Шаина возвращается из туалета и стоит с раскрытым ртом.

— Если серьезно, то за все время тех вечерних занятий я выучила одну вещь: оказывается, преступники еще те тупицы. Умные попадаются очень редко.

— Или они не попадаются.

— Возможно. И может быть, это одна из причин, почему так на удивление легко управлять толпой. Людьми легко манипулировать, но мы все думаем, что мы невосприимчивы или достаточно осведомлены, чтобы понять это.

В глазах Ливви появляется огонек.

— Профессиональный преступник… Я бы хотела поймать такого.

— Я тоже.

Она понятия не имеет, насколько я серьезна.

Внезапное хорошее настроение Ливви обрывает мелодия.

— Где мой телефон?

Она с тревогой шарит по карманам. Я беру телефон со своего стола и протягиваю ей. Секунду она молча слушает, потом снова хмурится.

— Скажи, что какой бы осел это ни сделал, пусть положит обратно на счет.

Она взмахивает волосами и уходит.

— Неужели я вижу у этой тучи светлое пятнышко? — спрашивает Шаина.

Глава 7

В среду вечером праздничный деловой ужин, очередное общественное мероприятие от Форвуд ТВ.

Недавно вышла в эфир одна из программ компании (придуманная и запущенная, понятно, Полом), которая вызвала огромный интерес. «Взгляд изнутри» — это реалити-шоу в документальном стиле, рассказывающее о Джерри Бонакорси, который тридцать лет назад задушил жену из-за того, что она, предположительно, «ходила налево». О Бонакорси никто бы и не вспомнил, если бы не тот факт, что он не испытывал никаких угрызений совести за свое преступление, поэтому так и не был освобожден, вследствие чего получил статус самого долго сидящего преступника Британии, приговоренного к пожизненному заключению. Сейчас ему семьдесят лет, и программа «Взгляд изнутри» договорилась с комиссией по условно-досрочному освобождению снимать их заседания, а также поставить камеры в тюрьме, где отбывал срок Бонакорси, чтобы показать, как принимаются решения, освобождать или нет арестантов вроде него. В начале этого цикла передач мы не знали, выпустят ли его. Месяц назад он таки вышел на свободу. По моему мнению, он должен гнить в тюрьме до самой смерти, но я, видите ли, всего лишь жена и ничем не примечательный человек, поэтому кто я такая, чтобы что-то говорить? По словам Пола, у меня очень таблоидный взгляд на жизнь, к чему я могу добавить, что ни у кого не бывает предрассудков, пока они не станут жертвой жестокого преступления.

Итак, сегодняшний вечер посвящен убийцам и мохито — не знаю, хорошо ли они все это перемешали. Личный ассистент Пола, Сергей, подыскал новое оживленное местечко в пригороде и организовал ужин приблизительно на сто пятьдесят человек. Это отличный способ для служащих полизать задницу, посплетничать и напиться за чужой счет. Этот вечер важен, потому что основатель CPTV, Раиф Спенсер, придет с другими большими шишками, а Пол очень хочет произвести на них впечатление. Я купила новое платье и сделала укладку, так что мои волосы блестят и красиво переливаются волнами, когда я поворачиваю голову.

— Ну, что скажете?

Я взмахиваю длинной юбкой и проплываю перед Авой и ее няней Луциной. Ава сидит на коленях у Луцины, пока та заплетает ей волосы. Они хихикают и о чем-то перешептываются. Луцина бразильянка, живущая по обмену в семье наших друзей, в свободное время она подрабатывает няней. Эта девушка просто обожает Аву и часами играет с ней в куклы и в «школу», а в это время Джош может беспрепятственно смотреть телевизор.

— Ах, мамочка выглядит потрясающе, правда? — говорит Луцина, глядя на Аву.

— Ты выглядишь смешно, — говорит Ава.

— Забавно, и это говорит девочка, одетая в желто-красно-розовое, — отвечаю я.

Ава опускает взгляд на свой костюм Алисы в Стране чудес и смотрит на меня широко открытыми глазами, в то время как ее голова покачивается вслед за движениями гребня. А Джош даже не отрывается от экрана.

— Отличный цвет, — говорит Луцина. — Пол должен гордиться, что он с вами в этот вечер.

— Ого! — немного смущенно смеюсь я.

Луцина скрещивает худые руки на груди.

— Пол сексуальный мужчина. Вы должны быть красивой всегда, иначе… — Она замолкает и выразительно вздыхает. Затем грозит мне пальцем. — Иначе… все мужчины одинаковы.

В свои двадцать Луцина мудра не по годам. Я не могу понять, как такая молоденькая и красивая девушка может быть настолько цинична по отношению к мужчинам.

— Ты все правильно говоришь, Луцина… как мне кажется. — Я улыбаюсь. — Берите все, что есть в холодильнике, и не разрешай им поздно ложиться спать.

Луцина кивает. Я повторяю эти слова каждый раз, когда ухожу из дома. Звонит мой мобильник, это подъехало такси.

— Ну, я ухожу, увидимся позже.

Джош не отвечает, телевизор включен на всю громкость. Я снова проверяю содержимое сумочки и рассматриваю зубы в зеркале в коридоре, они все свои. Из-за высоких каблуков сегодня я позволяю себе роскошь поехать в город на такси. Мы плавно двигаемся мимо магазинов и домов. Я вижу старушку, переходящую дорогу, она еле несет тяжелую сумку с продуктами. Я чувствую вину за то, что стала настолько избалованной и что судьба улыбнулась мне. Неужели я стала принимать это как должное? Я пытаюсь решить, плохо ли это, но слышу вибрацию своего мобильного. Пришло сообщение от Джесси.

«Только что у меня был лучший секс за всю жизнь! Позвони мне. Чмок».

Я кладу телефон в сумочку и откидываюсь на спинку сиденья. У меня, наверное, уже собралось сотни сообщений подобного рода от Джесси. Она в высшей степени последовательна. «Пол должен гордиться вами». Это приятно слышать. И я горжусь им, разве нет? Мне снова вспомнились его рыдания в понедельник. Сиденье автомобиля неожиданно становится липким, а задувающий в мое окно ветер — холодным. Почему-то я не могу успокоиться, неприятные мысли просто не выходят у меня из головы. Нам с Полом необходимо поговорить. Мне нужно внести ясность и вернуться к своей тихой, мирной жизни.

Такси плавно тормозит, и я щипаю себя за ладонь, чтобы собраться. Я жена руководителя, мне нужно играть свою роль, и я хочу сыграть ее хорошо.

Глава 8

Мы с Полом встречаемся внутри, потому что у него перед этим должно было быть совещание, которое могло затянуться. Обычно это не имеет никакого значения, но сегодня мне действительно нужна рука, на которую можно опереться, — я хотела бы спрятаться за ним. Я одиноко стою в очереди перед дверью, и охранник просит меня назвать свое имя. В баре шумная толпа людей, которых я совсем не знаю. Я стою на входе и чувствую себя очень одиноко.

— Кейт, как хорошо, что я тебя встретил!

Меня спасает Сергей, серьезный русский парень, которому нет еще и тридцати. Он одет в черный костюм и черную рубашку с черным галстуком. Сергей любит черный цвет. Он отлично справляется со своими обязанностями и охраняет Пола, как питбуль наркоторговца с восточной части Лондона. Он церемонно целует меня в обе щеки и спрашивает о детях, называя их по именам. Потом к нам подходит Астрид.

— Привет! Ты жена Пола?

Я киваю и улыбаюсь. Подобный светский разговор мы вели с Астрид уже дважды.

У Лекса две ассистентки, и Астрид одна из них. Мы с Полом часто шутим, что Лекс имеет двух секретарш, потому что ни одна из них не справляется с работой самостоятельно. Лекс же заявляет, что во всем этом есть логика: он нанимает амбициозных девиц, которые хотят попасть на телевидение. А еще он утверждает, что частенько лучшие идеи поступают к нему от «спутниковых тарелок».

— Меня зовут Кейт, — улыбнувшись, говорю я.

— Вот черт, никогда не запоминаю имена!

Астрид австралийка. Она игриво шлепает Сергея по накачанному прессу. Ее серебристый топ с открытой спиной буквально кричит, что она достаточно молода и еще может ходить без бюстгальтера.

— Дай я тебя обниму!

Она крепко сжимает меня в объятиях, прижимаясь своей пухленькой благоухающей щечкой, потом хватает меня за руку, и мы все вместе идем в основную часть здания.

Особенности Пола и Лекса четко проявляются в их ассистентах. Пол нанял Сергея, потому что не хотел сборища безмозглых красоток.

— Я должен поломать эти штампы, — говорит Пол. — Кому это нужно — ходить на работу и отвлекаться на желание трахнуть свою секретаршу?

Моему отцу, вот кому, но хватит об этом.

— Кейт, ты знала, что это здание раньше было скотобойней? — спрашивает Сергей.

— Так мне сказали. Это удивительное место.

Мы пристально рассматриваем красивый сводчатый деревянный потолок.

— Похоже на кафедральный собор, — произносит мужской голос позади нас.

Я поворачиваюсь и вижу Джона с запрокинутой назад головой, его кадык отбрасывает на шею острую тень.

— Привет, Джон, — говорю я. — Все хорошо? Ты выглядишь просто отлично.

Я целую его впалую щеку и смотрю на серый цвет его кожи.

Джон грустно кивает и натянуто улыбается мне. Потом высоко поднимает свой стакан с соком.

— Глянь-ка, над баром еще остались крюки для мясных туш.

Астрид издает противный звук. На протяжении многих лет Пол говорил мне, как тяжело было его брату воздерживаться от спиртного, ежедневно бороться со своими демонами и пристрастиями. Я слышала о его железной воле и решительности. Я уважаю Джона, но не уверена, что он мне нравится. Словно существует какой-то барьер между ним и мной, между ним и всем миром. Пол не спорит — все же это его семья, а этим все сказано. Джон отвечает за юридические вопросы в Форвуд ТВ. Пол отыскал его на помойке, вытащил, высушил и отучил от пьянства. Немногие смогли бы так поступить, еще меньше пошли бы на подобный риск или тратили на это свое время, но на то Пол и не такой, как все. Он нанял своего старшего брата и при этом не оговорил, что тот не должен уходить в запой или просто перекладывать бумажки с места на место. Наоборот, он поручает ему важные текущие контракты.

— Возложи на человека ответственность, и он поймет, что не имеет права быть жалким, — говорит Пол.

Стыдно признаться, но я была абсолютно не согласна с ним и четко давала понять, что в результате может произойти непоправимое, что это риск для всей компании, но Пол не слушал. Два года спустя я поняла, что ошиблась. Кутежи с виски и кокаином ушли в прошлое вместе с его женой, его удачей, его предыдущей карьерой юриста в сфере рекламы и его чувством юмора, а на их место пришли еженедельные встречи в группе анонимных наркоманов и алкоголиков, спортзал и сигареты.

Я разглядываю крюки для мясных туш, которые блестят в свете сотен больших и маленьких лампочек, и вдруг замечаю внимательный взгляд Джона. Пол уверяет, что никогда не говорил брату о моем отношении к нему, но когда тот вот так смотрит, у меня создается впечатление, что все-таки говорил. Кровь не вода.

— Похоже, это подходящее место, чтобы продемонстрировать успех Форвуда, — говорит Сергей.

— Ну, вы точно заслужили это после «Взгляда изнутри». Отклик на эту программу просто феноменальный.

— Да ерунда! — смеется Астрид.

Ее смех заразителен, и мы все начинаем улыбаться.

— Ты не знаешь, где Пол? — спрашиваю я у Сергея.

— Он оставил вас? — оглядывается он по сторонам.

— Нет. Мы приехали отдельно. У него было собрание, которое затянулось, поэтому я приехала сама.

Я замечаю тень, пробежавшую по лицу Сергея.

— А-а… — Он какое-то время молчит. — Ну что ж, попытаемся найти и доставить его сюда. Я видел его минут пять назад. Он был с какими-то шишками из CPTV.

— Да вот он! — восклицает Астрид.

Она высокая, с ногами от шеи, поэтому смотрит поверх голов. Астрид улыбается и машет рукой. Пол подходит и целует меня в щеку.

— Моя жена! — Он обнимает меня за талию, словно не хочет — или не должен — отпускать меня. — Где твой коктейль? Так, шампанского для Кейт!

Пол подзывает официанта и берет с подноса фужер. На нем вечерний костюм, он излучает здоровье, выглядит свежим и энергичным, его темные глаза сияют. Он похлопывает по плечу какого-то парня, потом его поздравляет с чем-то другой. Пол представляет меня некоторым важным в его сфере людям, и я прикладываю максимум усилия и внимания, чтобы они чувствовали себя комфортно. Очевидно, это у меня получается неплохо. По крайней мере, мне часто об этом говорят. Хотя я не думаю, что так уж в этом преуспела. Пока мы пробираемся к нашим местам, Пол постоянно находится в центре внимания. Он главный человек, вокруг которого вращается это мероприятие, эта толпа людей и их карьеры.

Полтора часа спустя мы садимся за стол. Я оказываюсь рядом со всеми этими важными людьми, правда, чувствую себя здесь такой же необходимой, как третье колесо велосипеду. Пол представляет меня Раифу Спенсеру. На протяжении многих лет я столько слышала о нем, что он кажется мне знакомым, хотя я встречаю его впервые.

— Это большая честь, — говорю я более напыщенно, чем следовало, и пожимаю ему руку.

— К концу ужина вы, наверное, уже проклинаете эти слова, — отвечает он, улыбаясь и прищурив голубые глаза.

Его лицо усеяно большими родинками — это избыток карибского или средиземноморского солнца, и он оказывается ниже ростом и худее, чем выглядит на экране.

— У вас было время посмотреть «Взгляд изнутри»? — вежливо спрашиваю я.

— Да, я специально выделил время на это, — отвечает Раиф. — Знаете, мы с Джерри учились в одной школе, правда, он был немного старше меня. Мне кажется, это потрясающая передача.

— А мне кажется потрясающим то, как жизни двух людей из одного и того же района могут пойти по столь разным стезям.

Раиф слегка улыбается.

— Думаю, справедливо будет сказать, что мы оба, Пол и я, являемся самыми известными выходцами из этого района Донегола за несколько поколений.

Раиф излучает обаяние и некую грацию, что так расходится с его репутацией велоцираптора[2] в мире бизнеса. Он отодвигает мой стул, а Пол улыбается мне.

— Скорее печально известные, чем выдающиеся, правда?

Карьера Раифа от сына ирландского мясника до звезды программы «Новичок»[3] — это история, которая пересказана много раз.

— Вы имеете в виду Джерри и меня или только меня?

Я улыбаюсь.

— Не уверена, что здесь есть большая разница. Впрочем, было бы гораздо забавнее оказаться печально известным, не правда ли? Звучит более интригующе.

Раиф обдумывает услышанное дольше, чем я ожидала. Он явно размышляет над своим ответом.

— У меня в жизни подобных волнений было более чем достаточно. Думаю, еще немного и мой бедный маятник перестанет двигаться. — Он застегивает прекрасно скроенный пиджак и закатывает глаза. — Я оставлю ребятам из Форвуда решать сложную задачу, как стать печально известным.

Лекс присоединяется к концу нашей беседы.

— Превратить убийцу в знаменитость было моей самой сложной задачей, — говорит он.

— Камера любит его, не отрицайте, — добавляет Пол. — Он буквально пристрастил к себе зрителей. Ведь он очень отличался от того, что ожидали увидеть люди, а это имеет огромное значение для большого телевидения.

— За большое телевидение! — говорит Лекс, поднимая свой бокал.

Мы все поддерживаем этот тост:

— За большое телевидение!

Сергей прекрасно всех разместил. Я ем и слушаю крупного мужчину по имени Джетро, рассказывающего занимательную историю о том, как фотографировать горностаев. Женщина рядом с ним повторяет очень нескромные слухи об одном рок-музыканте, которого она подобрала в видеомонтажной. Постепенно поднимается гул. Я пытаюсь заговорить с мрачным боссом, сидящим через два человека от меня, когда замечаю, что Лекс пробирается между столиками к выходу. Наверное, он идет за сигаретами. Я извиняюсь и направляюсь к двери. Когда я выхожу на улицу, он стоит с Астрид и еще с какими-то людьми, которых я не знаю. Он смотрит на меня и кивает, чтобы я подошла.

— Не угостите сигаретой? Я пытаюсь бросить, но никак не могу.

Вообще-то я не курю уже несколько лет.

— Конечно.

Он небрежно протягивает мне зажигалку.

Я не могу точно сказать, за что не люблю Лекса. Вернее, причины очевидны: он высокомерный, самовлюбленный эгоист. Однако это не мешает ему быть весьма популярным, особенно у молоденьких девиц. Я этого не понимаю и часто думаю, не объясняется ли моя тревога страхом — страхом того, что я не согласна с большинством или с Полом либо, возможно, чего-то не замечаю. Он самодовольно улыбается и представляет меня окружающим. Я многозначительно говорю:

— Слышала, ты подрался в понедельник ночью.

Он выпускает кольцо дыма и улыбается.

— Наверное, я не имею права все рассказывать, Кейт, это закон дороги.

Из всех выражений, обобщенных телеиндустрией, это я ненавижу больше всего. Негласный уговор между сотрудниками и внештатными работниками, выезжающими на объект, когда они врут своим супругам и партнерам относительно того, что на самом деле произошло в ходе шестинедельных съемок (вернее, шестинедельных тусовок) в том доме на Ибице, или в том отеле в России, или в том фургоне в Ирландии. Судя по рассказам, которые я слышала, бывает работа, требующая тяжелого труда, а бывает просто съемка какого-то объекта для телепередачи. Столько секретов я никогда не смогу раскрыть только потому, что я жена?

Кто-то громко смеется, и я вздрагиваю. «Возьми себя в руки, Кейт!» — мысленно приказываю я себе. Я обхватываю одной рукой локоть другой и держу сигарету на уровне уха.

— До чего же нудное и избитое выражение! У музыкантов гораздо круче. — Я наклоняюсь вперед и говорю преимущественно для Лекса: — «Искусство ради искусства, а хиты ради бабок».

Лекс смеется, и все расслабляются. От курения мне становится нехорошо.

— О, а я знаю еще! — говорит Астрид, разминая сигарету пальцами. — Знакомая моей знакомой работала в приемной одной музыкальной компании. Однажды к ним зашел Стинг и остановился возле ее стола. Так она ему сказала: «Не стойте так близко ко мне».

Все смеются. Мне тоже было бы смешно, если бы не отчаянное желание узнать правду, ухватиться хоть за какую-то соломинку. Но Лекс мне ее не протянет. Как же мне понять, что на самом деле произошло в понедельник? У меня начинает кружиться голова.

После пяти минут напускного добродушия Лекс гасит окурок в водосточном желобе, похлопывает меня по спине и возвращается в зал.

Внутри жарко и душно, а ужин тянется так медленно. Это должен был быть приятный ужин, признание всего, чего достиг Пол, но впервые в жизни я изучаю комнату в поисках женщины, на которую мог бы положить глаз мой муж. Это депрессивное место, и я возвращаюсь к своему вину. Через некоторое время мимо проходит Сергей и успокаивающе похлопывает меня по плечу. Я вспоминаю, как он нахмурил брови и попытался скрыть удивление, когда я сказала, что Пол на собрании. Плохое предчувствие закралось глубоко внутрь меня.

Чье-то прикосновение отвлекает меня от неприятных мыслей. Порша Ветерол, генеральный директор CPTV, наклоняется через спинки стульев, чтобы поздороваться, но я так рада, что меня отвлекли, что встаю, протягиваю руки и неловко обнимаю ее.

— О чем задумалась? — спрашивает она.

— Да я просто устала, вот и все. Столько всего накопилось. — Я стучу себя по лбу. — Прости, я знаю, это может показаться тебе странным…

Она сжимает мою руку и несколько раз повторяет: «Вовсе нет».

— Не думай, что если у меня более солидная должность, то я подвержена стрессу сильнее, чем ты. Это не так. Просто у меня отлично получается делегировать полномочия. — Она улыбается. — Плюс, — она поднимает палец с прекрасным маникюром, — у меня нет детей, которых нужно воспитывать.

Порша самая молодая женщина, которая когда-либо возглавляла список ста самых котируемых компаний в Биржевом индексе «Файнэншл таймс». Порша старше меня, но трудно сказать, на сколько именно. Она блондинка с консервативной прической в стиле «женщина постарше», у нее дорогой костюм не выходящего из моды цвета карамели. Она руководит одной из самых больших британских компаний, и я готова побиться об заклад, что ей нет еще и пятидесяти. Я бы спокойно могла жить, как Джесси, если бы у меня не было своей жизни, но Порша такая же экзотичная и неподдающаяся объяснению, как амазонка или тибетский пастух, которыми вы восхищаетесь, находясь в отпуске, или на которых завороженно смотрите по телевизору в документальном фильме.

— Мне кажется, ты успеваешь все. Ты часто посещаешь подобного рода мероприятия?

— О, примерно раз в неделю, хотя нужно признать, что это, конечно, одно из самых интересных. Мероприятия Форвуда всегда на первом плане. Я думаю, все дело в великолепном тандеме Пола и Лекса, все вытекает отсюда.

Мы улыбаемся друг другу.

— Но чем больше ты вынуждена разговаривать со мной, тем все менее увлекательным становится этот вечер.

— Да перестань! — Она сжимает мою руку. — Но между нами, — она наклоняется за спиной сидящего за столом человека, — если бы ты только знала, на что похожи некоторые приемы, которые я посещала, ты бы поняла, насколько мне интересна твоя компания.

Я чувствую, как по моему телу разливается тепло, и это не только от вина. У Порши есть редкий дар: она заставила меня почувствовать себя особенной, словно я единственный человек в этом зале. Вероятно, это один из многих талантов, которые она использовала, чтобы подняться на вершину.

— Кстати, об интересных людях… Недавно я встретилась с твоей подругой, Джессикой Бут.

— Джесси? И как это случилось?

— Раиф хочет заказать портрет. — Она кивает в сторону учредителя. — Он упомянул об этом при мне, поэтому я настояла, чтобы мой искусствовед составил небольшой список, и она оказалась в нем.

— Ух ты, отличная новость! Я считаю ее по-настоящему талантливой.

Порша кивает.

— На прошлой неделе я была в восточной части Лондона и заскочила на ее выставку. Джесси как раз была там. Она понравилась мне так же, как и ее работы.

— Она заслуживает большей площади для выставки.

— Поразительно, как часто гении остаются в тени. — Порша сдвигает брови. — Разве это не печально?

— Да, очень.

— Это ужасно! Желаю твоей подруге удачи.

У меня возникает ощущение, что она хочет и дальше продолжать беседу, но нас прерывают.

Час спустя я вижу, как Лекс направляется в туалет, второй раз за последние двадцать минут. Я удивляюсь себе, потому что для того, кого трудно назвать спонтанным человеком, я принимаю неожиданное решение и следую за ним. Я смотрю, как медленно ползет минутная стрелка на наручных часах, и постукиваю каблуками перед мужским туалетом, но потом все же открываю дверь. Двое мужчин стоят перед писсуарами, но, как я и предполагала, Лекса среди них нет. Они с раскрытыми ртами смотрят на меня и торопливо застегивают брюки. Я захожу в ближайшую к Лексу кабинку и становлюсь на унитаз. Но мне все равно не удается ничего увидеть через стенку, поэтому я забираюсь на своих шпильках на бачок и смотрю вниз.

Лекс как раз выдыхает густую струйку кокаинового дыма. Он чуть не роняет сигарету, когда видит меня.

— Кейт! Черт тебя подери, что ты здесь делаешь, я имею в виду там, наверху? — Он пытается взять себя в руки. — Хочешь? Ох, нет, извини, я не это имел в виду. — Ему неловко, и это заметно.

— Во сколько вы расстались с Полом в понедельник?

Он потирает нос и смотрит на меня.

— Подумай хорошенько над своим ответом, — говорю я. — Сегодня важный вечер для Форвуда, и Пол не будет в восторге, если узнает, что здесь произошло. А если я пойму, что ты врешь, то он точно узнает.

Лекс замирает и скручивает двадцатку между большим и указательным пальцем, пока из нее не получается тонкая трубочка.

— Я ушел в половине десятого. Мы выпили совсем немного.

— Куда поехал Пол?

Лекс демонстративно наклоняется и затягивается.

— Я не знаю. Он сказал, что собирается домой. Ты замужем за ним, это твой удел. — Он с ухмылкой смотрит на меня. — Точно не хочешь косячок?

Если бы я была в той кабинке, то врезала бы Лексу. Когда я пьяна, я могу. Я бы как можно ближе наклонилась к его щекам, красным от слишком частых тусовок и лести, и попыталась бы переместить часть своей муки на его самодовольную физиономию. Но я не опущусь до этого среди мочи и хлорки. Я и так сейчас нахожусь в очень неудобном месте.

— Да пошел ты… — говорю я.

Я возвращаюсь в зал и вижу своего мужа с микрофоном в руке, его речь в самом разгаре, Пол приковал к себе внимание около сотни гостей. Он поворачивается и улыбается.

— Не хочу больше занимать ваше время, расскажу лишь о самой обсуждаемой программе, которую когда-либо делало Форвуд ТВ. «Взгляд изнутри» шла на экранах ваших телевизоров всю зиму и закончилась только в прошлом месяце. Она вызвала очень сильную реакцию и породила многочисленные дебаты как в парламенте, так и на страницах газеты «The Sun». Вот что делают лучшие программы, а я верю, что она одна из самых лучших. — Кто-то издает одобрительное восклицание, и Пол поднимает руку. — Это реалити-шоу показывает настоящую жизнь, со всеми ее противоречиями и неприглядными красками. Джерри Бонакорси вовсе не хороший человек. Его обвинили в том, что он задушил свою жену, за это преступление он провел в тюрьме тридцать лет. Слава богу, решение освобождать его или нет, ввиду того что он не выражает раскаяния, принимать не мне и не вам. Нашей задачей было показать решение, принятое по делу Джерри в режиме реального времени, — снова возгласы, — и таким образом позволить зрителю еще глубже почувствовать, как это — быть пожизненно заключенным, а потом стать свободным человеком. «Взгляд изнутри» доказывает, что реалити-шоу, которое «уже давно является хлебом с маслом этой компании», как нас высмеивают некоторые комментаторы, — это формат, на основании которого можно создать самые провокационные программы. «Взгляд изнутри» внес новую лепту в документальное телевидение, и я хочу воспользоваться возможностью и поблагодарить команду, которая смогла довести этот проект до конца, и Четвертый канал, рискнувший показать эту программу, не зная, каким будет ее финал. — Слышатся редкие аплодисменты. — Поэтому спасибо всем за вашу нелегкую работу. — Приветственные крики заполняют зал с высоким потолком, и Пол машет рукой, подзывая меня к себе. — Но прежде чем я наконец сяду и позволю вам и дальше наслаждаться вечером, есть кое-кто еще, кого я должен поблагодарить, потому что она выполняет тяжелую бесконечную работу — она терпит меня. — Кто-то смеется. — Я хочу, чтобы все встали и подняли бокалы за мою прекрасную жену и партнера, за Кейт, без которой все это было бы невозможно!

Я слышу тысячи отодвигающихся ножек стульев, хлопанье рук, похожее на взмахи крыльев. Возгласы отдаются в моих ушах. Пол широко раскрывает руки, ожидая поймать меня в свои объятия.

Мой муж — грязный, паршивый врун!

Я не могу сдвинуться с места. Единственное мое желание — отхлестать Пола за каждый час после того, как он расстался с Лексом и пришел домой. Но я хорошо воспитана и не выставляю свои чувства напоказ, к тому же меня сдерживает мой статус и это выступление. Наломать дров — это не обо мне. Я чувствую слабость, возникает ощущение, что кислород испаряется из зала.

— Дорогая?

Я выдавливаю свою самую ослепительную улыбку и тянусь в его объятия. Я не стану выносить сор из избы.

Глава 9

Мы едем домой на такси и неловко молчим. Пол умоляет меня рассказать, в чем дело.

Страх, злость — все перемешалось, и я уже еле сдерживаюсь.

— Скажи мне, что на самом деле произошло в понедельник ночью, — шепотом говорю я, не желая, чтобы водитель услышал хоть слово.

Пол закатывает глаза.

— Я решил выпить, меня не было слишком долго, прости…

— В котором часу ушел Лекс?

Он смотрит на меня в упор.

— Ты говорила с ним, да? Пытаешься подловить меня?

— Ты сказал, что он был с тобой всю ночь!

— Я такого не говорил!

— Ш-ш…

Пол неодобрительно смотрит на меня.

— С какой стати мне говорить тише?

— Ну и где же ты был?

— Я решил прокатиться, зашел в несколько баров, мне хотелось побыть одному…

— Одному?

Мой вопрос одиноко повис в воздухе. Когда дело касается отношений, Пол не выпустит ветку из руки, пока не убедится, что схватился за следующую. Если я правильно помню, он с шестнадцати лет постоянно с кем-то встречался. Пол не понимает, что значит «слишком соблазнительный», не различает выражения «очень много» и «слишком». Когда мой муж уезжает в командировки, я слышу, как он по мобильному телефону организовывает ужин на двенадцать человек или какую-то игру и выпивку для ребят; ради встречи со старым школьным другом он готов два часа ехать от своего отеля, чтобы просто пересечься и узнать, как дела. Если в аэропорту откладывается рейс, он несколько раз звонит мне, заполняя свободное время разговорами. Пол не выносит одиночества.

— Почему?

Он пожимает плечами.

— Иногда… Я не знаю… мне просто захотелось такого вечера.

— У тебя интрижка?

— Кейт! Как ты можешь даже спрашивать о таком?

Прямо сейчас я не могу понять, врет он или нет, я просто не знаю, и это приводит меня в отчаяние. Я всегда считала, что узнаю это, пойму по взгляду, или по поведению, или по словам. Но я в темноте, а такие вещи на ощупь не понять.

— Ты… Пол, ты побил кого-нибудь?

Я все еще не могу произнести то слово, которое он сам сказал.

Пол прижимается к спинке сиденья.

— О чем ты?

— Той ночью ты говорил ужасные вещи…

— Я был не в себе…

— Даже если и так, я переживаю за тебя.

— Ты мне не веришь.

Он внимательно смотрит на меня, но выражение его лица прочесть невозможно.

— Собака… Не знаю, это звучит как-то странно. Ох, Пол, пожалуйста, скажи мне правду…

— Подожди-ка… — растерянно шепчет он. — Ты считаешь, что я убил кого-то?

— Пол, пожалуйста, я могу помочь тебе…

— Ты рехнулась!

— Ты все повторял «ее», «я убил ее».

Я всего в нескольких сантиметрах от его лица, мой голос низкий и настойчивый.

— Ты считаешь, я мог бы это сделать? Ты и вправду так думаешь?

— Ш-ш…

Мы оба смотрим на затылок водителя.

— У тебя были руки в крови…

— Ты явно рехнулась! — шипит он, почти прижимаясь ртом к моему уху.

Я начинаю плакать, высвобождая часами сдерживаемый гнев и стресс.

— Господи, Пол, пожалуйста, разреши мне помочь тебе! Я твоя жена, ты можешь рассказать мне все.

Я наклоняюсь к нему, пытаясь разглядеть хоть какой-то знак или намек в его лице. Он отталкивает меня и отворачивается к окну.

— Ничего не случилось, Кейт. — Его голос ровный и холодный. В нем чувствуется какая-то угроза, чего я никогда раньше не замечала. — Брось. Мне надоело.

Когда такси останавливается возле нашего дома, я вытираю слезы, и мы напряженно идем порознь по дорожке.

Глава 10

На следующее утро, запечатлев на моей щеке сухой поцелуй, Пол уходит на работу, а я провожу день со своими жуткими, навязчивыми мыслями. Я иду в школу, чтобы забрать Аву, оставляю Джоша на музыке. По пути грустно улыбаюсь приблизительно пятидесяти мамочкам и одному отцу, радуясь, что никто не пытается заговорить со мной: из меня сегодня не вытащить ни единого слова.

— Давай быстрей, Кейт. Ава сегодня может взять маракасы, а Феба бубен.

Сара похлопывает меня по спине, чтобы поторопить, и мы ведем наших дочерей через детскую площадку. Сегодня после уроков у малышей и первоклассников занятие по музыке, во время которого мамочки могут всласть поболтать и пожаловаться на судьбу, выпить чего-нибудь и скоротать часок. Сара работает неполный рабочий день научным сотрудником в парламенте, меняя один круг детей на другой, как она всегда говорит.

Мне совсем не хочется идти, но здесь сложно сказать «нет». Меня уносит этот водоворот, если вы понимаете, что я имею в виду. Я натягиваю улыбку, и мы все ведем своих детей по улице. У меня начинает стучать в висках и болеть голова. Через десять минут я сижу на полу в гостиной, скрестив ноги, а двенадцать детей хлопают и стучат выбранными громкими инструментами, даже не пытаясь подстроиться под энергичного испанского гитариста. С одной стороны от меня сидит Сара, с другой — Кессиди, которая не корысти ради великодушно предоставила свой дом для этого еженедельного хаоса. Я медленно перемещаюсь вперед по ковру, в то время как собака Бекки — низкая сосиска с очень длинным языком — пытается облизать меня. Бекка не замечает этого, а может, просто ничего не может с этим поделать. Она слишком устала от маленького ребенка и чаще всего не способна ни на что, кроме стона. Она вытянулась на диване и пытается вытащить из-под него извивающегося двухлетнего малыша. Бекка на самом деле Ребекка, но она отбросила первые две буквы. Может быть, она слишком устала, чтобы подобрать их. Я угрюмо выдавливаю из себя одно слово за другим, пока наконец занятие не заканчивается.

— Слава тебе господи! — говорит Сара низким голосом, вытягивая ноги. — На сегодня испытания закончились.

Я понимающе киваю.

— У тебя все нормально? Выглядишь немного уставшей.

Она окидывает меня добрым взглядом, готовая предложить утешение и поддержку.

Я слабо улыбаюсь ей.

— Что делать, если сбиваешь собаку? Я имею в виду, есть какие-нибудь правила, которым нужно следовать?

Она пожимает плечами.

— Вызвать спасателей?

Бекка слышит наш разговор и подскакивает от возмущения.

— Если сбиваешь собаку? Молиться — вот что бы я сделала. Я хочу сказать, что я бы оплакивала Макси.

Мы с Сарой переглядываемся. Длинный язык, огрубевший от корма «Педигри», трется о мою щеку, заодно успевая облизать еще и мою верхнюю губу. Пора вставать.

— А почему ты спрашиваешь? — говорит Сара, вытягивая из цепких рук Фебы пластиковый стаканчик.

— Я слышала, что на парковке у моста нашли собаку.

Бекка кривится и снова опускается на диван.

— Бедное создание!

Мы подбираем треугольники и ксилофоны и благодарим гитариста. Но я так и не услышала ожидаемых слов «это была собака того-то». Никто ничего не знает. В этом маленьком болтливом районе никто об этом не слышал. Мы разговариваем о школе и комитетах, в которых состоит Сара; она упоминает что-то о совете и влиятельной группе.

— Бельгийцам нужно было отдать Конго тебе, ты бы справилась лучше, чем они, — говорю я.

Ава клацает по кнопкам телевизора, и он включается. Я слышу заставку к новостям, а Ава уже выходит в коридор. Нужно выключить телевизор, но мне лень пошевелиться.

— Ой, оставь, — говорит Сара, — у них там весело.

Мы смотрим сюжет о скандале в правительстве, перекрываемый криками со второго этажа. Я в пол-уха слушаю репортаж из Ирана, пока мы прощаемся с гитаристом, и с благодарностью беру предложенную чашку чая.

— Мамочка!

Я выхожу в коридор на крики Авы. Она пытается вырвать у какого-то ребенка самокат. В тот момент, когда я возвращаюсь в гостиную, на экране появляется фотография светловолосой девушки, но уже через секунду ее закрывают лапы Макси, которого прогоняет Бекки. Я мельком вижу полицейских в белой форме, осматривающих окрестности. Эта женщина была режиссером, ее зарезали…

Сара переключает на другой канал. Я что-то выкрикиваю, выхватываю у нее пульт и яростно клацаю назад, но драгоценные секунды потеряны. Когда я переключаю на нужный канал, репортаж уже закончился. И тут я осознаю, что в комнате стоит тишина, все пять мамочек насторожились. Я ухожу в единственное безопасное место — туалет. Мне так плохо, что я вынуждена открыть окно. Не понимаю, когда это… Я не могу сказать ни слова, даже себе. Не понимаю, когда это произошло. Это огромный город, и тот район находится в нескольких километрах от нас, а это означает, что меня и это место разделяют сотни тысяч людей. Нас и это место. Но ее лицо… Слезы наворачиваются на глаза, и я наклоняюсь над раковиной, потому что чувствую, что меня может вырвать. Я знаю ее. Не очень хорошо, но мы встречались. Она работала во «Взгляде изнутри», и, что самое главное, это она придумала формат «Криминального времени». Нас познакомил Пол. Он купил ее идею и добивался продюсирования, он часто с ней встречался. Пол часто о ней говорил: Мелоди то, Мелоди это… Мой муж называл ее восходящей звездой, женщиной, за которой стоит наблюдать и чье имя нужно запомнить. Мелоди Грэм. Пол знал ее очень хорошо.

Мелоди Грэм, твоя звезда погасла. Раньше я этого не замечала, но ее лицо — сейчас, когда я увидела его во весь экран, — необычайно похоже на лицо, которое преследует меня частыми бессонными ночами, когда я переживаю по поводу остатков отношений, которые так и не смогла оборвать.

Я прислоняюсь лбом к прохладному фарфору раковины.

Мелоди похожа на Элоиду, первую жену моего мужа.

Я сразу же была очарована Элоидой. Паг пригласил нас с Джесси на вечеринку в один огромный дом, и, пока мы метались по кухне, я зацепилась рукавом за пуговицу на модном пальто Элоиды. Я отпустила несколько нелепых шуточек о том, что она цепляется ко мне, а она ответила, что теперь я у нее на крючке. В некотором смысле так оно и было: она была намного более изысканной и обаятельной, чем я, и я считала ее невероятно крутой. Она писала статьи для модного журнала, ее мама была француженкой, она покупала одежду в Париже, и, по слухам, некоторые родственники ее отца принадлежали к преступному миру. Благодаря встрече с ней я на время выбросила Пола из головы. Мои фантазии, что он испытывал ко мне какие-то чувства, были всего лишь фантазиями. У нее была идеальная кожа с порами не больше кончика булавки, а мягкие светлые волосы развевались при каждом движении, — мне нравилось тайком наблюдать за красивыми людьми, как, впрочем, и за пожилыми парами, которые порой казались нам, неопытным и наивным двадцатилетним девчонкам, доказательством того, что юношеская любовь может длиться вечно.

Как же мы все ошибались!

Их разрыв был тяжелым, болезненным и затяжным. Я потеряла намного больше друзей, чем Пол, и была рада, что меня не забили камнями некоторые мои бывшие подруги. Сейчас все это в прошлом, но сухой из воды я не вышла. Открытая рана все еще ноет, и времени на то, чтобы она зажила, так и не хватает. Пол приложил все усилия, чтобы они с Элоидой остались друзьями, и десять лет спустя она все еще непосредственный участник его — а соответственно, и моей — жизни. Ее работа заключается в том, чтобы ходить на вечеринки и писать о них в толстом глянцевом журнале, а также фотографироваться с той или иной знаменитостью. У нее идеальная работа, если вам такое нравится. И у нее есть очень-очень важная маленькая черная книжечка, если это ваше определение успеха. Пол обедает с ней в таких ресторанах, где обычные люди никогда не смогут заказать себе столик; время от времени они выпивают в барах, где могут быть Мадонна или Роберт Де Ниро, или сразу оба.

Мы с ней встречаемся только на крупных приемах, где стук ее шпилек и подтянутая фигура как нож в сердце моей самооценке. Сейчас Элоида живет с футбольным агентом в современном доме в стиле модерн в южной части Лондона. Ну, я не уверена, что к этому дому подходит такое приземленное понятие, как «жить», они скорее пребывают или обитают там. Несмотря на годы, проведенные вместе, несмотря на нашу увеличившуюся семью, несмотря на все, что объединяет нас с Полом, меня терзают сомнения по поводу их отношений, и годы не уняли эту ревность внутри меня.

Я ничего не говорю Полу об этом. Зависть тихо кипит под моей спокойной наружностью, и этот котел остывает лишь после того, как я поплачусь Джесси или своей сестре. Я победила, но иногда складывается впечатление, что я проиграла. Это может прозвучать жестоко, даже грубо, но, как и в любой женщине, во мне живет дух соперничества. Неполные победы не приносят мне удовлетворения, и бывают моменты, когда мне кажется, будто Пол сам удивляется, что бросил все ради меня. Что во французской деревушке, что на заполненной улице большого города, если мимо проходит девушка с длинными светлыми волосами и узкими бедрами, Пол поворачивает голову и пялится на нее. Он даже не осознает, что делает это, и если я говорю что-нибудь по этому поводу, он недоуменно приподнимает темные брови и оправдывается, говоря:

— Кейт, ты смеешься?

Эта симпатия к определенной внешности просто укоренилась в нем и приобрела очертания Элоиды, она никогда и не выходила из его головы.

Друзья?! Как для такого успешного и популярного человека, то мой муж очень наивен относительно глубины людских эмоций. Ни за что на свете я не смогла бы остаться приятельницей Пола, если бы он покинул меня ради другой женщины. Ни за что. Никогда.

Мне всегда казалось нелепым, что политики или кинозвезды заводят романы с людьми, которые выглядят как их жены, только на десять лет моложе. Как по мне, это выдает, насколько сильно им должен был нравиться первоначальный вариант. Но сейчас я уже перестала удивляться. Является ли Мелоди частью вереницы, в которую не вписываюсь я со своими темными волосами, веснушками и большими ступнями?

— Эй, ты в норме? — кричит Кессиди, стуча в дверь. — А то я уже подумала, что распространила бациллы сальмонеллы.

Я отвечаю что-то и брызгаю воду себе на лицо.

Через пять минут можно выходить. Спрячусь за безопасными стенами своего дома.

В гостиной, пережевывая углеводы, топчутся мамаши. Бекка рассказывает о кожной инфекции своего сына.

— Значит, я должна взять булавку и попытаться…

— Ой, оставь это Опре!

Кессиди подносит руку к лицу, на котором написано отвращение.

— А как там Пол? Я недавно видела его по телеку. Его втянули в какую-то полемику!

— Ой, ну ты же знаешь его. Он хорош, да, хорош.

Их взгляды устремляются ко мне, и я утвердительно киваю. Когда Пол продал компанию, у меня поменялись друзья и соседи. Медленно, но довольно ощутимо. Нас стали чаще приглашать в гости, меня уже не игнорировали в школьном дворе, и Бекка тоже полностью изменила свое отношение. Успех обладает завораживающим запахом, и Пол одурманил их.

— Расскажи нам о разводе Лори-Энн, — обращается Сара к Кессиди, и все наклоняются, чтобы лучше расслышать.

— О господи… — манерно отвечает Кессиди.

Лори-Энн ее подруга, которую я ни разу не видела. Она разводится по-калифорнийски — с размахом, нагло и дорого. Мне раньше нравилось слушать об изменах, о крушении домашних крепостей, хотя на самом деле истории были отвратительными. Действительно, как можно наслаждаться рассказом о том, как муж заявляет, что уходит к двадцатидвухлетней девушке, которая «по-настоящему понимает его»? Может, эти истории и интересны, но, к счастью, наша с Полом была не из их числа. До недавних событий. Деньги и успех — это ядовитая смесь.

Я оглядываю комнату и вместо единомышленниц с их милыми недостатками и навязчивыми идеями вижу соперниц в конкурсе, в котором дойдет очередь и до моего разоблачения. Я буду второй женой, с которой Пол поднялся на самый верх и которую бросил ради той, что моложе и с фигурой, как у модели.

— Он не выедет! По совету адвоката, конечно.

Сара качает головой.

— А где сейчас любовница?

— Живет в домике у бассейна! Лори-Энн постоянно повторяет фразу из того фильма с Майклом Дугласом, где его жена говорит, что хочет развода, и объясняет: «Каждое утро я просыпаюсь и ненавижу твое брюхо».

— А в нашем доме это нежные слова, — улыбнувшись, говорит Сара.

— Я помню этот фильм! — оживляется Бекка. — Это там она еще пыталась задавить его?

— Лори-Энн говорит, что если бы она знала, где он припарковал свой внедорожник, то разнесла бы его вдребезги! Поверь мне, если ты не хочешь переехать своего мужа на джипе, вы еще женаты, — продолжает Кессиди.

— Земля вызывает Кейт, Земля вызывает Кейт!

Бекка щелкает пальцами перед моим лицом, совсем как делала моя мама. Мне не нравится Бекка.

— Мужчины уходят, когда у них достаточно денег и для них они не важны. Вот почему успешные мужчины часто имеют несколько жен, — говорит Сара.

Бекка кивает и смотрит на меня, будто я должна обратить внимание на эти слова.

— Уверяю вас, если бы Майк поступил так со мной, я бы разыграла сцену из «Психо»! — заявляет Кессиди и в подтверждение своих слов несколько раз кивает.

Бекка начинает смеяться. Я еле сдерживаюсь, чтобы не заехать ей по физиономии.

Глава 11

Оказавшись наконец дома, я усаживаю Аву перед телевизором, Джоша за компьютер, а сама просматриваю в Интернете около восемнадцати статей об убийстве Мелоди. Ей было двадцать шесть лет, ее считали талантливой, и она жила в родительском доме. Она была задушена, а в довершение всего еще и получила фатальный удар в самое сердце в тихой лесистой местности в нескольких километрах отсюда. Приводятся только слова ее тети; родители слишком подавлены, чтобы разговаривать с прессой. Я пытаюсь дозвониться Полу, но его номер занят, и Сергей направляет меня в службу обмена сообщениями. Новость захлестнула Форвуд ТВ, как огромная волна. Я увеличиваю ее фото, пока лицо не превращается в пиксельные квадраты. Если бы я могла забраться в ее фотографию, я бы сделала это. Теперь она уже не так сильно похожа на Элоиду, но светлые волосы такого же оттенка, и одинаковая форма рта. Полиция обращается к очевидцам и всем, кто видел ее ехавшей на велосипеде, что был найден неподалеку. Они ищут автомобиль темного цвета, который появлялся в том районе.

Автомобиль… Я выскакиваю за двери и мчусь к машине: синий «престиж», если я правильно помню. Я сажусь на водительское сиденье, кладу руки на руль — и неожиданно мне становится не по себе. Меня могут увидеть соседи! У меня не получается дотянуться до педалей, они слишком далеко, ноги Пола длиннее моих. Не знаю, что я делаю сейчас или что ищу. Я проверяю все, но ничего не нахожу.

Поиски под сиденьями выявляют сморщенный огрызок от яблока и вырванную страницу комиксов.

Я почти расстроена. Полицейские в сериалах на каждом шагу чудесным образом обнаруживают сережки жертвы, словно женщины роняют их повсюду. Мне хочется смеяться, когда я представляю, что нахожу пару грязных трусов с надписью «Понедельник».

Обойдя вокруг машины, я пристально рассматриваю бампер. Сюрприз-сюрприз, нет никаких гравировок женщины, украшающих его. В дверях дома соседей появляется мужчина. Мы машем друг другу рукой, и я делаю вид, что рассматриваю свои кустарники. На улице тихо и спокойно; именно такой должна быть моя жизнь, но даже вечерний солнечный свет не может отогнать мои готические мысли. Путаю ли я дружеские отношения с интимными? Неужели я плохо знаю своего мужа?

Я стою на тротуаре и оглядываюсь на свой дом, когда до меня вдруг доходит. И озарение поражает в самое сердце. Мы с Полом купили развалины и прекрасно отреставрировали их, переделали эту кроличью нору в изящный дом, о котором мечтает каждая семья. На месте огромного сада перед домом когда-то была пустыня. Мы заменили растрескавшийся асфальт гранитной плиткой и сделали стоянку для машин, а еще высадили массу растений. Наши соседи охали и ахали от восторга, но мы очень скоро поняли, что допустили ошибку: места для парковки оказалось слишком мало. Расстояние до ограды сада очень небольшое, и нужно хорошенько пошевелить извилинами, чтобы поставить машину. Я отхожу в сторону и пристально смотрю на зеркало заднего вида. Нужно сконцентрировать все свое внимание, чтобы заехать сюда. Той ночью Пол припарковался здесь, и с тех пор никто из нас не пользовался этой машиной. Его маневрирование было идеальным до малейшего сантиметра.

Я отчетливо помню наш разговор, и у меня снова замирает дыхание.

— Сколько же тебе пришлось выпить?

Он был в замешательстве и ничего не ответил, оставив это на мое усмотрение. Мне кажется, что Пол был трезв. Он мыслил ясно и преследовал какую-то свою цель. Неужели он притворился, будто упал без чувств?

Исполненная решимости, я поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

Пол человек неаккуратный. У него прекрасный характер, но он делает все хаотично. Мы ругались по этому поводу на протяжении многих лет, а наши друзья и смеялись, и скучали от моих рассказов о его легендарной неопрятности: брошенное в коридоре пальто, туфли, оставленные перед лестницей, чтобы непременно о них споткнуться… Однажды я нашла документы на дом в кипе бумаг, которые он отложил, чтобы разжигать камин. Но все те годы, пока я ходила за ним, сейчас окупились — теперь я знаю, где что лежит.

Я перебираю корзину с грязным бельем. Ничего. Я проверяю карманы его брюк, изучаю подошвы его туфель и оживляюсь, когда нахожу портфель Пола. Но пристальное изучение его содержимого не выявляет ничего, кроме платежных квитанций, контрактов, нескольких пластырей и старой пачки жевательной резинки. Я поднимаю его черное пальто: сегодня теплая погода, и Пол надел макинтош. Я изучаю его на предмет волос, крови, пятен — словом, того, что не относится к моей жизни. Я обнюхиваю его. Ничего. Я вспоминаю каждое мгновение той ночи, когда он вернулся. Я что-то упустила, какую-то важную деталь. Луч солнца пробивается сквозь тучу и озаряет гостиную. Та ночь была холодной — казалось, вот-вот наступит зима. А Пол мерзляк. Я не могу найти его шарф и начинаю в отчаянии метаться по дому. Я знаю здесь каждую дыру и каждую вмятину; знаю, где неровные полы и куда закатываются игрушки; знаю, в каких углах собирается пыль и откуда пробираются муравьи. Если мой муж спрятал что-то, у него нет никаких шансов. Через полтора часа, когда опускаются сумерки, я решаюсь перебраться на вражескую территорию и начинаю с сарая. Там все тщательно убрано — четкий контраст по сравнению с хаосом, в котором Пол живет со мной через сад. Я поднимаю аккуратно скрученные мотки веревок, открываю газонокосилку, вымытую и убранную на зиму. Если он хочет, то может быть абсолютно другим человеком. От этой мысли мне становится не по себе. Я снимаю грабли и вдруг слышу, что меня кто-то зовет. За нашим садом находится искусственный канал, вдоль противоположного берега тянется бечевник. Полу канал понравился, когда мы еще в первый раз приехали смотреть дом, потому что он четко соответствовал его представлению об идеальном детстве: он купит лодку и будет учить Джоша рыбачить. Дом мне понравился, но я боюсь воды, поэтому настороженно отнеслась к причалу прямо за нашим задним двором. Но Пол настоял, и мы купили этот дом. Забавно, как все обернулось, потому что теперь именно я люблю этот канал. Люблю речные суда, с которых ловят рыбу тралом; суда, которые перевозят пластиковые бочки и тянут на буксире деревья. Люблю бородатых мужчин на лодках, которые останавливаются здесь на несколько дней, прежде чем продолжить путешествие по старым транспортным артериям Англии, и случайных велосипедистов, машущих нам с бечевника.

Я выхожу из сарая, смахивая с плеч пожухлую траву.

— Привет, Маркус!

Через полгода после приобретения дома мы купили и причал, а Пол подыскал в Вустере старую баржу. С тех пор за нашим садом плавает «Мария-Роза», периодически выполняющая роль выездного офиса Форвуда. Сейчас ее арендуют студенты Макс и Маркус, знакомые наших знакомых. Мы с Полом несколько недель спорили, голубые они или нет, но Джесси успокоила нас, переспав с Максом при первой же встрече на барбекю в нашем саду. На следующее утро она появилась в кухне озорная и одновременно смущенная. Она выпила крепкий черный кофе, чтобы унять шум в голове, и окрестила Макса и Маркуса «M&Ms», потому что они «стоят того, чтобы их съесть».

Маркус машет мне рукой.

— Вы что-то потеряли?

— Себя.

Его юная улыбка на время оживляет меня. Я облокачиваюсь на забор и неожиданно чувствую себя невероятно измотанной.

— Как у вас дела?

Маркус почесывает грудь через футболку с названием неизвестной мне группы.

— Отлично! Да, отлично. Мы были на вечеринке, которая продолжалась два дня. Нет, подождите, наверное, три. Это было… Да вы поняли.

Он пожимает плечами, а я улыбаюсь. Время — это проблема родителей… и ревнивых жен. Я прикидываю, что если Маркуса здесь не было, то он не мог видеть, как Пол топит свой шарф. Или оружие.

— Макс с тобой?

В ответ из кабины показывается голова, потом появляется длинное тело. Макс протирает сонные глаза.

— Только проснулся, как я понимаю?

Он зевает, и материнская нежность к нашим прекрасным квартирантам отвлекает меня от мрачных мыслей. Макс и Маркус — каждому, должно быть, года по двадцать два, красивые, беззаботные, внимательные — наслаждаются жизнью за городом. Они уже жили на барже около двух недель, когда Полу понадобилась помощь, чтобы спилить сосну. В конце концов они втроем с шумом повалили ее на нашей лужайке, в то время как я и дети, съежившись, сидели в доме. С тех пор Джош без ума от них. Макс — это единственный человек, который может оттянуть Джоша от телевизора; он часами играет с ним в мяч или садится возле стола на старый стул, а Джош, словно терьер, рыщет вокруг в поисках брошенного мяча.

Кессиди была в ужасе, когда я рассказала ей о замечательных молодых людях, живущих за нашим забором.

— Делать макияж, чтобы выйти в собственный сад, это кощунство, — говорила она.

Кессиди не поняла, что Макс и Маркус выполняли более полезную функцию: они заставили меня почувствовать себя снова молодой.

— Что вы ищете? — спрашивает Маркус, кивая на сарай.

— А-а… Я где-то оставила свой шарф, — говорю я.

— Так у меня есть. Если хотите, можете взять.

Я вежливо отказываюсь.

— У меня их штук десять там, — смущенно показываю я на дом.

Были ли мы с Полом когда-нибудь такими же беззаботными и наслаждались ли жизнью вот так? Когда я поднимаюсь в сад, последние лучи дневного света прячутся за нашим огромным домом.

Через час я уже вытаскиваю из чулана и пересматриваю пакеты с собравшимися за неделю куриными косточками, коробками из-под чая и карри и стаканчиками от йогурта и с каждым новым движением испытываю все большее разочарование. Я остаюсь с пустыми руками, шарф так и не нашелся. И тут я позволяю себе расплакаться. Потом тщательно мою руки, чтобы избавиться от запаха полусгнивших отходов. Голова у меня просто раскалывается. Всего несколько дней назад Пол смывал кровь в эту раковину. Я беру моющее средство и так сильно тру эмаль, что начинают болеть пальцы. Потом наливаю отбеливатель в водосточную трубу. Мои руки дрожат. Соберись, Кейт, соберись!

Глава 12

Подозрительность заставляет наш мозг работать четче. Пол возвращается с работы и заключает меня в крепкие объятия.

День прошел под влиянием известия о смерти Мелоди, которое распространяется от стола к столу, как лесной огонь перекидывается с одного сухого куста на другой.

Я говорю, что сочувствую ему, и он обнимает меня еще крепче. Внезапно на мои глаза наворачиваются слезы, и Пол отпускает меня, только когда к нам подходит Ава. Он наливает два больших бокала вина. Я смотрю, как он придвигает стул и склоняется над приготовленным мною ужином. Некоторое время Пол ест молча.

— Вкусно. Я ужасно проголодался. А есть еще что-нибудь?

Я киваю и забираю пустую тарелку. Он тянется за водой.

Я вижу очертания телефона в кармане его брюк и словно сканирую его рентгеновскими лучами.

— Расскажи мне что-нибудь, что-то хорошее и… простое. Что ты сегодня делала, малыш?

Я уже собираюсь ответить «Представляла, что ты мог убить свою любовницу», но вместо этого только пожимаю плечами. Весь вечер я обдумывала, что скажу ему, но, когда Пол вернулся, онемела: у меня попросту не нашлось бы слов, чтобы возразить ему.

— Макс и Маркус целых три дня кутили.

Он улыбается.

— Это означает, что лето на подходе. Ты продлила туристическую страховку?

Я наблюдаю, как он подчищает свою тарелку, как вытирает рот салфеткой, как убирает что-то из-под ногтей. Как устраивается поудобнее в нашей спокойной домашней обстановке. Мы будем обсуждать шпалерные ножницы, которые нужно купить, или мелочи вроде перегоревшей лампочки в холодильнике — обычные банальные вещи, которые удерживают отношения на протяжении многих лет. Мне нравится такая жизнь.

Любой выбранный мною следующий шаг будет означать трагедию, и мне нужно быть уверенной — уверенной на сто процентов! — поэтому пока что я слушаю и наблюдаю. Я слежу за ним глазами, когда он ходит по дому. Он читает Аве книгу, а я стою чуть дальше в коридоре и прислушиваюсь к скрипу пола. Он сидит на ее кровати. Он разговаривает с Джошем о гладиаторах, говорит, что свозит его когда-нибудь в Колизей. Будущее… Я не могу представить ничего дальше этой минуты, потому что беспощадно выискиваю улики и знаки. Правда ли, что ты всего лишь притворился пьяным в ту ночь? Неужели ты сделал вид, что потерял сознание, и если так, то почему? Я уверена, что он открывает сервант в комнате Джоша. Там ты не найдешь то, что ищешь, Пол.

Я вхожу, чтобы пожелать Аве спокойной очи, сажусь на пуховое одеяло с Золушкой, наклоняюсь, чтобы поцеловать дочку, вдыхаю ее бисквитный запах и вдруг нащупываю что-то твердое. Это телефон Пола, выпавший из его кармана, пока он читал «Ангелину балерину». Доверие… Мне кажется, оно прямо противоположно ревности. Научиться доверять занимает годы, Пол, а разрушить это можно за одну секунду — ту секунду, когда ты падаешь на пол нашей кухни, если быть более точной. Меня бросает в жар, когда я беру телефон. Доверяешь ли ты мне, Пол? Я выключаю свет и останавливаюсь в коридоре с тревожным чувством, похожим на то, которое испытала в ту кошмарную ночь, когда все началось. Телевизор включен, значит, ты не наверху. Я перелистываю сорок семь сообщений с работы, от твоих родственников, друзей, из каждой сферы твоей жизни. Нахожу три сообщения от Мелоди, все они были отправлены в один вечер. Во всех одно: «Пожалуйста, позвони мне».

— Я нашла твой телефон. Возьми. Тебе следует быть более внимательным.

Он удивленно отрывается от повтора передачи «Истории дизайна».

— И где он был?

— У Авы на кровати.

Я небрежно бросаю телефон на диван.

Пол недовольно ворчит и засовывает его в карман. Мы смотрим, как на берегу озера возводят стеклянное здание.

— Знаешь, теперь мы могли бы построить наш собственный дом. Именно такой, как нам нравится.

Я осторожно киваю.

— Может быть, нам стоит уехать за город, подальше от этой суеты.

Я искоса наблюдаю за ним.

— А как же твоя работа?

Он грустно смотрит на меня.

— Два года скоро истекут, и завершающий этап продажи подойдет к концу, а значит, мне не нужно будет больше работать.

— А как же моя работа?

Он поворачивается ко мне и почесывает затылок.

— Тебе она действительно нравится, да?

Я киваю. Он секунду молчит, а потом улыбается своей сияющей улыбкой.

— Вот что я тебе скажу… Мы создадим другую семейную компанию и вместе придумаем новые программы, а во дворе будут блеять овцы. Так ты сможешь работать, а я проводить больше времени с тобой и детьми.

Может быть, где-то открыто окно или задувает в открытую дверь, потому что у меня по спине пробежали мурашки.

В нашем доме телевизор смотрят часто, он почти не выключается. Можно сказать, что мы с Полом телеманы. Мы никогда не воюем с детьми, чтобы они выключили детский канал. Пол справедливо посмеивается над современными людьми, которые живут телевидением и в то же время не разрешают своим детям играть с пультом. Это просто лицемерие. Телевидение у Пола в крови, это его страсть, и оно стало моей страстью тоже. Мне нравится, что оно переносит меня в другой мир, пугает и восхищает, и мне даже не нужно вставать с дивана, чтобы жить. Сегодня оно выполняет функцию утешителя, потому что помогает чувствовать себя исключительной, поэтому, когда Пол около десяти звонит и сквозь шум «Шоу Джереми Кайла» говорит, чтобы я немедленно включила новости, я спокойно тянусь к пульту.

— Что-то случилось?

— Да. Мелоди была задушена.

Я ерзаю на месте.

— Мы уже знаем это, Пол.

— Белой веревкой с потрепанными концами.

Я не могу справиться с шоком и молча смотрю на ручку и лист бумаги в руках диктора новостей.

— Кейт, мне нужно идти.

Пол уже говорит с кем-то еще, и связь обрывается. Мне не нужно объяснять, что это значит. Джерри Бонакорси убил жену много лет назад, задушив ее своим рабочим инструментом — белой веревкой фокусника с потрепанными для вида концами.

Я сижу на диване, остолбенев от сцен, которые проносятся перед глазами. Когда фактов мало, догадки растут как на дрожжах. Молодой репортер стоит перед каким-то ярко-зеленым кустом возле того места, где была убита Мелоди; затем снимают неприметное здание и говорят о комитете по досрочному освобождению заключенных, а еще чуть позже показывают нарезки из «Взгляда изнутри» и полицейские снимки Джерри. Через некоторое время я натыкаюсь на интервью Пола в дневном выпуске программы «Sky News». Потом звонит Сара, чтобы поддержать меня, и мы обе слушаем, как Пол защищает «Взгляд изнутри». Он остается невозмутимым, хотя ему задают очень жесткие вопросы. На нем темный костюм, который он не надевал утром. У него есть пара костюмов в офисе на случай, если придется общаться с прессой. Такие слова, как «вина», «ответственность» и «имитатор», гневным рикошетом отскакивают от диктора к моему мужу и обратно.

— Не думаю, что ты часто будешь видеть Пола в следующие несколько дней, — говорит Сара.

У меня вырывается стон. Реальное телевидение — это крылатый зверь. Оно подняло Форвуд на вершину и наслаждается им сегодня, но, как любое дикое животное, может съесть свое дитя. Диктор новостей снова наседает:

— Разве это не одно из худших доказательств того, что из-за постоянного обсуждения в СМИ этого ужасного преступления неуравновешенный человек, жаждущий привлечь к себе внимание, решил повторить…

— Как уже неоднократно заявляла сегодня полиция, еще слишком рано делать какие-то выводы, — парирует Пол.

— Дорогая, — говорит Сара, — ситуация может повернуться как угодно.

Я качаю головой, хотя и понимаю, что она не видит меня.

— Но ничего хорошего из нее не выйдет, это точно.

Мы продолжаем слушать интервью.

— Мистер Форман, признаете ли вы, что последствия всего этого еще более удручающие: ведь, возможно, широкое освещение Бонакорси в вашей программе повлияло на мнение комиссии по условно-досрочному освобождению и они приняли неправильное решение, которое привело к катастрофическим последствиям?

— Нет. Я опровергаю это…

— Считай, Бонакорси уже осужден, учитывая то, как они взялись за это дело, — говорит Сара.

Мы не слышим полного ответа Пола из-за того, что трансляция резко обрывается кадрами полицейского фургона, проезжающего за толпой журналистов где-то в центральной части Лондона. Именно здесь задержали Бонакорси, чтобы провести допрос.

— У него не было сильного желания насладиться свободой, — говорю я.

Снова показывают студию, куда пригласили перепуганного главу комиссии по условно-досрочному освобождению.

— В такие дни я радуюсь, что не нахожусь на ответственной должности, — тоскливо говорит Сара. — Возможно, нам нужно будет изучить это и задать вопросы парламенту, — добавляет она. — Права жертв актуальны в настоящее время.

Я ничего не отвечаю, лишь смотрю в виноватые глаза мужчины, принимающего судьбоносные решения.

— Эй, — окликает меня Сара, — ты думаешь, это сделал Бонакорси? Неужели все, что мы смотрели по вечерам, было сыграно, чтобы разжалобить народ?

И на этот вопрос у меня нет ответа. А они снова вернули Пола, и он хладнокровно защищает благие намерения программы «Взгляд изнутри». Он медленно покачивается на стуле в студии; его лицо создано для телевидения — от зубов до спокойного выражения. Разница между этими кадрами и Полом, лежащим на полу кухни в крови и слезах, просто поразительная.

— И не подкопаешься, Кейт. Он профи! — с восхищением говорит Сара.

Пару лет назад Пол посещал специальный тренинг для работников телевидения, поскольку ради интересов Форвуд ТВ от него все больше и больше требовалось давать интервью. Там учили, как правильно использовать язык тела, как продать нужную вам информацию с помощью одной короткой фразы, как уходить от неудобных вопросов и при этом не смущаться. Знакомый продюсер, который посещал тренинг вместе с Полом, сказал, что тому не понадобился ни один из их советов. Он был лучшим! Казалось, не было ничего, чего он бы не знал. Камера просто любила его.

— Он превосходный обманщик, — отвечаю я, и Сара смеется. Но я не считаю это шуткой.

Остаток дня не ознаменовался ничем примечательным. Я иду в школу и забираю Джоша и Аву. Мы устало плетемся домой, дети ссорятся, моя голова раскалывается. Джош поверить не может, что я без пререканий разрешаю ему поиграть на моем телефоне, а я просто падаю на стул в кухне.

— Мамочка, заплетешь мне косичку?

Ава крутится и так и этак, выпрашивая желаемое.

Я достаю бутылку белого вина и бокал. Черт возьми, уже пять часов, что в этом такого?

— Не сегодня, солнышко. Мама плохо себя чувствует.

Это похоже на сообщение строителя о неизвестных вредителях, устроившихся в фундаменте, который я считала прочным, надежным и непоколебимым, и о том, что скоро от моего дома ничего не останется.

Я предлагаю Аве нарядиться во что-нибудь, и она вприпрыжку убегает. И вот я одна в своей кухне, королева пустого королевства. Вино кислое на вкус, но я продолжаю пить. Всю жизнь я хотела быть матерью. Мне нравились мои работы, я получала от них удовольствие, боролась за продвижение и повышение зарплаты, принимала ту или иную сторону в офисной политике, но это были работы, а не карьера, то, что помогало скоротать время перед началом настоящей работы. Сейчас двое моих детей уже ходят в школу, и жажда найти себя в чем-то другом становится все сильнее. Я понимаю, что это отчасти объясняется страхом — страхом, что я стану старомодной, отставшей от времени и отношений. Пол непрерывно вертится вокруг интересных идей. Может быть, я отстала. Я наливаю еще вина, сентиментальное копание в себе берет верх.

Услышав, что Ава громко спускается по лестнице в моих туфлях на высоких каблуках, я вытираю рукавом свитера слезы жалости к себе. Она медленно заходит в кухню, не снимая мои шпильки. На ней костюм Белоснежки, поверх которого натянуты сказочные крылья, на голове сверкает корона. Порой меня удивляет моя любовь к дочери.

— Ах, Ава, ты такая красивая!

— Я не могу его застегнуть.

Платье волочится за ней по полу. Я протягиваю руки, чтобы она подошла ко мне, но у меня уже не получится окунуться в ее детство и чистоту, чтобы частичка этого чуда передалась и мне.

— Это мой ремень. Ты можешь повязать его?

В своих идеальных ручках с маленькими ямочками на суставах пальчиков она держит шарф Пола с огромным кровавым пятном.

— Где ты это нашла? — Мой голос доносится словно издалека.

— В коробке с нарядами.

— Вот что я скажу: ты можешь взять мой ремень.

От восхищения Ава широко открывает глаза, а я снимаю с джинсов свой ремень.

— Специально для тебя.

Я мягко забираю шарф Пола, разматывая его у нее с ладошки, и крепко сжимаю. Она выпускает его и хватает мой ремень, а потом убегает в гостиную.

Шарф Пола кашемировый, с модными и бесполезными добавками — с шерстью кролика, альпаки или с пашминой. Когда-то я помнила, с чем именно. Шарф не очень длинный, чуть пушистый, в стильную полоску. Я купила его на прошлое Рождество. Что купить мужчине, у которого есть все? Каждый год одно и то же, потому что он вечно теряет это. Даже выбирать подарки для Пола легко. Симпатичный парень-гей аккуратно завернул шарф в тонкую оберточную бумагу и сказал:

— Пусть ему будет тепло.

Он протянул мне бумажный пакет с толстой лентой на ручках.

Я знаю, как ты завязываешь этот шарф, Пол: туго обматываешь вокруг шеи, а короткие концы свисают на груди. Возле одного края, напоминая розу, красуется коричневое пятно, твердое и ломкое на ощупь. Это значит, что кто угодно мог истекать кровью и прислонился к твоей груди, но ты сказал, что оттаскивал собаку. Вот что ты мне сказал, Пол: ты оттаскивал с дороги собаку. Меня охватывает паника.

Это именно то, что он искал в последние несколько дней. Но его, как и меня, провела наша дочь, которая спрятала шарф в коробку с нарядами, в свой личный сундучок с сокровищами. Там наверняка было много крови. Я долго прожила с кровью, Пол, как и все женщины. У меня начались месячные в тринадцать лет. То есть они длятся уже около двадцати пяти лет. Я родила двоих детей. Кровь на хлопке, кружевах, вискозе, шелке, подкладке, бумаге… Я знаю, как выглядит кровь, когда она появляется на моих простынях, простынях других людей, на трусах, пижамах и ночных рубашках, на плотных участках джинсов, даже на клетчатых сиденьях лондонских автобусов. Поэтому я знаю, что это пятно глубоко и быстро впиталось. Неужели этот кто-то обнимал тебя? Было ли его лицо или губы близко к твоим? Что он говорил? Он просил, умолял, кричал или умирал?

Я кладу шарф на кухонный стол, словно собираюсь сделать аутопсию. Потом наклоняюсь к пятну и нюхаю его. Забавно, насколько уникальна и единственна в своем роде эта жидкость, что течет по нашему телу, но когда она вытекает, невозможно определить, кому она принадлежит. Невозможно для человеческого глаза, но не для лаборатории с микроскопами, где группы крови распознаются и идентифицируются, — полицейской лаборатории. От шарфа доносится еле уловимый запах пива и соответствующего заведения. Я опускаю глаза на стол, смотрю на эту полоску ткани и осторожно поглаживаю ее.

Я читала, что мы готовимся к весне так же, как животные: волосы выпадают, клетки кожи отмирают. Это легко заметить на полу возле зеркала в ванной, на одежде и на модном шарфе Пола. Я поднимаю белую волосинку. Она может принадлежать в том числе и Аве. Все может быть.

Я не отвожу глаз от шарфа, будто он может неожиданно подняться и уйти. Бокал с вином пуст, головная боль прошла. Кто-то звонит в дверь.

Я знаю, что это Пол. У него есть ключи, просто он никогда ими не пользуется. Он хочет, чтобы дети или я — а еще лучше, все вместе — открывали входную дверь и встречали его на пороге, словно он только что вернулся после долгих лет сражений. Я слышу, как Джош бежит вниз по лестнице и открывает замок. Скрестив руки на груди, я не двигаюсь с места и продолжаю пристально смотреть на шарф. Пусть он войдет в кухню и увидит его, а потом все объяснит. Образ Джерри Бонакорси, которого заталкивают в полицейский фургон, неожиданно возникает в моей голове. Состояние неопределенности испарилось, я готова к сражению.

— Мама, это полицейский!

Я подрываюсь с места, хватаю шарф и засовываю его в стиральную машину. Такое чувство, что в моей жизни не было ничего важнее, чем просунуть этот шарф через круглую дверцу.

— Иду.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как обычно, а сама в это время захлопываю машинку, насыпаю в отсек порошок и поворачиваю диск на холодную стирку. Я оставляла кровь на многом, и я счищала кровь со многого. Вот, Пол, что делают женщины: мы вычищаем. Я вычищаю для тебя. Такая уж я — смываю опасность, стирая твою ошибку, твою самую ужасную оплошность. Я твоя жена, Пол, и даже в этом я с тобой. Что бы ты ни сделал, я буду стоять за тебя, как стояла рядом с тобой у алтаря много лет назад. «Я буду любить, поддерживать, уважать и защищать его, пока смерть не разлучит нас». Если я обещаю, Пол, я держу слово. Ради тебя я все отстираю, ради тебя я обману. Я жду, пока запустится стирка. Драгоценные секунды уходят, но я отчетливо осознаю свой долг как твоей жены: защитить своих ни в чем не повинных детей, твой успех и мою идеальную жизнь. И лжесвидетельство не такая уж и высокая цена.

— Иду-иду.

Я беру бокал и направляюсь к двери. Если кто-то решит, что я пьяна, то это даже к лучшему.

Глава 13

На самом деле полицейские — это две женщины, одна из которых гораздо выше другой. Они плечом к плечу стоят на нашем пороге. Одна из них заглядывает в блокнот, прежде чем спросить:

— Пол Форман дома?

Джош смотрит на них с открытым ртом. Никто не улыбается. Ава спешит в гостиную и останавливается позади меня, обвивая руками мою ногу. Я предельно спокойна.

— Нет, он на работе. Что-нибудь случилось?

— Вы его…

Она умолкает, ожидая, что я заполню паузу.

— Я его жена. А что случилось?

Я ставлю бокал вина на полку у двери. Невысокая женщина провожает его взглядом.

— Это сержант Карен Уайт, — произносит высокая худая женщина, — а я инспектор Анна-Мария О’Шиа.

Обе поднимают свои удостоверения, а я отступаю в сторону и приглашаю их войти. Я замечаю, что полицейская машина припаркована у дома и своим желтым цветом сигнализирует всей округе, что у нас неприятности.

— Нам нужна его помощь в одном деле. Вы не знаете, когда он вернется?

— Вообще-то я думала, что это как раз он. Он всегда звонит в дверь, когда приходит домой. — Я заполняю наступившее молчание нервным смехом. — Уверена, он не заставит себя долго ждать. Я могу позвонить ему, если хотите.

— У вас есть оружие? — спрашивает Джош.

— Джош!

— Нет, мы не носим оружие, — отвечает О’Шиа.

Но все равно не улыбается. Наверное, поводов в работе полиции для этого мало, совсем как у сотрудников похоронного бюро.

— Они слишком заняты, чтобы отвечать на твои вопросы, Джош. Почему бы тебе не пойти и не поиграть наверху?

Это самое нелепое из всего, что Джош когда-либо слышал. А услышав по рации переговоры полицейских, он просто прирастает к полу.

— Входите, входите, — прошу я и завожу их в гостиную.

Я опускаюсь в кресло, давая понять, чтобы они располагались на диване, откуда хорошо видно несколько наших идеальных семейных фотографий, расставленных на бюро. На одной из них Пол пытается заниматься серфингом в Корнуолле, несколько фотографий, где дети резвятся на залитом солнцем пляже, и предмет моей гордости: черно-белое фото Пола и детей в стильном беспорядке простыней — здесь отлично показан его сильный торс, а длинные руки и накачанные плечи как бы защищают наших детей.

— Это как-то связано с Мелоди?

У сержанта Уайт такое лицо… Я бы назвала его насупленным. Она смотрит на меня, прищурив глаза.

— Вы знали ее?

— Да. Простите, могу я предложить вам что-нибудь выпить или перекусить?

Они качают головами.

— Мы хотим установить, где был Пол в понедельник ночью. Чтобы не допрашивать его, — говорит О’Шиа.

— Я думала, вы арестовали Джерри Бонакорси. Видела по новостям сегодня.

— Мы опрашиваем многих людей. Произошла утечка информации, которой не должно было случиться.

— Но белая веревка, на мой взгляд, является весомым доказательством, разве нет?

Женщины переглядываются, но я не понимаю почему.

— Не могли бы вы вспомнить понедельник, — настойчиво говорит О’Шиа.

— Понедельник… — Я делаю вид, будто вспоминаю начало недели. — Сегодня пятница… Наверняка он был здесь, со мной. Что в понедельник идет по телевизору? — громко спрашиваю я.

В ответ тишина.

— Вы собираетесь забрать маму в тюрьму? — интересуется Джош.

Сержант Уайт глубоко вздыхает.

— Джош, ты не мог бы взять Аву и пойти в кухню? Мне нужно поговорить с полицейскими.

Ава начинает плакать.

— Там в шкафу есть конфеты.

Я подмигиваю О’Шиа и получаю слабую улыбку в ответ. Я хочу склонить ее на свою сторону, и это срабатывает.

— Конфетки, конфетки.

Я машу детям рукой, и они неуверенно выходят из комнаты.

— Так уже лучше. Не могу сосредоточиться, когда они рядом.

— Продолжайте, — говорит Уайт.

— Как проводятся подобные расследования? Вы расспрашиваете всех из Форвуда?

О’Шиа равнодушно улыбается.

— Это наша работа.

Она не собирается распространяться, и я понимаю, что если бы играла с ней в покер, то сразу бы попрощалась со своими пятьюдесятью фунтами.

Я киваю.

— Это так ужасно!

— Мы пытаемся воссоздать картину ее жизни.

— Ей было всего лишь двадцать шесть лет. Целая жизнь впереди.

Я качаю головой и потираю уставшие глаза.

— Полностью с вами согласна, — говорит Уайт.

— Такая молодая, — добавляет О’Шиа.

Она подается вперед и ставит локти на колени, разминая спину. Мы некоторое время молчим. Им обеим за сорок, уже хрустят суставы и начинает появляться седина. Ручаюсь, что у Уайт есть дети, возможно взрослые. О’Шиа носит кольцо, но на ее лице написано разочарование. На миг мы задумываемся об одном и том же: об упущенных шансах и невыполненных делах, а ведь мы уже далеко не молоды.

— Насколько хорошо вы ее знали? — задает вопрос О’Шиа.

— Не очень. Я лишь однажды встретила ее на вечеринке, мы общались не больше пяти минут. Она работала во «Взгляде изнутри», как и я, но мы никогда не пересекались. Сейчас я работаю в программе «Криминальное время», которую придумала она.

— Значит, вы работали с Джерри Бонакорси? — спрашивает Уайт, и ее тон заставляет О’Шиа резко обернуться.

И хотя Уайт многое видела и слышала, она явно под впечатлением, ведь, несмотря на убийство, совершенное тридцать лет назад и, возможно, повторенное на этой неделе, Джерри знаменитость, его имя на слуху, он кто-то, а она, О’Шиа и я — мы никто. Она не может сдержать восхищение в голосе, двукратный он убийца или нет. Яркий свет славы манит ее, как мотылька огонь свечи.

Я молчу. Она ожидает какую-нибудь забавную историю о Джерри. Хочет, чтобы я поведала ей что-нибудь, что она сможет пересказать друзьям и семье, и это сделает ее работу более интересной. На минуту я задумываюсь, что бы рассказать. Это совсем несложно, ведь я просмотрела километры пленок с Джерри: как он пел старые ирландские баллады в своей камере, как добродушно воспринимал шутки приятелей-заключенных, называвших его Гудини (иллюзионист, который мог сбежать откуда угодно, только не отсюда!), как ел тюремную похлебку и повторял вслух рецепт булочек своей бабушки, как поглаживал, совсем как Уайт сейчас, свои белоснежные волосы, пока ждал психологов и терапевтов или тележку из тюремной библиотеки, — и мне кажется, что я его знаю, по-настоящему знаю.

— Я никогда не встречала его, если вы это имеете в виду.

Свет погас. Уайт не может скрыть разочарования.

О’Шиа возвращается к своим вопросам.

— Ночь понедельника…

— В понедельник ночью Пол был здесь, со мной. Я уверена в этом.

— В котором часу он вернулся домой?

Я пожимаю плечами.

— По-моему, как обычно. В половине восьмого, может быть, позже, поскольку понедельник обычно загруженный день. А может, в девять или в половине десятого.

— Вы не можете быть более точной? — настаивает О’Шиа.

Я не готова к тому, что они будут вдаваться в детали. Неуверенность внутри меня растет, когда я вижу, что она записывает мои слова в блокнот. Открывается дверь, и показывается Джош с конфетой за щекой.

— Простите, я не хочу называть какое-то определенное время, потому что могу ошибаться.

Думаю, я прикрыла его после их расставания с Лексом и теперь стараюсь выглядеть равнодушной, чтобы показать свою незаинтересованность.

— Можно мне взять вашу рацию? — просит Джош.

— Джош! Они на работе.

Уайт протягивает ему свою рацию, там слышится треск.

— Вот это круто! — говорит он, переворачивая ее и дотрагиваясь до антенны.

О’Шиа поднимается и протягивает мне свою визитку.

— Нам нужно взять показания у вашего мужа.

— Конечно, он будет рад помочь.

Я встаю и направляюсь в коридор, глядя на ее имя в карточке.

— На какой машине ездит ваш муж? — спрашивает О’Шиа.

Мне приходится назвать ей марку и номер синего «престижа».

— Он брал машину в понедельник?

Я настороженно молчу. Наверняка это важная информация, а я не продумала ее.

— Обычно он не ездит на машине на работу, поэтому думаю, что нет. Большую часть времени она стоит в гараже.

Она тянется, чтобы открыть дверь.

— Вы думаете, это преступник-имитатор? — тихо спрашиваю я.

О’Шиа меряет меня холодным взглядом. Я очень сомневаюсь, что на ее главной странице в социальной сети указано «милая, забавная… с прекрасным чувством юмора».

— Я ничего не думаю. Пусть факты говорят сами за себя.

Мне не по себе. Из кухни доносится еле слышный гул работающей стиральной машины.

Глава 14

Я проснулась на диване с пустой бутылкой из-под ликера «Бейлис». Половина двенадцатого ночи. Не помню, сколько раз, с тех пор как ушла полиция, я звонила и писала Полу сообщения. Я уже даже забыла, что́ почувствовала, когда услышала звук их отъезжающей машины. Я бреду в туалет, покачиваясь и ударяясь бедром о дверную ручку, и меня рвет прямо в раковину. Мое тело дрожит, по коже пробегает мороз. Мне ведь даже не нравится «Бейлис». Чтобы хоть как-то собраться, я брызгаю холодной водой себе в лицо. Пола нет, я это чувствую; без него комнаты кажутся холодными и унылыми. Такое ощущение, что сегодняшний день — это сон. Еще совсем недавно я соврала полиции в присутствии своих детей. Просто не верится, что я сделала это. Я шагнула далеко за пределы своих принципов. Струйка холодной воды стекает по груди, вызывая дрожь. И это было несложно. Не сомневаюсь, что Пол способен даже на больший обман. А что ему еще остается делать? И это ранит в самое сердце.

По щекам начинают течь слезы. Я пытаюсь найти аспирин и взять себя в руки, потом хватаю мобильный телефон. Пол не звонил и не ответил на мои сообщения. Хмель делает меня занудой и плаксой, но, несмотря на злоключения этого дня, даже вопреки им, я не хочу его видеть, не хочу ощущать его мускусные объятия, не хочу, чтобы он благодарил меня за эту ложь и успокаивал, как ребенка. Мобильник вздрагивает в моей руке. Мой взгляд затуманен, но я отвечаю, готовая разреветься и с новыми силами обрушиться на Пола. Но это Джесси, она звонит из бара.

— Ты еще не спишь?! Твою мать! Я звоню весь вечер! Мне предложили собственную выставку в Шоредите! Круто, да?

Я киваю, не в состоянии произнести ни слова.

— Кейт? Ты меня слышишь?

Из трубки доносится гул пьяных голосов.

— Да…

— Помнишь агента, о котором я рассказывала, что он приходил на последнюю выставку? Так вот, теперь он хочет «поднять меня на новый уровень». — Последнюю фразу она произносит с легким американским акцентом.

— Ничего себе!

— Но важнее другое: эта галерея сотрудничает с некоторыми известными покупателями, и какой-то парень, которому принадлежит половина сети Сейнсберис, хочет для начала купить две картины. Для начала! Это нормально?! Ах, я так счастлива! Алло? Все в порядке?

Я плачу прямо в трубку и не могу остановиться.

— Кейт, что случилось?

— Ничего. Ничего, правда. Я так рада за тебя.

Мне трудно в полной мере порадоваться вместе с ней из-за этого дерьма, в котором я погрязла.

— Точно? — Из трубки доносятся звуки музыки. — Ты плачешь?

— Нет, нет, я просто простыла. — Слова неправды спешат вырваться у меня изо рта.

— Подожди секунду. — Музыка затихает, это она вышла на улицу. — Что произошло?

— Не глупи, все нормально. Это просто отличные новости!

— Знаю. Это самые большие галереи в восточной части города. Они заплатили мне аванс, ты можешь представить себе такое? Не нужно больше клянчить деньги на никуда не годные холсты.

Мне следует смеяться вместе с ней, вместе с ней переживать такой волнительный момент, ведь это то, о чем она мечтала, над чем неустанно работала на протяжении более двадцати лет, подавала миллионы стаканов водки с клюквой и вытирала пролитое пиво на столах. Она стоит на пороге реализующейся мечты, и я ждала этого момента больше пятнадцати лет. Но я задыхаюсь от отчаяния.

— Я так рада за тебя, Джесси, правда.

Я снова начинаю рыдать.

— Ты все-таки плачешь!

— Ага, это просто невероятно. Все эти годы упорных усилий наконец окупились!

Джесси смеется.

— Это самый счастливый день в моей жизни.

Она пропадает, и ее голос начинает прерываться. Думаю, она тоже плачет.

— Знаешь, это ведь ты всегда верила в меня, Кейт, не давала опустить руки. Я хочу поблагодарить тебя за это.

— Тебе не за что благодарить меня. Я всегда знала, что ты можешь это сделать. Ты так тяжело работала! Никто не заслуживает этого больше, чем ты.

После этих слов мы обе рыдаем в трубку.

— Угадай, что еще сегодня было. Мистер Женатик сказал, что любит меня! Он праздновал здесь вместе с нами, вообще-то он только что ушел…

Она продолжает что-то рассказывать, а я перевариваю ее новости.

Я радуюсь за Джесси, правда, но мне все равно тревожно. Все ее самые волнующие события еще впереди, а я боюсь, что все мои остались позади, и не вижу, откуда могут появиться новые. У Джесси есть что-то чисто ее: работа и карьера, созданные ею самой, и теперь она пожинает радостные плоды. Мои же достижения лишь условно мои, это какие-то мимолетные вспышки: мои дети, свадьба или когда мы с Полом стоим рука об руку на каком-нибудь рабочем мероприятии. Мне всегда казалось, что я впрягла свою повозку в белого завидного коня, утешая себя, что лучше быть уже не может. Джесси права, я действительно верю в нее. Несмотря на все разочарования и фальстарты, я всегда верила, что у нее талант. А я? Неужели все то, что я считала прекрасным и настоящим, оказалось фальшью? Неужели я купилась на эту чистой воды фикцию и построила свою жизнь и счастье на обмане? Порой, когда у меня плохое настроение или мне просто скучно, я прокручиваю в голове, как завязывались наши отношения с Полом. История собственной жизни иногда может подбодрить меня. У нас были взлеты и падения, но захватывающая драма нашего состоявшегося в итоге союза по-прежнему способна быстро поднять мне настроение.

Наша вторая встреча не была похожа на первую. Я просто случайно наткнулась на него в пабе однажды вечером, когда мы с Пагом и Джесси вышли погулять, но приятная неожиданность этой встречи заставила чаще биться мое сердце. Помню, как я провела взглядом по длинной накачанной руке, потянувшейся за сдачей через стойку бара, как он пожал плечами и засунул монеты в карман. Он с удивлением посмотрел на меня, секунду-другую вспоминая, кто это, а затем улыбнулся этой своей нахальной лучезарной улыбкой. Он немного поправился, но это ему шло; на нем еще остался загар, а одежда выдавала, что живет он далеко не бедно. Я проклинала все на свете, что пришла на встречу с Джесси сразу после игры в софтбол с коллегами (без ложной скромности могу сказать, что я была лучшим нападающим нашей команды, не потому что была самой сильной, а потому что могла бросать мячи далеко от полевых игроков или направлять их в сторону женщин, слоняющихся в дальней части поля, в результате чего могла пробежать три базы и вернуться в «дом», а также выполнить один сильный удар). На мне был спортивный костюм и никакого макияжа. Я не была и не чувствовала себя привлекательной.

— Ух ты! Девушка с велосипедом! А ты изменилась.

И Пол оценивающе окинул меня взглядом.

Он стал еще более наглым и самоуверенным. Успех сделал свое дело.

— Парень в белом фургоне! Вижу, ты все такой же. Думала, ты поприветствуешь меня словами «дай пять».

Я протянула ему руку, и он рассмеялся. Паг с Джесси непонимающе уставились на нас.

— Кэти, если не ошибаюсь?

Он прикоснулся к моей руке. Он запомнил мое имя. Не забыл за восемь лет. Я широко улыбнулась, покачала головой и произнесла с насмешкой:

— Нет. Меня зовут Кейт.

Он сел рядом, и мы рассказали моим приятелям, как познакомились. Со стороны все выглядело так, будто мы были парой.

— Когда он вытащил из фургона мой велик, то сказал: «Долг платежом красен».

— Приятель, надеюсь, сейчас ты стал более избирательным в словах, — покачал головой Паг, а Джесси начала хихикать.

Пол парировал:

— Ну, на ней была такая соломенная шляпка…

Я прикрыла глаза рукой, словно мне стыдно.

— О боже!

— Шляпа? Ты отправилась в колледж в шляпе? — переспросила Джесси.

— Нет! Просто это был мамин подарок на прощание. Ей казалось, что именно так ходят в колледж. Мне хотелось сделать ей приятное. Это была всего лишь шляпка…

— И о чем ты только думала?! — возмутилась Джесси.

— Эй, учти, мне было восемнадцать лет.

— Вот это да!

Мы снова засмеялись. Пол пошел купить еще чего-нибудь выпить, и Джесси выразительно подняла брови, как бы говоря: «Где ты его прятала?» Потом мы с Полом еще посидели за стойкой бара, флиртуя и перебрасываясь шутками, а еще через полчаса он как бы между прочим сообщил, что женат. Словно это не имело никакого значения. Я была так поражена, что просто не могла говорить, а он снова наполнил свой стакан, чтобы как-то скрасить неловкое молчание.

— И где же твоя жена?

Было так странно употреблять сейчас это слово.

Тогда ему было двадцать восемь, и когда я смотрю на его фотографии того времени, то он кажется совсем юнцом; хотя, по правде говоря, никто из зрелых людей не дал бы волю своим эмоциям, как мы тогда.

— Она на вечеринке, по работе. Пабы для нее не являются приличными местами.

Он задумчиво вертел в руках подставку для пивного стакана. Десять минут спустя я ушла в туалет. Джесси последовала за мной.

— Кто это, черт возьми?

Она готова была съесть меня глазами ради подробной информации. Я подняла руку, чтобы она даже не продолжала.

— Он женат.

Она оперлась о раковину и потухла так же, как и я.

— Блин, вот так всегда! — Она повернулась и через секунду уже красила губы. — Самых лучших уже разобрали.

С тех пор я никому не говорила о своей любви к Полу. Тогда Джесси еще придерживалась моральных принципов (правда, с годами они размылись) и сказала, что я найду кого-то другого. Я тоже думала, что смогу с этим справиться. После того как Пол рассказал об Элоиде, он перестал флиртовать со мной, словно это могло разрушить наши с ним чувства. Большая ошибка. Огромная. Это только усугубило положение дел, потому что это означало, что нам нужно это обсудить.

Людные места противоречивы, они бывают публичными и не очень. Наши вечера всегда проходили в окружении приходящих и уходящих людей, со сменяющими хозяев двадцатью с лишним кружками пива или стаканами вина, а иногда и кружками вина, таблетками и пустой болтовней обо всем и ни о чем; люди задевали наши стулья и бродили вокруг. Но нас с Полом это прикрывало, мы сидели, прижавшись друг к другу, на лавочках, в переполненных клубах или в такси. Среди такого количества голосов и громких шуток нюансы наших разговоров никому не были известны. Моя одержимость Полом могла бы еще долго оставаться лишь одержимостью, если бы не произошли две вещи.

Во-первых, Джесси с Пагом начали часто спорить. Я слышала негативные нотки в голосе Джесси по телефону после выходных или когда мы ходили в кино среди недели. «Паг грубит официантам, Паг вечно ноет, что я опаздываю, он не умеет прощать». Все шло к разрыву. Однажды вечером в пабе они сильно поругались из-за отличий колготок от чулок, подумать только! Я поймала на себе взгляд Пола. Настало время прощаться. Если они разорвут отношения, нам нелегко будет найти повод для встреч.

Во-вторых, коллега Пага Стив положил на меня глаз, начал открыто флиртовать и пригласил на шикарный официальный прием, билеты на который достал его друг-пиарщик. Где-то я была даже рада. Фантазии о Поле просто замучили меня: то мы с ним выживали после землетрясения в тысячу баллов, а его жена погибала; то я взбиралась на самую вершину Монблан в сильную снежную бурю и наверху в убежище находила его; и у нас был секс в каждом из этих мест, в самых разных позициях каждую ночь в течение года. Я устала. Мне нужно было отвлечься, и Стив как нельзя лучше подходил для этого. Кроме того, Пол пришел бы туда с Элоидой, а весь вечер делать вид, что я равнодушна к ее мужу в такой степени, как к Пагу, например, было бы слишком. Но в последний момент Элоиде позвонили из Парижа и сообщили о болезни какого-то родственника. Так сошлись звезды.

Я отлично запомнила тот вечер: тогда краски казались более насыщенными, друзья более остроумными, а я как никогда прекрасна. Бесплатное шампанское вскружило всем головы. Я выиграла в рулетку двадцать пять фунтов, Джесси проиграла в кости, я купила сигареты, а известный певец закружил меня в танце. Мы со Стивом умирали со смеху и повалились друг на друга от слабости. Шампанское лилось рекой. Мне было двадцать семь лет, расцвет молодости, новый опыт. А через секунду Пол взял меня за руку и потащил за собой.

— Он ведь тебе не нравится, правда? — спросил он.

Его глаза были темными и пугающими.

— Нравится.

Я месяцами томилась по тому, чего никогда не смогла бы получить, и вот настало мое время наказать его. Он крепко сжал мой локоть и начал протискиваться сквозь битком набитую танцплощадку к пожарной двери.

— Нам нужно поговорить.

— О чем?

— Не играй со мной.

— Это ты у нас играешь в игры. Ведь это ты женат, черт возьми!

— Он тебе не подходит… — Пол осекся.

— Что, такой паршивый?

Я оттолкнула его и с силой ударила. Момент разоблачения, на который я так давно надеялась, которого ждала все эти месяцы, сделал меня просто ненормальной. Пол попытался удержать мои руки.

— Дурочка, послушай меня! Эгги, пожалуйста!

Он был сильно пьян.

— Сейчас ты начнешь рассказывать мне, что это твой кусок пирога и только ты можешь его есть?

Он прижал меня к стене пожарного выхода, но физический контакт, которого я так хотела все эти месяцы, обманул мои ожидания.

— Ничего не получается, мой брак не сложился.

— Тогда попытайся сложить его.

Пол мрачно рассмеялся.

— Я не хочу его складывать. — Качая головой, он добавил: — Потому что я люблю тебя.

— Перестань морочить мне голову!

Я кричала и что-то бессвязно повторяла, а он сначала упрашивал, а потом просто потащил меня к выходу из клуба прямо к стоянке такси. Я тогда явно была не в себе. Это не ложь, именно так мы с Полом и сошлись. Ну, не совсем так — я распласталась посреди полного народу заднего двора прямо перед подъехавшим на скорости пять миль в час такси. Вернее, я упала, не удержавшись на высоких каблуках. Но как бы то ни было, я помню, что лежала на бетоне, а Пол отчаянно выкрикивал мое имя. Все вокруг засуетились. Еще помню, как кто-то пронзительно закричал. Я так перепугалась, что начала рыдать, а потом приехала машина скорой помощи. Все было так, словно одна из моих фантазий воплотилась в жизнь. Меня осмотрели в травмпункте, но нашли только большой синяк на бедре, вот и все.

— С вашей девушкой все будет хорошо, — сообщил доктор, а у меня мурашки поползли по спине.

Я знала, что Пол пристально смотрит на меня, но не могла встретиться с ним глазами, это был слишком волнующий момент.

Он отвез меня домой на такси. Мне пришлось опереться на него, чтобы подняться по лестнице в свою квартиру. Было четыре часа утра, мы оба молчали. Я с трудом дошла до спальни. Он сел на край кровати и оперся локтями на колени. Я снова начала рыдать — то ли из-за шока, то ли из-за обезболивающего, которое мне дали в больнице, не знаю.

— Ты выглядишь такой красивой, когда плачешь, — как бы между прочим сказал он. — Ну и денек!

Он наклонил голову. Казалось, его совесть выиграла грандиозную битву.

— Мне нужно идти. Только принесу тебе воды.

Он ушел в кухню. Я слышала, как он открывал шкафы и откручивал кран. Слышать его в моей квартире, в моей жизни было так здорово, и я затаила дыхание, чтобы не упустить ни единой секунды. Я смотрела, как он идет ко мне через спальню со стаканом в руке…

Фильм с моими воспоминаниями неожиданно обрывается стуком открывшейся входной двери.

Глава 15

Пол находит меня сидящей с поджатыми ногами на диване. Он удивленно смотрит на мои распухшие глаза и мертвенно-бледные щеки. Такое чувство, что мы виделись несколько лет назад, а не сегодня утром.

— Где ты был? — с болью говорю я.

— Ты в порядке? — Пол опускается на стул и сбрасывает туфли под кофейный столик, а потом потирает напряженный лоб. Он не ждет моего ответа и продолжает: — Ты не поверишь, какой у меня сегодня был денек…

— Я звонила и звонила…

— Да, я видел. Прости, родная. У меня не было ни минуты. Кто бы мог подумать, что это Джерри! Я уже охрип от всех этих интервью, что дал за сегодняшний день. Они пытались убить гонца…

— Где ты был?!

— Перестань кричать! Я был в офисе. Вынужден был выслушивать замечания Раифа; он в панике, боится, что это может плохо отразиться на CPTV, на нем лично, он даже не вникает…

— Пол, к нам приходила полиция! — Его руки замерли над бровями, поэтому я не могу рассмотреть его лица. — Они искали тебя. Они хотели узнать, где ты был в понедельник ночью.

Его рука падает на ручку стула, и он отводит глаза.

— И что ты им сказала?

Я крепко прижимаю к животу диванную подушку, как бы защищаясь.

— Они были здесь по поводу убийства, Пол! Здесь, в этом доме, сидели на этом диване, задавали вопросы…

— Ах, Кейт, ты драматизируешь, успокойся.

Он опускает руку вниз, пытаясь переварить то, что я сказала.

— Успокойся? Женщина, которую ты знал, была убита!

— Спасибо за напоминание! Как будто это можно забыть!

От злости и паники я почти перехожу на крик.

— Пол, что произошло в понедельник?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, что я имею в виду!

— Вообще-то нет, я на самом деле не понимаю, о чем ты.

— Не хочешь рассказать, где ты был и что делал?!

— Я уже рассказал тебе. — Он сердится и ерзает на стуле. — Если ты не веришь мне, это твои проблемы. Я слишком занят, чтобы спорить снова и снова.

— Все не так просто, Пол. Я скажу тебе, что сделала сегодня вечером. Я сказала полиции, что ты был здесь. Что ты был дома со мной — со своей женой! Потому что я не знаю, где ты был. Вот что я сделала!

Он выглядит испуганным и широко открывает глаза от удивления.

— Зачем ты это сделала?

— Я вынуждена была! Я не знала, что и думать, я пыталась помочь!

Пол приподнимается со стула.

— Я знаю, в понедельник что-то произошло. Ах, Пол, просто скажи мне…

Он взрывается.

— Ты думаешь, это я убил ее?! — Никогда раньше я не видела в нем столько злобы. — Почему? Говори же! — Он разъяренно делает шаг ко мне. — Преступление на почве страсти, да? Я убил ее, потому что завел с ней роман, так? Я заигрался, и все вышло из-под контроля…

— Не знаю, это ты мне скажи!

— Мелоди мертва, Кейт. Женщина, с которой я работал, умерла ужасной смертью, — голос его дрожит, — и ты думаешь, это сделал я?

— Она похожа на Элоиду…

— Элоиду? — Он делает шаг назад и смеется. В самом деле смеется. — Так вот в чем дело. Это все твоя паранойя и ревность к моей бывшей. Это длится уже десять лет! — Он хватается руками за голову. — Значит, у меня была интрижка с Мелоди, потому что она похожа на Элоиду, а потом я убил ее? А потом я подстроил все так, будто это совершил Джерри? Господи, Кейт, это бред! Они ни капли не похожи! Ты думаешь, я бы не заметил?

Он произносит это медленно, четко проговаривая каждое слово, — на случай, если я слишком глупа, чтобы проследить его мысль.

Я поднимаюсь и с такой силой хватаюсь за камин, что ломаю ноготь. Нет, Пол! Но я не могу объяснить ему это так, чтобы он понял. Он не разбирается в людях. Он просто смотрит, а не наблюдает. К слову, он чрезвычайно невнимательный. Он никогда не замечает, что я подстриглась, а один раз ему потребовалось два дня, чтобы заметить, что я перекрасилась в блондинку; он думает, что Натали Портман — это Вайнона Райдер; он не умеет определять возраст…

— Ты даже не относишься к этому серьезно!

— А зачем? Ты бредишь.

— Ради тебя я соврала! Я лжесвидетельствовала ради тебя!

— Нас. Ты лжесвидетельствовала ради нас! Скажи, что мне теперь делать? Опровергать тебя? Думать о последствиях, если ты изменишь свои показания?

Я подхожу к нему, я хочу взять его за руку. Я умоляю, действительно умоляю:

— Пол, я люблю тебя, очень сильно люблю. Я всегда с тобой. Ты можешь мне все рассказать, все, и я поддержу и помогу тебе. Но, пожалуйста, расскажи мне правду.

— Я это уже сделал!

Что-то пронеслось в моей голове, когда он отказался признаться.

— Я не верю тебе. — Я поворачиваюсь, иду в кухню и возвращаюсь с доказательством, влажным и прилипшим к моей коже. — У меня твой шарф, Пол. Ты не мог найти его, потому что Ава затащила его к себе. Он был весь в крови, Пол! Чьей крови?

Я держу шарф за один конец. Сейчас на шерсти осталось лишь слабое коричневое пятно. Кровь сложно отстирать. В конце концов она отстирается, но она глубоко въелась в шерсть. Мой муж издает странные звуки, словно слишком много слов хотят вырваться у него одновременно. Он качает головой.

— Что за…

— Это ведь ее кровь, правда?

Он смотрит на меня с таким выражением лица, которого я никогда раньше у него не видела.

— Я не надевал этот шарф.

— Ради бога, Пол!

Я поднимаю вязкую шерстяную массу и размахиваю ею, как плакатом на гонках.

Он пытается произнести ту же фразу еще раз, словно только начинает привыкать к ней. Сейчас он еще более жалок.

— Я не надевал этот шарф.

— А я не идиотка, — сквозь зубы говорю я. — Я знаю, что ты искал что-то в доме и не смог найти. Его, не так ли? Скажи мне правду! Ты искал его всю прошлую неделю, но Ава забрала его до тебя, еще утром!

— Ох, Кейт… — Его голос затихает.

Я жду и слышу, как бешено стучит мое сердце. На его щеках какая-то непривычная бледность. Мой красавец муженек вдруг выглядит старше, а его челюсть просто отвисла. Вот оно разоблачение, наконец-то! Воздух накаляется от ожидания правды.

— Ты носишь этот шарф чаще, чем я.

Мне требуется время, чтобы осознать его слова. Потом я начинаю кричать и швыряю в Пола мокрый шарф, а он направляется к двери.

— Кейт, что ты наделала?

— Не перекручивай!

Я хватаю диванные подушки и запускаю ими в него.

— О боже…

Он, как рыба, открывает и закрывает рот, но не произносит ни слова.

— Скажи правду!

Он стоит в дверном проеме и наблюдает за мной.

— Кажется, ты уже знаешь правду.

Я слышу, как открывается, а потом закрывается входная дверь. Он уходит. Я реву еще громче, понимая, что соседи уже всполошились, что наверху спят ни в чем не повинные дети. Липкие ворсинки пашмины пристали к моим рукам. Я наклоняюсь над кофейным столиком, поднимаю шарф и с силой разрываю его. Я даже пускаю в ход зубы, перегрызая мягкую, пахнущую свежестью шерсть. Нитки остаются у меня на языке и щекочут горло. Вина, ярость, страх и нахлынувшая ревность придают мне силы. Пять минут спустя новый поток слез заставляет меня опуститься на ковер в гостиной. Я закончила вечер так же, как и начала, — одна.

Глава 16

— А я умру, если упаду отсюда? — спрашивает Джош, перегибаясь через перила катера, когда мы медленно плывем вверх по Темзе.

— Да, — говорю я, — не делай так.

Я подхожу и беру его за руку.

— Не знаю, — отзывается Лекс. — Возможно, ты смог бы доплыть до берега. Вот была бы смехота!

Я крепче обнимаю Аву, тихонько сидящую у меня на коленях, и целую ее в макушку. Сегодня у меня нет сил, чтобы спорить.

— Это не бассейн, Джош, здесь течение, которое может утащить тебя вниз. Вода очень обманчива, — добавляет Пол.

Как и люди, думаю я, уставившись на коричневую воду, по цвету похожую на чай, с которым разбудил меня Пол этим утром. «Тебе пора вставать. Сегодня мы плывем в Хэмптон-корт».

И вот мы здесь, Форманы с дядей Джоном и Лекс на буксире, играем в счастливые семьи, но без другой семьи — Сара отказалась в последний момент, потому что ее ребенок заболел. Мы с Полом предельно вежливы друг с другом сегодня — затишье после бури.

— Запомни, Джош, у Лекса нет детей…

— Насколько мне известно!

— Поэтому он не замечает опасностей, которые вижу я.

— Я не такой беспокойный, как твоя мамуля, — добавляет Лекс, заговорщически наклоняясь к Джошу.

— Тебе это не нужно, — отвечаю я. — У тебя нет той ответственности, что есть у меня.

— Это неправда, — говорит он, поднимаясь и засовывая руки глубоко в карманы брюк. — Я должен управлять компанией. А это так же тяжело, как растить эту мелочь.

— Как думаешь, это отразится на компании? Нам это может серьезно навредить? — спрашивает Пол.

— Никто не работает, потому что никто больше не может говорить ни о чем другом, это факт, — отвечает Лекс.

Простой наблюдатель принял бы нас за странных людей, потому что мы в унисон опустили головы и закачали ими, не веря в то, что произошло рядом с нами.

— В газетах пишут, что это может быть подражающее убийство, — говорит Джон.

Пол невозмутим.

— Мы знаем, что детали того, как он убил свою жену, не попали в эфир. Спасибо небесам за двухминутную паузу!

— Я не о том, что мы не освещали детали. А ты смотрел в Интернете? Нужно всего лишь пару раз кликнуть на «детали расследования», и там такое появится!

— Пусть все идет своим чередом, — говорит Пол. — Люди в шоке, им нужно дать время. Даже я в шоке! Вчера Астрид ревела у меня на плече около двадцати минут.

— Да она наверняка даже не встречалась с этой женщиной! — пренебрежительно смеется Лекс.

— Полиция может запросто прийти и допросить людей на работе, — добавляет Джон.

— Еще одно безумие! — стонет Лекс и смотрит в мою сторону. — Не могу поверить, что они расспрашивали тебя.

Я киваю, убирая с лица волосы, которые раздувает ветер от реки.

— Рассказывать мне было особо нечего, ведь я встречалась с ней всего раз.

— Ко мне они еще не приходили, — продолжает Лекс.

— Ты должен радоваться. Это было ужасно! Они заставляют чувствовать себя виноватым, даже если ты самый чистый человек на свете.

Я крепче прижимаю к себе Аву и смотрю на палубу. Интересно, мне кажется или тишина затянулась?

— У нее могло быть прекрасное будущее, — говорит Пол с дрожью в голосе.

— Она была просто генератором идей. Сергей послал цветы ее родителям.

— Думаю, нам нужно подумать об имидже Форвуда, — продолжает Джон. — Она встречалась с Джерри, потому что работала в нашей программе…

— Ты слишком переживаешь. «Взгляд изнутри» повторяют по кабельному. Вот это фиаско! — Лекс перебивает Джона, словно того и нет здесь. — Там огромная аудитория. Это может прозвучать грубо…

— Никакой грубости, Лекс!

Он поворачивается ко мне.

— А-а, я понял. Кейт считает, что она выше всего этого. Но я столько лет пахал с кровью и потом, и если уж я сделал программу такой популярной, что она на первой полосе каждой газеты планеты, то для меня это отлично.

— Чего бы это ни стоило?

— Знаешь, Кейт, продажи наборов для фокусов подскочили в несколько раз, с тех пор как передача «Взгляд изнутри» вышла в эфир. Вот сила телевидения. Нам подражают!

— А я думаю о жертве, которую выбрал этот подражатель…

— Все, хватит. Успокойтесь оба! — Пол поднимает руку, призывая к перемирию.

— Мамочка, почему вы ругаетесь? — спрашивает Ава, уставившись на Лекса.

— Спор — это когда два человека не соглашаются в чем-то, — отвечает Лекс. — Но мы с твоей мамой на самом деле очень похожи, мы просто по-разному выражаем свои чувства. Мне кажется, я просто чуть-чуть более честный.

Лекс награждает меня самой лучшей улыбкой, а я в ответ строю язвительную гримасу.

Ава вертится у меня на коленях и снова засовывает большой палец в рот. Неужели я такая же, как Лекс? Я смотрю, как он стоит с таким видом, словно хочет управлять катером. Пол привык к нашим перебранкам, он слышит их уже много лет. Пол и Лекс не похожи, но им на удивление хорошо работается вместе. Их первым большим успехом была программа «Кто сделал это?», своего рода реалити-шоу, где зрители голосованием решают исход криминальной драмы. Выручка от платных телефонных звонков принесла средства на создание целой серии документальных и криминальных реалити-шоу, которые закрепили за компанией хорошую репутацию и стали надежным источником денег. «Взгляд изнутри» — это последняя и самая обсуждаемая программа из всех.

Программа «Кто сделал это?» позволила Лексу гордо заявить: «Я могу сделать на телевидении все, что угодно». Он помешан на успехе и хочет быть везде. Он неверно обо мне думает, я совсем не такая, как он, но у меня нет желания его переубеждать. Теплота и нежность дочери на моих руках напомнили мне, что я намного счастливее, чем моя одинокая сестра Линда или моя бедная мама, все еще страдающая от неразделенной любви к отцу. Но я понимаю, что Лексу неинтересно будет это услышать; истории слабаков из провинции скучны для избранных, я даже Полу осторожно рассказываю о своей слишком простой и неполной семье. В довершение сказанного Лекс поднимает большой и указательный пальцы, но Пол чем-то поглощен. Честно говоря, страсть Лекса к богатству и славе пугает меня. Я предпочитаю статус-кво — тот факт, что Пол мой муж и что он любит свою семью. Может быть, и бывает слишком большой успех, но он выбивает человека из колеи, делает другим. Я почему-то представила, что меня выбросило за борт в холодную и грязную воду, а Пол уплывает, и никто не слышит моих криков из-за шума веселья.

— Мамочка, ты дрожишь? — спрашивает Ава.

Я обнимаю ее и поворачиваюсь к Полу, который что-то горячо рассказывает Лексу.

— Держись в стороне от толпы, производи то, что хотят зрители, и кризис пройдет мимо.

Лекс ворчит:

— Лишь бы не было, как с «Кто сделал это?», и какой-нибудь придурок не срубил куш!

Джон забирается назад в свою раковину, а Лекс с Полом продолжают разговор. Он стоит один, пока мы бродим по палубе, и смотрит на реку.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Как работа, Кейт? Нормально?

Я киваю, а он ерошит Джошу волосы, чтобы не смотреть на меня. Джош смущенно уворачивается от дядиной руки.

Мы планировали устроить пикник, но когда Сара не пришла, я с благодарностью воспользовалась этим шансом и купила дорогие сэндвичи и булочки. День выдался холодный, поэтому вокруг немноголюдно. После того как мы показали детям спальню Генриха VII и выслушали намеки Лекса по поводу венерических болезней (к счастью, Джош еще не понимает, что это такое), мы выходим в сады и идем к лабиринту. Мы без труда находим путь в центр и выбираемся оттуда быстрее, чем я ожидала. Ава не в настроении, Джош явно скучает. Предполагалось, что это будет отличный семейный день на природе, но он не оправдал наших ожиданий.

— А прямо сейчас мы поиграем в игру! — с воодушевлением говорит Пол. — Прятки в лабиринте.

Дети не особенно оживляются.

— Тебе нужно найти меня.

Пока мы с Джоном подыскиваем подходящие слова, чтобы поощрить детей, Пол перелазит через живую изгородь. Лекс делает вид, что он привидение, а мы крадемся вдоль дорожки. Дети хихикают и убегают вперед, Джон за ними. Я сворачиваю с тропинки и понимаю, что осталась одна. Я прохожу чуть дальше и наслаждаюсь тишиной. Меня окружает густая изгородь из тиса, яркие зеленые пушинки возвещают о начале посадочного сезона. Далеко впереди раздается крик. Я замедляю шаг, останавливаюсь и опираюсь на перила. Первый раз за сегодняшний день я остаюсь одна. Я чувствую себя разбитой. Прошлая ночь была как мрачная мелодрама, и я слишком устала, чтобы понять, что все это значит. С другой стороны живой изгороди доносится голосок Авы:

— Дядя Джон, где мамочка?

Я не двигаюсь с места — пусть сами идут ко мне.

— У нас проблема, — говорит Джон тихо, но отчетливо. Я слышу ворчание и невнятную речь. — Она никогда не подписывала бумаг.

— Мне казалось, все уже улажено! — Это Пол.

— Не совсем. Я проверял сегодня утром. Она не подписала. Если в ее доме ничего нет, то у нас их нет.

Пол отпускает поток брани.

— И чем это нам грозит?

Джон что-то неразборчиво отвечает. Я всматриваюсь сквозь изгородь, но вижу только какие-то цветные пятна, движение и слышу запах сигарет.

— Пусть это останется между нами, не рассказывай никому.

— Давай пойдем по этой дорожке, папочка!

Голосок Авы кажется таким громким. У меня во рту странный вкус. Что мне не следует знать? Я чуть не подпрыгиваю, когда чувствую резкое похлопывание по плечу.

— Из-за чего у тебя такой виноватый вид? — спрашивает Лекс.

— Ты точно не телепат?

Лекс ухмыляется, сверкнув острыми маленькими зубами. Я приглаживаю волосы, пытаясь хоть немного привести их в порядок.

— Идем, давай догоним их.

Я торопливо возвращаюсь на узкую тропинку, но Лекс удерживает меня.

— Эй, не так быстро! — Он берет меня под руку, и мы идем медленно, как прогуливающаяся парочка. — Тяжелая неделя, да?

Я не отвечаю.

— Я не собирался расстраивать тебя тогда на катере, Кейт, просто я хочу, чтобы дела компании шли хорошо, правда.

— Говоришь, ты более заинтересован, чем Пол?

— Нет, но в глубине души Пол не любит реалити-шоу. Он хочет делать серьезные программы о Ливане или слепых детях из Африки, ну и тому подобное, но они не приносят денег. Нравится тебе или нет, эту компанию продали благодаря…

— Тебе.

Лекс пожимает плечами.

— Как тебе угодно.

— Я не помню, чтобы «Кто сделал это?» когда-либо побила успех программы о Джерри Бонакорси.

— Ох, Кейт, мне нравится, как ты защищаешь Пола при любой возможности, что бы он ни сделал! Господи, хотел бы я иметь такую жену! — Лекс дотрагивается до густых зарослей тиса.

Меня вдруг осеняет. Пол часто появляется на экране, он всю неделю давал интервью, защищал «Взгляд изнутри», делая рекламу компании. Пресса и телевидение постоянно обращаются к нему. Они никогда и не заговаривали о Лексе. Для такого тщеславного мужчины, как он, это, наверное, неприятно. Форвуд ТВ — это совместная компания: Лекс и Пол владеют сорока пятью процентами каждый, оставшаяся часть находится в руках разных инвесторов. Интересно, насколько прочное это партнерство. Если бы Пол ушел из Форвуда или был дискредитирован, его могли бы вынудить продать свою долю компании и другие инвесторы сразу получили бы возможность купить эти акции. А Лекс в итоге мог бы стать главным, к тому же он заработал бы гораздо больше денег, когда продажа завершилась. Обвинение в убийстве определенно стало бы причиной, вынуждающей Пола продать свою долю.

— Ты выяснила, где был Пол в понедельник вечером? — Лекс так же предсказуем, как хищник, который гонится за антилопой: он хватает за самое уязвимое место. — Судя по всему, полиция спрашивала тебя об этом?

Я пытаюсь грозно посмотреть на него, желая доказать, что его словесные удары не поражают меня.

— Это их как раз не интересовало. Они в основном спрашивали о Мелоди и о том, насколько хорошо Пол знал ее.

Я проклинаю себя самыми последними словами. Желая, чтобы мой голос звучал как можно естественнее, я попадаю прямо в капкан. Лекс снова награждает меня этой своей ухмылкой, словно знает кучу секретов.

— Странно. Мне казалось, ты достаточно сообразительна, чтобы выяснить, где он был тогда. — Он ловит мой взгляд. — В свете теперешних событий я не удивлен.

Ухмылка сползает с его лица. Он предельно серьезен. И все еще крепко держит меня за руку.

— Он был со мной.

Лекс не может скрыть, насколько поражен. Но тут из-за угла появляются Джош, Джон, Ава и Пол и спешат к нам.

— Мама, я нашел его первым, — говорит Джош.

Ава сидит у Пола на плечах и кричит:

— Я отсюда вижу все!

Лекс выпускает мою руку так быстро, словно его ошпарило. Он никогда не был женат. Его отношения длятся всего несколько месяцев. Я вызывающе смотрю на него, чтобы он правильно понял мое намерение. Хорошо или плохо, я заняла свою позицию и ему лучше знать, насколько серьезно я буду отстаивать ее. Мне это только кажется или я действительно впервые вижу, что он начал уважать меня?

Глава 17

Оставшуюся часть выходных Пол дает интервью и разговаривает с Джоном и Лексом по телефону. В понедельник утром я собираю Джоша и Аву в школу с холодной деловитостью отвергнутой женщины. Мне разрешили сегодня поработать дома, поэтому я сажусь за компьютер, чтобы просмотреть электронную информацию. Машина загружается целую вечность, и я нетерпеливо стучу по столу. Я хочу избавить себя от этих мучений. Хочу найти что-нибудь конкретное — очевидцев преступления, по крайней мере: любой факт будет лучше, чем это томление неизвестностью.

Я набираю адрес рабочей почты Пола и вбиваю пароль. Это первый раз я захожу в его почту, хотя никогда не считала это его приватной территорией или что я нарушаю неписаный закон, на котором основывается наш брак. Красный текст уже начинает раздражать, набранные символы не подходят. Еще несколько попыток, и я сталкиваюсь с новой ужасной реальностью: все буквы я набрала правильно, вот только Пол сменил пароль. Я сижу не шелохнувшись и пытаюсь разобраться, что это значит. Я знаю все о жизни Пола. Никогда ничего специально не выискивала, просто все открывалось в ходе нашей совместной жизни. Хотя нет. Я выяснила пин-код его банковского счета, номер счета в налоговой компании и то, что написано в его завещании. А сейчас я не могу войти в его электронную почту, в его личное общение с окружающими. И у меня возникло желание не просто открыть ее, но и порыться во всех входящих, исходящих и удаленных письмах. У меня появляется непреодолимая навязчивая идея попасть туда. Я его жена и имею на это право.

Я кладу руки на стол, пытаясь обхватить его кончиками пальцев, мои ногти царапают лакированную поверхность. Я войду, чего бы мне это ни стоило! В фильмах постоянно взламывают пароли. Просто набирают кличку собаки — и все готово. Но я не в фильме, это реальная жизнь, и мой муж заблокировал меня. Прошло три часа, а я на том же месте, ничего не получается. Я пробовала мыслимое и немыслимое. Я знаю о Поле все, каждую проклятую деталь его жизни, и везде провал. Я пыталась рассуждать логически, спокойно и методично. Мое имя. Имена детей. Имена других членов семьи, потом племянниц, племянников, дедушек и бабушек. Я печатала названия всех школ и имена его любимых учителей. Попыталась вбить наш предыдущий адрес — с улицей и номером дома, а потом без них. Перечислила коллег по работе, старых и новых, его бывших девушек, футбольный клуб, прозвище его футбольного клуба, имя черепахи из его детства (как выяснилось в ходе одной игры, в которую мы играли в пабе много лет назад, Геркулес Гамлей — это имя посредственной порнозвезды), его любимое место отдыха, место, где мы поженились, где он женился на Элоиде, и, конечно, я пробовала «Мелоди» с фамилией и без. Безрезультатно. Я вбивала названия книг на полке возле компьютера, «Марию-Розу», его любимого политика, дизайнеров, одежду которых он носит, нашего последнего подрядчика. Я набирала названия передач, которые он курировал, сериалы, за которые он получал призы…

А потом я просто швырнула клавиатуру через всю комнату, опрокинула чашку чая и завыла. Он играет со мной. Хочет свести с ума. Сейчас я ненавижу своего мужа. Я ненавижу его больше, чем могла себе представить.

Пол высокомерен. У него есть на это причины: он управляет большой компанией, получает награды за свои работы, имеет огромный штат сотрудников. Он хорошо образован, легко находит аргументы в отношении абстрактных вещей, ради интереса может принять альтернативную точку зрения. Он умнее меня. Он обыгрывает меня в игры. В шахматы — это само собой, но еще и в «Монополию». Он может закончить мой кроссворд и сделать меня в «Скрэббл».[4] Последнее особенно обидно. Это каждый раз неприятно, но я пытаюсь делать вид, что это не так. Всякий раз, когда он кладет свой последний кубик и записывает финальное очко старым карандашом, который мы храним в коробке, он смотрит на меня так наигранно печально и говорит:

— Еще бы чуть-чуть, если бы тебе только досталась «К»… тогда кто знает?

А потом смеется. И мне так хочется стереть эту улыбку с его лица. Соскрести ее стоит четырех дополнительных очков.

Я иду в туалет и немного успокаиваюсь, но разлитый чай так и остается на ковре. На углу стола лежит листок бумаги с наспех записанной деловой информацией. Я попыталась внести что-то оттуда. Не сработало. Я смотрю на его неразборчивый почерк. Он все пишет заглавными буквами, что мне всегда казалось странным. Может быть, загвоздка в этом. Он определенно пишет безграмотно. Он обыгрывает меня в «Скрэббл», но не умеет правильно писать. Он очень талантливый, но часто кричит мне, работая на своем ноутбуке:

— Как пишется: «терять» или «тирять»? Как бы ты написала «особенность»?

Это его ахиллесова пята. Левое полушарие подбрасывает мне мысль, которая крутилась в моем мозгу в последнее время довольно часто. Элоида — это сложное имя. Мне было интересно, сколько времени ему понадобилось, чтобы правильно его написать. Прежде чем я успела подумать, что делаю, я набираю «мелади». Нажимаю «Enter» — не пускает. Я набираю «меледи». Нажимаю «Enter»… ничего. «Ох, Эгги, Эгги», — говорю я себе, а слезы уже текут по щекам. Я печатаю свое прозвище дважды, потому что требуется не менее шести символов, и неожиданно у меня получается.

Дрожащей рукой я вытираю слезы. То, что мне таки удалось взломать пароль, не приносит никакого удовлетворения. Это лишь добавляет вопросы, на которые нет ответов. Я заставляю себя сконцентрироваться на предстоящей работе. В папке с входящими письмами нет ничего интересного. Там нет абсолютно ничего от Мелоди, никаких бесстыдных шуточек с сексуальным намеком, подтверждающих долгую связь, никаких страстных посланий от молоденькой и томимой любовью почитательницы. Удаленные и исходящие папки такие же неинтересные. Возникает ощущение, что меня обвели вокруг пальца после стольких усилий и потраченных часов. Хотя что здесь удивительного? Мелоди мертва. Она была убита. Самое правильное — это очистить почту. Такое чувство, будто я приехала на вечеринку после того, как самые интересные гости уже разошлись. В такой ситуации я, наверное, стала бы пробираться к буфету. Я начинаю просматривать всю корреспонденцию только лишь потому, что потратила столько времени, чтобы залезть сюда. Вот небольшая переписка с Лексом; выглядит так, словно он просит о большей доле в компании. Это неудивительно. Лекс, как в рекламе L’Oréal, всегда считает, что он «этого достоин». Есть неожиданно холодные письма от Порши, детально описывающей денежные обязательства CPTV и стратегии зонта, — не знаю, что это значит. Она всегда ставит в копию кого-то еще и никогда не подписывается с той скрупулезностью, к которой я привыкла. Она загружена работой, которую когда-то давно воспринимала так поверхностно. Есть письма от Сергея, предлагающего Полу оплатить просроченные платежи; шутка-спам от Астрид и приглашение на выставку от Джесси с большим количеством восклицательных знаков. Затем я нахожу переписку с Джоном, в которой Пол спрашивает, нужно ли Форвуд ТВ защищать себя. Джон прилагает длинную статью об интеллектуальной собственности. Я пробегаю глазами переписку, в которой они пытаются выяснить, кому принадлежит идея, а кому — сделанная по ней программа.

«Пусть подписывает контракт прямо сейчас», — написал Пол.

«Он в стадии разработки, и она уклоняется, ждет совета юриста», — отвечает Джон днем позже. Дата — три недели назад. Пол не ответил. Мне как-то неприятно смотреть на эти написанные черным по белому рабочие разногласия, но тут мои глаза наталкиваются на кое-что более интересное: письмо от Элоиды.

«Что ж, думаю, ты прав. Может, мне пригласить ее на обед? Тогда ты успокоишься?»

Знакомый тон действует мне на нервы.

Ему стоило бы скомпоновать все письма по степени важности, и чтобы я была наверху этого списка. И тут я замечаю, что здесь нет ни одного письма от меня. Ни одного. Я пишу Полу много, чаще всего, чтобы он записал что-то в свой дневник, иногда говорю, что люблю его. Секундой позже, кликнув на папку удаленных писем, я нахожу их там.

Мне вдруг вспомнилась частная выставка, на которую меня однажды притащила Джесси. Мы стояли перед картиной, о которой спорили толпы людей справа и слева от нас. Она поднесла свой бокал белого вина к холсту.

— Моя самая любимая в этом зале.

Я пренебрежительно посмотрела на какие-то не очень хорошо нарисованные персики и ананас в китчевой корзине на тусклом черном фоне.

— Эта? Ты шутишь.

— Я люблю ее.

— Мне она напоминает плохую, скучную жизнь.

— Посмотри, какой темный фон. Пустота, дыра, если хочешь, — вот что делает эту картину.

Я тогда покачала головой.

— Просто не понимаю.

Две японские студентки подошли к холсту и пошли дальше. Я посмотрела на него снова. Неожиданно фон рисунка выдвинулся вперед, создавая изысканный узор вращающихся и вибрирующих форм, словно красивый кусок черной материи выдвигается над картиной и контрастирует с твердыми фруктами и корзиной. Уникальная оптическая иллюзия.

— В общем, очень даже неглупо.

— Это старый художественный трюк, но художник воплотил его здесь по-новому. Пустота создает столько же форм и моделей, сколько и сами предметы, — торжествующе улыбнулась Джесси. — О, а теперь в стакане образовалась пустота, которую нужно заполнить. — И она направилась к бару.

Пол мог почистить почту. Но на месте каждого удаленного файла появляется новый. К сожалению, теперь здесь нет места для жены.

Звонит телефон.

— Миссис Форман? Вы приедете забрать детей?

— Что?

— Я из школы. Джош и Ава ждут в раздевалке. Я так полагаю, вы где-то недалеко? — говорит она резким, осуждающим голосом.

Сейчас 3:45. Я абсолютно забыла о времени, провела весь день в электронной почте Пола, рылась в его жизни на работе. Ничего не ела и не выходила из кабинета. Я притворяюсь обеспокоенной мамашей.

— Конечно, я уже почти на месте, я сильно опаздываю, такие пробки…

— Поторопитесь, милочка.

Она обрывает мои нудные извинения. Наверное, слышит такое каждый день на протяжении многих лет от женщин, жонглирующих слишком большим количеством шаров. В какой-то безумный миг я уже подумала было сказать ей все как есть: «Мне кажется, что мой муж убийца». А она наверняка и глазом не моргнет. «Что бы там ни было, милочка, поторопитесь», — ответила бы она и положила трубку.

Глава 18

Вечером снова приходит полиция, на этот раз за бумагами Пола. У меня совсем нет сил, они работают так быстро и отмечают галочками так много коробок. Я чувствую тупую боль в желудке — это некая смесь страха и дурного предчувствия. Они переминаются в коридоре, поправляют портфели и снимают куртки. Я как раз объясняю, что мой муж уже едет и скоро будет, когда он звонит в дверь. Он стоит перед ними, упершись руками в бока и тяжело дыша, словно бежал как сумасшедший. Пол ничего не делает просто так.

— Мистер Форман? — говорит О’Шиа.

Пол кивает, пытаясь успокоить дыхание. На нем легкая футболка с длинными рукавами и шорты, на груди темное пятно от пота.

— Прошу вас. Проходите, пожалуйста.

Он пробирается между нами и открывает дверь в гостиную, приглашая всех войти, и мы проходим в нескольких сантиметрах от его зашкаливающего тестостерона. Он держится за ручку двери, пока полицейские ищут, куда бы им присесть.

— Простите, — Пол пытается шутить, — обычно я не хожу в таком виде.

Он вытирает с шеи капли пота, под липкой футболкой выделяются мышцы его живота. Уайт начинает ерзать на диване.

— Нам нужно задать вам несколько вопросов о Мелоди Грэм, — начинает О’Шиа, опускаясь на край дивана и не желая садиться глубже, словно переживает, что если ей будет слишком удобно, то она может что-нибудь упустить.

— Конечно. — Пол поднимается немного смущенный. — Хм, вы не возражаете, если я сначала приму душ?

— Хорошо, только если быстро, — отвечает О’Шиа.

Пол исчезает.

— Мне нужно выйти из комнаты? — нервно спрашиваю я.

Они удивляются.

— Нет, оставайтесь здесь, если хотите.

Я успокаиваю себя, что они просто выполняют свои обязанности, что их настоящие подозрения направлены в другое русло. Я уже видела по телевизору, что Джерри Бонакорси был освобожден из-под стражи. Он стоял на ступенях перед полицейским участком, и его голова выглядывала между плечами мужчин в дорогих костюмах. И непонятно, то ли это он такой маленький, то ли они очень высокие, но в результате Джерри выглядел как переросток в спортивном костюме. Голос за кадром презрительно упомянул «недостаточное количество доказательств» как причину его освобождения, не оставляя зрителям ни капли сомнений, что верить этому не стоит.

Мужчина в деловом костюме, который, по-видимому, является адвокатом Бонакорси, попытался быстро провести его мимо камер, но Джерри пригладил свои седые волосы и, запинаясь, начал что-то говорить.

— Честно говоря, у меня такое чувство, будто я вернулся домой.

Джерри щурился от яркого света вспышек. Он словно не мог понять, чем люди так заинтересовались.

— Полиция была очень дружелюбна, как всегда. Жаль, что никто не смог подтвердить, где я был в ту ночь, когда убили девушку, но, боюсь, никто и не сможет. Видите ли, я просто гулял. Я так давно не гулял. — Он поднес руку к лицу, поскольку со всех сторон начали сыпаться вопросы. Он уже не знал, в какую сторону поворачиваться. — Мне жаль, что кто-то попытался повторить то, что сделал я. Это неправильно. Она показалась мне очень приятной девушкой. Так обидно.

Мы ждем в тишине и слышим, как рядом повернули кран душа. Я ловлю взгляд Уайт и объясняю, что у нас ванная комната на первом этаже, потому что здесь лучше напор воды. Слушать плеск воды как-то неудобно, и я смущенно отворачиваюсь. Уайт потирает нос.

Через несколько минут Пол появляется снова. Его волосы взъерошены, кожа покраснела.

— Простите меня, — говорит он и устало опускается на стул, а затем поднимает ногу и начинает надевать носок.

О’Шиа переходит к делу.

— Какие отношения были у вас с Мелоди Грэм?

— Я работал с ней над документальным фильмом, который мы недавно снимали. Она проводила исследование для программы.

— Как давно она на вас работала?

— Не на меня. Она внештатный сотрудник. Наверное, уже около шести месяцев.

— Насколько хорошо вы ее знали?

— Не совсем уверен, что понимаю вопрос.

— Вы встречались помимо работы?

Пол пожимает плечами.

— Нечасто. Почти нет. Я очень занят, но мы пересекались на одной вечеринке, посвященной нашей программе. Я бы не стал утверждать, что знаю ее. Это было бы неподходящее слово.

Уайт что-то записывает в свой блокнот. Пол опускает одну ногу на пол и поднимает вторую. Потом надевает второй носок.

— Как вы познакомились?

— Она пришла в офис, потому что у нее были кое-какие идеи для программы. Я руковожу телекомпанией и встречаюсь со многими людьми. Очень важно встречаться с людьми со стороны и узнавать, что они могут предложить. Это один из способов держать нос по ветру.

— Значит, она хотела разрабатывать программы?

— Да.

Он поднимается и натягивает футболку, потом надевает на руку часы и застегивает их на запястье.

— В итоге она была у вас обычным сотрудником?

Я неподвижно сижу на стуле, опустив глаза на руки. У меня сухие кутикулы и обветренные кончики пальцев. Слишком много всего чистила и оттирала.

Пол подворачивает внутрь ярлык, — наконец-то он полностью одет — и акцентирует все свое внимание на беседе. Он садится и кладет руки на ручки стула, протягивая пальцы вперед. Это поза, которую занимают, когда проходят тест на детекторе лжи.

— Такое часто происходит. Она брала интересные интервью у абсолютно разных людей. Мой партнер по бизнесу Лекс Вуд рекомендовал ее продюсеру, а потом нанял на работу.

Уайт, услышав новую информацию, подается вперед.

— А Лекс когда-нибудь проводил с ней собеседование?

— Насколько мне известно, нет.

— Тогда было очень мило с его стороны взять ее на работу.

— Она внушала доверие, иначе у нее не получилось бы занять эту должность, к тому же она привлекательная. А для Лекса это имеет не последнее значение. Он заприметил ее, когда она приходила на встречу ко мне, — в нашем офисе все видно. К слову, ему нравится, чтобы вокруг было много красивых девушек. Может быть, это неправильно, но таковы законы телевидения.

Пол не колеблясь выкладывает все это. Он почти дерзок и предоставляет им самим судить о несправедливости мира.

О’Шиа поджимает губы, а у меня внутри все опускается. Пол не ищет легких путей, и когда я вижу тень, пробежавшую по ее лицу, мне становится интересно, какую затяжную борьбу ведет эта женщина на протяжении десятков лет, сколько лет она вынуждена была работать сверхурочно, чтобы оказаться там, где находится сейчас. Ей не дано было узнать, что такое физическая привлекательность. Как и мне.

— И за это время она проделала очень хорошую работу, у нее была масса идей.

— Что именно входило в ее работу?

— Она собирала информацию по Джерри Бонакорси.

О’Шиу передергивает, когда она слышит это имя.

— Записывала интервью с членами его семьи, присутствовала на некоторых съемках, которые мы проводили в тюрьме.

О’Шиа раздраженно вздыхает.

— Может, мне не следует этого говорить, — продолжает Пол, — но, похоже, вы не согласны с решением комиссии по досрочному освобождению, ведь так? Учитывая вашу специфику работы, вам не может нравиться то, что они позволяют преступникам выходить на свободу.

О’Шиа качает головой.

— По крайней мере, теперь общество знает, против чего мы выступаем.

— Я приму это как комплимент, если позволите, — говорит Пол.

Женщины улыбаются в ответ. Он их переиграл.

— Мелоди также разработала концепцию программы «Криминальное время», которая идет сейчас. Мы с ней встречались несколько раз, чтобы обсудить это.

Обе кивают.

— Что вы делали в прошлый понедельник вечером?

— Мы немного посидели в баре с коллегами по работе, а потом я пришел домой. — Он называет Лекса, Астрид, Сергея и Джона, а также название бара, в который они ходили. — Лекс ушел первым, около половины десятого, кажется, а мы немного позже.

— Вы поехали на своей машине?

— Да.

— В котором часу вы вернулись?

Пол медлит и бросает на меня взгляд. Его лицо не меняется, оно, как обычно, невозмутимо. Я наблюдаю за уставшими глазами Уайт, которая внимательно смотрит на моего мужа в ожидании ответа. Он дергает ногой.

— Я был дома в десять.

Одна моя подруга работает наркологом в больнице. Ее работа определяется такими словами, как «алкоголизм», «зависимость от прописанных лекарств», «пагубное пристрастие», «депрессия», но суть ее так или иначе сводится к стыду. Стыду женщин из-за своих неудач и недостатков, — именно поэтому они скрывают свои проблемы с алкоголем и наркотиками от партнеров и детей, часто годами, и очень хорошо скрывают. Эти секреты замурованы внутри отношений, страх последствий от признания преследует их каждый час. В работу моей подруги входит выпускать этот страх и стыд, а также секреты. Все как в работе полицейских. И сейчас мне становится так стыдно за то, что мы делаем, что даже сжимается в груди. Первый раз я думаю о Мелоди не как о любовнице моего мужа и разрушительнице нашей семейной жизни, а как о жертве.

Самый большой мой страх — смерть моих детей. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что это избитая фраза и самое нелепое, что может представить мать, но тем не менее… Мокрое тело, которое я вытаскиваю из бассейна в загородном доме, поскрипывание дивана, когда женщина-полицейский говорит мне, что одного из них нет в живых, и офицер запаса маячит у нее за спиной… Когда я представляю эту картину, мои глаза наполняются слезами, нос перестает дышать и паника нарастает, но уже через секунду я усилием воли отгоняю эти невыносимые мысли и думаю о чем-то веселом. На все про все уходит тридцать секунд, и жизнь продолжается.

Как будут жить дальше родители Мелоди? Одну минуту, две минуты, пять, десять, час, день, неделю, всю жизнь… Ведь полиция в реальности приходила к ним домой и вылила этот кошмар на их голову. Неужели мой муж сделал это? Я сглатываю слюну.

— Значит, вы вернулись домой не позже десяти, — повторяет О’Шиа.

— Все верно, — говорит Пол.

И никакого колебания, никаких признаков того, что он сомневается, переступать ли эту черту.

На какую-то безумную долю секунды мне хочется вскочить, закричать, что он врет, и приложить руку к его обвинению. В моей голове проносится образ Пола, которого Уайт скручивает над кофейным столиком, блеск надетых на него наручников, но я так ничего и не произношу. Я смотрю на свое обручальное кольцо и чувствую, как оно врезается в палец.

Уайт засовывает ручку в блокнот с дешевой обложкой.

— Ну что ж, похоже, мы закончили.

Я удивлена, что могу встать на ноги и отпереть замок и что мои пальцы при этом не дрожат. Пол стоит позади меня на пороге нашего дома, и мы вместе смотрим, как полицейские уходят по дорожке. Он кладет руку мне на плечо — жест руководителя. Я захлопываю дверь, мы не отрываем глаз друг от друга.

Первый раз мы увидели этот дом, когда нас привел сюда агент по недвижимости. На улице накрапывал дождь, канал казался грязным пятном за густыми деревьями. После обхода всех этих голых, запущенных комнат мы решили сесть в машину, чтобы немного подумать наедине. Мы стояли возле груды старых писем и вдыхали влажный воздух. Я уже тогда поняла, что это наш дом, что мы можем переделать его и прожить здесь счастливую жизнь. «Он тебе нравится, правда?» — негромко спрашивает Пол, заметив, как я восхищенно смотрю на высокие потолки, и я перевожу взгляд на его ожидающее лицо. Да, дом мне действительно понравился.

Но сейчас все изменилось.

Пол прижимает палец к губам и подмигивает мне — медленно, с каким-то намеком. Он направляется в кухню и открывает бутылку пива, словно празднует конец трудной рабочей недели.

У нас с Полом есть свой тайный язык, у большинства пар он есть. Это не просто слова и выражения, это еще и жесты. Однажды в Майами мы увидели женщину, прическа которой напоминала утиное гнездо. Ее волосы, окрашенные в разные оттенки коричневого, торчали, как перья на хвосте утки, над одним ее ухом, а черная прядь над другим ухом была похожа на клюв. И теперь, когда кто-нибудь из нас видит странную прическу, то поворачивается к другому и толкает его локтем, а тот кивает в знак согласия или мотает головой. А еще у нас есть это его подмигивание.

Около двух лет назад к нам в гости пришли несколько приятелей. Кажется, некоторые называют это званым ужином, но меня эта фраза коробит: она звучит слишком уж формально и пафосно для меня с моим незнатным происхождением. К тому же я не умею готовить и лучше ориентируюсь в рядах с замороженными продуктами в супермаркете, чем на овощном рынке. Поэтому я быстро сварганила запеканку и постаралась не сильно украшать ее, чтобы никто не питал особых иллюзий.

Пришел Лекс, соблазненный намеком Пола, что Элен, моя напарница по теннису, «как раз в его вкусе». Бен, актер и друг Пола, как раз вернулся из Лос-Анджелеса и порадовал нас своим редким визитом. С соседней улицы пришли Сара и ее муж Фил. Явился Джон, вооруженный новозеландским здоровым напитком, содержащим морские водоросли. А еще была Джесси, опоздавшая на два часа. К счастью, мне не пришлось много готовить, потому что Бен сидел на особенной диете, чтобы «помещаться в экран телевизора» (он получил роль в американском ситкоме), не ел углеводов после шести, не пил спиртного и каждый день по два часа занимался с персональным тренером. Джесси вообще ничего не ела, а только пила. Фил съел по три порции всего, повторяя, как все это вкусно, в то время как Сара закатывала глаза. Ох, а еще я тогда забыла, что Элен вегетарианка.

Для начала мы опустошили бутылку шампанского, чтобы отпраздновать то, что наконец собрались вместе. Помню, что у Джона заплетался язык от его здорового напитка. Потом Лекс с Элен начали играть в «Камень, ножницы, бумагу». Я подумала, что таким образом Лекс хотел прикоснуться к ее руке и открыто продемонстрировать свои намерения, но это выглядело забавно, и мы с Филом последовали их примеру, а игра Бена и Джесси вскоре свелась к тычкам под ребра. Количество пустых бутылок от вина увеличилось. Потом, чтобы отпраздновать что-то еще, не помню даже, что именно, Пол открыл следующую бутылку шампанского. Мы начали говорить громче, становилось все веселее, как обычно и происходит, когда пьянеешь. Лекс показал Элен несколько танцевальных движений, которые предпочитают подростки, а Пол начал есть мою недожаренную брокколи. Джон с Беном завели разговор о персональных тренерах и принялись демонстрировать друг другу свои мускулы (или, может быть, это были четырехглавые мышцы). Когда они поснимали футболки, мы с Сарой захлопали в ладоши.

— Давайте поиграем во что-нибудь, — предложила Элен.

— Покер! — сказал Лекс, но его призыв был заглушен нашими стонами.

— А давайте сыграем в «Подмигни убийце», — сказал Пол.

— Я не умею подмигивать, — заявила Джесси и тут же подмигнула Бену.

— Мой тебе совет: следи за своим лицом, если хочешь победить, — язвительно сказал Лекс, и Джесси швырнула в него салфеткой.

— В этой игре понадобятся недюжинные актерские способности, так что у тебя, Бен, точно нет ни единого шанса, — засмеялся Пол.

— Боже, как я голоден! — простонал в ответ Бен, хрустя рисовым печеньем Авы.

— Вы когда-нибудь видели, как в эту игру играют дети? — спросила Сара.

— Так смешно! Они не умеют врать, просто показывают и говорят: «Джонни убил меня» или что-то в этом роде.

— Они не умеют хранить секреты, — подтвердил Фил.

— В отличие от нас, — сказал Джон.

— В эту детскую игру могут искусно играть только взрослые, — продолжал Пол.

— Решено! — прокричала Элен.

— Кейт будет угадывать, кто из нас убийца, — предложил Пол.

— У тебя три попытки.

Сара смеется.

— Три — это много! Хотя сколько нас? — Она обводит глазами стол. — Нас девять!

— Кейт продует, ей ни за что не угадать, — сказал Пол.

— Бьюсь об заклад, она выиграет, — сказала Джесси, — она очень наблюдательная.

— Отличная мысль! — воскликнул Пол, все более воодушевляясь. — Сорок фунтов, что у нее не получится.

— Поддерживаю! — выкрикнул Лекс, роясь в кармане в поисках кошелька. — Блин, Кейт, тебе лучше выиграть.

— Эй, перестаньте!

Я помню, как сказала это.

Мне не нравится, когда Пол предлагает делать ставки. Тогда все становится более серьезным, чем есть на самом деле, и исчезает веселое настроение.

— Тебе нужно выйти из комнаты, чтобы мы выбрали убийцу, — сказала Элен.

— Я принесу вам десерт убийц.

Идя по коридору, я слышу взрывы смеха. В кухне я вынула из коробки лимонный торт, нашла в холодильнике мороженое и, захватив все это вместе с тарелками и столовыми приборами, вернулась в гостиную.

Обстановка там изменилась. Все притихли. Заговорщические взгляды сбивали меня с толку. Я присела и огляделась.

— Мы уже начали? — спросила я, когда увидела, что Элен неожиданно схватилась за горло и закатила глаза, а затем, дергаясь, повалилась на свою пустую тарелку.

Фил начал аплодировать. Я видела, как от хохота дрожит спина Элен.

— Один есть, — улыбнувшись, произнес Пол.

— Давай же, Кейт, на кону мои деньги! — воскликнул Лекс.

Я даже и приблизительно не предполагала, кто это мог быть. Стол у нас в гостиной круглый, поэтому я могла видеть их всех, но легче от этого не стало.

— Это Бен, — сказала я.

— Из него плохой актер! — подтрунивал Лекс.

Бен улыбнулся «голливудской» улыбкой, показывая все свои идеальные тридцать два зуба, и покачал головой. Прошли две долгие минуты, когда Джесси вдруг сказала:

— Ой! Мы договаривались, что я должна умереть следующей?

— Джесси, черт тебя побери! — промычал Лекс. Он никогда не сдается, держится до последнего.

Затем приступ удушья случился у Джона, и он, хватаясь за край стола, подался назад вместе со стулом. Но не смог удержаться, стул опрокинулся, и Джон распластался на кафельном полу. И я действительно слышала удар его головы об пол.

— Ты в порядке?

Тело Джона билось в жутких конвульсиях, глаза были закрыты.

— Ну надо же! — произнес Фил.

— Проверь, все ли с ним нормально! — воскликнула Сара, поднимаясь со стула.

Сара — мой сердечный друг, она пунктуальная и невозмутимая. А еще она прошла курсы по оказанию первой медицинской помощи, и если уж она всполошилась, то, наверное, мне и подавно следовало это сделать.

— Джон?

Я наклонилась и прикоснулась к его лицу. Ничего. Тогда я потрясла его за плечо, но услышала лишь звук отодвигающихся стульев, потому что все встали и вытянули шеи.

— Джон!

Я почти кричала.

— Он что, и вправду ударился? — спросила Элен, возвращаясь после «смерти».

Я уставилась на Джона, а потом услышала крик Джесси над ухом:

— Это что, кровь?

Около головы Джона образовалось темно-красное пятно.

— Джон? — Я снова потрясла его за плечо. Он не пошевелился. — О боже…

Я помню, как опустилась на пол возле него. Кровь казалась такой яркой и свежей! Я уже потянулась было к его шее, как вдруг услышала над головой чей-то голос:

— Вызывай скорую!

Я подняла глаза. Кто-то протягивал мне телефон. Набрав номер, я остановилась, хотя мой палец был уже на зеленой кнопке вызова. А потом раздался громкий смех. Я снова опустила глаза. Джон, по-прежнему лежавший на полу, с ухмылкой смотрел на меня. Он высунул язык, на нем был пакетик томатного кетчупа. Я изо всей силы ударила его по руке. В комнате началась массовая истерика.

— Ну ты и козел!

Я была не на шутку разъярена, ведь и вправду испугалась за него. Джон не знает границ, он всегда заходит слишком далеко.

— Она потянулась к его шее! Хотела попробовать пульс!

— Вызывай скорую! Вызывай скорую! — кривлялся Лекс.

— Представьте, если бы она и в самом деле набрала номер!

— Я и надеяться не мог, что трюк с кетчупом сработает, но это было феноменально! — в полном восторге объявил Фил.

Джон все еще лежал на полу, салфеткой вытирая кетчуп со своих волос.

— Итак, говори, кто это был.

— Что?

— Кто меня убил?

Я уже и думать забыла об этой дурацкой игре — чувствовать себя объектом их шуточек было просто ужасно.

— Ну, я не знаю… — ответила я, страстно желая, чтобы все это поскорее закончилось. — Это Сара.

Но она покачала головой.

— Ох, Эгги, а Лекс думал, что ты просто супер! — сказал Пол, у которого от смеха даже выступили слезы. — А ты два раза промахнулась.

Я уставилась на Пола, но шум слева заставил меня подпрыгнуть и оглянуться. Когда я обернулась, Фил схватился за горло и сказал:

— Я мертв, но, уверяю вас, не был отравлен этим вкуснейшим пудингом.

— Третий упал, — констатировал Пол.

— Ну же, Кейт, кто это сделал? — спросил Бен.

— Выбери меня, тебе же хочется! — умолял Пол.

Он был прав: я думала, что это он, и как раз собиралась указать именно на него. Поэтому мне пришлось блефовать.

— Это… Лекс.

— Эх, Эгги! — Пол с довольным лицом потянулся ко мне через стол и попытался поцеловать.

— Ке-е-е-йт! — Лекс помахал в воздухе двумя двадцатками. — Разве ты не поняла, что он уронил вилку на пол, чтобы отвлечь тебя? Ты что, слепая?

— Все было отлично, Кейт, — сказала Джесси, пожимая мне руку.

Пол отпил глоток шампанского и потянулся за деньгами Лекса.

— Ты выиграешь в эту игру, Эгги, только если тебе позволят другие.

А затем, среди шума и криков наших друзей, он подмигнул мне. Сомневаюсь, что кто-то еще это заметил. Это было торжество его ума, признание, что он смог провести меня и что за это я его люблю, ведь какая жена не любит успехов своего мужа?

И Пол был прав. Когда закрылась дверь за последним из гостей, мы занялись сексом прямо возле стены в коридоре — быстрым, страстным сексом без прелюдий. За восемь лет, что мы были вместе, он подарил мне один из самых сильных оргазмов за всю мою жизнь.

Я сейчас стою на том же месте и смотрю на крикетную биту Пола. Я представляю, что беру ее в руки, размахиваюсь и бью его прямо в затылок. Пол знал, что я совру полиции, знал, что я прикрою его и что ему не нужно даже просить об этом. Его псевдопьяные завывания заставили меня дать ложные показания. Муж обыграл меня, но на этот раз ставка не сорок фунтов, а много-много выше.

Глава 19

Я пробираюсь в офис Пола. Я выхожу из дома в два часа ночи, бесшумно закрыв за собой дверь. Наша спальня выходит на задний двор, поэтому он не может услышать звук отъезжающей машины. Я беру связку ключей от офиса, которую он хранит в кабинете, и паркую машину возле аллеи. На мне темная одежда, на поясе брюк болтается фонарик. Я знаю код на входе, потому что одно время работала в этом офисе. Может быть, Пол и умнее меня, но зато у меня очень хорошая память на всякие мелочи. Я ничего не забываю. Офис находится в глухом районе, это старый завод с высокими окнами и деревянным полом. Здесь даже можно представить рабочих с сильными руками, волочащих по полу чугун, который потом вывозится в город на лошадях. Столы, которые они раздобыли (слово «купили» придает банальную заурядность этому заданию, которое Лекс, в частности, считает оскорблением своего достоинства), взяты из заброшенной библиотеки университета. Люди сидят под стандартными лампами, которые свисают с высоких потолков. В углу возле кухни стоит теннисный стол, в холодильнике есть пиво. Приемная украшена цветами и яркими обоями с камышами и птицами, и за столом в стиле сороковых годов обычно сидит какая-нибудь красотка. Это своего рода место, которое просто обязано вам нравиться.

Я ввела код и открыла дверь, внутри кромешная тьма. Я не зажигаю свет и иду на ощупь, светя фонариком себе под ноги. Стол Пола находится в углу и отгорожен каким-то растением с нежными листьями. У него никогда не было отдельного кабинета, что неудивительно для человека, не выносящего одиночества, к тому же телевидение — это открытый бизнес. Я сажусь в его кресло и жду, пока глаза привыкнут к темноте. Я много раз бродила по этому офису, когда встречалась с Полом перед каким-нибудь мероприятием в городе. Мне нравилось сидеть на краю стола Пола, пить пиво и ждать, пока он закончит свои дела. А еще там стояли два старых режиссерских стула, и казалось неприличным не использовать их.

Я освещаю фонариком каждый предмет на столе. Придвигаю к себе визитницу (Сергей такой молодец, что делает карточки с контактами Пола) и нахожу букву «Ф»: флорист, Форман Кейт, Грэм Мелоди. Эта карточка написана рукой Пола. Парадокс. Он расположил свою любовницу прямо за мной. Я вытаскиваю карточку из стопки и засовываю за бюстгальтер.

Затем открываю ящики его стола и роюсь в куче ручек, степлеров и контрактов Форвуда на отличной бледно-голубой бумаге. Когда Пол с Лексом еще только начинали и их было всего двое в маленькой комнатке, Пол гораздо чаще прислушивался к моему мнению, чем это происходит сейчас. Тогда мы долго обсуждали цвет бумаги Форвуда — не могли выбрать между старым пергаментом, просто пергаментом и молочно-голубым. Молочно-голубой победил.

«Оставь это, — резко обрываю я себя, — тебя ничто не должно отвлекать».

Я хочу найти то, что Мелоди так и не подписала. На столе лежит открытка от Джесси. Один из ее рисунков приколот возле монитора компьютера. Я сижу в кресле своего мужа, и мои ноги едва касаются пола. С этого места весь офис как на ладони, а он, король в своем королевстве, наблюдает отсюда, что происходит вокруг. Справа от него прямо посредине комнаты находится стол Астрид. Она сидит лицом к Лексу, своему непосредственному начальнику, правда, он повернут при этом в профиль. Возле ее лотка с входящей почтой стоит орхидея (цветок, согласно Эдварду Баху, помогающий справиться со стрессом) и лежит тюбик дорогого крема для рук. Ее ящики закрыты на ключ. Она хранительница секретов Лекса. Приходилось ли ей брать трубку, когда Мелоди звонила Полу? Не прижимала ли она трубку к своей пышной груди и не произносила ли беззвучно «Это она», с понимающим видом соединяя их?

Неожиданно я подумала о своем отце и Барбаре, крутивших интрижку в приземистом здании офиса постройки шестидесятых. Они с нетерпением ждали утра понедельника, и их желание видеть друг друга постепенно затмило опасение быть замеченными моей мамой, их страсть возрастала в задних рядах парковки и даже на проезжей части. Возможно, сейчас мы имеем более дорогую одежду, более трендовые этикетки и обеды лучшего качества, но динамика офисной жизни остается неизменной и переходит из одного поколения в другое. Возле ноутбуков отношения развиваются так же, как они развивались до них.

Мои глаза наполняются слезами. Я не могу найти ключи Астрид от ящиков стола, поэтому ищу что-нибудь, чем можно взломать их. Стол Лекса стоит в другом конце комнаты, возле окна. Там светлее, поэтому я выключаю фонарик и пробираюсь дальше. Среди его бумаг я нахожу членскую карточку в тренажерный зал, таблетки диазепама, несколько фотографий со знаменитостями, биографию Дона Симпсона, названную «Пресыщенная культура Голливуда», и больше ничего.

Я иду к столу Джона, который стоит возле туалета. Отсюда ему видны затылки почти всех сотрудников. Здесь царит идеальный порядок, блокнот чистый, ручка закрыта колпачком. Вот полная бутылка воды «Эвиан», чтобы Джон не умер от жажды. В последнее время всем так хочется пить. На его рабочем месте нет ничего личного, намекающего на неординарный характер, который у него, по словам Пола, был. Годы лечения, анонимные встречи алкоголиков и наркоманов упорядочили жизнь этого неуравновешенного из-за зависимости человека, но сделали ее бесцветной. Словно его личность и жизненный опыт высветлены добела и без химических добавок. Спортивная сумка застегнута на молнию и стоит под столом. Зажигалка лежит параллельно клавиатуре. Курение — это единственная дурная привычка, которую он себе все еще позволяет, но курит он много. Джон Форман, старший брат Пола, идет по стопам младшего, более успешного брата. Его ящики не закрыты на ключ, но в них нет ничего интересного, поэтому я опускаюсь на стул и роюсь в спортивной сумке. Рядом с носками «Адидас» и футболкой «Кельвин Кляйн» лежит соглашение между Форвуд ТВ и Мелоди Грэм. Из того, что я могу понять, читая между строк всех этих юридических тонкостей, видно, что у нее было несколько идей, которые она хотела обсудить с Форвуд ТВ. Она подписала его. Дата подписания — шесть месяцев назад. Продолжая читать, я вдруг слышу в темноте какой-то треск. Кто-то, как и я, находится в этой комнате.

Я сползаю со стула на пол. Стенки стола Джона доходят до самого пола, образуя укромное место между ящиками и стулом. Я забираюсь туда и поджимаю колени к груди. Хочу быть настолько маленькой, насколько это возможно. Сейчас у меня нет никакого желания ни с кем воевать. Доски на полу скрипят под тяжестью идущего по ним, шаги приближаются. Они тяжелые и уверенные — наверное, принадлежат мужчине. Я вижу на стене свет от фонаря, который быстро перемещается в угол. Человек поворачивает к окну в нескольких сантиметрах от меня.

Тишина. От страха мурашки пробегают по спине, и это напоминает мне лето, когда Линда поймала полевую мышь в нашем фургоне и мы наблюдали, как она съежилась под коробкой из-под хлопьев. Когда я подносила палец к ее спинке, она вздрагивала и часто дышала. Я чувствую себя такой же пойманной и беспомощной, как та полевая мышь. Моя судьба находится в чьих-то руках, и у меня нет абсолютно никакого оправдания, почему я нахожусь посреди ночи под столом в офисе, в котором не работаю. Я ужасно сожалею, что Пол разбудил меня тогда в понедельник ночью. Лучше бы он рыдал и стонал один, и я не потеряла бы покой.

Я осторожно высовываю голову, услышав удар о стул возле окна. Какой-то силуэт направляется в конференц-зал, находящийся справа от меня, поэтому я переползаю за стол Джона. Входная дверь видна даже через десять столов.

После того как мы потормошили ту полевую мышь и немного повизжали, Линда отнесла коробку из-под хлопьев в огород под дерево, и мы принялись ждать, что это несчастное создание выберется на волю. Но этого так и не произошло: бедняжку парализовало от ужаса.

Дверь в конференц-зал со скрипом закрывается, и я вижу, как темный силуэт направляется к туалету. Я, словно спринтер, припадаю к земле — входная стеклянная дверь распахивается передо мной в темноте, и я понимаю, что ее открывают снаружи.

Линде скоро надоело наблюдать за красно-зеленой коробкой с нарисованными кукарекающими петухами, и она с криком подбросила ее высоко в воздух, а я в это время с дикими воплями убегала из огорода. Я не оглядывалась назад.

Сейчас я не хочу быть полевой мышью, пассивно ожидающей своей участи.

Я уже доползла до третьего стола, когда услышала чей-то удивленный возглас и приближающиеся шаги. Слышится крик, но мои глаза устремлены только на дверь, за которой свобода. Я стучу в нее обеими руками и чувствую острую боль в запястьях, потому что тяжелая дверь вдруг отталкивает меня назад. И я падаю на пол. Моя щека лежит на деревянном полу, и я почти не дышу, а человек возвышается надо мной. Дверь не была заперта. Мой героический рывок к свободе закончился, так и не успев по-настоящему начаться.

— Ты одна? Ты одна?

Он прижимает мое лицо к полу и крепко держит мои руки за спиной. Это очень больно, и если бы мне было чем дышать, я бы сопротивлялась, но я не в состоянии ответить на его крики и требования, а он никак не может сообразить, что его слова так же непонятны, как звуки шипящего радио. Я все еще не вижу его лица.

— Как тебя зовут?

Неожиданно комната озаряется яркой вспышкой света, и прежде чем мы снова погружаемся в темноту, я вижу, что возле мужчины стоит женщина. А потом включается верхний свет.

— Проверь сзади! — командует он, и женщина бежит к туалету.

— Я не могу найти этот проклятый выключатель! — Мужчина вытягивает шею, чтобы проверить, куда она идет. — Эти архитекторы ужасные снобы! — добавляет он и поворачивается ко мне. — Ты, — его голос твердый и выразительный, — вляпалась в та-акую передрягу!

Он рывком поднимает меня на ноги, и я задыхаюсь от боли в запястьях. Это я стою в наручниках, а не Пол. Я несмело киваю, соглашаясь с ним. Ведь я действительно оказалась в той еще передряге. Полицейского сержанта зовут Ян Маккинзи, и он просто взбешен. Он так напыщен и возбужден, словно ждал этого шанса целую вечность: он поймал взломщика в офисе Пола и сейчас повезет эту мразь в полицейский участок на своей патрульной машине! Но четыре часа спустя то, что он считал шагом, ведущим к повышению, обернулось совсем другим. Его поставил на место поразительно умный адвокат, и я едва сдерживаюсь, чтобы не открыть рот, иначе моя челюсть отвисла бы от его ораторского и интеллектуального мастерства. И этот адвокат мой зять Джон, а в настоящий момент — еще и мой спаситель. Когда Маккинзи разрешил мне сделать телефонный звонок, я растерянно уставилась на десять цифр. Мне вспомнились только два номера: мамы (она мне даже не поверит!) и Пола. Несмотря на мое раздражение и злость на него, мы с ним в одной связке. Похоже, он не спал, когда я позвонила, и не был так уж удивлен, когда я сообщила, что арестована.

Возможно, сейчас его уже ничего не удивляет.

— Предоставь это мне, — сказал он, словно я была клиентом, с которым он обсуждает финансовый вопрос.

Через сорок минут приехал Джон. Работа по ночам явно подходит для него, потому что он выглядит не таким серым, как в дневное время. Я впервые убеждаюсь, что у них с братом одни и те же гены: это заметно по его высокому лбу и волевому подбородку.

Мы с Маккинзи с восторгом смотрим на него.

— Итак, объясняю: миссис Форман вошла в здание с помощью ключей и набрала код, который ей известен, — говорит Джон, переводя сердитый взгляд с Маккинзи на меня, словно мы оба какие-то тупицы.

Я киваю и опускаю глаза на стол. Маккинзи раздраженно засовывает руки в карманы.

— Я не вижу здесь никакой попытки взлома.

— К нам поступил звонок от…

— От кого?

— Этот человек повесил трубку, прежде чем мы смогли выяснить, кто это был. Он сказал, что происходит ограбление.

— Мы все должны быть благодарны бдительным гражданам, но в данном случае это неверная интерпретация событий.

Маккинзи усмехается.

— Она пряталась под столом в темноте, да еще и с фонарем!

— И это неудивительно, учитывая, что кто-то взломал дверь посреди ночи.

Маккинзи что-то бурчит.

— У нее были при себе какие-нибудь материалы из офиса? — задает вопрос Джон.

— Это не аргумент, и вы знаете об этом!

— Что она взяла из офиса?

Тот замешкался.

— Ничего.

А я ощущаю визитку Мелоди у себя на груди.

— Можно мне сказать?

— От тебя не требуется ничего говорить, — резко обрывает меня Джон. Он не хочет, чтобы у него вырвали победу.

Маккинзи смотрит на меня с неприкрытой враждебностью, и я с трудом выдерживаю этот взгляд. В последний раз, когда кто-то смотрел на меня так, это был учитель в школе. Я всегда была правильной девочкой и шла по жизни без конфликтов. Мне нравится делать приятное.

— Я звоню вашему мужу, посмотрим, что он скажет.

Он уходит, стукнув дверью.

— Здесь есть камеры слежения, Кейт, это если ты не знала. — Джон поднимает глаза на потолок. — И микрофоны.

Он улыбается. Я знаю, что он хочет сказать: «Сохраняй спокойствие, мы поговорим об этом, когда выйдем отсюда».

— И что теперь?

— Мы ждем. В полицейских участках часто приходится ждать.

Джон роется в кармане в поисках жвачки.

— Сейчас стало намного тяжелее из-за того, что не разрешают курить, — объясняет он.

Я тоже беру подушечку из маленькой бумажной пачки.

Через некоторое время возвращается Маккинзи. Снова этот враждебный взгляд в мою сторону.

— Он говорит, что вы страдаете бессонницей. Что вы часто что-нибудь вытворяете посреди ночи и что, наверное, забыли что-нибудь важное в офисе, когда были там в последний раз. — Он говорит это саркастичным голосом и, конечно же, не верит ни единому слову из того, что сказал ему Пол. — Все так отлично складывается, что даже не подкопаешься, правда, миссис Форман?

— Если у вас больше ничего нет к этой женщине, вы обязаны ее освободить.

Джон отодвигает свой стул — это сигнал, что все закончилось.

Маккинзи вынимает руки из карманов и судорожно упирается ими в бока. Даже не знаю, кого он больше презирает, меня или Джона, а может быть, нас двоих. Со мной в школе училось много детей полицейских. Их родители запомнились мне строгими и саркастичными, прямо как Маккинзи. Они неожиданно повышали голос почти до крика, если мы осмеливались прикоснуться к стерео в гостиной или порыться в их любимой коллекции музыки. Он ненавидит меня.

Джон стоит рядом, пока я подписываю кучу бумаг на высокой стойке, забираю свой фонарик, ключи от машины и мобильный телефон. Мы вместе выходим из участка через центральную дверь. Как раз начинает светать.

— Не знала, что ты заделался криминалистом.

— Это особый случай. Мы хотим избежать огласки.

— Мы?

Джон оценивающе смотрит на меня серыми глазами, его лицо ничего не выражает.

— Пол, мы, компания.

Он вытаскивает пачку сигарет, зажигает одну и удивленно смотрит, когда я забираю ее у него из рук и делаю глубокую затяжку. Потом зажигает еще одну для себя.

— То есть ты хочешь сказать, что всегда делаешь то, о чем просит Пол?

Сейчас, когда мы вышли оттуда, стыд нахлынул на меня вместе с первыми лучами солнца, и мой приступ гнева — своего рода мера самозащиты.

— Почему ты всегда пляшешь под его дудку?

Он сжимает правую ладонь и начинает рассматривать свои ногти, сигарета его торчит вверх. Между бровей появляется глубокая складка.

— Значит, вот как ты думаешь обо мне?

Джон из тех, кто отвечает вопросом на вопрос или не отвечает совсем. Как одно, так и другое раздражает меня. Я внимательно смотрю на своего зятя. Разница между тем, что я вижу и что слышала о нем на протяжении многих лет, просто разительная. Он на девять лет старше Пола, другое поколение. Он работал юристом в рекламном агентстве и однажды на приеме в Лос-Анджелесе в честь своего самого важного клиента устроил тридцатишестичасовой кутеж с раздеванием в бассейне отеля, где они остановились. Тогда он нырнул и ударился головой о дно, поэтому все закончилось в больнице. Придя в себя, первое, о чем он спросил, — это выиграли ли они сделку. Мне не довелось увидеть таких проявлений его неординарного характера. Образ Джона, выкрикивающего что-то на пляже «Венеция», блеск драгоценностей семьи Форманов, гости отеля, ныряющие за ним, просто не сочетаются у меня в голове. Мне не нравится быть в центре внимания, я не люблю, когда все глаза устремлены на меня.

— Что сказал тебе Пол, когда позвонил?

— Что Кейт чересчур взбудоражена.

Или Кейт почти добралась до правды. Представляю, что Пол наговорил Маккинзи. Он спас меня от обвинения в проникновении со взломом. Пол заступился за меня, как я заступилась за него. Услуга за услугу. Мы объединились против внешнего мира, но разрушили наш внутренний.

— Кейт, что ты там искала?

Джон выбрасывает окурок в водосток и становится передо мной. Его руки нервно подергиваются, но голос тих и спокоен.

— В лабиринте вы с Полом говорили о том, что Мелоди что-то не подписала. Я хочу знать, что именно.

Джон хмурит брови.

— И поэтому ты проникла в офис? Ты и вправду чересчур взбудоражена. — Взглянув в мое каменное лицо, он смягчается. — Она так и не подписала контракт по «Криминальному времени». — Он поднимает руку вверх, чтобы я не задавала больше вопросов. — Я знаю, что это шоу уже несколько месяцев в эфире. По поводу вещания в Британии у нас разногласий не было, а вот насчет продаж в европейские страны… — Он останавливается. — Там все сложно. Технически теперь Форвуд волен продавать идею по всему миру. К сожалению, сейчас все это выглядит как мотив и может не очень хорошо отразиться на нашей репутации. — Джон вытряхивает из кармана какой-то мусор. Такое чувство, что он сам себе противен. — Почему ты просто не спросила обо всем у Пола?

— У него был роман с Мелоди?

На секунду лицо Джона перекосилось. Но потом он приходит в себя. У него начинает пульсировать вена на виске.

— Ты что, думаешь, это он убил Мелоди?

Я уже открываю рот, чтобы ответить, но дверь участка резко распахивается и появляется разъяренный Маккинзи. Мы с Джоном сворачиваем за угол.

— Ответ за ответ.

Я быстро иду вперед, не закончив разговор.

— Кейт! — кричит мне в след Джон, но я не останавливаюсь. Через сто метров я не выдерживаю и оглядываюсь. Он по-прежнему стоит на месте и провожает меня взглядом. Но не идет за мной.

Даже не знаю, куда мне идти. Я вне себя от того, что произошло. Когда я спряталась под столом в офисе, я подумала: кто же преследует меня? Как оказалось, это не какой-то преступник, лица которого я не знаю, а мой собственный муж. Я бреду уже полчаса, не понимая, где нахожусь. «Позвонил мужчина, и звонок поступил до того…» От этих слов у меня перехватывает дыхание. Неужели Пол позвонил в полицию? Неужели он знал, что я буду продолжать искать зацепки? Неужели это он навел их на меня? Я слишком устала от этих мыслей и не могу идти, поэтому, когда мимо проезжает такси, взмахиваю рукой.

— Куда, красавица?

Пальцы водителя нетерпеливо барабанят по рулю, потому что ответа все нет. Наконец я называю ему адрес Джесси, так как даже мысль о возвращении домой просто невыносима. Двадцать минут спустя я выхожу возле ворот шашлычной и звоню в ее дверь. Мимо проносится грузовик, и я протираю глаза от пыли. Джесси сложно назвать жаворонком, и это проверка, насколько крепко она спит. Надеюсь, что не очень. Через пять минут дверь наконец открывается, и я вижу, как Джесси от удивления меняется в лице.

— Кейт, что ты здесь делаешь? У тебя все нормально?

Она открывает дверь пошире. Непослушные волосы торчат в разные стороны, но зато на ней яркое, красивое кимоно. И выглядит она сонной, но радостной.

Снизу к ее комнатам наверху ведет длинная лестница, но, вместо того чтобы подняться, она опирается о дверной проем, преграждая мне путь.

— Я могу войти?

Она медлит несколько секунд.

— Конечно.

Я поднимаюсь за ней в кухню и вижу на столе пустую бутылку из-под вина и два стакана.

— Ой, я не вовремя? У тебя кто-то есть?

Я оглядываюсь, только сейчас осознавая ее нежелание меня впускать.

— Кейт, у тебя все хорошо?

Раздается какой-то истеричный смех, и она странно смотрит на меня, а я подношу руку ко рту. Джесси явно смущена. Ее глаза то и дело возвращаются к дверям спальни.

— Там кто-то есть! Это…

Я поворачиваюсь к закрытой двери и чувствую, как Джесси прикасается к моей руке.

— Кейт, пожалуйста…

Ее теплая ладонь лежит на моем локте с каким-то сочувствующим намеком. Новый ночной наряд, картина, что висит на стене в ее коридоре, она такая же, как возле монитора Пола… Я резко толкаю дверь, и кто-то накрывается с головой одеялом. За эти дни я просто погрязла в уловках и загадках. Я хватаюсь за одеяло и стягиваю его, словно срываю пелену, которая отделяет меня от правды. И лицом к лицу сталкиваюсь с незнакомым лысым голым мужчиной. Тот факт, что это не Пол, ничуть не уменьшает моей злости.

— Вам стоило бы быть со своей женой, — шиплю я.

— Кейт…

Он выглядит таким испуганным, словно его застукала собственная жена.

— Блин, но ему правда стоит сейчас быть с ней.

— Кейт! — На этот раз голос Джесси звучит гораздо громче и настойчивее. Она оттаскивает меня назад в кухню. — Что ты делаешь?

— А что ты делаешь, мать твою?

Ее бледное лицо становится багровым. Она разъярена, и сильнее, чем я когда-нибудь видела.

— Живу своей жизнью, и если тебе это не нравится, то мне чертовски жаль!

Ее слова приводят меня в чувство. Я начинаю плакать, а она скрещивает руки на груди.

— Прости меня, я не это имела в виду.

Но она лишь внимательно смотрит на меня.

— Можешь простить меня?

Ее молчание говорит «нет» громче, чем любые слова.

— Я подумала, что это Пол!

Джесси набирает полные легкие воздуха, но прежде, чем успевает что-либо сказать, я перебиваю ее:

— Пол завел роман. Или у него был роман.

Я говорю и плачу одновременно, не в состоянии рассказать ей остальное и выложить свои настоящие страхи и подозрения. Но не только этот мужчина в спальне сдерживает меня. Рыдания в доме лучшей подруги… Интересно, способна ли наша дружба сохранить секрет, что я держу в себе? Я не знаю, настолько ли она крепкая. Может быть, рассказав об этой проблеме, я так и не почувствую облегчения.

Джесси вздыхает:

— И ты прости.

— Ты не понимаешь…

— Ты имеешь в виду, я не могу понять?

— Нет, я не это имею в виду.

— Именно это.

Враждебность вернулась, мы двигаемся в неправильном направлении.

— Я забралась в его офис, чтобы найти доказательства этого. Меня арестовали, и я провела эту ночь в тюрьме.

У меня снова начинается истеричный смех.

Матери, которых я знаю, будут ошарашены и вытаращат глаза от таких невероятных новостей, но темп жизни Джесси таков, что она считает это обычным делом.

— Ты любишь его?

Мои всхлипывания прекращаются, и я пристально смотрю на нее.

Люблю ли я? Могу ли я любить мужчину, который убил кого-то? Должна ли я? Разве любовь не безусловна? Я открываю рот, чтобы ответить, но не знаю, что сказать.

— Кажется, ты сомневаешься. — Пауза. — Если ты любишь его, борись. Если нет, уходи.

— Уходи?! — Я качаю головой. — Все гораздо сложнее.

— Вовсе нет.

Открывшаяся дверь спальни прерывает ее речь. Высовывается мистер Женатик, завернутый в старый халат Джесси.

— Адам, это Кейт.

Он робко кивает.

— Муж Кейт завел интрижку, — добавляет Джесси, объясняя, почему я здесь в такое странное время и в таком состоянии.

В эту секунду я безоговорочно ее люблю. Адам смотрит в пол, словно надеется, что там чудесным образом появится дыра, в которую он сможет провалиться. Джесси так и не поняла, что мое появление здесь сильно напоминает сцену, которую однажды закатит ему его собственная жена.

— А знаешь, Кейт, может быть, это и хорошо.

— Да как это вообще…

— Это делает Пола человеком. Он не идеален, и у него есть те же недостатки, что и у всех нас. Не пойми меня превратно, но ты сама вознесла Пола на пьедестал. И как он ни пытался, но просто не смог постоянно стоять там по стойке смирно и в конце концов упал.

Адам протягивает мне платок. Маленький добрый жест, за который я ему очень благодарна.

— Ты даже не удивляешься этому.

Я сморкаюсь и одновременно вижу, как Джесси пожимает плечами. Я замираю.

— Что?

Она откидывается назад и смотрит на меня.

— Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

Она снова колеблется, на этот раз на секунду дольше.

— Я…

— Рассказывай!

— Да нечего рассказывать.

— Есть.

Джесси смотрит на Адама, потом переводит взгляд на меня. И делает недовольную гримасу.

— Мне казалось, что ты это знала.

— Знала что?

— Господи, Кейт, вспомни, как вы встретились!

— Все равно не понимаю.

— Он жил с Элоидой, когда встретил тебя. — Я непонимающе смотрю на нее. — Паг рассказал мне… ох, это все было так давно, сейчас это не имеет значения…

— Что именно Паг сказал тебе?

Джесси мнется, скрещивает и снова опускает руки, словно пытается найти удобное положение.

— Что ты была не первой. Он изменял Элоиде и до тебя. И не один раз.

Глава 20

Элоида прислала мне открытку с пожеланиями скорейшего выздоровления. После того как я ушиблась возле такси, ее муж отвез меня домой и у нас с ним первый раз был секс. И это уже не были мои галлюцинации. Я открыла конверт, и на первой странице открытки в стиле пятидесятых курсивом было написано: «Правильные женщины редко входят в историю». А внутри она написала, чтобы я побольше флиртовала с докторами. Я захромала в свою спальню и легла на помятые простыни, на которых еще сохранились следы спермы и пота Пола. Он уже оставил у меня свою футболку; теперь началась миграция одежды и туалетных принадлежностей в мою квартиру — он метил территорию. Я уткнулась головой в подушку и вдохнула его запах. К тому времени я уже совсем поправилась. Элоида написала, что она надеется, что я скоро встану на ноги. А у меня в голове мелькали образы, как я опускалась на эту постель, как Пол двигался внутри меня, а я все кричала, кричала, кричала… Мне следовало знать, что для того, чтобы стать таким мастером, нужна большая практика. Много-много практики.

Проснувшись утром после нашей первой внебрачной ночи, я увидела, что он застегивает рубашку и поднимает с пола свой пиджак. Он выглядел как человек, которому не терпится начать день, его тело истощено, а голова заполнена.

— Куда ты собираешься?

— Смывать грехи, — ответил он, опуская ногу в ботинок.

Мир накренился, как будто кто-то сел на край моей погрязшей в грехе кровати. Он собирается бросить меня, подумала я, но когда подняла глаза, он улыбался.

— Ну, не совсем так. Но мне действительно нужно идти и сказать Элоиде, что наш брак окончен.

Это заняло у Пола несколько месяцев, но он все-таки сказал ей. Когда он на что-то решается, то всегда доводит дело до конца. Он очень решительный и целеустремленный. Он шел напролом, не зная, что ждет впереди, и вел меня за собой.

У меня на языке остается осадок после третьей чашки кофе, выпитой за маленьким кухонным столиком Джесси. Адам уже надел костюм и галстук. Его лицо разрумянилось после душа, а очки слегка запотели. Он выглядит как один из миллиона регулярных пассажиров пригородной электрички и совсем не похож на актеров, акробатов, противников «Большой восьмерки» и студентов, которые обычно привлекают Джесси. Он замечает, что я оценивающе рассматриваю его. Я смущаюсь и отвожу взгляд в сторону. Джесси неуклюже топчется на месте, словно ей хочется удержать меня. Столик стоит неустойчиво, и я раскачиваю его локтем, из-за чего получается ритмичное «дин-дон, дин-дон».

— О чем ты думаешь?

— Что я была словно в коконе, что меня водили за нос. Я не знаю, что настоящее, а что нет.

— Дай себе время. Не делай ничего сгоряча. Попытайся найти факты, иначе будешь гоняться за тенью. Хочешь еще?

Она забирает мою чашку, а мой мобильный звонит уже восьмой раз. Пол названивает снова и снова. Я чувствую, как быстро бьется сердце от слишком большого количества кофеина, и качаю головой.

— Мне нужно идти.

Она кивает.

— У меня хорошие новости. Я получила заказ от Раифа Спенсера.

— Это здорово!

— Я была в его громадном офисе и сделала несколько набросков пару дней назад.

— Что ты о нем думаешь?

— Немного робкий, очень строгий.

— Да ну? Я встречала его недавно. Мне он показался просто душкой. С отличным чувством юмора, которое не так заметно, когда у него берут интервью по телевизору.

— Иди ты! Может, он как тот артист, что забирает с собой частичку твоей души. Мне показалось, что он нервничал и держался в стороне, пока я была там.

— Мы встретились с ним недавно на приеме. Он много рассказывал о своем детстве в Ирландии, о магазине отца. Знаешь, он сказал, что одно из ранних его воспоминаний о том магазине — как он подсчитывал монетки в кассе в конце дня.

Джесси качает головой.

— Ума не приложу, как ты умудряешься вытаскивать из людей подобного рода истории. Ну что ж, зная это, в следующий раз я буду вести себя по-другому.

— Удачи, Джесси. Он крупная шишка и пригодится тебе в карьере.

Я натягиваю куртку, и в это время раздается звонок в дверь.

— Кто это? — спрашивает она.

— Я открою, мне все равно туда.

Джесси обнимает меня и обволакивает знакомым запахом муската.

— Береги себя. — Она пристально смотрит на меня. — Запомни, никто не умер и ничего такого не случилось. — Она еще крепче обнимает меня, потому что я начинаю плакать. — Он все еще хороший человек, ты же знаешь.

— Пока, Адам. Прости, что набросилась на тебя.

Он машет мне рукой, и я выхожу.

Я спускаюсь вниз по лестнице, открываю дверь и нахожу за ней Пола. Он в темном костюме и черной куртке. И чего я совсем не ожидала, выглядит вполне отдохнувшим, гладко выбритым и, как сказала бы моя мама, удальцом. Он добродушно смотрит на меня и машет рукой Джесси, которая стоит наверху. Она не может сдержаться и с улыбкой машет в ответ.

— Как ты узнал…

— Она твоя лучшая подруга, поэтому было логично начать отсюда. Ты же не брала трубку.

Он спокоен, возможно, даже саркастичен, но я не могу это понять сейчас. Мы идем к машине.

— Я забрал ее рано утром, чтобы ее не эвакуировали. — Он остановился, прежде чем добавить: — Дети спрашивали, где ты.

При упоминании о Джоше и Аве у меня наворачиваются слезы, но я стараюсь сдержать их. Какая-то блондинка на высоких каблуках поворачивает голову и разглядывает моего мужа. Он этого не замечает. А может, она разглядывает меня и думает, какого черта я делаю рядом с ним. Пол надел свой лучший костюм и выглядит как повелитель вселенной, а на мне поношенная темная одежда, которую я наспех натянула прошлой ночью. После пребывания в камере запах отчаяния и провала, казалось, обволакивает меня. Она, наверное, удивляется, на какой помойке он меня подобрал.

— Куда тебя подбросить?

Его доброжелательность хуже, чем злость. Вот так, наверное, и ведут себя с сумасшедшими. Готова поспорить, даже мистер Рочестер ходил на цыпочках перед своей безумной женой.

— К метро. Я сама доберусь домой.

Он кивает и открывает дверцу.

— Что ты сказала Джесси?

Вот оно что! Простой вопрос, чтобы понять, как далеко я зашла в своих подозрениях. Он, наверное, абсолютно уверен, что я никому ничего не рассказала.

— Гораздо интереснее то, что она рассказала мне.

— И что же?

— Что ты не был верен Элоиде. — Он тихо ругается. — Мне кажется, что ты совсем не тот человек, которого я…

— Конечно, я другой! Мне уже тридцать девять! А это было больше десяти лет назад. — Он жестикулирует, убирая руки с руля. — Ладно, я не горжусь тем, что делал. Если ты хочешь, чтобы я извинился, хорошо, я сделаю это. Но романы случаются по определенным причинам. А с тобой у меня этих причин не было!

— Как я могу тебе верить, если ты никогда не говорил мне об этом?

— Потому что это не имеет значения. Дело ведь не в тебе, а кое в ком другом.

Ощущение, что он что-то недоговаривает, снова разгорается во мне. Его договор с бывшей женой, эта связь, которую я никогда не смогу разорвать. Чувство, что меня предали, вспыхивает с новой силой.

— Перестань так на меня смотреть!

Он резко сворачивает в сторону и разгоняется так, что я прилипаю к сиденью.

— Знаешь, в чем твоя беда? Мне кажется, ты не способна быть счастливой. Ты вечно выискиваешь какую-нибудь проблему.

— Что?

— Это все потому, что твоя мама…

— Ох, будь добр…

— Ее бросили, поэтому ты думаешь, что с тобой должно произойти то же самое.

— Звучит как урок психологии, и я даже знаю, от кого конкретно!

— Видишь, ты опять за свое: ворошишь прошлое, которое никогда не сможешь изменить!

Я качаю головой.

— Дело не в моей матери и ее распавшемся браке и не в моей несчастной сестре, а твоих окровавленных руках той ночью, твоем бреде…

— Нет. Вовсе не в этом. Ты могла бы поверить моему объяснению, но твое прошлое не позволяет этого сделать.

Мы перебрасываемся взаимными обвинениями на домашней почве, что происходило уже много раз, и у меня уже такое состояние, что я скоро пущу в ход тяжелую артиллерию и начну критиковать его мать, когда неожиданно мне на глаза попадается рекламный щит.

— Ой, это Джерри!

Мы всматриваемся в огромное фото серьезного Джерри Бонакорси, сердито глядящего на нас через улицу.

«Правильное решение? Смотрите и делайте собственный выбор. „Взгляд изнутри“. Каждый вечер с 21:00, онлайн 24 часа в сутки».

— Это новая кампания, потому что интерес снова поднялся до небес. По кабельному повторяют все серии. Наши акции подпрыгнули в цене.

— Как раз вовремя. — Он не отвечает. — На этот раз они сделали его более грозным, правда? Раньше были фотографии, подчеркивающие его улыбку.

— Он не убивал ее, — говорит Пол, качая головой. — И эта теория с имитатором яйца выеденного не стоит. Ее не просто задушили, ее зарезали! А это совсем другое дело.

— Я слышала, как кто-то говорил по радио, что это из-за того, что он старый и у него уже нет той грубой силы, которая была когда-то. Ему нужно было сначала отключить ее. — Пол недовольно вздыхает. — Благодаря этому твое шоу снова в эфире, не так ли?

Он поворачивается ко мне, уже не на шутку разозлившись.

— Так! И знаешь что? Я рад. Это лучшая программа, которую я когда-либо делал. Я буду защищать ее снова и снова, чем и занимался на протяжении последней недели. — Он высовывает локоть в окно. — Ты нашла, что искала, в моем офисе?

Теперь он смотрит на меня в упор, заставляя объяснить, почему я переступила черту и влезла в его рабочую жизнь.

— А зачем ты солгал обо мне Маккинзи?

Он останавливается посреди улицы. Нетерпеливо сигналит грузовик, а спешащие на работу люди пользуются возможностью и оббегают нас сзади и спереди. Между нами и бордюром проезжает велосипедист и задевает зеркало заднего вида. Мы со всех сторон окружены нашей ложью, нашими подозрениями и нашими секретами.

— Потому что ты моя жена. Ты мать моих детей.

В его голосе столько грусти! У нас есть договор. Это гордиев узел, и я знаю, что подобные узлы нельзя развязать, их можно только разрубить.

— Вчера звонила Ливви. Сказала, что ты неплохо справляешься в «Криминальном времени».

У меня возникает ужасная мысль.

— Я все испортила своим арестом?

— Конечно, и тебя уволят! — насмехается Пол. — Наверняка любого в этом шоу за что-нибудь да привлекали. Не волнуйся.

Он останавливается возле метро, которое засасывает людей через двери.

— У меня деловая встреча: хотим решить, какую позицию должен занять Форвуд в связи с этой неразберихой. У нас как всегда весело. — Он смотрит в окно. — Знаешь, Кейт, я никогда не был счастливее, чем в день нашей свадьбы.

Я открываю дверцу машины и убегаю прежде, чем могу придумать, что на это ответить.

Я вынимаю бесплатную газету из металлического ящика перед ступеньками. С первой страницы на меня смотрит разъяренное лицо Джерри, полицейские с обеих сторон держат его за руки. Его седые волосы растрепаны, кривые зубы сфотографированы под невыгодным углом. Фотографов предупредили, что его приведут для дачи показаний, и они, без сомнения, сделали много кадров. Отлично.

«Взгляд назад» — это заголовок.

«Джерри Бонакорси показывает миру, что гнев, из-за которого бывший фокусник до вчерашнего дня был самым долголетним узником Великобритании и из-за которого он задушил свою жену, выплеснулся с новой силой грязными оскорблениями в адрес полицейских, привезших его для дачи показаний по делу об убийстве сотрудницы одного из телеканалов, Мелоди Грэм. По словам представителя тюремной службы, освобождение Бонакорси, вызвавшее столько споров в обществе, может быть очень недолгим: „Освобожденные убийцы помещаются в строгие условия на свободе, но подобное сопротивление полиции может поставить под вопрос даже эти условия“. Некоторые аспекты убийства Мелоди поразительным образом напоминают убийство Делии Бонакорси в 1980 году, за которое Бонакорси отсидел в тюрьме тридцать лет. Он был освобожден месяц назад после реалити-шоу „Взгляд изнутри“, освещавшего его жизнь в тюрьме. Вчера полиция допрашивала подозреваемого в течение четырех часов, но все же освободила его, не предъявив никаких обвинений».

На пятой странице находится цветная фотография Делии, застенчиво улыбающейся в камеру. У нее на шее крестик, который не смог защитить ее от самого близкого человека.

Глава 21

Я нахожусь в двух кварталах от дома, когда звонит мой мобильник и высвечивается незнакомый номер. Это Элоида спрашивает, не хочу ли я сегодня с ней пообедать. Обычно я вежливо отказываюсь (больные дети всегда отличный аргумент), и, мне кажется, при этом мы обе вздыхаем с облегчением, что можем уклониться от этой никому из нас не милой дружбы. Но сегодня, пока я ищу ключи от дверей, меня наполняет какое-то победное чувство. Я владею новой и опасной информацией, которая изменит динамику отношений между нами тремя. Очень жаль, но кем бы ни был тот, кто сказал, что мы должны оставить в прошлом ребячество, когда становимся старше,[5] — это все бред. Я поделюсь своим хлебом с врагом.

— Да, с удовольствием.

Секундная пауза.

— Отлично! — Она еще сама не решила, нравится ей это или нет.

Когда я поднимаюсь в ванную, то передумываю и уже хочу все отменить. Я выгляжу старше, чем Джерри Бонакорси; чувство вины и ложь, не говоря уже о бессонной ночи и ночных похождениях, придают моему лицу серость и отталкивающую бледность. Обжигающий душ, основа под макияж и четыре таблетки аспирина — это лучшее, что я могу сделать, чтобы привести себя в норму. Ровно в полдень я выхожу из дома. В поезде я едва не засыпаю.

Сорок пять минут спустя Элоида открывает стеклянную входную дверь и провожает меня в когда-то квадратную кухню, которая одновременно является гостиной и зоной отдыха. Хотя, скорее, это не ее, а ее парня. Это его дом.

Последний раз я видела здесь Элоиду на вечеринке по случаю Хэллоуина. Я хожу на такие мероприятия, потому что не хочу оставлять их с Полом вдвоем, мне нужно все видеть, подмечать жесты и атмосферу в целом. На Элоиде было черное шелковое платье по последней моде, широкие браслеты и высокие фирменные туфли с бахромой, которая раскачивалась, как гавайская танцовщица, во время движения. Ей пришлось наклониться, чтобы поцеловать меня в щеку. Пол говорит, что нам нужно появляться на подобных мероприятиях, потому что Элоида знает многих шишек на телевидении, поэтому, убедившись, что он погружен в беседу о работе, я обменивалась с другими женами банальными фразами о дверях в сад Элоиды. Не думайте, что эти разговоры были глупыми, совсем наоборот. Если копнуть глубже, иногда можно сделать самые невероятные открытия. Этому я научилась, когда работала исследователем маркетингового рынка; там ты понимаешь, как нужно задавать правильные вопросы. Оказывается, Ханна предпочитала шторы занавескам на своих огромных окнах, потому что незваный гость не смог бы спрятаться за ними. Ханна (она была высокая, с длинным носом, до которого, наверное, могла дотянуться языком) начала бояться, что на нее могут напасть в ее собственном доме, после того, как ее ограбили пять лет назад. Она схватила меня за руку.

— Так странно. Я никогда не рассказывала об этом. Даже не думала, что это так сильно на меня повлияло.

Вот, в двух словах, в чем заключалась сила вопросов по технике Ладдера. Громкий хохот прервал наш задушевный разговор. Пол рассказывал Элоиде какой-то анекдот в другом конце комнаты. Смеясь, она приподнимала ногу в туфлях с бахромой. Она была ослепительной хозяйкой, по форме и по содержанию, а мы — планетами, вращающимися вокруг солнца.

Сегодня на ней мини-юбка, балетки и прозрачные колготки. У нее очень красивые ноги. Она надела блузку с милым бантом и длинными свободными рукавами. Это единственная деталь ее гардероба, которая мне не понравилась, за все время, что я ее знаю. Она совсем не красится, и почти сразу же моя красная помада кажется слишком яркой, а основа под макияж — вычурной. Я даже не уверена, что Элоида причесывалась. Она беспечно относится к своему внешнему виду, что могут позволить себе только по-настоящему красивые женщины. Она и понятия не имеет, насколько это раздражает.

Она проплывает по мраморному полу, опускается на стул за кухонным столом и перекрещивает свои идеальные ноги.

— Ну, как твои дела?

Она улыбается, как будто я одна из списка ее знаменитостей второй величины, у которой она намерена взять интервью.

— Честно говоря, могли быть и лучше.

— Понимаю.

— Так ты знаешь о Мелоди?

— Да. Пол рассказал мне.

«Пол рассказал мне» — три самых раздражающих слова в английском языке.

— Он сказал, что вас допрашивала полиция.

Я киваю, уже еле сдерживая негодование.

— Это так ужасно… Бедный Пол! — Она начинает приглаживать волосы, потом останавливается. — Ой, я имею в виду, не только для него ужасно… — Она умоляюще смотрит на меня, осознавая собственную глупость. — Я хотела сказать, он работал вместе с ней… Господи, давай отмотаем назад и начнем заново, хорошо?

Ее слова сопровождаются нервным смехом и взмахами рук. Она пытается объяснить все это еще и жестами, на случай, если я слишком тупая, чтобы понять.

— Что именно начнем? — Я складываю руки на груди, жалея, что пришла.

— Хочешь кофе? — Она направляется к безукоризненно чистым кухонным шкафам и достает блестящую кофеварку. — Не хочу, чтобы между нами остался осадок. Когда-то мы были подругами, и, надеюсь, будем ими снова. — Она опускает ситечко до щелчка и выразительно смотрит на меня.

Наверное, она шутит. Или жалеет меня? Господи, не дай ей узнать о моем муже и Мелоди!

— Не хочу показаться грубой, но жизнь слишком коротка, правда? Я знаю, что это Пол подговорил тебя пригласить меня. Но у тебя должно быть много друзей, ты не из тех, у кого проблемы с общением. Не понимаю, зачем ты так стараешься.

Она кивает и вынимает фильтр.

— А я понимаю, почему ты все представляешь в таком свете. Но — и я не хочу, чтобы ты меня неправильно поняла! — я все еще волнуюсь за Пола, даже несмотря на то, что он ушел от меня к тебе. Он занимал огромное место в моей жизни, и я все еще хочу, чтобы он был ее частью. И я хотела узнать, не смущает ли тебя это. — Она рисует пальцами в воздухе кавычки после слова «смущает». — И если таки смущает, то как мне быть.

Я смотрю на Элоиду в ее ультрамодном доме, солнечные лучи отражаются от сверкающих поверхностей и от ее еще более сияющих волос. Такое чувство, что я толстая, ужасная жаба. Моя нога наталкивается на твердый край ножки стола, что придает мне некоторую уверенность. Мне нравятся границы, понимание, где заканчивается одно и начинается другое. А Элоиде нравится все это смешивать: азиатские блюда фьюжн, свободные отношения, оставаться друзьями с бывшими любовниками и мужьями, называть родителей по именам, а не мамой и папой, занятия йогой на Ибице. Для меня это все как-то по-шведски; ее границы перемешаны, как краски в банке.

— Так что, кофе? Он бесподобен с корицей.

О нет!

— Лучше чай. Билдерс, пожалуйста.

— Конечно.

Она открывает шкафчик, и я вижу коробки и пакетики, аккуратно выложенные в одну линию. Как она справлялась с беспорядочностью Пола? Не очень хорошо, как мне кажется. А с его неверностью? Даже для человека, не стесненного условностями, это должно быть больно — и очень. «Он занимал огромное место в моей жизни, и я все еще хочу, чтобы он был ее частью». Я смотрю, как она открывает новую пачку чая, выбрасывает бумажку в мусорное ведро — хотя нет, это скорее сделанная на заказ мини-станция по переработке отходов. Она открывает ящик и вздрагивает, задев пальцем что-то острое. Потом громко ругается, и я смягчаюсь. Я была ее подругой в прошлой жизни. Пол обидел ее, и я обидела ее. Она достает из холодильника козье молоко и наливает себе в чашку.

— Не беспокойся, для тебя у меня есть обычное.

Элоида внимательно смотрит на меня, потому что я облегченно вздыхаю. Это вышло немного громче, чем я ожидала. Солнечные лучи преломляются на столе, за окном раскачивается колючий кустарник. Такое чувство, что мы в Калифорнии, и у меня такое настроение, что я вот-вот признаюсь и «расскажу о том, что чувствую».

— Наверное, мне действительно неприятна твоя… дружба… с Полом. — Я никак не могу подобрать правильные слова. — Потому что это ненормально. Большинство людей хотели бы избежать такой неловкой ситуации, начать все заново, если тебе угодно. Потому что ты… и он… не то чтобы это выводит меня…

Я пожимаю плечами, чтобы восполнить недостаток слов. Как же далеки английские предместья от Лос-Анджелеса с его свободным изливанием души!

Она улыбается еще шире.

— Мне кажется, я понимаю. Но жизнь продолжается. Теперь мы с Полом абсолютно другие люди, чем тогда, когда были женаты, но я лучше разберусь с нерешенными вопросами, чем буду избегать их. И речь идет не о том, чтобы вернуть прошлое, а скорее о взаимоотношениях, которые помогают мне наполнять жизнь смыслом и двигаться дальше. — Она машет рукой, как стюардесса, и я киваю. Мне это даже нравится. — И гораздо легче найти смысл, если у тебя не осталось переживаний.

— Иногда мне кажется, что ты заходишь слишком далеко.

Она поражена.

— Тогда извини. Я вправду не осознавала, как могут быть восприняты мои действия. У меня нет никаких скрытых намерений. Большую часть времени мы разговариваем по телефону о работе, я рассказываю ему о новых идущих в гору людях, пересказываю сплетни, которые слышу в туалетах ночных клубов. Он сообщает мне любопытные факты о телевидении, которые полезны для моего блога. — Мы смотрим друг на друга. — И которыми, как я знаю, он делится и с тобой, поэтому не подумай ничего такого.

Я не отвечаю, потому что она права. Элоида не просто общается со знаменитостями на приемах по случаю выхода книги или открытия отеля, ее карьера основывается на этих прекрасно организованных мероприятиях, улыбках в объективы аккредитованных фотографов. Она меняется вместе со временем, приспосабливается к все более жестким и беспощадным голоданиям — все ради пикантных подробностей о знаменитостях. Она ведет открытый блог, в котором описывает самые распутные истории. Блог анонимный, и она стремится таким его и оставить.

Я делаю большой глоток чая.

— Вы обсуждали с ним тебя и меня?

— Немного. — Я жду, когда меня начнет одолевать ревность, но не чувствую ничего такого. — Он говорит, что он пацифист в отношениях.

— Что, черт возьми, это значит?

Она улыбается.

— Думаю, он просто хочет, чтобы мы все ладили друг с другом.

— Я рада, что он припас эти фразы для тебя, иначе мы не продержались бы столько!

Элоида смеется.

— Ах, Кейт, твой скептицизм… мне нужно быть осторожнее, не хочу ненароком обидеть тебя, — она делает рукой знак стоп, — ценность терапевтических методов не имеет себе равных.

— Ой, прекрати! Чашка чая и пустая болтовня в большинстве случаев срабатывают так же хорошо.

Мы улыбаемся.

— Или, как в моей сфере работы, коктейль «Беллини» и палуба яхты.

Элоида забирает пустые чашки и несет их на свой корейский кухонный островок.

Впервые за десять лет у меня не сжимается все внутри от пребывания в компании Элоиды. Я отклоняюсь на спинку белого и на удивление удобного кухонного пластикового стула, пока она сметает рукой воображаемые крошки со стола. Потом смотрю на чашки на этом островке, белые на белом. Она поставила чашки так, что они соприкасаются ободками, а ручки смотрят наружу, и сверху положила чайную ложку. Некоторым людям платят большие деньги, чтобы они охарактеризовали того, кто живет подобным образом, как имеющего страх перед беспорядком. Мне кажется, что она просто невероятная чистюля. Глядя на эту безукоризненную кухню, я думаю, сколько времени понадобится моим детям, чтобы все испортить.

— Как дела у Лекса? — спрашивает она. — Если кому и нужна терапия, так это ему.

— Почему ты так думаешь?

— Ох! Его все прогоняют, а он такой же переменчивый, как весна.

Я рассеянно киваю, а сама продолжаю смотреть на чашки.

— Если что-то идет не так, как он задумал, он ужасно злится. По-моему, у него такие приступы ярости, что их нужно…

Эти чашки… Они мне что-то напоминают, но я не могу понять, что именно. Эти правильно расставленные чашки и ложка посредине образуют маленькую скульптуру, они как на картине, и я уже где-то видела что-то подобное…

— …с годами эта злость усиливается… Кейт?

Белый пластиковый стул отлетает назад, я резко встаю.

— Ты была в моем доме.

— Что?

— Ты была в моем доме!

Я хватаю Элоиду за руку и сильно сжимаю. Когда-то я видела чашки с ложкой посредине на моей собственной подставке для сушки. Как давно это было? Месяц? Два или три? Я швыряю пакет на столик, и ложка с грохотом падает на пол. Она была у меня в кухне! Куда она еще заходила? Я обнаружила в своем гнезде кукушку, которая нарушила границы. Бешенство от того, как легко меня обвели вокруг пальца маленьким белым декором и приятной беседой, просто вырывается из меня.

— Это бред!

— Выкладывай!

Я с силой дергаю Элоиду за руку, и она наклоняется через стол.

— Ты задолбала меня своим псевдопсихоанализом…

— Не говори ерунды!

— Держись подальше от моего мужа, а если ты осмелишься приблизиться к моим детям, клянусь, я убью тебя!

— Кейт, я просто хотела, чтобы мы стали подругами…

— Подругами?! Подруги доверяют друг другу! Они поддерживают, а не прокрадываются в дом, когда другой нет дома. Я никогда тебе ничего не расскажу!

Она плачет, и мне кажется, что это из-за боли от моих пальцев на ее руке.

— Перестань!

Слышится странный звук, я понимаю, что кричу и дергаю ее за руку еще сильнее. У Элоиды вырывается испуганное «О!», и тут я останавливаюсь, потому что длинный рукав ее блузки задирается и мне открываются четыре синевато-багровых пореза чуть выше запястья. И белые шрамы на ее идеальном теле вокруг свежих ран.

— Господи, что это?

Она перестает вырываться, Я разжимаю пальцы, и она медленно, даже надменно опускает рукав.

— Ты наверняка находишь это ужасным. Никто не ожидает подобного от девушки, имеющей самую лучшую в мире работу. — Она приглаживает волосы. — Если тебе нужны секреты, то вот один из них.

— Зачем ты это делаешь?

Элоида беспомощно разводит руками, и по ее высоким скулам начинают течь слезы. Я бросаю на нее сердитый взгляд и замираю от этого плача.

— Опять секреты. Ну что ж, вот и тебе один. Я считаю, что это Пол убил Мелоди. Что об этом думает наша гламурная девушка?

Не могу поверить, что рассказываю ей это. Что подозрение, которое я носила в себе целую неделю, раскрываю сейчас своему врагу. Я выплескиваю свои невзгоды на ее хрупкую психику. Мне хочется посмотреть, сможет ли она справиться с ними.

Похоже, я ожидала, что Элоида начнет допрашивать меня о причинах или утверждать, что мои подозрения беспочвенны. Но взамен я получаю лишь смех, громкий истерический смех, от которого содрогается все ее тело. Я выхожу из дома. В небе обычные для Англии жирные тучи, красный почтовый фургон сердито объезжает кочки на дороге. Ее маниакальный смех преследует меня, пока я прохожу мимо мусорных контейнеров, спрятанных за деревянной оградой. Желание Пола, чтобы мы поладили, — это просто абсурд.

Глава 22

Рассказать о проблеме — это решить половину дела, как говорила моя мама. Боже, у нее в голове столько ерунды. Женщине, жизнь которой состоит из пересказа и придумывания сплетен для модного журнала или для анонимного блога, теперь известно кое-что эксклюзивное, то, что ей не следует знать. Несколько порезов в обмен на убийство — это неравная сделка. Я выплеснула свои беды на человека, с трудом держащего язык за зубами и обладающего самой широкой аудиторией. Мое сердце снова начинает сильно стучать, я пытаюсь унять нарастающий страх и сожаление, что только что не смогла сдержаться. Я приближаюсь к школьным воротам, здесь безопасно. Измученная, я присаживаюсь на бордюр. Потом мы с детьми идем домой.

— Миссис Форман? — Из окна одной из припаркованных машин высовывается мужчина. — Можно задать вам пару вопросов, миссис Форман? — Он не совсем удачно остановился возле бордюра, поэтому просто выпрыгивает из машины. — Я Деклан Мур из газеты «Экспресс».

Я хватаю Джоша и Аву за руки и, несмотря на вой моей дочери, мчусь по улице, только пятки сверкают.

— Всего лишь несколько вопросов о Мелоди Грэм, миссис Форман!

Он не отстает, но уже тяжело дышит, физическая нагрузка — это то, что он забыл еще в школе вместе с граффити в туалетах.

— Мне нечего вам сказать! — заявляю я.

— Не нужно бояться, миссис Форман! Всего лишь несколько слов о том, что думает ваш муж…

— Нет! Вы же не ожидаете, что я буду комментировать незаконченное расследование?

Я тяну детей за собой.

— Мам, не так быстро! — возмущенно говорит Джош.

Журналист, не реагируя на просьбы оставить нас в покое, записывает мои ответы на мобильный телефон.

— Что вы думаете по поводу ареста Лекса Вуда?

Увидев, что я ошеломленно остановилась, он приближается и с двойным интересом смотрит на меня.

— Разве вы не знаете…

Джош тянет меня за рукав.

— Чего мы не знаем, мама?

— Я не понимаю…

Я знаю, что не следует ничего говорить. Я стала просто болтушкой.

Деклан подносит телефон еще ближе к моему лицу.

— Как я уже сказал, его обвиняют в убийстве Мелоди. Вы можете это как-то прокомментировать?

Я беспомощно опускаю глаза на сумку, которая висит у меня на плече: там лежит мой телефон, а возможно, даже звонит. Потом ощущаю тепло рук своих детей.

— Не могу в это поверить.

Он кивает.

— Как давно ваш муж и Лекс являются партнерами по бизнесу?

— Мамочка, пойдем. — Ава смотрит на Деклана широко открытыми глазами.

— Десять лет.

— Где они встретились?

— Они вместе работали на Четвертом канале.

— По-вашему, они близки? У них близкие отношения?

Я поворачиваюсь к дому, давая ему понять, что следует уйти. Он не понимает намека, и мы вместе спешим по тротуару, Деклан с телефоном в вытянутой руке.

— Как Мелоди относилась к Лексу? Вы верите в теорию об имитаторе? Будто бы он попытался преподнести все так, словно это сделал Джерри?

— Понятия не имею. Я действительно не знаю.

— Можете дать мне номер мобильного телефона вашего мужа? Парень, который отвечает по его номеру, не дает никакой информации. Он охраняет его как зеницу ока.

Я уже стою на своем участке и крепче сжимаю руку Авы.

— Нет. Дайте мне свою визитку, и я передам ее ему. Это все, что я могу сделать.

Наш дом уже виден, но там стоит очередной Деклан. Он с любопытством смотрит на нас и начинает спускаться.

— Миссис Форман, я из газеты «Сан».

— Прошу вас, оставьте меня в покое. Хватит!

— Как эта ситуация скажется на Форвуд ТВ? — спрашивает первый Деклан. — Смогут ли они продолжать выпускать криминальные шоу, если один из руководителей в тюрьме?

Второй мужчина стоит передо мной, преграждая путь.

— Я же с детьми, имейте совесть!

Они напоминают мне попрошаек в странах третьего мира: маленькая протянутая рука взывает к твоему милосердию, и ты почти что любишь их, когда раздаешь мелочь; но потом тебя окружают еще восемь, и ты отбиваешься от них палкой, если таковая у тебя имеется; твой страх растворяется в инстинкте самосохранения.

— Уделите мне несколько минут, и я уйду, — уверяет Деклан.

Я опускаю голову, чтобы они перестали меня фотографировать, обхожу его и вставляю ключ в замочную скважину.

— Миссис Форман, общество хочет знать, что думает ваша семья!

Вопросы продолжают сыпаться, но я захлопываю дверь.

— Мамочка, кто это? — спрашивает Ава.

Я дрожу, пока объясняю по возможности спокойно, что знакомая их папы, Лекса и дяди Джона мертва, а полиция и журналисты пытаются понять, что с ней произошло, чтобы ее семья почувствовала себя лучше, потому что это печально, когда кто-то умирает; а мужчины на улице работают в газетах, и их попросили задать вопросы, чтобы они могли написать об этом и позволить людям узнать правду. Глаза Авы кажутся огромными на маленьком личике, когда она кивает.

— Мамочка… — Я набираю в легкие воздуха. — Когда я вырасту, я хочу стать русалкой.

И она вприпрыжку убегает в кухню, а мне кажется, что только стены способны удержать меня в вертикальном положении.

Какой-то звук заставляет меня обернуться. Джош рыдает на ступеньках, безмолвные всхлипывания прерываются подергиванием его узеньких плеч.

Мне нравятся таунхаусы.[6] Когда находишься в окружении соседних домов, чувствуешь себя защищенным. Улица всего в нескольких метрах от гостиной, и летними вечерами можно даже услышать стук женских каблуков, когда их обладательница спешит домой, или грохот чемодана, ударяющегося о неровные плитки тротуара. Кто-то с этой улицы работает в авиакомпании, как мне кажется. Я выросла в другом доме, и моя мама не может понять, почему с деньгами Пола и размером нашей семьи мы не живем в большем и более новом доме за городом с огромным садом и просторным гаражом.

— Все эти ступеньки! — восклицает она, словно для такого инвалида, как я, спускаться и подниматься по ним — это уж слишком.

Когда же я сказала, что Полу нравится жить близко к центру Лондона, чтобы на работу можно было добраться даже на велосипеде, мама пробормотала: «Мужчина его ранга…» Она из того мира, где важные люди ездят на машинах, потому что автомобиль защищает от другого, не меньшего страха — людей, которые могут причинить вред. А это, по ее мнению, почти каждый.

Сейчас я в своем саду, светит вечернее солнце. Интересно, понимает ли мама этот мир лучше, чем я? Подозрения, гнев и печаль сменяют друг друга в моем сердце. Сад скрывает нас от людей, из-за которых расплакался мой девятилетний сын. Мы с Полом смотрим, как Джош бросает теннисный мяч Максу и Маркусу, следим за его движениями и реакцией на боль. M&Ms оказались сейчас как нельзя кстати, они вообще единственные, кто может оторвать Джоша от компьютера и вытащить на свежий воздух. Они помогают нам играть в счастливую семью.

— Думаешь, с ним все в порядке? — спрашивает меня Пол шепотом. — Он не захотел говорить со мной. Но плакал он долго. — Пол недовольно выдыхает. — Хороший бросок, Джош! Интересно, он понимает, что произошло?

— Кое-что точно понимает.

Пол тянет за лист на ближайшем кусте. Тот наклоняется к нам, а потом с треском возвращается назад.

— Очевидно, он пошел к Мелоди, чтобы пригласить ее выпить. Их видели в пабе возле леса, где она умерла.

— Господи! Почему он никому ничего не сказал?

Пол вертит листик в руках.

— Понятия не имею.

— Он приударял за ней?

Пол осторожно смотрит на меня.

— Лекс пытался делать это со всеми. И ты это знаешь.

— Я спрашиваю не об этом. Я спросила, приударял ли он именно за ней.

Мяч пролетает над головой Пола, и Макс бежит, чтобы подобрать его. Он дышит молодостью и энергией, как яркий зеленый лист, только что сорванный Полом.

Звонит мобильник, и Пол бросает лист на траву.

— Не знаю, Эгги. Я уже просто не знаю, чему верить. О боже, это Астрид!

Он берет трубку и возвращается в дом.

Я иду по саду и спускаюсь между деревьями к каналу.

Вглядываясь в пустой бечевник вдоль илистой воды, я думаю, сколько времени понадобится репортерам, чтобы разузнать, что здесь открывается еще один вид на наш дом, который бы им так пригодился. Мимо проходит Маркус в бермудах и светлом свитере, обтягивающем торс.

— Маркус, могу я попросить тебя об одолжении?

— Не вопрос.

Он подбрасывает мяч босой ногой. В это время возвращается Макс и останавливается передо мной.

— На улице перед домом репортеры, — говорю я.

— Круто! — Маркус перебрасывает мяч из одной руки в другую.

— Ну, не совсем. Партнер Пола по бизнесу арестован. Это очень серьезно.

— Насколько серьезно? — спрашивает Макс и чешет затылок.

— Они считают, что он мог убить женщину, с которой работал. — Маркус присвистывает. — Если вы увидите кого-то, шатающегося по бечевнику, можете зайти и сказать мне?

— Без проблем.

Он бросает мяч, и я ловлю его. Я ощущаю его мягкую округлость и провожу пальцем по извилистой линии.

— У вас точно все нормально, миссис Ф.? — спрашивает Макс.

— Нет. — Я подбрасываю мяч как можно выше и кричу: — Столик для пикника!

Он опускается на деревянный стол и рикошетом, как в пинболе, отскакивает к плитке на дорожке, а затем летит к стене дома.

— Отличный бросок! — Маркус впечатлен.

— Этим репортерам лучше смотреть в оба, иначе я сделаю это для них, но воспользуюсь чем-нибудь потяжелее.

Маркус восхищенно смотрит на меня, и я храбрюсь как подросток, наслаждаясь этим великолепным чувством, когда кто-то, рожденный в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году, пусть всего лишь несколько секунд, но смотрит на тебя с симпатией.

— Пока они держатся в сторонке от моих детей, я не буду их трогать.

— Я буду начеку, — обещает Маркус.

— Считайте нас сторожевыми псами в саду, — добавляет Макс, утешительно кладя руку на мое плечо.

Я захожу через заднюю дверь и нахожу в кухне Пола, пытающегося уклониться от крепких объятий Астрид. Она видит меня, и теперь уже я оказываюсь в плену ее длинных белокурых волос, концы которых щекочут мне ноздри и заставляют чихнуть.

— Ох, Кейт, это так ужасно! Как подумаю, что я путешествовала с ним на машине…

— Ладно, даже я проделывала с ним это.

— Да, но представить, что человек, которого ты знаешь, может оказаться таким… таким… не таким, как ты о нем думаешь.

— И в самом деле.

У нее за спиной Пол закатывает глаза.

— Хочешь выпить?

— Да, черт возьми! Есть красное?

— Нет, прости. Только белое.

Она садится за стол и делает большой глоток.

— Знаете, когда я сейчас думаю об этом… у него всегда был такой веселый вид…

— Веселый вид? — Пол отрывается от телефона.

Астрид все больше воодушевляется.

— Ага, какой-то зловещий…

— Ой, будь добра! — усмехается Пол. — Его всего лишь допросили, а не предъявили обвинение!

Астрид недоуменно переводит взгляд с меня на Пола.

— Вообще-то полиция не говорила, что это сделал он, — объясняю я Астрид.

— Да, но он встречался с ней той ночью, и он не сказал нам об этом в пабе, не так ли? Видите ли, я просто в шоке…

— Астрид, желательно, чтобы ты никому об этом не рассказывала, ты понимаешь? — Для пущей убедительности Пол грозит ей пальцем. — Ввиду отсутствия Лекса сейчас я твой начальник, и никто не знает, как долго это продлится. Ты не должна обсуждать это ни с прессой, ни с друзьями, это понятно?

Она кивает. Снова звонит его мобильный.

— Я должен ответить на звонок.

Пол направляется в гостиную, оставив нас одних.

— Ты брала что-нибудь со стола Лекса?

Она делает еще один большой глоток вина.

— О господи, нет, у меня даже времени не было! Он загрузил меня кучей дел, сама ведь знаешь, как я занята в Форвуде…

Теперь моя очередь отпить глоток.

— Он хотел, чтобы я пошла к ней домой… — Она наклоняется вперед, даже несмотря на то, что в комнате кроме нас никого нет, а потом еще и оглядывается через плечо. — …и порылась в материалах, которые она хранит там, но я не могу этого сделать. Это как-то… жутко…

— Какие материалы?

— Наверное, какие-то бумаги и видеозаписи, он никогда не говорил, что конкретно… — Что-то прерывает ход мыслей Астрид. Она внимательно смотрит в окно кухни. — Кто это?

Маркус просовывает голову в дверь. У него в руках бита и несколько столбиков крикетной калитки.

— Я положу это в кладовку? Иначе они испортятся от росы.

— Ага, спасибо.

Маркус замирает, уставившись на Астрид. Я их знакомлю.

— Хм, Маркус, это Астрид. Астрид, это Маркус.

— Вы играете в крикет? — спрашивает Астрид, широко улыбаясь.

— Я иногда играю с Джошем… и с моим другом Максом… ну, конечно, не только с Максом, сами понимаете, с другими тоже…

Астрид перестает широко улыбаться. Мне почти жаль Маркуса, который неловко переминается с ноги на ногу, не в силах отвести от нее взгляд. Ему всего лишь двадцать два, Астрид, имей совесть!

— Мой брат играл за Канберру. Он говорил, что очень важно, чтобы бита была хорошо смазана.

Адамово яблоко Маркуса двигается вверх-вниз, и он поворачивается к двери. Астрид машет ему кончиками пальцев, а потом подходит к окну, чтобы посмотреть, как он идет через сад.

— Боже, какой он горячий! — Заинтригованная, она поворачивается ко мне. — А ты темная лошадка, Кейт!

Я начинаю отпираться, но потом понимаю, что не стоит обращать на это внимание. Мне даже нравится, что Астрид считает такое возможным.

— Неужели он в твоем вкусе?

— Да, черт побери! Нечасто увидишь такие плечи у английских парней, точно тебе говорю.

Она поправляет непослушные волосы, а из гостиной доносится строгий голос Пола.

— Слушай, если это поможет, я могла бы сходить в дом Мелоди, — говорю я. — Мне это несложно.

— Он просто идеален! — Астрид поворачивается ко мне и опирается своей задницей о столешницу. — Да не волнуйся, я уже сказала, что сделаю это.

— Но если тебе неудобно… — Я выдерживаю паузу. — Уверена, что ты нужна в офисе, завтра важный день.

— Нет. Это моя работа, — упирается она.

Я киваю.

— Мне кажется, Сергей может справиться с прессой и телекомпаниями. Они имеют свойство приходить все одновременно, поэтому будет приличная толпа.

— Ой! — Астрид настораживается, ее амбиции настраиваются на эту золотую возможность. — Да, конечно, я буду нужна в офисе. А ты действительно не против?

— Без проблем. Пол даст мне адрес.

Я поднимаю бокал вина и вспоминаю о визитной карточке Мелоди, которую спрятала за книгами.

При упоминании Пола Астрид хмурит брови.

— Ладно, мне нужно идти. Я знаю, то, что совершил Лекс, просто ужасно, но очень важно всегда оставаться профессионалом. Теперь, когда Пол мой начальник, я по-любому должна выручить его…

Она уже планирует, как улучшить свою карьеру и как отсутствие Лекса может ей в этом помочь. Эта девушка расчетлива, Лекс всегда это говорил. И далеко пойдет. Она восхищает меня, потому что создана для телевидения, но теперь я пойду в дом Мелоди.

— Астрид! — резко обрываю ее я, и она испуганно поднимает глаза. — Я должна кое-что у тебя спросить.

Я складываю руки на груди и хочу казаться строгой.

Она внимательно смотрит на меня большими голубыми глазами и нервно накручивает на палец длинную белую прядь. Ее брови медленно ползут вверх, пока она испуганно ждет, что же я скажу. Астрид быстро прикидывает, какую оплошность я могла за ней обнаружить и что у меня может быть на нее. Я выдерживаю долгую-долгую паузу.

— Ты пользуешься «Трехминутным чудом Оззи»?[7]

Через час мы с Астрид крепко обнимаемся на пороге, и я машу ей на прощание рукой. Мы поговорили о волосах на пальцах ног, о лучших колористах, о химическом пилинге и о ее мечтах прославиться в дневной телепрограмме. Мне страшно оттого, на какую карьерную гору ей еще предстоит взобраться.

— И о чем вы вообще могли разговаривать? — спрашивает Пол, выходя из спальни.

— Ой, тебе такое будет неинтересно.

Пол качает головой.

— У тебя просто дар общаться с кем угодно. Эти способности недооценивают.

— Ага, — улыбаюсь я. — Кто это звонил?

— Джон.

Я бросаю взгляд на свою куртку, висящую на перилах, и кое-что вспоминаю. Порывшись в кармане, я достаю визитку репортера газеты «Экспресс».

— Он хочет, чтобы ты позвонил ему.

Пол не глядя засовывает ее в карман.

— Ему и всем остальным.

Мой муж стоит на лестнице, так что его ноги оказываются на уровне моей головы. Внезапно он ударяет кулаком по стене и вскрикивает.

— Ай! Черт, а это и вправду больно! — Пол помахивает рукой из стороны в сторону и с жалобным видом дует на пальцы. — Так и вижу, как Лекс смеется. — Он отступает на шаг. — Никогда бы не подумал, что мне будет так не хватать его смеха.

Мы сидим в тишине и смотрим на входную дверь, словно ждем, что кто-то войдет и спасет нас от самих себя. Мой мобильный телефон высвечивает входящее сообщение от Элоиды.

«Позвони мне», — умоляет она.

Глава 23

— Кейт, скорее иди сюда! Сейчас же! — кричит Пол из гостиной.

Сегодня мой рабочий день, и я на ногах с семи утра, а с 7:30 поторапливаю детей. Я проверяю, ничто ли не может нарушить мои тщательно продуманные планы прийти на работу вовремя, свежей и полной идей. Помогая Аве надеть куртку перед выходом в школу, я старалась не думать о репортерах на улице и разоблачении Лекса. А темные мысли о собственном муже вообще попыталась задвинуть в самые дальние уголки мозга.

— Иду, — бурчу я, перепроверяя свою сумку, чтобы ничего не забыть.

Включены утренние новости, Лекс, должно быть, стоит перед полицейским участком. В толпе принимаются толкаться, как только он начинает говорить.

— Меня допрашивали по поводу убийства Мелоди Грэм, но сегодня утром я стою перед вами невиновным человеком. Вы знаете меня как короля реального телевидения…

— Боже, даже сейчас ему не занимать скромности!

— Ш-ш… — говорит Пол.

— Я не могу быть спокоен, потому что женщина, которую я знал и уважал, умерла столь трагичным и бессмысленным образом. Поэтому, дорогие зрители, я даю вам шанс публично следить за этим расследованием. Сегодня я разместил на счете Бетфаир[8] полмиллиона фунтов. И вы, зрители, можете поставить на то, я ли убил Мелоди. Если меня обвинят в этом убийстве в следующие два года, я выплачу в двойном объеме любую поставленную вами сумму. Я заплачу, даже если умру. Если же меня не обвинят в следующие два года, я пожертвую ваши деньги в благотворительный фонд, помогающий людям, пострадавшим от жестоких преступлений.

Лекс подогрел интерес к своей теме, толпа сосредоточенно слушает его.

— Подробную информацию, условия и сроки вы найдете на моем сайте lexwoodisinnocent.com и на YouTube.

— Господи, вот же самонадеянный гад! — восклицает Пол, удивленно качая головой и доставая свой телефон.

— Должно быть, ему было непросто, — говорю я. — Он выглядит не на шутку разозленным.

— Лекс прекрасно разбирается в поп-культуре, это у него в крови.

Лекс продолжает:

— Я хочу найти убийцу Мелоди Грэм. Я требую, чтобы это было сделано!

Я не отвожу глаз от экрана, а столпившиеся вокруг Лекса люди начинают забрасывать его вопросами.

— Расследование что, зашло в тупик? — поворачиваюсь я к Полу. — У полиции нет настоящих подозреваемых?

И как бы в ответ на то, что я только что спросила, одна журналистка, убирая с лица растрепанные ветром волосы, начинает:

— Наверное, следователям, которые ведут это дело, пришлось этим утром несладко, ведь Лекс Вуд, второй подозреваемый в убийстве Мелоди Грэм, был освобожден без предъявления обвинений. А не далее чем вчера полиция допрашивала Джерри Бонакорси, но сегодня он все так же остается на свободе. По-видимому, из-за недостатка улик и данных ДНК это преступление будет раскрыто еще не скоро. — Она оставляет попытки унять свои волосы и сейчас стоит уже почти возле камеры. — А пока полиция не приблизилась к выяснению причин смерти Мелоди Грэм и не знает, кто ее убил.

— Папочка, я хочу полетать! — говорит Ава, забегая в гостиную. — Папочка…

Громкие крики дочери наконец отрывают Пола от телефона, и он снисходительно смотрит вниз.

— Конечно, малыш.

Он берет Аву на руки и высоко подбрасывает — ее радостный визг раздается где-то возле потолка. Он подбрасывает нашу дочь и ловит, поднимает вверх и опускает вниз, щекочет ее, завывая, как привидение, и извиваясь, как змея. Ее голова легонько касается пола, и она снова тянется вверх.

— Еще! Еще!

— Зайка, мне пора идти.

Она с восторгом на лице приподнимается на цыпочки.

— Ну, пожалуйста, папочка, еще!

Ава обожает отца. Я хочу запомнить этот миг на всю жизнь, потому что не помню, чтобы мой отец проводил так время со мной.

— Если Ава будет себя хорошо вести, мы поиграем в акул, когда я вернусь.

Он целует ее в макушку и раскачивает из стороны в сторону, поглядывая на меня. Потом с неохотой отпускает ее и направляется к двери, в то время как Ава в предвкушении перепрыгивает с одной ножки на другую.

— Если Лекс позвонит сюда, скажи, чтобы он сразу же набрал меня, — говорит Пол и выходит из дома, не поцеловав меня.

Наша недавняя ссора привела к какому-то непонятному вакууму между нами; мы ходим друг возле друга и сжимаемся, чтобы ненароком не прикоснуться. Я почти забыла его запах и его тело и не могу вспомнить, как ни стараюсь. Он начал надевать перед сном футболку, теперь нагота кажется какой-то неуместной. В конце дня мы залезаем в нашу огромную кровать и прилипаем каждый к своему краю, как матросы к обломкам корабля после кораблекрушения. И только в поздние бессонные часы я чувствую, как он обнимает меня, уткнувшись носом мне между лопаток. Когда же я просыпаюсь утром, он уже на ногах.

Я киваю и беру свой мобильник, высвечивающий новое сообщение. Я ожидаю, что это снова Элоида, потому что получила уже три сообщения от нее этим утром, но это Лекс. «Нужно встретиться сегодня. Не говори Полу».

Меня становится грустно. Их дружба трещит по швам, с бизнесом, наверное, скоро случится то же самое. Джош с грохотом спускается по лестнице, выпятив нижнюю губу, — признак плохого настроения. Я хочу провести рукой по его волосам, потому что не могу смотреть на это спокойно.

— Отстань, мама! — отталкивает он мою руку.

Все меняется на шахматной доске нашей жизни, и мы должны укреплять новые позиции. Раз уж Лекса освободили, значит, в скором времени арестуют кого-то другого. Лекс хочет, чтобы мы встретилась, но сначала я должна появиться в другом месте — на работе.

Резкая боль пронзает мою ногу.

— Ай! Почему ты это сделал?!

Джош только что сильно ударил меня.

— А почему ты никогда не слушаешь?! Я хочу ходить в школу сам. Не нужно меня водить.

Я всегда знала, что настанет день, когда он попросит об этом. Обрывается еще одна веревочка, связывающая его с детством. Но я и подумать не могла, что это будет так больно.

— Хорошо, мы поговорим об этом с папой сегодня вечером. — Я задумываюсь. — Джош, кто-то сказал тебе что-нибудь неприятное в школе?

— Просто оставь меня в покое! — выкрикивает он.

Кажется, это означает «да».

Глава 24

Скандалы закатывают по-черному, но красный цвет сюда бы больше подошел. Ливви настолько разъярена, что стала багрового цвета и набрасывается на каждого, кто имеет несчастье сказать хоть слово. Это наше еженедельное редакторское совещание, и мы обсуждаем, как прокомментировать смерть Мелоди. Но ни одно из наших предложений не может повысить Ливви настроение.

— Ладно, нужно показать жизнь Мелоди. Она была симпатичной девушкой, поэтому ее лицо должно мелькать как можно чаще. Шаина, приведи ее старых друзей, поищи на фейсбуке и подобных вещах, и посмотри, какие ролики с ее участием мы можем использовать.

— А кто будет освещать версию полиции? — отваживается спросить Макс, он исследователь.

— Конечно, Колин!

Колин — это бывший следователь Скотланд-Ярда, и нам сейчас как никогда нужна его профессиональная консультация.

— Мы воспользуемся связями Колина и попросим вернуть пленки Мелоди с CPTV, которые сейчас там. Так, а что нового о семье Мелоди?

Шаине выпадает незавидная участь разочаровать босса. Она качает головой.

— Боюсь, ничего не выйдет. Ее родители не хотят участвовать в нашей программе…

Ливви глубоко вздыхает.

— Но ее создала их дочь!

Шаина пожимает плечами.

— Есть кузина, которая страшно хочет, чтобы ее показали, но она вряд ли имеет прямое отношение к делу.

Ливви постукивает по столу дешевой шариковой ручкой. Ее недовольство разлетается по всей комнате.

— Безнадежно.

Повисает пауза.

— Итак, перейдем к Лексу и Джерри. Владелец компании, где создается программа, был допрошен по делу об убийстве автора идеи этой программы — это что-то. Мне нужна дырка от бублика…

До того как Ливви успевает выбрать кого-то в комнате, чтобы на нем выместить свою злость, дверь со скрипом открывается.

— Марика!

Вместе с Марикой вплывает пьянящий аромат. На ней великоватая куртка с помпоном и большими пуговицами в самых нелепых местах.

— Привет всем! Простите, что опоздала, но лодка застряла из-за сильного ветра.

— Слава богу, ты здесь!

Ливви поднимается с места и распахивает ей свои объятия.

— Правда, извините, что затерялась на этом богом забытом острове Уайт. — Марика бросает водонепроницаемый мешок в угол и садится. — Ветер был силой в восемь баллов, и мы не могли выйти из порта. В итоге я долетела на вертолете из Вентнора до Портсмута, а потом просто села на поезд и добралась сюда. — Она улыбается с победоносным видом. — И никаких волнений.

— Наконец-то хоть что-то утешительное! — Грозное лицо Ливви расплывается в редкой улыбке. — Мы хотим, чтобы ты взяла интервью у Джерри Бонакорси. Они не задерживают его, но он их настоящая мишень. Мы просто обязаны заполучить его.

— Мне это нравится, — спокойно говорит Марика.

— Несмотря на многочисленные съемки, у него редко брали интервью. Выведи его из себя, и сможешь получить что-нибудь неожиданное.

— Поняла, — отвечает Марика.

— Есть проблема, — замечает Мэтт.

— Не хочу даже слышать о проблемах! — быстро говорит Ливви.

— Бонакорси залег на дно после допросов в полиции. И никто не знает, где он.

— Мы узнаем. Блин, это мы сделали его знаменитым, он в долгу перед нами!

— Просто доберитесь до его агента… — добродушно советует Марика.

— Хм, у него нет агента, — отвечает Мэтт. — Он жил на юге Лондона, но сейчас пустился в бега.

— Вот идиот, кретин, недоумок…

— А почему бы не попробовать таблоиды? — предлагает Марика, ничуть не обеспокоенная этим препятствием. — Они из штанов выпрыгнут, чтобы узнать, где он. Я позвоню знакомому редактору, он нам поможет.

— Отличная идея, Марика! — Тучи Ливви моментально рассеиваются. — Нам нужно заполучить Джерри в это шоу. И никаких «но» и «если». Хочу, чтобы его нашли до нашего выхода в эфир, иначе… Я не знаю, что сделаю, но ничего хорошего не ждите!

— А он опасен? — спрашивает Шаина. — Я имею в виду, даже если мы узнаем, где он, он же уже был осужден за убийство и оказывал сопротивление полиции при аресте. Я читала где-то, что он якобы убивает людей, которые сделали его популярным в передаче «Взгляд изнутри». Это какой-то синдром, не помню название. — Никто не поддерживает ее, но Шаина продолжает: — Мы точно хотим приближаться к Бонакорси, даже если и сможем его найти?

— Господи боже! — фыркает Ливви. — Не беги впереди паровоза! Сначала давайте найдем его, а потом, если будет нужно, попросим дополнительную охрану.

— Я бы с удовольствием взяла у него интервью! — приходит в восторг Марика. — У него такой противоречивый характер. В одном из эпизодов «Взгляда изнутри» я видела, как он попросил в тюремной библиотеке «Женщину-евнуха»![9] Это наверняка пошло еще из тюрьмы Холлоуэй! Перед тем как выйти в эфир, мы поговорим с ним о феминизме. Интересно, он читал Бетти Фридан?

Ливви настораживается.

— Только убедись, что это не попадет в интервью. Иначе все выключат телевизор.

Смех Марики, как мед на гренки.

— Знаете, нужно долго учиться, чтобы выглядеть так глупо.

Смех Ливви скорее похож на черный хлеб с маслом, но не менее искренний.

Я иду на риск и улыбаюсь, но недолго, потому что Ливви поворачивается ко мне, и в ее голосе звучит угроза.

— Кейт, ты спишь с врагом.

Глаза всех устремляются на меня.

— Что, прости?

Я была уверена, что почти никто не знает о моих отношениях с боссом.

Ливви доказывает, как я была глупа.

— Ты наши глаза и уши в Форвуд ТВ. Пол знает Лекса лучше, чем кто бы то ни было. Найди хоть что-нибудь, что мы можем использовать.

Я киваю и чувствую, как щеки заливаются румянцем от раскрытия всех моих секретов.

Мы собираем свои блокноты, ручки и ноутбуки, когда Марика вдруг задает мне неожиданный вопрос:

— Значит, ты жена Пола Формана?

Я киваю. Она опускает длинные ресницы, в то время как ее тоненькие брови поднимаются к светлым волосам. Потом одобрительно кивает. Я уже готовлюсь к тому, что очередной сотрудник начнет сейчас петь дифирамбы моему мужу.

— Ему повезло, — говорит она, и мне хочется по-матерински обнять ее тоненькую фигурку: она будет такой же легкой и воздушной, как сладкая вата.


Я стою в гостиной Мелоди и не знаю, могу ли присесть. Миссис Грэм была предельно вежлива, когда я позвонила и сказала, что я из Форвуда. Она пригласила меня войти, словно я была подругой, заскочившей на чашечку кофе, но сейчас возникла неловкость. Это не светский визит, и моего обеденного перерыва не хватит на светские формальности.

— Я рада, что вы пришли сегодня. Мне нужно было предупредить, когда вы звонили, что в пятницу это было бы не совсем удобно. В этот день похороны. Они отдали тело.

Я присаживаюсь.

— Простите.

У миссис Грэм бледная кожа и прямые пепельно-серые волосы, на ней красная юбка с пиджаком и туфли на каблуках. Она никак не реагирует на слова соболезнования, лишь молча смотрит на меня большими темными глазами. Я начинаю оправдываться за то, что пришла не вовремя.

— Я принесла вам кое-что. Или, наверное, это больше подойдет для вашего мужа.

Я поднимаюсь с кресла и протягиваю ей пакетик.

— Это новый вид.

— Розы… — Она слабо улыбается, потряхивая пакетиком с семенами. — Как вы узнали?

— Я только однажды встречалась с Мелоди на приеме в офисе Форвуда. Это было еще когда она доделывала последние штрихи формата «Криминального времени». Мы немного поговорили, и я запомнила, что она сказала: «Я дорожу своей программой, как мой отец — своими розами».

Улыбка миссис Грэм становится шире.

— Очень мило с вашей стороны, что вы запомнили это и принесли их.

— Я выбрала красные, потому что… ну, потому что в тот вечер она была в красном платье.

Когда меня спрашивают, я говорю, что не знаю Мелоди, и фактически это правда. Но хотя наше общение было недолгим, я прекрасно представляю, какой она была. Меня представил ей Сергей. «Ты должна познакомиться с Мелоди Грэм», — сказал он тогда. Пол часто упоминал ее имя, поэтому я была заинтригована. Она улыбалась и много смеялась, а еще настаивала, чтобы я наполняла свой бокал. Астрид, проходя мимо нас в кухню, похлопала ее по плечу. Она казалась общительной и была в хорошем настроении, хотя еще не знала, насколько успешной получится придуманная ею программа. А еще она не кичилась своей внешностью. Я, как и остальные, была очарована ее молодостью, шармом, талантом и открывающимися возможностями.

Миссис Грэм кивает.

— Красный был ее любимым цветом. — Она прикасается к своей юбке. — Мы с Мелоди очень похожи. — Она делает паузу. — Как жаль, что Дона нет сейчас здесь. Он пошел прогуляться. У него режим.

— Ее работу очень высоко оценили. Она была полна идей.

Миссис Грэм кладет руки на колени и ставит ноги вместе — поза королевы.

— Такой была Мелоди. Очень целеустремленная. Это все гены Дона.

На стене рядом с моим креслом висит ряд фотографий, показывающих зарождение, развитие и рост семьи Грэм, — счастливое время до катастрофы. Здесь и черно-белые фотографии крещения, и снимки семейных мероприятий, и школьные фото на фоне голубого неба с облаками.

— Это Мелоди?

Я указываю на серьезную девочку лет пятнадцати в школьной форме.

Миссис Грэм ерзает в кресле.

— Да. Мы повесили ее только потому, что наша дочь очень любила этот снимок. Она тогда сильно упрямилась и не желала улыбаться. «Это привлекает взгляды мужчин», — кажется, так она говорила. — Миссис Грэм переводит взгляд на меня. — Она всегда была упрямая. Конечно же, Дон уступил, но, по правде сказать, мне никогда не нравилась эта фотография. Здесь Мелоди выглядит угрюмой, хотя никогда такой не была. — Миссис Грэм приподнимается. Впервые ее голос смягчается. — Мне больше всего нравится вот эта.

Она указывает на фотографию маленькой девочки, наверное, лет одиннадцати, которая в шортах и свободной футболке бежит по воде. Фотография просто излучает радость и движение, девочка по-настоящему полна энергии беззаботного детства — это время, когда у Мелоди еще не было каких-то своих принципов, по которым она начала жить впоследствии.

— Она очень красивая девочка.

— Можете говорить в прошедшем времени. Мы начинаем привыкать к этому. — Миссис Грэм поправляет юбку, и я чувствую, что она изо всех сил пытается сдержаться. — Не знаю даже, может, вы зря проделали весь этот путь. Полиция забрала все, что касалось ее работы. Здесь осталось всего ничего.

Я поднимаюсь вслед за ней по лестнице, размышляя, неужели миссис Грэм так прямо держится благодаря корсету, который буквально не дает ей развалиться. Она ступает тихо, как кошка, и перешагивает через ступеньку.

— Это я опознала тело. Я знала, что Дон не смог бы этого сделать, но сейчас они не оставляют меня в покое.

— Кто?

— Моя семья. Словно я сошла с ума и мне нужен круглосуточный уход. Это все моя сестра… «Ей нужна помощь, Дон, помощь». Сестра мне никогда не нравилась, а теперь я должна терпеть ежедневные визиты ее или ее жутких детей. Скоро придет ее дочь, чтобы составить мне компанию, хотя в отношении ее слово «компания» будет явно преувеличенным. Всю жизнь я пыталась отделиться от своей семьи и построить собственную, с подходящим мне укладом… Наверное, вам сложно это понять.

— К сожалению, я вас прекрасно понимаю.

— Теперь они обступили меня, и все мои многолетние усилия пошли насмарку.

— Это самое печальное из всего, что мне приходилось слышать, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться, и я не могу судить, уместно ли так говорить. Нервы миссис Грэм на пределе. Я приложила годы усилий, чтобы построить свою семью, и боюсь, что скоро она тоже может разрушиться и сгореть дотла.

— Мы уже пришли.

Не останавливаясь, она открывает дверь одной из спален, и мы входим в самое сокровенное место Мелоди. Стены выкрашены в светло-зеленый цвет, полки шкафа заполнены одеждой, книгами, DVD-дисками и папками. У окна, выходящего в сад, стоит огромный черный стол в стиле семидесятых, на нем одиноко лежит кабель от компьютера: по-видимому, полиция увезла ноутбук с собой. На стене висит неоновый ретрозначок Британской железной дороги, внизу стоит марокканский пуфик. Кровать небольшая, двухместная. Я не могу это долго рассматривать.

— Она была очень аккуратная… — начинаю я.

Миссис Грэм перебивает меня.

— Мелоди? Совсем наоборот, — говорит она, покачивая головой. — У нее частенько по комнате были разбросаны папки и исписанные блокноты. Полиция с трудом погрузила все это в машину. Когда они ушли, я убрала в ее комнате в последний раз. Матери всегда так делают. Это все, что им остается. — Она берет светло-голубую папку и протягивает мне. — Вы можете позвонить в участок, и, может быть, они отдадут то, с чем уже закончили работать.

Я открываю папку и вижу старые квитанции. У меня опускается сердце, и мне сложно выдавить даже «спасибо».

— Дон не может зайти сюда. Бедняжка, он начинает задыхаться. А я люблю здесь находиться. Тут остался ее запах.

— У вас есть какие-то предположения, кто мог убить вашу дочь?

У миссис Грэм такой вид, словно она не расслышала вопрос.

— Хотите посмотреть любимые розы Дона? Ранние сорта только начинают цвести.

Мы спускаемся по лестнице, проходим маленькую столовую и через французские двери выходим в сад. На столе лежит стопка чистых листов бумаги и счета за квартиру, на краю начинает образовываться башня из газет «Гардиан». Я вижу громоздкий старый компьютер, который стоит в центре стола.

— Мелоди когда-нибудь пользовалась этим компьютером?

— Да. Последнее время она вообще им часто пользовалась. Она любила взять кошку на колени и работать здесь, внизу.

— А полиция его осмотрела?

— Они просто скопировали отсюда всю информацию.

Меня вдруг осеняет.

— Только скопировали информацию, не удаляли?

Миссис Грэм пожимает плечами.

— Не могу вам точно сказать. Дон наверняка знает.

— Миссис Грэм, вы не против, если я посмотрю кое-какие файлы? Уверена, это не займет много времени.

Я уже настраиваюсь на отказ, но, похоже, она даже рада помочь.

— Конечно, не против. Хотите пока чашечку чая?

— Было бы просто здорово. Две ложки сахара и молоко, пожалуйста.

Мелоди была настоящим кладезем, потому что в ее папке в семейном компьютере содержатся сотни файлов, но все без названий, просто цифры, как будто они были перемещены целиком из какого-то другого места. Я вставляю флешку в компьютер и копирую всю информацию с жесткого диска. Через несколько минут высвечивается, что скопировано полторы тысячи файлов. Я слышу, как миссис Грэм стучит чашками в кухне, и кладу голову на край стола. Это безнадежно, у меня не хватит времени, чтобы просмотреть все. У полиции целая команда специалистов по обработке компьютерных данных, и я не догоню их, даже если буду работать все следующие выходные. Выглядывает солнце и падает радостным желтым светом на тонкий слой пыли на французском лакированном столе. Я смотрю, как кружатся пылинки, и неожиданно мой взгляд опускается вниз, и я вижу CD-ROM. Внутри оказывается диск, на котором написано «Взгляд изнутри», а чуть ниже «Четкий след!».

Заходит миссис Грэм с двумя чашками чая.

— Я только что нашла это под компьютером, диск принадлежит Мелоди. Похоже, он давно здесь лежит, и о нем забыли.

Миссис Грэм подходит ко мне и читает надпись. Уголки ее рта опускаются.

— Забирайте его. Я не слежу за этой программой.

Я кладу диск в папку Форвуда, где уже лежат разные квитанции, и засовываю вместе с флешкой себе в сумку.

— А теперь давайте посмотрим розы.

Мы выходим на солнечный свет и идем по газону.

— Знаете, она продолжала сопротивляться, даже когда веревка обвилась вокруг ее шеи…

— Мне жаль…

— Но она боролась. Это у нее от меня. Я борец. Она всегда хотела избрать свой путь. Но она не была популярной. — Я пытаюсь возразить, но она обрывает меня. — Родители всегда говорят так, словно их дети идеальные, но Мелоди вовсе не была такой. Однако к ней всегда прислушивались, всегда.

— Она много говорила о своей работе в Форвуде?

— О, постоянно! Она говорила, что это одна большая семья, знаете ли.

Я делаю глоток чая.

— Все мы знаем, какая в семьях может быть конкуренция и борьба за власть. Гармония — это миф.

Миссис Грэм сдвигает брови.

— Что ж, возможно. В последнее время она немного поутихла по этому поводу.

— Да?

— Может быть, все усложнилось. Трудно сказать.

— Что усложнилось?

Миссис Грэм опускает глаза на свою чашку.

— Не могу точно сказать. Каждый взгляд и жест говорил, что что-то происходит.

Я вся внимание, но она молчит.

— Я работаю в программе, которую придумала Мелоди, и у нас на нее большие надежды. Кстати, мы посвящаем следующую передачу вашей дочери.

Миссис Грэм вздыхает, словно она разочарована. Мы останавливаемся возле клумбы с цветами, и я меняю тему.

— Я не думала, что розы распускаются так рано.

— Это кто-то, кого она не знала.

— Что, простите?

— Она не знала того, кто ее убил.

— Вы, похоже, уверены в этом.

— Это единственное объяснение, с которым я могу смириться.

Раздается еле слышный звонок в дверь, и миссис Грэм охает.

— Скорее всего, это племянница, сегодня ее очередь охранять меня. Она смотрит слишком много ерунды по телевизору.

— Почему вы думаете, что это кто-то, кого она не знала?

Миссис Грэм не торопится открывать дверь.

— Дон проводит исследования раковых клеток. А у Мелоди даже не было желания, к примеру, найти способ вылечить страдающих заболеванием Альцгеймера. Она была очень умная и могла бы пойти учиться на врача или юриста. По-настоящему помогать людям. Мне не нравились программы, которые она хотела делать, я не разделяла ее мечты. Она отдавала всю себя работе, которая была… несерьезной, даже глупой. — Она делает паузу. — Это незнакомый человек, какой-то сумасшедший. — Ее голос становится жестче и передает те эмоции, что она с трудом пытается контролировать. — Я отказываюсь верить, что она умерла из-за «Взгляда изнутри» или какого-то другого реалити-шоу. Нет, она не могла. Хотя все так непонятно сейчас.

— А как насчет другой стороны ее жизни? Молодые люди…

— У нее никого не было. Она работала. Вот все, чем она занималась.

— Насколько вам известно.

— Полиция постоянно твердила о том же, словно мы все застряли в жуткой пьесе пятидесятых. Я выросла в пятидесятые, тогда у нас и в самом деле были тайны. Она жила дома, потому что ей это нравилось. Она копила на квартиру, потому что не хотела выбрасывать деньги на аренду. Она открыто говорила с нами о наркотиках, сексе и тому подобном. Нас всех уже ничем не удивишь. Какие еще остались секреты?

Я просто восхищаюсь миссис Грэм и ее уверенными рассуждениями, но она неправа. Есть столько секретов! Сомневаюсь, например, что ей бы понравилось, что ее дочь встречалась с женатым мужчиной, но я не затрагиваю эту тему. Она только что потеряла близкого человека, поэтому требует соответствующего отношения к себе, уважительного и бережного. Снова раздается звонок в дверь, на этот раз более громкий. Мое время истекло.

— Хотите, я открою дверь на обратном пути?

— Если вам нетрудно.

— Конечно.

На пороге я встречаюсь с крупной женщиной в светло-коричневых узких ботинках на высоких каблуках. Мы пожимаем друг другу руки, и она представляется двоюродной сестрой Мелоди.

— Она в норме? — шепотом спрашивает она, взглядом показывая на дом.

— Даже не знаю, что сказать.

— Моя мама говорит, что она еще ни разу не плакала. Ни разу. — Тоненькая струйка размазанной туши стекает по ее щеке. — Это же ненормально, правда? — Она аккуратно проводит пальцем вдоль нижнего века и смотрит, не осталось ли на нем черных следов. — Видите, даже я оплакиваю Мелоди, а она не может пролить ни слезинки по собственной дочери.

— У скорби не бывает иерархии.

— А в этой семье очень даже есть, — фыркает она.

Я протягиваю ей свою пачку бумажных салфеток и иду к метро. Повернув за угол, я проверяю телефон и вижу несколько пропущенных звонков, а также сообщение от Ливви: «Ты где?» Я бегу. Мне срочно нужно в офис.

Глава 25

К тому времени, когда я возвращаюсь, Ливви уже забыла, зачем звонила мне. Она делает знак, чтобы я ушла, и хватает телефон, раздраженно взмахивая своим конским хвостом. Остаток дня пролетает как мгновение ока, и с наступлением сумерек все начинают закрывать ноутбуки, собирать сумки и надевать куртки. Я тоже готовлюсь уходить, начинаю наводить порядок и протираю салфеткой клавиатуру. Шаина идет мимо меня к выходу.

— Вообще-то это делают уборщицы.

Я смущенно киваю. Сложно избавиться от старых привычек. Я ухожу последняя, чувство вины за слишком долгий обеденный перерыв привязывает меня к рабочему столу дольше положенного. Подойдя к двери, я выключаю свет, и коридор погружается в темноту. Я как слепая спешу вперед по проходу, одолеваемая беспричинной паникой. У меня мурашки по спине бегают от этого здания. Я вздыхаю с облегчением, только выйдя оттуда на улицу, где идет проливной дождь. Пролетающий мимо грузовик забрызгивает тротуар. Я поворачиваю в направлении дома, но, сделав несколько шагов, вынуждена повернуть обратно. Улица выглядит пустынной. Я какое-то время стою, потом продолжаю свой путь. Кто-то смотрит на меня, я это чувствую.

Я ускоряю шаг, выхожу на широкую улицу и быстро иду по ней, крепко сжимая сумку. Лучше я буду бороться со своими страхами, чем дергаться от каждого шороха. Вдруг я замираю в нерешительности. Из-за дождя все кажется более темным и мрачным. От стены отделяется черный силуэт и направляется в мою сторону.

— Ты всегда готова дать отпор, детка. — Это Лекс. — Надо поговорить.

— Ты говорил с Полом?

Мы быстро идем бок о бок по тротуару.

Лекс смеется.

— С кем, с моим партнером? — с сарказмом спрашивает он. Дождь все усиливается. — Моя машина за углом. Пойдем, Кейт, спрячемся от этой воды.

— Мне нужно домой.

Под этим я подразумеваю то, что когда я вышла из этого здания, то уже всей душой и мыслями была с детьми, страстно желая поскорее оказаться дома и снова быть рядом с ними после долгого рабочего дня.

— Я тебя подброшу. Ты, наверное, устала.

Он сворачивает на соседнюю улицу и открывает дверь своей машины. Я обращаю внимание, что автомобиль именно этого цвета ищет полиция.

— Садись.

Что-то в его поведении отталкивает меня. Он не очень крупный мужчина, но крепкий и сильный… Я стряхиваю эти мысли вместе с каплями дождя. Я стала подозрительной и смешной. Мы знакомы больше десяти лет, я жена его лучшего друга. Неудивительно, учитывая обстоятельства, что он хочет поговорить.

Он заводит машину и отъезжает. Я пристегиваю ремень.

— Я уже было подумал зайти и посмотреть на ваш новый офис.

— Новый — это, конечно, громко сказано.

— Кто бы мог подумать, что ты работаешь на меня, Кейт! Но потом я понял, что если зайду туда, то как «вероятный убийца» могу перепугать всех, Ливви вообще может сбежать. Но ты же не боишься меня, Кейт?

У меня перехватывает дыхание при виде того, как Лекс резко поворачивает налево на главную магистраль, даже не посмотрев направо.

— И мы оба знаем почему, так ведь? — добавляет он.

Я наблюдаю, как стрелка спидометра кружит по циферблату.

— Как твоя кампания на сайте?

— Не трать зря деньги, Кейт, заключая пари. Ты же знаешь, что я не делал этого.

На перекрестке Лекс сворачивает направо, и мы мчимся дальше под аккомпанемент недовольных гудков. Я пытаюсь сохранять спокойствие.

— Как знать, Лекс! Оказывается, ты встречался с ней тем вечером и забыл упомянуть об этом. Почему ты сделал это?

— Она попросила о встрече. Сказала, что хочет переговорить по поводу контракта. Откуда мне было знать, что ее в тот же вечер убьют?

— Почему ты с самого начала не рассказал об этом полиции? Конечно, все думают, что ты что-то скрываешь.

Лекс фыркает.

— Теперь ты вообразила себя следователем? Нет никаких улик…

— Значит, ты чист?

Лекс выворачивает руль и объезжает две полосы машин, направляясь прямо к бортику, отделяющему нас от встречных автомобилей. Или к грузовикам, потому что я слышу, как один из них визжит тормозами, не срабатывающими на мокрой от дождя дороге. Лекс выкручивает руль, нас отделяют от него всего несколько сантиметров. И тут я осознаю, что кричу.

— Ты что, намерен убить нас?! Остановись немедленно!

Машина Лекса мчится в другую сторону от моего дома, увозя нас на северо-запад Лондона.

— Я остановлюсь, когда буду готов остановиться.

— Зачем ты это делаешь?

Мои ноги прилипли к полу, готовые к неминуемому удару.

— Теперь уже кое-что проясняется. Зачем? Почему я так сильно разозлился? Давай поговорим о мотивах, Кейт. Почему люди убивают? Из-за страсти или денег. Кто-то подставил меня, Кейт! Кто-то знал, что я встречался с ней в тот вечер. Они знали, что это можно повесить на меня. Они хотели упрятать меня.

— Но полиция не арестовала тебя, значит, это не сработало!

— Пока. Мы все прекрасно знаем, как часто осуждают невиновных. И мотив здесь не зависть, месть или сентиментальная любовь, все дело в деньгах. Давай поговорим о деньгах, Кейт. Я директор компании, которая продается в рассрочку, первый транш был два года назад, потом еще один год назад и самая большая сумма — последняя часть платежа — должна быть выплачена через несколько недель. Итоговый платеж — это когда мы получаем по-настоящему крупную сумму, правда, Кейт? Это когда CPTV открывает чековую книжку и выплачивает нам все. Но если меня обвинят в убийстве, значит, моя кандидатура считается неподходящей для руководителя офисом и меня можно исключить. Вот и все. — Он убирает руки с руля и щелкает пальцами. Машина снова направляется к бортику. — Меня классифицируют как плохого представителя компании.

— И что?

— Я считаюсь плохим представителем, и мои акции Форвуда уже не мои! — Лекс вплотную подъезжает к машине, в которой на заднем сиденье устроились три человека. Он бьет кулаком по гудку, и я вижу бледные овалы их лиц, пытающихся что-то рассмотреть сквозь дождь. — Я работал двадцать проклятых лет, двадцать выброшенных лет — и все обернулось вот так!

— Красный! Красный свет, Лекс!

Машина впереди нас переехала на другую полосу, и мы летим вперед к забитому автомобилями четырехстороннему перекрестку.

— Тормози!

Лекс жмет на тормоза, и машина останавливается так резко, что я подаюсь вперед, ремень едва удерживает меня.

— Знаешь, что произойдет с моими сорока пятью процентами акций Форвуда? — Он наклоняется ко мне, в салоне слышен запах горелых шин. — Их разделят между другими акционерами.

Мы молча смотрим друг на друга. Загорается зеленый, и сзади нас слышится гул гудков, потому что Лекс не двигается с места.

— Почему ты мне не скажешь, кто они?

Кто-то выкрикивает ругательства, высунувшись из окна.

— Ты не хочешь говорить? Так давай я объясню тебе. Пол…

— Перестань!

— И ты, и Джон. — У Лекса вырывается низкий тяжелый смех. — Считаешь, я говорю глупости? Я покажу тебе глупости! Вы хотите собрать урожай, который не сажали! В отличие от меня!

Его ярость вспыхивает с новой силой. Автомобиль с визгом срывается с места и летит через перекресток.

— И вот сегодня я получаю письмо от твоего зятя, напоминающего мне пункты, по которым представитель считается ненадлежащим. Просто чтобы ткнуть меня носом поглубже в дерьмо!

Он убьет нас обоих, если я не возьму все в свои руки.

— Лекс, ты сейчас не можешь рассуждать здраво! Полиция все равно допросила бы тебя, как они допросили меня.

— Зачем ты залезла в мой офис, Кейт? Каким сказкам своего благоверного ты не веришь?

Машина минует шлагбаум и мчится через железнодорожный переезд.

— Или, может быть, ты забралась туда не для того, чтобы что-то найти, Кейт? Может, ты влезла в мой офис, чтобы оставить там что-нибудь? Может, ты и он — и его чертов братец, кто знает! — заодно?

— У меня нет ответа, Лекс. Творится что-то непонятное. Я пытаюсь выяснить правду, но при этом не собираюсь гнать по шоссе и убивать себя! Мне, между прочим, терять столько же, сколько и тебе. — Я слышу, как он шипит от ярости, но продолжаю гнуть свою линию. — Вообще-то я потеряю гораздо больше, чем ты. — Теперь моя очередь злиться. — Ты можешь потерять определенные деньги. Я могу потерять… все! — Я замолкаю. Потом поворачиваюсь и с вызовом смотрю на него. — А знаешь что, Лекс? Я никогда не сдаюсь. Какая бы высокая преграда передо мной ни стояла, я собираюсь найти ответ, чего бы это ни стоило. Что я буду делать с тем, что узнаю, — это уже другой вопрос, но я все равно все выясню.

Но это не помогло. Лекс еще сильнее жмет на газ и улыбается.

— Какая великолепная речь, какие благородные мотивы! Да ты у нас маленькая ищейка!

Я буквально вжимаюсь в сиденье. Мы пролетаем мимо знака, предупреждающего, что три полосы сужаются до двух.

— Брать след, приносить брошенную палку… Вот хорошее название для ТВ-шоу — «Ищейка». Новый крутой детективный сериал.

— Лекс! Лекс!

Наша полоса начинает сужаться, и мне наплевать, что он думает о своем телевидении.

Но он не обращает на меня внимания и ведет себя как зачарованный.

— Ищейка, женщина, которая может почуять обман… которая упрямо…

Я не слушаю, только внимательно смотрю на дорожные конусы и знаки, настойчиво рекомендующие снизить скорость.

— Лекс! Ради бога, остановись!

Он съезжает с дороги, но фургон не дает ему вырваться вперед. Я слышу проклятия, а потом скрежет металла с его стороны машины, и мы несемся по двустороннему шоссе, ударяясь то о барьер разделительной полосы, то о бордюры на обочине, и с каждым ударом я испытываю непреодолимое желание ощутить запах своих детей. В этот судьбоносный миг я понимаю, что неподдельна только моя любовь к ним, и боль оттого, что я их больше не увижу, возрастает с каждым толчком. Лекс, несмотря на визг тормозов и гудки машин, несется вперед, а затем неожиданно съезжает в траву на обочине. Зад его автомобиля упирается в бордюр.

Я сижу смирно и ощущаю каждый благодарный удар своего сердца и делаю каждый вдох как первый раз. Потом не без усилий поворачиваюсь и смотрю на фары проезжающих мимо машин и темные тени, пробегающие перед нами. С огромным облегчением я понимаю, что мы, по крайней мере, ни в кого не врезались. Что-то теплое течет у меня по виску.

— Ищейка. Вот как я теперь буду тебя называть, Кейт. И только нам с тобой будет понятен смысл этого. — Он ядовито смеется. — Это будет нашим маленьким секретом. Я никому его не расскажу, обещаю. Я искренне надеюсь, что ты оправдаешь это прозвище.

А он все о своем телевидении! От этого я просто взрываюсь.

— Ты идиот и придурок! — вырывается у меня.

— А ты смешна.

Он роется в кармане, не сводя с меня глаз.

— Нет, это ты смешон. Ты совсем выжил из ума!

— Что ты искала в моем офисе, Кейт? Ну давай же, дяде Лексу не терпится узнать!

— Что я искала?! — Я уже перехожу на крик. — А тебе невдомек, да? В твоем ограниченном уме есть место только успеху, статусу и деньгам. Но это все чушь! Существуют тысячи мотивов, о которых ты даже не подозреваешь. Да, именно это я и искала, причину настолько весомую, что из-за нее можно убить молодую женщину. Контроль. Вот мотив! А как насчет стыда? Ой, ну ты же никогда не чувствовал его, не правда ли?! Господи, все, что я знаю, — это то, что ты убил ее, потому что это был уже не просто секс, а страх либо страхи, ты начал доверять ей и влюбился. А потом ты попытался убить меня!

Я подаюсь вперед и даю Лексу пощечину. В это мгновение какие-то люди резко открывают дверцу с моей стороны. Я ничего не могу понять. Раздаются крики, меня кто-то трясет.

— У нее шок! — доносится до меня.

— Нет.

Лекс достает бумажную салфетку и прикладывает к моему виску.

— Тебе нужно сказать правду, Кейт, от этого зависит моя жизнь! Ты прикрываешь его, и я собираюсь выяснить почему.

Ветер доносит чей-то крик:

— Вытащите их из машины, она может взорваться!

Я практически выпадаю из салона и шатаясь иду по насыпи, а Лекс склоняется над своим первоклассным суперкрутым двигателем. Мне хочется разгромить что-нибудь, но вместо этого я бросаюсь бежать.

— Помогите ей! — кричит какой-то мужчина.

Я уже почти перехожу насыпь, но тут вспоминаю, что забыла в машине сумку — и информацию из дома Мелоди. Я поворачиваюсь и вижу Лекса, взбирающегося на насыпь вслед за мной с сумкой в руке.

— Отдай.

Лекс с торжествующим видом смотрит на меня.

— Может, мне лучше приберечь ее, пока ты не скажешь то, что я хочу узнать.

У него такой же выброс адреналина после всего перенесенного, как и у меня. Я протягиваю руку.

— Дай сюда.

— Ладно, ищейка, какую подсказку ты дашь мне взамен?

Мы топчемся по кругу, тяжело дышим и молчим. Я так потрясена, что даже не могу говорить.

Какой-то мужчина поднимается к нам и берет Лекса за руку.

— Вы должны дождаться «скорую»!

Подходят еще несколько человек, и наша битва «у кого сила воли больше» прерывается.

— Ты должна получить важный урок в жизни, Кейт. — Лекс высоко поднимает сумку, но бледно-голубая папка Мелоди ему не видна, хоть и находится в нескольких сантиметрах от его глаз. — Никогда не стой между мужчиной и миллионами, которые он собирается заработать.

Он бросает сумку к моим ногам и идет назад, чтобы ответить за то, что натворил.

Глава 26

Когда-то в школе мы изучали микробов. Мне приходилось соскабливать грязь у себя под ногтями и наблюдать, как они размножаются в чашке Петри. Усатая мисс Доббс сказала, что их число удваивается каждый час. Эти маленькие гады действовали незамедлительно.

Я вглядываюсь в свое отражение в зеркале ванной комнаты и осторожно провожу рукой по ранке на виске.

В зеркале появляется лицо Пола.

— В последний раз говорю, Кейт, тебе нужно обратиться в больницу. Вдруг у тебя какая-нибудь внутренняя травма. Не могу поверить, что ты не дождалась медиков и пошла домой пешком…

Я пытаюсь не обращать на него внимания и думаю о словах Лекса. Я была дурой, когда сосредоточилась на члене Пола и на том, куда он, возможно, засовывал его, и вот сейчас другие варианты произошедшего размножаются в моем мозге так же стремительно, как те микробы. И нет никакого антисептика, чтобы остановить эти мысли, и никакой даже отдаленной возможности не учитывать их.

— Мне кажется, у тебя сотрясение, ты не слушаешь меня.

Я смотрю на своего мужа, освещенного галогенными лампочками, которыми усеян потолок ванной комнаты.

— Тебе нужно позвонить в полицию и заявить об этом. — Я качаю головой. — Это равносильно тому, что он похитил тебя и пытался убить!

— Нет.

— Этот поступок относится к делу самым непосредственным образом…

Я закрываю глаза, чтобы абстрагироваться от всего этого, а когда открываю, Пол уже усаживает меня на край ванны.

— Ладно, иди сюда. Слава богу, ты в порядке.

Он начинает массировать мне плечи, и даже по прошествии стольких лет, несмотря на мои подозрения и нашу дистанцию в последнее время, я возбуждаюсь от его прикосновений, своим массажем он снимает мое напряжение и накопившийся адреналин. Он дует на рану, а у меня по щекам рекой текут слезы.

— Я напугаю детей.

— Ш-ш… — Он целует меня в макушку. — Они даже не заметят.

Мы покачиваемся из стороны в сторону, и это напоминает мне о рождении Джоша девять лет назад. Все было почти так же ужасно, как описано в журналах и как я послушно записывала на занятиях для беременных. На следующий день после родов я отправилась в ванную комнату с ручками, за которые могли бы ухватиться еле живые женщины. Пол вынужден был чуть ли не занести меня туда, и под ярким желтым светом длинных ламп я, переполненная непонятными послеродовыми гормонами, села на край ванны и зарыдала. Я думала о том, что не смогу ухаживать за ребенком, что я обманщица. Пол тогда легонько покачивал меня, совсем как сейчас. «Я так горжусь тобой, Эгги, — утешал он меня, проводя рукой по спине, единственной части моего тела, которая не болела. — Ты будешь отличной матерью». Потом он перестал поглаживать меня и уставился на испачканную кровью одежду. «Странный какой! — сказал он, потянув за мой больничный халат с завязками на спине. — Ты светишь задницей. Смотри, здесь даже бантики есть!» Я отругала его, что он заставляет меня смеяться, когда так больно. «Черт возьми, когда мы сможем сделать это снова?» — прошептал он. Я провела какое-то время в душе с неровным полом, безуспешно пытаясь выдворить его. Я с удовольствием представляла нас через сорок лет, сгорбившихся и еле ковыляющих, в престижном доме престарелых со специальными лифтами и нескользкими поверхностями. Тогда мир казался мне довольно романтичным, и я видела его только в розовом цвете.

— Если он появится здесь, не впускай его в дом. И я хочу, чтобы ты позвонила в полицию.

— Он считает, что его подставили.

Наше медленное покачивание прекращается.

— И кто же?

— У него много кандидатур. Ты, в частности.

Пол выругался.

— Чертов Лекс! У него всегда была слишком бурная фантазия. Он не станет разговаривать со мной по телефону. — Мой муж смотрит на часы. — Избегает меня и всех сотрудников. Не знаю почему.

— Ливви хочет показать Лекса и Джерри в следующем выпуске «Криминального времени». Мы все еще не нашли Джерри, и никто не знает, где он может быть. Ливви считает, что программе не хватает драматизма без него.

Пол недовольно вздыхает.

— Он только что вышел из тюрьмы! Должны же быть службы, которые знают, где он находится. С трудом верится, что у него много друзей. — Пол поднимается. — Если Лекс не образумится, у него останется столько же друзей, сколько и у Джерри.

Я подношу руку к лицу.

— Он просто очень зол.

— Я тоже!

— Никогда не суди человека, пока не побывал в его шкуре, — советую я.

— Ах так! Теперь ты пытаешься его понять! И это говорит женщина, для которой так сложно простить! Ну что ж, а я его не прощаю.

Последние слова Лекса не выходят у меня из головы. Присмотрись, и ты увидишь тысячи мотивов. Мы цепляемся за нелепые варианты, потому что удобнее верить в них, чем в то, что близкие нам люди способны на жестокость. Но по опыту я знаю, что в девяноста процентах случаев самый очевидный мотив и оказывается верным.

Джош что-то выкрикивает во сне, и я спешу успокоить его.

Глава 27

Когда через два дня после смерти отца Пол собрался на работу, я стояла на пороге и умоляла его остаться дома.

— Работа — это единственное, что отвлечет меня сейчас, — сказал он тогда. — Она приведет мои мозги в порядок.

Сегодня утром мы поменялись ролями. Пол настаивает, что сам отвезет детей в школу, чтобы я не выходила «в таком виде». Он показывает на мою голову, словно этой ночью на ней выросло что-то странное, что в некотором роде так и есть. Джош посматривает на меня через стол за завтраком. Рисовые шарики прилипли к уголкам его рта, как мухи на корову. Он говорит:

— Ого!

— Я в состоянии работать, просто вид немного странный, вот и все.

Я натягиваю улыбку и умалчиваю, что даже это делать мне больно.

Пол подходит к окну в гостиной и отодвигает штору.

— Журналисты подумают, что это я сделал, зная нашу удачу.

— Разве они сейчас на улице?

— Нет. Видимо, мы не настолько важные птицы, ради которых стоят на холоде всю ночь.

Я машу Полу и детям рукой и собираюсь на работу, но пойду я не туда. У меня есть кое-какие подозрения, и я должна сама все проверить. Я не спала всю прошлую ночь. Просто лежала, уставившись в потолок, и размышляла над каждой мелочью, которую помнила о Джерри. Через час после того, как Пол уснул, я спустилась вниз и внимательно изучила нашу DVD-коллекцию с программами «Взгляд изнутри», аккуратно сложенную на полках за телевизором. Я просматривала маленькие отрывки из серий и перекручивала огромные куски. Этот пассивный просмотр избавлял меня от мыслей о Лексе, его мотивах, страхах и злости. Через три часа короткий разговор — фактически одна реплика — между Джерри и караульным на семнадцатом диске заставил меня остановиться, а еще через несколько секунд я перешла от телевизора к Интернету, чтобы проверить свою мысль. Два часа спустя я тихонько пробралась к шкафу Джоша и нашла бинокль. У меня появился план. Возможно, глупый и абсурдный, но все-таки план. Перебранка с Лексом послужила призывом к действию. Я покажу ему, какой могу быть ищейкой!

И вот сейчас я стою в окружении тысячи любителей скачек, переплатив за билет на фестиваль Челтнема парню с выбитым передним зубом. Джерри любил делать ставки на лошадей — я слышала, как он однажды говорил об этом во «Взгляде изнутри». Он любил волнение толпы, брань и крики, когда радость и боль, все смешивается в те несколько секунд, что лошадь находится на финишной прямой. Поэтому прошлой ночью мне стало интересно, сможет ли Джерри пропустить фестиваль Челтнема после столь долгого перерыва. А еще за время просмотра я поняла, что он наслаждался теми маленькими радостями, что были доступны в тюрьме: новая книга из библиотеки, уроки кулинарии… Он не хотел привлекать к себе внимание, к тому же, чтобы оставаться незамеченным, нет ничего лучше, чем оказаться среди многотысячной толпы.

Но, оглянувшись по сторонам, я поняла, что даже если мои предположения и верны, доказать их почти невозможно. По радио непрерывно и малопонятно объявляли наездников и лошадей-участниц каждой скачки, из-за чего стоял невообразимый шум. Я в солнечных очках, чтобы скрыть побитое лицо, и с картой в руках, чтобы найти свое место, проталкивалась сквозь снующий туда-сюда народ. За два часа я, сканируя лица людей, обхожу все главные сектора, и меня все чаще зазывают в гостеприимные палатки. Посетителями потребляется море выпивки, поэтому разговоры и смех с каждым часом становятся все громче и грубее. Я пробираюсь к бару с шампанским на главной трибуне в основном потому, что он находится довольно высоко, становлюсь у окна и смотрю вниз на огромную толпу. Наконец-то отличное место! Я опускаю очки, достаю из сумки бинокль и навожу резкость. С этой выгодной позиции я вижу почти весь ипподром, но здесь столько людей, несколько тысяч лиц, а я ищу только одно. Я не знаю, во что Джерри одет, может быть, он даже изменил внешность. Через десять минут я опускаюсь на стул, убеждаясь в невозможности найти человека, даже если он здесь.

Я проверяю очередь к тотализатору, трибуны, толпу вокруг окошек, где принимаются ставки, людей, выстроившихся вдоль финишной прямой. Знаю, что настало время признать поражение, но дело в том, что после второй бессонной ночи за эту неделю я просто не в силах пошевелиться. У Джерри нет большой суммы денег, где же он может быть? Позади меня раздается резкий крик, три лошади галопом мчатся к финишу. Я изучаю людей в баре, просто на всякий случай. Ничего. Потом вновь поднимаю бинокль. Возле финиша началась потасовка, люди машут руками и пускают в ход кулаки. Вот где самое активное скопление людей. Я вижу женщину, которая мирно положила голову на плечо мужчины, парня в шляпе, вытянувшего шею, чтобы лучше видеть, подпрыгивающую женщину со свернутым в трубочку листом бумаги, которым она машет над головой, и невысокого мужчину в очках как у пилота, спокойно стоящего возле ограждения. Эта неподвижность и выдала его. Таким же образом он стоял в очереди за обедом и во время обыска в камере, так же сидел перед комиссией по досрочному освобождению. Очки немного изменили его облик, но это Джерри.

Я пулей спускаюсь по ступенькам и протискиваюсь сквозь толпу желающих утолить жажду.

— Эй, не так быстро! — бормочет один из них.

Спустившись с главной трибуны, я остужаю свой пыл и пытаюсь обойти румяных любителей пива и поток народа, стремящийся прямо на меня. На то, чтобы добраться до финиша, уходит много времени, слишком много. Я думаю о Лексе и его вчерашних словах. «Ищейка, бегущая за брошенной палкой…» Даст ли мне что-нибудь Джерри? Есть только один способ узнать это.

— Осторожно!

Из-за меня какая-то женщина пролила пиво на своего друга, и я спешу укрыться от их сердитых взглядов. Толпа такая плотная, что я не вижу ничего дальше двух человек спереди от себя, а я не такая высокая, чтобы смотреть поверх голов. От ограждения меня отделяет всего пять рядов, я уже вижу красно-белый диск на финишном столбе. Дальше пройти невозможно, поэтому я пытаюсь обойти сбоку и вытягиваю голову, чтобы найти куртку Джерри. Толпа начинает шуметь и подается влево. Слышится стук копыт, и меня волной выносит вперед. Какой-то мужчина несколько раз выкрикивает имя лошади прямо у меня над ухом, со всех сторон несется: «Давай, давай!» Лошади пролетают мимо, и я чувствую, что мои ноги уже не касаются земли, потому что всех нас выносит вперед. Когда толпа дружно выдыхает, я теряю равновесие, падаю на грязную траву и слышу треск своих солнцезащитных очков.

Двое мужчин берут меня под руки, поднимают и осведомляются о моем самочувствии. Я отхожу немного в сторону. Проклиная все на свете, я переступаю через обрывки билетов. Джерри мог уйти отсюда еще десять минут назад. Я протискиваюсь к ограждению, за которым стоят лошади-победители, и за двумя обнимающимися и что-то радостно выкрикивающими мужчинами вижу куртку Джерри.

Когда я кладу руку ему на плечо и окликаю по имени, он сразу же оборачивается. Он ниже меня, поэтому я вижу свое отражение в его очках. У меня на щеке капли грязи.

— Джерри, я Кейт Форман, мы несколько раз встречались…

— Я знаю, кто вы.

Я вытираю лицо рукавом.

— Простите, я упала. Здесь многолюдно.

— Если бы вы побывали там, где был я, вы бы любили и одновременно ненавидели толпу.

Я улыбаюсь и киваю.

— Давайте я куплю вам что-нибудь выпить и перекусить?

Джерри пожимает плечами.

— Как я могу отказаться от такого предложения? Знаете, как говорят: порой выпивка может изменить твою судьбу.

Мы идем к палатке с пивом и перебрасываемся парой фраз, пока я покупаю нам выпить.

— Вы сегодня в выигрыше или проигрыше?

— Проиграл. Если я ничего не выиграю в ближайшее время, придется добираться домой на попутке. — Он поворачивается ко мне, его лицо скрыто за большими очками. — Как вы нашли меня?

— Вспомнила, как вы сказали во «Взгляде изнутри», что любили скачки. — Я замолкаю, потому что не могу понять его реакцию, и протягиваю ему кружку пива. — Сейчас я работаю в программе, которая называется «Криминальное время», и мы хотим посвятить один из следующих выпусков Мелоди Грэм. Мы бы очень хотели, чтобы вы пришли и дали интервью Марике Кочран…

Джерри ругается так громко, что заставляет меня подпрыгнуть. Его дружелюбный тон за одну секунду становится холодным и агрессивным.

— Не знаю, кто это, да мне по большому счету все равно. Я всего лишь хочу, чтобы меня оставили в покое!

— Всего один раз, ради такого беспрецедентного случая! Вы ведь знали Мелоди и ввиду последних событий вызываете огромный интерес. Возможно, у вас есть какие-то предположения.

— Я никому ничего не должен. Большинство людей и так считают, что это моих рук дело. И я ничего не могу с этим поделать.

Он снимает очки и пьет, стараясь не проронить ни капли. Он был очень аккуратным в тюрьме, я помню.

— Вы выехали из своей временной квартиры.

— Нет закона, запрещающего мне делать это. Это не нарушает условия моего досрочного освобождения.

— Где вы остановитесь сегодня ночью?

— Не могу точно сказать. — Он ухмыляется. — В вашем доме?

Он видит, что мне это не нравится.

— Знаю, что вы не обязаны давать интервью, как не были обязаны сниматься в «Криминальном времени». Вы могли прекратить все в любой момент, но не сделали этого. Камера вас любит, и вы знаете это. Вы отлично смотрелись по телевизору.

Он бросает на меня сердитый взгляд.

— Я игрушка в руках журналистов. — Он расставляет руки, изображая Иисуса на кресте. — Разве вам не весело? — интересуется он.

— Это не развлечение. Наша цель — попытаться выяснить, кто убил молодую женщину. Мы можем взять интервью в любом месте, где вы скажете. Какой у вас номер мобильного телефона?

— У меня его нет. Мне он не нужен.

— Я куплю его вам и покажу, как им пользоваться.

Я осознаю, насколько непонятным кажется современный мир Джерри, которого арестовали в тысяча девятьсот восьмидесятом году и выпустили в две тысячи десятом.

— Я отлучусь ненадолго. Где вы будете?

Он пожимает плечами.

— Здесь и там, скорее всего.

— Пожалуйста, Джерри, бросьте мне спасательный круг, умоляю вас!

Джерри улыбается, и я чувствую смущение. Мне нравится его улыбка. Интересно, говорила ли ему такое жена много лет назад, как раз перед своей смертью? Я меняю тему разговора.

— Слава причиняет вам неприятности, но она также может защитить вас. Она дает вам возможность показать свое видение случившегося. Это ваш шанс доказать, что вы не убивали ее.

Джерри снова снимает солнцезащитные очки. Его ирландские глаза улыбаются: за одну секунду его настроение меняется с добродушного на гневное и наоборот. Он подносит свою кружку к моей, чтобы чокнуться, поворачивается и обращается к толпящимся рядом потным людям — как к тем, кто выиграл, так и к тем, кто проиграл:

— Сколько бы вы поставили на это?

Глава 28

Остаток дня был проверкой Джерри на умение держать слово. Я дала ему двадцать фунтов еще на несколько ставок, и мы договорились встретиться через час на этом же месте. В Челтнеме я купила ему дешевый мобильный телефон, пополнила счет и записала в него свой рабочий номер, номер Ливви и студии «Криминального времени», а потом вернулась к палатке с пивом. Меня приветствуют довольные лица: Джерри развлекает толпу карточными фокусами. Он на высоте, его ирландский акцент прекрасно сочетается с ловкостью рук. Перед ним на полу лежит шляпа, в которой монетки выстроены в виде маленькой пирамидки.

— А вот девушка, которой сегодня явно везет.

Джерри подносит колоду к моему лицу.

— Вытяни карту…

Но не успевает закончить предложение, смотрит через мое плечо и быстро поднимает шляпу — в палатку заходит охрана.

— Пора уходить.

Мы уходим вместе, шляпа позванивает у него в руке.

— Вижу, люди приходят сюда тратить деньги, а не зарабатывать.

— Это точно, — отвечает Джерри. Похоже, он не слишком огорчился, что пришлось прерваться. — У меня как раз хватило, чтобы поставить сорок пять к одному на номер триста пятнадцать. Чистый Кристалл, так зовут эту лошадь. Она принесет мне удачу, это наверняка.

— Пожалуйста, приходите на передачу, — говорю я, протягивая ему мобильный телефон.

Джерри не отвечает. Я какое-то время жду, потом ухожу.

На обратном пути в Лондон я звоню Ливви из поезда и рассказываю о своей неожиданной удаче. Но она опускает меня на землю.

— Посмотрим, появится ли он на шоу. Тебе нужно было брать интервью там же! Надо было поручить это дело Мэтту, — ворчит она. — Хочу, чтобы ты немедленно была в Вулидже.

— Вулидже?

— Звонила подруга Мелоди. У нее есть старые видеозаписи, где Мелоди играет на сцене волшебницу. Это может пригодиться.

— А мы не можем послать туда курьера?

— Нет, не можем. Она хочет передать все лично в руки, причем только тебе.

Я еле сдерживаю стон. До Вулиджа сотни километров, это в противоположном конце Лондона от того места, куда я еду, и далеко от моего дома. Выглядит совсем не заманчиво. И я протестую в глубине души.

— Никто не говорил, что работа на телевидении сплошной гламур, Кейт! Давай живее, она сегодня вечером дома.

Я откидываюсь на спинку сиденья, в душе проклиная свою начальницу. Когда поезд подъезжает к Паддингтону, я проверяю результаты скачек в Челтнеме по своему телефону. Чистый Кристалл упал на третьем барьере в 3:15.

Чтобы справиться с заданием, мне понадобилось несколько часов. Подруга оказалась болтливой и без устали комментировала проигрываемое видео. Они с Мелоди вместе ходили в драмкружок в школе, когда им было по пятнадцать. Видео плохого качества и никак нам не подходит, поэтому я ухожу без видеокассеты и в тоске плетусь домой.

Я иду по незнакомым улицам этой юго-восточной части Лондона, когда звонит Пол.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно.

Это даже преуменьшение. У меня раскалывается голова и такое чувство, что я скоро упаду в обморок. Все, что я съела за сегодняшний день, — это двойной сэндвич, купленный в поезде. Он камнем лежит у меня в желудке, и я боюсь, что он собирается выйти оттуда так же, как и зашел, то есть быстро.

— Эта поездка яйца выеденного не стоила.

Пол сочувствующе вздыхает.

— Тебе нужно домой, отдохнуть. Я в Вулидже возле терминала.

— Что ты делаешь в этой глуши?

— Был здесь по работе. Маркус сидит с детьми. Тебе нужно лежать в постели, у тебя серьезная травма.

Я благодарю его и устало тащусь к терминалу, удары сумки по ноге отдаются в висках.

— Не нужно было выходить на работу сегодня. Ты нездорова.

Я опускаю голову Полу на плечо, а он обнимает меня и улыбается.

— Ты отлично поработала с Джерри! Почему ты не сказала, что отправляешься на его поиски?

Я стараюсь с безразличным видом пожать плечами, хотя так и свечусь от его похвалы.

— Не знала, смогу ли его найти.

— Ливви просто потрясена.

— Да? А по телефону так не показалось.

— Ладно тебе! Ты же знаешь Ливви, она не может выразить то, что чувствует.

— Думаю, ты прав.

Пол некоторое время молчит.

— Но, Кейт, давай решим на будущее, что ты не будешь делать подобного рода вещи, не посоветовавшись со мной. Это могло быть опасно, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Я хмурю брови, отчего боль усиливается. Я готова принять поражение.

— Да, ты прав. А где машина?

Пол указывает кивком на другой берег реки.

— Вон там. Можем пройтись.

— Ой, а может, поедем на пароме?

Я ужасно устала и хочу присесть.

— Он не работает после восьми. Идем, посмотрим другой берег.

Он берет меня за руку, и мы направляемся к круглому кирпичному зданию, это тоннель Вулиджа. Пол начинает спускаться по ступенькам.

— Давай спустимся на лифте, — предлагаю я, нажимая на кнопку. У меня такая тяжесть в ногах.

— Смотри, он не работает, — говорит Пол, указывая на табличку, что висит рядом на стене. — Пойдем. Куда исчез твой дух авантюризма?

Я следую за ним, поскольку привыкла, что Пол принимает разумные решения, а я слишком устала, чтобы о чем-то думать; потом бросаю взгляд на ржавые перила и спускаюсь, не держась за них. Мы идем вниз по узким лестничным проемам. У меня начинает кружиться голова, и я вынуждена остановиться. Пол скрывается из виду впереди меня. Кажется, спускаться еще далеко. Здесь пахнет не совсем приятно, вернее, совсем неприятно.

— Пол?

Он не отвечает, и я не слышу его шагов по металлическим ступеням.

— Пол?!

Я начинаю быстро спускаться за ним, и, словно в подтверждение моего страха, у меня волоски на затылке встают дыбом, я задыхаюсь и спотыкаюсь. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть что-то ужасное, но позади никого нет.

«Лестница насчитывает сто ступенек», — читаю я наверху.

Я прошла около шестидесяти, почти половину. Мне хочется вернуться и добраться домой на поезде и автобусе, выйти на морозный воздух, но теплая машина всего в паре шагов, и я могу подремать, пока Пол довезет меня до нашего милого дома. Я хватаюсь за перила и, быстро перебирая ногами, как боксер, прыгающий на скакалке, бегу вниз по ступенькам. Конечно, можно упасть и серьезно удариться, но страх настолько засел в моей голове, что его сложно оттуда вытеснить. Тяжело дыша, я успешно преодолеваю последний лестничный пролет.

Пол стоит возле лифта. Он чем-то озабочен. Моя сумка висит у него на сгибе руки, и из нее торчит уголок голубой папки Мелоди. У меня не было времени убрать папку. Пол мог легко заглянуть в нее и понять, чья она.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, Кейт?

Я пытаюсь восстановить дыхание.

— Потому что мне невыносимо думать, что у нас есть какие-то секреты друг от друга.

Он опускает руку, и моя сумка соскальзывает вниз. Картонный уголок торчит из нее, напоминая парус в бушующем море. У меня нет слов, и мы в тишине смотрим друг на друга. Его взгляд холоден.

— Тогда идем.

Я отворачиваюсь и сглатываю слюну, слишком быстро собравшуюся во рту. Тоннель с тусклым мигающим светом еще долго идет вниз, прежде чем снова подняться вверх, поэтому невозможно увидеть, где он заканчивается. Проекция обманчива, и простирающаяся впереди дорожка с каждым шагом кажется меньше и уже. Никогда не думала, что у меня клаустрофобия, от которой сейчас сводит живот. Мы одни. Я полжизни прожила в Лондоне. Моя мама не может понять этого, она называет этот город «ужасное грязное место», но я люблю его. Звучит парадоксально, но для меня это самое уединенное место на свете: куда ни пойдешь, везде полно народу, и мне спокойно и безопасно среди незнакомых людей. Здесь мне никогда не было страшно — это огромное преимущество такого большого города, потому что я никогда не оставалась одна. Но здесь, внизу, в этой гробнице, только я и Пол. Никто не услышит ни единого крика. Никто в здравом уме (как сказала бы моя мама) не будет ходить здесь в половине десятого вечера. Никто психически вменяемый. Пол замедляет шаг, и мы идем рядом.

— Думаю, Темза начинается где-то здесь.

Я снова сглатываю слюну. Мы спускаемся еще глубже, теперь покрытый щебнем переход идет вниз под небольшим углом.

— Интересно, какая масса воды над нами?

— А мы не можем поговорить о чем-нибудь другом?

Он специально делает это, хочет заставить меня нервничать. У каждого своя ахиллесова пята, и у меня это вода. Я не умею плавать. Это то, чем я так и не овладела в своей жизни, как и игрой на музыкальном инструменте и умением готовить. Вода пугает меня, утонуть — это самая ужасная смерть, которую я могу себе представить. Еще когда я была маленькой, мне снились кошмары, что я пытаюсь обогнать цунами, хотя в детстве все называли это волнами прилива; рассказы о водоворотах вообще заставляли меня плакать. Пол знает это, но все равно пытается дразнить меня.

— Представь, во время бомбежек люди вынуждены были оставаться здесь всю ночь. Здесь помещались сотни.

Я быстро меняю тему разговора.

— С кем ты встречался в этой части города?

— С исполнительным продюсером ВВС.

— Это странное место для встречи.

— Он приземлился в аэропорту, который находится недалеко отсюда.

— А-а…

— Смотри, вода! — Пол протягивает руку вперед и дотрагивается до грязной белой плитки, из-за которой вытекает маленькая струйка воды, образуя лужу на щебне. — Да ладно тебе!

Я быстро прохожу мимо, уже отчаявшись когда-нибудь дойти до конца этой бесконечной подземной тюрьмы, которая отделяет нас от громадной массы Темзы над нами. Господи, а если выключат свет?

— Будет забавно, если выключат свет, — говорит Пол.

Он с равнодушным видом идет с моей сумкой в руке.

— Прекрати!

— Неужели ты не доверяешь мне, Кейт?

И тогда я кое-что понимаю и просто не в состоянии двигаться дальше — я осознаю, что он хотел сделать мне больно. Мне вспомнился пикник в Хэмпстед-хит пять или шесть лет назад. Было лето, в городе душно, и мне это запомнилось, потому что такие события происходят редко и потому ценны. Смеркалось, Джош только научился ходить, Джесси тогда еще приехала с подругой, которая с воодушевлением рассказывала о своих курсах актерского мастерства. Там учили, что успех актерского состава на сцене зависит от того, насколько они доверяют друг другу; они обязаны знать, что могут полностью положиться на партнера. И они пытались научиться этому доверию, играя в игру, где нужно было удержать другого, когда тот падал. Она сказала, что это было весело, поэтому мы тоже решили сыграть в нее на траве в Хэмпстеде в лучах вечернего солнца, у нас были голые плечи и липкие шеи.

— Давай же, Эгги, падай назад мне на руки, — сказал Пол.

Я колебалась, стоя со скрещенными на груди руками и беспокойно оглядываясь назад.

— Ну же! — Он сделал шаг в сторону, увеличивая расстояние между нами. — Неужели ты не доверяешь мне?

Он манил меня пальцами, призывая полностью отдаться в его руки. Зубы сияли на его загорелом лице.

— Конечно, я доверяю тебе, но ты отошел слишком далеко. Я не такая высокая.

— Я поймаю тебя. — И он снова повторил: — Неужели ты не доверяешь мне?

— Давай, Кейт, — подгоняла Джесси, — ты обязана рискнуть. Что такого может случиться?

И вот я закрыла глаза, выпрямилась и начала падать назад, а потом услышала его «Черт!», но слишком поздно: я грохнулась на выжженный солнцем пустырь и сильно ударилась плечом. Я лежала, оглушенная ударом, не в силах даже дышать, а все, закрывая свет, собрались вокруг меня.

Он не поймал меня. Я слышала нервный истеричный смех и голоса со всех сторон, но повернулась только на один — умоляющий голос моего мужа, произносящего слова извинения и пытающегося объяснить, почему все так произошло.

— Я думал, что финальная часть падения самая значительная, поэтому пытался настроить тебя…

— Или напугать! — добавил кто-то.

— …а потом поймать в последний момент…

— Она убьет тебя за это! — сказала Джесси, качая головой и подавая мне стакан вина.

Большинство наших приятелей сочли все это забавным, но не мы с Полом. Он знал, что из-за его ошибки мне будет больно не только и не столько физически, мне будет трудно забыть и, как бы сильно я ни старалась, простить его…

Тоннель начинает подниматься, мы находимся в самой глубокой части реки. Наши шаги эхом отзываются в пустом пространстве. Насколько черное у тебя сердце, Пол? Я смотрю на его склоненную голову, на прямой нос, зацелованный мною, на вертикальную морщину и гусиные лапки, начинающие образовываться вокруг его глаз, излучающих столько радости. Как всегда, его куртка расстегнута. Он останавливается, оборачивается и смотрит на путь, который мы прошли. Как он и надеялся, кроме нас здесь больше никого нет. Неужели ты и вправду подставил своего партнера по бизнесу и старого друга и убил Мелоди из-за денег, а не из-за любви?

Собираешься ли ты завершить намеченное и убить мать своих детей, которая без лишних просьб придумала тебе алиби? Прямо здесь, прямо сейчас? Когда я встретилась с тобой возле терминала, там никого не было, потому что паром уже не работал. Ни одна душа меня не видела, прохожие на улице редко смотрели в мою сторону. Ты пришел сюда незамеченным, никому не знакомый в этой части города, куда мы никогда не заезжали, ведь это так далеко от дома. Слова Лекса звучат в моей голове как мантра: «Кто-то подставил меня».

На курсах по правильному ведению допроса нам показывали много видеоматериалов полиции с подозреваемыми в разных видах преступлений — от кражи в магазине до убийства. Преступления на почве страсти были самыми ужасными (мужчина, который забил свою мать до смерти железным прутом; женщина, которая тринадцать раз ударила кухонным ножом сестру-близнеца), но, как по мне, и предельно честными — страсть выпускает животный инстинкт, ярость, которая прячется в глубине каждого из нас. Убийцы были охвачены сиюминутным безумством, которое обрекло их на самобичевание во время каждой годовщины тех смертей, потому что то, что они сделали в ту долю секунды, будет преследовать их весь остаток жизни. Но, чтобы подставить кого-то, нужно иметь самое темное из всех темных сердец, потому что это было запланировано.

— Здесь ужасно, правда? — говорит Пол и подходит ближе ко мне.

Я останавливаюсь и отступаю к неровной стене, спиной ощущая холод плитки.

— Ты можешь напугаться до смерти, Кейт. Никогда не ходи здесь одна.

Его рука что-то ищет в куртке. Я не могу дышать.

Он делает еще один шаг ко мне, его туфли поскрипывают в тишине, а я смотрю в лицо своего мужа, и в этот миг слова из нашей свадебной церемонии звучат в моей голове так же отчетливо, как звон колоколов в ясное воскресное утро: «Любить все, что есть в тебе, доверять тому, что еще неизведано в тебе». Но что я фактически знаю? Пол, я лежала рядом с тобой на протяжении десяти лет; я знаю, где образуются капельки пота, когда ты испытываешь оргазм; я помню твое лицо, когда наших детей вынимали из моего тела; я слышала, как ты ругаешься и кричишь от боли, а также как тебя тошнит. Я знаю, где у тебя образуется спазм мышц, когда ты засыпаешь; как у тебя текут сопли, когда горе сменяет солнечное настроение; я ощущаю твои глубочайшие страхи и смеюсь над твоими самыми высокомерными предположениями. Я знаю, что ты хочешь быть кремированным, а не похороненным, и что ты надеешься, что Джош и Ава к тому времени будут состоявшимися, успешными взрослыми людьми, а я буду стоять на очень красивой скале в Девоне и развеивать по ветру из урны твои останки. Я прожила с тобой жизнь, мы вместе создали две новые жизни; я надеялась закончить свою жизнь с тобой, провести с тобой бессчетное количество молчаливых часов; но я стою здесь, под глубокой рекой, протекающей через весь город, в котором мы прожили эту жизнь, и понимаю, что совсем не знаю тебя.

Я не понимаю, на что ты способен, не могу определить твоей цели и твоих мотивов. Может быть, ты собираешься убить меня, а может быть, крепко обнять, — я уже не могу сказать. Мы разрушили наше доверие. Я солгала ради тебя, дала ложные показания, чтобы сохранить нашу идеальную жизнь, не помогла Лексу и… Мелоди, прости меня! В то время я думала, что у меня нет выбора.

— У тебя такой вид, будто ты сейчас упадешь в обморок, — говорит Пол, доставая из кармана носовой платок и протягивая мне.

Я прикладываю его к своему лицу, как белый флаг капитуляции.

— Ну же, обопрись на меня, и давай выбираться отсюда.

В итоге мы добрались до другого конца, и я даже не смогла сдержать стон, увидев знак, сообщающий, что этот лифт тоже не работает. Я еле тащусь по бесконечным ступенькам наверх, обходя лужи мочи. Из-за ржавых перил моя ладонь воняет как кровь.

— Подожди здесь, я заберу машину, — говорит Пол возле выхода. — Не хочу, чтобы ты шла дальше.

Я в изнеможении опускаюсь на бордюр, и Пол протягивает мне сумку.

— Можешь принести мне воды? Там есть магазин.

Он спускается по дороге к круглосуточному магазину на другой улице и исчезает под неоновой вывеской. Я достаю телефон и визитку О’Шиа и набираю номер. Наш разговор короткий: я просто говорю ей, что хочу изменить показания, и в двух словах объясняю почему. Я слышу триумфальные нотки в ее голосе: дело сделано, думает она. Когда Пол возвращается, я сижу на том же месте.

Усевшись на пассажирском сиденье, я жадно пью минеральную воду и засыпаю, не успев доехать даже до конца улицы.

Глава 29

Они пришли утром, когда Пол только вытащил из своей чашки чайный пакетик. Ава побежала открывать дверь. Они уже стояли в холле, когда я вышла их встречать. Их было много: О’Шиа и Уайт, несколько полицейских в штатском и несколько в форме. Они быстро прошли в кухню, и О’Шиа сообщила Полу, что они его арестовывают. Когда он спросил почему, они сказали: «В свете новой полученной информации». Он обернулся и молча посмотрел на меня, все еще держа на ложке капающий чайный пакетик.

— Давайте покончим с этим делом.

Он бросил в раковину ложку и пакетик и пошел в коридор за курткой, а потом начался ад. Джош принялся вопить. Он побежал за О’Шиа, когда та последовала за Полом в коридор, и ударил ее кулаком в живот.

— Не трогайте моего папу!

Пола прижали к вешалке и повалили на пол. Один из полицейских попытался оттащить Джоша, но не ожидал такой силы от девятилетнего ребенка и отступил, вскрикнув от удивления и боли.

Ава завыла несколькими голосами одновременно.

— Уймите своих детей! — заорала Уайт.

Все столпились в нашем узком коридоре. Джош лежал на оглушенном и ошарашенном Поле, крепко вцепившись в него, а я пыталась оттащить его.

— Не уходи, папочка, не уходи! — вопил Джош.

Муж пристально смотрел на меня, бледный и безмолвный. Парадокс в том, что я совсем не так все это представляла и не поддерживаю сейчас Джоша и Аву. Я не могла успокоить или переубедить своих детей. Здесь, в этом хаосе нашего изысканного коридора все доказывало, что Пол любил своих детей, а они любили его, и это именно я разъединила их. Я попыталась вызвать лицо Мелоди, чтобы набраться решимости продолжать, но слышала только своих перепуганных, убитых горем детей. Страх за свою жизнь, который я так сильно прочувствовала вчера, дома как рукой сняло, но правда — вот то единственное, что способно вернуть мне душевное спокойствие.

— Уведите его отсюда! — скомандовала О’Шиа, или мне только показалось, что она это сказала: Ава так громко кричала у меня над ухом, что все эти люди казались мне актерами в театре пантомимы.

Пол попытался встать, а полицейский оттащил Джоша — у меня не хватило духу сделать это. Двое полицейских вывели моего мужа из дома под крики «Папочка!». Пол не сказал мне ни слова. О’Шиа захлопнула дверь ногой, и я повернула ключ, потому что Джош хотел бежать за отцом. Она поправила рубашку и убрала волосы назад.

— Я ненавижу тебя! — крикнул мне Джош. И он действительно меня ненавидел.

— Солнышко… — попробовала вмешаться О’Шиа.

— Да он боец! — с уважением заметил мужчина, которому было на вид около сорока лет, но замолчал после одного только взгляда О’Шиа.

— Дайте миссис Форман минутку, — добавила О’Шиа, кивая мне.

Но у меня ушло больше, чем одна минута, чтобы успокоить детей. Я отвела их в школу, чтобы хоть как-то все упорядочить, но сложно делать обычные вещи, когда сердце рвется из груди.

Сейчас, четыре часа спустя, меня усадили на диван и дали виски в мои дрожащие руки. Я избавилась от своей семьи, а сейчас пересказывала О’Шиа и мужчине средних лет, представившемуся детективом Беном Самуэлсом, детали той ночи, когда Пол пришел с окровавленными руками, а потом протянула им шарф. Глаза О’Шиа просияли, когда я отдала его ей. Я избавила ее от запутанного дела об убийстве, и она не ударила в грязь лицом перед своими коллегами сегодня. Возможно, я даже помогла ее повышению по службе. Мой дом был перевернут вверх дном, потому что они искали «материалы, которые могут быть важными для расследования».

Я слышу, как они роются в шкафах. Один полицейский аккуратно снимает с полки книги, ставит их передо мной и встряхивает. В туалете какой-то человек в белом костюме проверяет сливной бачок.

— Давайте оставим его, пусть делает свою работу, — говорит О’Шиа, глядя на мужчину, пересматривающего книги. — Мы можем пройти в кухню?

Мы идем в другой конец дома, Бен за нами.

— Проблема заключается в том, что вы пытались скрыть от полиции важную информацию, — начинает она, устремляя взгляд на окно в сад. — Мы могли бы арестовать вас, но я не думаю, что обществу станет лучше от этого, учитывая детей и все такое.

О’Шиа пытается быть дружелюбной. К тому же она неплохо справляется со своей работой. Я наблюдаю, как она руководит сотрудниками, хотя моложе половины из них. Интересно, через что ей пришлось пройти ради этой работы?

— Нам нужно будет проверить канал.

Я потрясена.

— Это еще зачем?

— Орудие убийства так и не найдено. Если бы я убила ее, то спрятала бы его именно там. — Я не отвечаю, и она указывает на ящик стола. — У вас все ножи на месте?

— Все. И я отношусь к женщинам, которые заметили бы пропажу.

Она смотрит на меня с уважением, и я готова поспорить, что ее столовые приборы тоже не валяются где попало.

— У вас только один замок на дверях? — Она кивает на старомодный ключ. — Из-за этого вашу страховку могут признать недействительной.

Я пожимаю плечами.

— Нас со всех сторон окружают соседи. И вам понадобится переплыть канал, чтобы забраться в дом через черный вход. — Я вздрагиваю. — Никто в здравом уме не сделал бы этого.

— Я тоже так думаю.

Она пристально рассматривает окно в кухне и явно не в восторге от его расшатавшихся задвижек, а с одной стороны без затвора вообще. Она работает в мире, где доверие ко всему, что поддается логике, не спасет и не защитит от низости и насилия.

— А если не в здравом? Вы же не хотите, чтобы один из них оказался возле ваших детей…

— Понимаю! Но никого на нашей улице не ограбили за последние двадцать лет. У вас есть сигарета?

Она кривится.

— Бросила пять лет назад. — Потом с жалостью смотрит на меня. — Бен, не дашь миссис Форман сигарету?

— Конечно.

Он протягивает пачку с несколькими сигаретами, и я с удовольствием беру ее в руки.

О’Шиа пристально смотрит на меня. Она проверяет меня на вшивость. Интересно, сколько человек за эти годы не прошли подобную проверку?

— Откуда это у вас? — указывает она на синяк у меня под глазом.

— Мы с Лексом попали в аварию, — отвечаю я.

— Когда это случилось?

— Два дня назад. Он совсем с ума сошел.

О’Шиа переглядывается с Самуэлсом.

— Нам об этом известно?

Он качает головой и хмурит брови.

— Он разозлился на вас? Почему?

— Он считает, что его подставили с убийством Мелоди.

— И кто же его подставил?

— Пол, Джон, я. Все мы. Он был не в себе и, возможно, пьян.

— Вы тоже думаете, что его подставили?

Я делаю глубокую затяжку.

— Лекс избалован. Если что-то идет не так, как он планировал, он во всем винит других.

— Почему Пол убил Мелоди?

— Я не знаю наверняка, убил ли он ее. Я никогда этого не говорила! Я просто не верю в историю с собакой… Я уже не знаю, во что верить, кому доверять…

Я грызу ногти, и в сочетании с курением мое тело наполняется тревогой. Я снова слышу слова Лекса во время той безумной поездки: «Невиновных людей арестовывают постоянно». Господи, прости, если я не права!

Они тут же уставились на меня.

— У вашего мужа был роман?

— Я не знаю.

— Но вы подозреваете его?

— Не знаю!

— Он был неверен в прошлом?

— Был, но не мне. — О’Шиа вскидывает брови. — Он был женат раньше. — Я опускаю глаза в пол. — Тогда мы с ним и встретились.

О’Шиа молчит, а я чувствую, что Самуэлс наслаждается моей неловкостью.

— У вас красивый дом, Кейт. Завидная жизнь. Может быть, есть какие-то проблемы с деньгами, финансовые неурядицы, о которых вам известно?

— Нет.

— А вам было бы о них известно?

— Я вижу банковские отчеты, у нас совместный счет.

— Что заставило вас изменить показания, Кейт?

Я смотрю на сад, очнувшийся с приходом весны. Вижу красную крышу кукольного домика Авы.

— Вы когда-нибудь слышали фразу «эффект ореола»?

— Нет.

— Этот термин используют социологи. Если кто-то чрезвычайно привлекателен внешне, мы ошибочно предполагаем, что он такой же и внутри. Нам кажется, что он более принципиальный, чем обычные люди, более общительный, более честный. И это заставляет нас закрывать глаза на его недостатки. Я думаю, что известные люди, актеры или модели, как раз и вызывают такую реакцию у людей.

Я вижу пару носков Пола на столешнице, на одном из них еще сохранился отпечаток его ступни. Даже ступни моего мужа прекрасны.

— Просто я больше не в состоянии оценить все сама. Хочу, чтобы кто-то другой подтвердил или опроверг все это.

— Значит, вы говорите, что Пол сделал это, а большинство людей будут думать, что это не так?

— Я говорю, что я не знаю. Я всего лишь хочу узнать правду. Это все, чего я хочу.

— Но почему вы передумали именно сейчас?

Я гашу сигарету в тарелке, где еще остались крошки.

— Мы с Лексом нечасто встречались с глазу на глаз, но в ту ночь мне было жаль его. Если это сделал не он… А еще потому, что я не могу смотреть в лицо своим детям, если у меня есть такие сомнения, потому что… потому что…

— Что, миссис Форман?

Я уже собиралась сказать, что испугалась за свою жизнь, но потом поняла, как это будет воспринято. Я и так достаточно наговорила.

— Ничего.

О’Шиа прижимает к груди папку, как держат маленьких детей, и мне интересно, не является ли карьера для нее ребенком.

— Что теперь будет?

— Эти люди пробудут здесь большую часть дня. Думаю, вам придется подписать некоторые бумаги.

Она поднимается.

— А вы куда?

— Собираюсь взять показания у мистера Пола Формана.

Самуэлс сопровождает ее до машины, и я остаюсь в кухне одна. Громко хлопает дверь, из-за чего носок Пола бесшумно падает на кафель, и на него наступает вошедший через сад полицейский.

Глава 30

Я надеюсь, что двух пакетиков сырных чипсов, сладких сердечек и жевательных конфет, съеденных по пути из школы домой, а потом еще рыбы с жареной картошкой из кулинарии с последующим шоколадным тортом на десерт, а также компьютерных игр будет достаточно, чтобы купить моим детям душевное спокойствие. Учителя сказали, что они вели себя хорошо, но я все равно внимательно наблюдала за ними, когда они сидели в гостиной перед диснеевским мультфильмом, а крошки и сахар падали на ковер.

После того как дети ушли спать, я уселась перед тем, что после них осталось, а это несколько жевательных конфет и холодная картошка, достала пиво и новую пачку сигарет и как будто вернулась в юность; я так же курила и пила пиво, когда мне было двадцать. Я сажусь за компьютер с флешкой, заполненной файлами из дома Мелоди. Опция «Поиск» выдает имя Пола восемьсот семьдесят один раз. «Грэм» и «Мелоди» встречаются на страницах со статьями расходов, налоговыми счетами, в нескольких контрактах и соглашениях о конфиденциальности, которые она подписывала перед обсуждением «Криминального времени». Все это очень скучно. Имя Лекса встречается в пятидесяти пяти файлах, в них в основном изложено общее описание программы, но есть и документ с детальным объяснением, как голосование зрителей в «Криминальном времени» будет работать на практике. Это самое интересное, что мне пока удалось найти. У Лекса начался полет фантазии; видно, что он действительно понял концепцию, и его идеи о привлечении зрителей к участию в программе оказались очень даже кстати; он был убежден, что получится хит, и хвастался, что они могут продать это в другие страны. Я улыбаюсь; может, он и испорченный, но нельзя отрицать его харизмы — он действительно является королем реального телевидения. Слово «Форвуд» вводить в поиск было бесполезно: мне выдало четыреста документов. Нужно сузить поиск, поэтому я ввожу «Пх» — это подпись, которую иногда использует Пол. Выводится восемнадцать документов. Я бегло просматриваю некоторые из них и нахожу электронные письма Пола к Мелоди, в которых он пишет, как Форвуду понравилась идея «Криминального времени» и как он доволен таким активным откликом. В следующем письме его тон меняется:

«Дорогая М.!

Прости, если собрание показалось тебе нелегким. Л. просто одержим своей идеей, у него есть собственное четкое видение всего этого. Надеюсь, мы сможем прийти к соглашению во время следующей встречи, и стороны останутся довольны. Пх.».

В следующем файле находится письмо Мелоди к Полу из ее личного почтового ящика [email protected]

«Дорогой П.!

Я очень огорчена всем этим. Не могу поверить, что он спрашивает, серьезны ли мои намерения, когда сам все прекрасно знает. Да, я молода, но я имею право требовать больше времени, чтобы получить совет юриста относительно моей позиции. Не хочу, чтобы меня запугивали. Мх.».

Дальше следуют своего рода угрозы. Снова из [email protected]

«Л. может это не нравиться, но я имею право использовать свою идею и в другом месте. Я говорила уже много раз, что хочу лишь подобающего вознаграждения и подобающего договора на эту программу. И то, что он пугает меня конкурентами, на меня не действует, сам понимаешь. Мх.».

Следующее письмо тревожное.

«Дорогой П.!

Я звонила тебе три раза сегодня вечером, но бросала трубку. Но потом подумала, что такое лучше написать, чем обсуждать это по телефону, чтобы ты сам все решил.

Во время того перекура я стояла за дверью и слышала, что Л. говорил обо мне. Все это было противно слышать, но я была слишком зла и расстроена, чтобы завести этот разговор на собрании. Мне казалось, я могу наговорить то, о чем впоследствии буду жалеть, поэтому решила держать язык за зубами, — в отличие от него, конечно.

Во-первых, я не обязана подписывать его контракт, если не хочу этого. Я знаю, что имею на это право, а его слова действительно были неприкрытым запугиванием. Меня не волнует, что время уходит, это не мои проблемы.

Другое дело то, что он говорил о нас… Ну что я могу сказать? Я была в замешательстве и очень зла, за тебя и за себя. Он прямо перед Джоном сказал, что я „втюрилась в тебя“. Означало ли это, что он думает, будто я веду себя как влюбленная дурочка? А в конце он заявил, что считает, будто я подам на тебя и на него в суд за сексуальные домогательства, если не добьюсь своего. Это клевета! Вот почему я ушла с того собрания, ничего не подписав и ни на что не согласившись, он просто бесит меня. И главное, я не могу с ним работать, а это значит, что, к моему огромному сожалению, я не могу работать и с тобой. Мх.»

Я попробовала представить, как все происходило на этом собрании: молодая женщина с отличной идеей хочет быть замеченной акулами телевидения, но при этом не съеденной ими. У нее это получилось лучше, чем у меня, даже если бы я попыталась.

Теперь понятно, как оскорблен был Лекс ее амбициями и ее талантом. И почему он предполагал, что она увлечена Полом. Единственное, чего я не могу понять, — было ли это взаимно.

Этот обмен письмами более чем подтверждает, какой это кошмар — работать на Лекса, особенно если ты молодая и привлекательная женщина. Лекс высокомерен, но Лекс и умен. Понял ли он, что зашел слишком далеко, и не решил ли пойти на встречу со своим оппонентом? «Никогда не стой между мужчиной и миллионами, которые он собирается заработать». Возможно, у Мелоди были основания подавать в суд за сексуальные домогательства, если она хотела пойти по этому пути. Вполне возможно, что у нее были весомые доказательства. Приплюсовав к этому более раннее «нашествие тупых красоток», введенное Лексом за эти годы, получится отличное основание охарактеризовать Лекса для инвесторов как бабника. Вот почему он хотел получить материалы из ее дома — хотел убедиться, насколько решительно она была настроена, — но не мог сделать этого сам, потому что это выглядело бы подозрительно, а Астрид, его спутниковая тарелка, не могла понять отчаяния своего босса. Мелоди была той, кто стоял между Лексом и его благосостоянием, и он знал это. Поэтому ли он встречался с ней той поздней ночью, когда она была убита? Просил ли он ее прийти на эту встречу или они договорились заранее? Я беру телефон и набираю его номер. Я хочу услышать его проклятия и брань, когда припру его к стенке, но слышу лишь: «Номер, по которому вы звоните, временно недоступен, позвоните, пожалуйста, позже». Ну что ж, я попробую позже, теперь ты меня не остановишь.

Я грызу ногти, ввожу пароль на ноутбуке и набираю lexwoodisinnocent.com. Здесь было сто тысяч посетителей со среды. Вот несколько фотографий Лекса со знаменитостями, вот несколько в полицейском участке. То ли Лекс, то ли его помощник разместили ссылки на репортажи о нем в прессе, и их здесь очень много. Он всегда был мастером саморекламы и разных маркетинговых ходов. Но лучше всего он знает, как себя продать.

«Ставьте „против“, если считаете, что я виновен» — выведено вверху сайта. Хорошо, Лекс, я отправлю тебе сообщение. Ставлю сто фунтов, что ты по уши погряз в этом.

На мой ящик приходит автоматический ответ:

«Спасибо, что вам небезразлично убийство Мелоди Грэм. Содействуя нашему сайту, вы помогаете оказывать влияние на полицию, чтобы она раскрыла это убийство и держала общественность в курсе дела. Я не убивал ее, и сейчас как никогда важно, чтобы полиция продолжала поиски и нашла того, кто это сделал».

Вверху сайта пробегает лента новостей, и мой глаз выхватывает Форвуд ТВ. Там сообщение об аресте Пола, а еще через две минуты звонит телефон. Я не могу не ответить матери Пола, какой бы истеричной и навязчивой она ни была. Пятнадцать минут уходит на то, чтобы с трудом убедить ее не приезжать и не оставаться нам «помогать». Мне кажется, я предпочту оказаться в тюрьме с Полом, чем выслушивать ее тирады на тему «Ой, я не знала об этом канале» или «Мне кажется, детям не нужны резиновые сапоги в городе».

За ней следом звонит моя мама. Наконец-то сложилась ситуация, где она может продемонстрировать свой нудный фатализм.

— Ты всегда можешь вернуться домой, ко мне, если уж так все сложилось, — с надеждой в голосе произносит она.

Ничего себе! Спасибо, это лучшее предложение, которое я когда-либо получала. Я растерянно переключаю каналы, пока мы говорим, и останавливаюсь, когда вижу Джерри в повторе программы «Взгляд изнутри», в этот миг он отжимался в камере, его рубашка не заправлена. Телевизор сейчас работает без звука, поэтому я насчитываю двадцать пять отжиманий, пока мама продолжает что-то лепетать. На его спине выделяются мускулы. Он поднимается как раз тогда, когда мама кладет трубку, и улыбается в камеру, которая висит высоко на стене, а потом выпускает воображаемую стрелу из лука — прямо в меня.

Глава 31

Выходные тянулись ожиданием новостей от Пола. Его не освободили; двадцать четыре часа заключения переросли в тридцать шесть, затем, по указу судьи, их продлили еще. Но жизнь должна продолжаться: дети обязаны ходить в школу, а я обязана идти на работу. Я отодвигаю край шторы и выглядываю на улицу. Два фотографа и Деклан Мур стоят на входе. Я вспоминаю недавние рыдания Джоша и принимаю решение больше никогда не дать ему пройти через это.

— А мы можем ходить по этой дороге каждый день, мамочка? — спрашивает Ава и визжит, потому что лодка раскачивается.

Мы вышли через сад, переправились через канал и идем по узкой улочке на другом берегу.

Я разбудила Маркуса, постучав по стене «Марии-Розы», и попросила его помочь нам. Он любезно предложил переправить нас на лодке через эту десятиметровую глубину воды. Я схватилась за бортики так крепко, что побелели пальцы. Потом мы подняли на берег рюкзаки с учебниками и коробки с обедами, и я обняла Маркуса, счастливая, что обвела вокруг пальца всех тех ожидающих на холоде перед входной дверью людей.

— Вы будете где-то поблизости сегодня вечером? Возможно, нам придется возвращаться таким же способом.

— Один из нас будет здесь наверняка. Я переправлюсь за вами, чтобы вы не спускались в лодку по веревке, потому что у вас дети и вещи. Конечно, у нас не получится делать это постоянно, мы уедем на каникулы в Австрию, еще успеем покататься на лыжах.

Я смотрю вниз на черный канал и вижу приятную картину: Макс и Маркус, рассекающие снежные волны.

— Маркус, боюсь, что завтра сюда нагрянет полиция, возможно, даже с водолазами. Они собираются обыскать канал. Простите, если они доставят вам неприятности.

Он помогает нам выбраться на берег, улыбается и показывает зубы, которым позавидовал бы сам Том Круз.

— Может, мы как раз поговорим с ними о снаряжении, я люблю дайвинг. Я буду внимательно за ними следить.

— Спасибо, что ты такой понимающий.

Он делает что-то удивительное — протягивает руки и обнимает меня. От этой неожиданной доброты у меня на глаза наворачиваются слезы. Я долго не отпускаю его; грудная клетка Маркуса крепче, чем у моего мужа. Когда мы размыкаем объятия, мои дети смотрят на нас круглыми глазами.

Мы заходим в школьные ворота под шепот окружающих. Я вижу повернутые друг к другу головы и руки, поднесенные ко рту. Незнакомые люди смотрят на меня, потом отводят взгляд в сторону. Похоже, это и есть дурная слава. Мы официально семья, у которой сейчас проблемы. Сара здоровается и обнимает меня.

— Я заберу вас после школы, хорошо?

Дети кивают, а она наклоняется к моему уху и шепотом произносит самые утешительные за это утро слова:

— Возле вашего дома пресса?

— Да. Маркус переправил нас на лодке через канал.

— Отлично. Просто помни, что это скоро пройдет, Кейт. Когда-то я работала на члена парламента, которого арестовали за взятку. На протяжении трех дней на улице возле его офиса и возле дома стояли по три десятка человек, а потом — пуф! — и все исчезли. И ты даже не вспомнила бы его имя, если бы я назвала его.

— Мне от этого не легче.

Она крепко обнимает меня.

— Прости, но это лучшее, что я могла придумать.

— Спасибо. Я заскочу после работы, чтобы забрать их.

— Хорошо.

К моменту, как я выхожу с детской площадки, минуя детские коляски, малышей, скутеры и болтающих мамочек, я уже переключаюсь на мысли о работе и у меня появляется новая цель. Как вдруг я неожиданно чувствую, что кто-то сжал мою руку. Это Элоида. Я отталкиваю ее, словно она паук, севший на мою куртку.

— Я знала, что это единственный способ выловить тебя. К тому же, надеюсь, ты не закатишь здесь сцену.

Она снова берет меня за руку и мило улыбается мальчику, который наткнулся на ее колено. Она права, кипятиться на пороге школы глупо, особенно если ты мать, у которой «проблемы», поэтому мы идем рядом и играем роль закадычных подруг.

— Мне нужно на работу, поэтому оставь меня в покое!

— Только после того, как ты выслушаешь, что я хочу сказать.

Я бегом спускаюсь по ступенькам метро, она спешит за мной.

— Меня не было в твоем доме. Какого черта ты так уверена, что я там была?

Фыркнув, я вставляю свой билет в турникет.

— Скажем так, я наблюдательная. Ты себя выдала.

Она недоуменно смотрит на меня.

— Чашки и ложка.

Сказав это, я понимаю, как абсурдно все это звучит, и неожиданно начинаю сомневаться, не придумала ли я все это.

— Чашки?

Я захожу в поезд и ищу место. Элоида садится рядом со мной.

— То, как они стояли… Я знаю, что это ты.

— Логичная, умная Кейт чуть не убила меня из-за чашек?

— Да что ты вообще понимаешь!

Я раздражена и упрямо пытаюсь скрыть свои сомнения. И слишком поздно понимаю, что она, наверное, сразу это заметила. Она каждый день наблюдает, как отпираются знаменитости, а моя ложь не менее очевидна.

Должно быть, ей жаль меня, потому что она все представляла по-другому.

— Я знаю, что Пол не обманывал тебя.

Мы смотрим друг на друга.

— Понимаешь? Я это знаю. Он не делал этого и не убивал Мелоди.

Элоида задерживает на мне взгляд. На ней сине-зеленый шарф, который подчеркивает цвет ее глаз — они становятся похожи на фиалки. Она поправляет на плече ультрамодную сумочку от какого-то дизайнера — бесплатная привилегия ее работы, без сомнения, — и я сразу же хочу эту сумку. Словно если она будет висеть у меня на плече, то жизнь будет казаться более гладкой и счастливой.

— Тебе легко играть героя, видеть прошлое в черно-бело-розовых тонах. У тебя нет неприятных конфликтов и компромиссов восьмилетнего брака, так же как и детей.

— Как бы ты ни была уверена в его вине, ты все равно ошибаешься.

Я раздраженно пожимаю плечами. Ее убежденность вызывает восхищение, и я чувствую что-то похожее на стыд. Она лучший и более надежный друг Полу, чем я. Краем глаза я наблюдаю за ней: она ухоженная, от нее пахнет дорогими духами. Я прикасаюсь к своему лицу с морщинами и замечаю, что мужчина напротив просто очарован Элоидой. Он завороженно посматривает на нее, ерзает на сиденье, проводит взглядом по ее ногам и следит за ее рукой, когда она почесывает лодыжку.

В его фантазии о красивой женщине не входят порезы на ее руке.

— Зачем ты причиняешь себе боль?

Мой голос звучит так же тихо.

Она несколько секунд не отвечает.

— Наверное, это способ сохранить самоконтроль. В юношестве я страдала булимией.

— А Пол знал?

Элоида выглядит изумленной.

— Конечно! Он же был моим мужем.

Я сглатываю слюну. Он никогда не рассказывал мне этого. Он хранил ее секреты, был предан ей даже после разрыва. Мой стыд усиливается.

Неожиданно меня осеняет:

— И ты делала это, когда мы все вместе были на вечеринке?

Она скрещивает руки на груди и крепко сжимает локти, словно хочет защитить себя.

— Именно тогда.

— Я не знала. Прости.

Она пытается не придавать этому значения и меняет тему разговора.

— Почему ты думаешь, что ее убил Пол?

Я тихо рассказываю ей о событиях той ночи.

— Он был так расстроен и совсем не похож на себя.

Элоида сидит и невозмутимо кивает. Она не смотрит на меня. В этом ее молчании есть что-то, чего я не могу разобрать.

— Что?

Она уходит от ответа и внимательно смотрит на меня из-под длинных ресниц. Мы сидим рядом, наши плечи соприкасаются.

— Знаешь, ты странная.

— Может, скажешь почему?

Меня раздражает интуиция Элоиды.

— Ты готова поверить, что твой муж убил кого-то. Ты не удосужилась даже узнать мотивы самого близкого тебе человека. Поверь, ты зря теряешь время на телевидении.

Мужчина напротив подскакивает, потому что поезд останавливается на станции. Она не замечает, как он задержал на ней взгляд перед выходом.

— Почему ты так уверена, что он невиновен?

Я вижу, как мужчина за окном бросает последний взгляд на Элоиду, прежде чем мы скрываемся в тоннеле. Мне кажется, она даже не заметила, что он здесь сидел.

— Не знаю, что там произошло в ту ночь… — Ее голос опускается почти до шепота. — Не могу объяснить кровь. Но я уже видела его таким. Подожди минутку. — Пока объявляют следующую станцию, она похлопывает себя рукой по колену. — Совсем не похожим на себя. Причем дважды.

— Когда?

Она смотрит на меня потрясающими широко открытыми глазами.

— Ты думала, я не заметила, как тот мужик пялился на меня? — Она откидывается на спинку сиденья, почти разочарованная тем, что права. — Ты недооцениваешь меня, Кейт, именно ты. Пол часто говорит, что ты проницательная. Что ты видишь вещи, которые другие не замечают. Но ты плохо разбираешься во мне из-за того, что случилось в прошлом. Подумай, чем я могу помочь тебе.

— Когда он был в таком виде?

Она несколько секунд молчит.

— Когда у него был роман. — Элоида отодвигается. Она не пытается успокоить меня или притвориться, что сгущает краски. — Но от этого он не стал хуже и не заставил меня любить его меньше. Не знаю, что там произошло в лесу той ночью, но уверена, что Пола там не было. Он не убивал ее, Кейт. И я готова бороться с тобой — или против тебя! — чтобы доказать его невиновность.

Показывается моя станция, и я поднимаюсь. Элоида противоречива: хрупкая, но упрямая, немного чудная, но все равно более решительная, чем я всегда считала. Я ненавидела ее долгие годы, хотя мне стоило, наверное, восхищаться ею. С ужасным чувством я поднимаюсь по ступенькам метро. И попадаю в мир, который совсем не узнаю: здесь старые враги могут стать сторонниками, а мой муж может быть реабилитирован.

Глава 32

Ливви с любопытством смотрит на меня через студию, а потом, конечно же, направляется ко мне.

— Господи! Ты выглядишь так же плохо, как я себя чувствую.

Она вторгается в мое личное пространство, поднимая мой подбородок и изучая мой распухший висок. Я чувствую себя девочкой, которую осматривает школьная медсестра. Она неодобрительно вздыхает.

— Ты напугаешь гостей своим видом. Придется Шаине их встречать.

— Говоря другими словами, я слишком уродлива, чтобы работать на телевидении, — пытаюсь шутить я.

— Как и многие из нас, — сухо отвечает Ливви.

Мне совсем не хочется смеяться. Я чувствую жалостливые взгляды Шаины и Мэтта, вижу, как помощник режиссера и осветители смотрят на меня. Они все слышали о Поле. Его имя будет упомянуто в сегодняшнем вечернем выпуске программы. Я мельком смотрю на свой мобильник. Никаких сообщений. Полиция может продлить задержание Пола до семидесяти двух часов, но потом они просто обязаны будут либо предъявить обвинение, либо отпустить его. Чем дольше он там, тем хуже все выглядит.

Мы собираемся на генеральную репетицию перед выходом шоу в прямой эфир сегодня вечером. Обычно в это время царит атмосфера волнения и шутливого ожидания, дружное «Ни пуха ни пера» объединяет нас, но сегодня в студии мрачно. Даже строгий черный костюм Марики и ее высоченные каблуки не поднимают настроение. Она сосредоточенно беседует в углу с редактором программы, они вместе проговаривают слова сценария. Загримированные артисты бродят из угла в угол, ожидая своего часа. Чет, режиссер, отдает какие-то распоряжения с балкона.

— Марика, когда будешь садиться на диван, держись ближе к Колину, чуть ли не касайся его плеча — нужно, чтобы создавалось впечатление, что вы настоящая команда.

Колин пытается в шутку приобнять Марику, но у них не получается вести себя как обычно. Наблюдая со стороны, я начинаю чувствовать, что виновата во всем этом и что все обвиняют меня.

— Хорошо, Марика, давай попробуем другой ракурс! — кричит Чет.

Она кивает и поднимает чашку кофе. Когда звучит музыка заставки, Марика обычно улыбаясь проходит через съемочную площадку, но сегодня она садится на краешек дивана и камера берет ее крупным планом. Гаснет свет.

— Великолепно! — кричит Чет.

— Задача нашей программы — бороться с преступностью, когда бы и где бы мы с ней ни столкнулись, чтобы сделать эту страну безопасной для вас и ваших детей. — Она останавливается и качает головой. — На этой неделе наши выпуски посвящены преступлению, которое мы просто обязаны раскрыть, потому что убита наша сотрудница, автор идеи этого шоу, Мелоди Грэм. — Марика поднимается с дивана, камера следует за ней. — А нашего исполнительного продюсера, Пола Формана, в настоящее время полиция допрашивает по этому делу. Но я стою здесь, чтобы доказать непредвзятость «Криминального времени»: мы не позволим, чтобы чиновники или руководство вмешивались в то, что мы показываем. Мы несем вам правду и ничего, кроме правды.

Она поворачивается лицом к Колину, который направляется к карте леса, где было найдено тело Мелоди.

— Господи, как она хороша! — говорит Шаина, и мы наблюдаем, как Марика расспрашивает Колина о дорожной развязке возле места преступления.

Астрид и миллионам красоток следует поучиться у этой королевы телевидения.

Ливви останавливается у меня за спиной, и мы вместе смотрим прогон.

— Никаких новостей от Джерри?

— Нет.

Я все утро проверяла свой мобильный телефон, смотрела, не выходил ли он на связь.

— Говорю тебе, нельзя доверять этим мерзким типам. — Она улыбается, довольная, что ее слова, несмотря на чьи-то чрезмерные ожидания, оправдались. — Но, думаю, у нас достаточно материала и без него.

Она кивает в сторону увеличенной фотографии Мелоди, которая служит фоном для съемок. Мы обе испытываем неловкость: ее начальник и мой муж сегодня здесь главный герой.

Несколько секунд спустя Марика поворачивается к камере, чтобы сказать заключительные слова:

— Помните, что право выбора за вами. Это ваше шоу.

Музыка начинает стихать, Чет кричит:

— И мы уходим!

— Кофе? — спрашивает Шаина.

Я киваю и засовываю телефон в сумку.

Шаина поднимает глаза на балкон.

— О-о! Какой-то большой босс вместе с нашей Черной Тучей.

Мы поднимаемся по ступенькам на балкон и приветствуем Джорджа, исполнительного продюсера. Я никогда раньше его не видела. Ливви склонилась над клавиатурой.

— А что, если «Эта программа посвящена памяти Мелоди Грэм, девушке, которой было всего двадцать шесть лет»? — спрашивает Ливви.

— Только уберите «памяти», — распоряжается Джордж.

Я заглядываю через их спины.

— Вы могли бы оставить «автор идеи „Криминального времени“», — говорю я.

— Давайте сделаем еще проще, — предлагает он. — Мы скажем: «Этот выпуск посвящен Мелоди Грэм, 1984–2010». Мы добавим это в начале специального выпуска.

Ливви что-то бормочет, соглашаясь.

— Господи, она была так молода! — добавляет Джордж, глядя куда-то вдаль. — В восемьдесят четвертом я обкурился в Непале.

Ливви спускается с темного балкона в студию.

— Встречаемся наверху через пять минут! — кричит она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Не опаздывать!

По телевизору, что стоит в углу конференц-зала, идут новости. Я просматриваю бегущую строку внизу экрана, которая похожа на аппарат, показывающий сердечный ритм пациента в реанимации. На столе лежит раскрытая газета «Дэйли Мэйл». Они поместили на полосу фотографию Пола, которую я никогда не видела. На другой — улыбающаяся Мелоди. И еще одна — с Лексом перед полицейским участком. Кто-то вытягивает газету у меня из рук и указывает на лицо Мелоди.

— Смотрите, о нас написали и в «Телеграф» тоже, — говорит Мэтт, листая страницы.

— Наших показывают! — сообщает Шаина, когда появляется новый сюжет в новостях.

— О, это Астрид! — восклицаю я, когда становится виден офис Форвуда.

Они снимают персонал около двери. На Астрид узкий светло-серый костюм в стиле пятидесятых с большим вырезом и туфли на высокой платформе. Она выглядит, как юная Мэрилин Монро.

— Это та бестолочь, которая забыла о нашем договоре аренды здания в центре Лондона, — возмущается Ливви, в то время как Астрид посылает в камеру воздушный поцелуй.

— Это секретарь Лекса, — объясняю я.

Мэтт не может сдержать свист и… зависть.

— Итак… — начинает Джордж, и мы с тревогой замираем. — Выключите это кто-нибудь! — добавляет он, почесывая переносицу. — Я знаю, вы все обсуждаете то, что происходит на Форвуд ТВ, — начинает он. — Дело в том, что ситуация там меняется каждый день. Постарайтесь не отвлекаться. Вы здесь для того, чтобы выполнять свою работу, поэтому занимайтесь именно ею. Уверен, в итоге все закончится как нельзя лучше для «Криминального времени». — Ливви фыркает. — Это самый лучший пиар. Но одновременно это и неприятность. Руководство обвиняется в убийстве автора идеи этой программы… Во всех выпусках новостей неоднократно упоминаются программы, созданные Форвудом, а об этой вообще говорят как об особенной. Для нас это прекрасная возможность, нас позиционируют как свежую, спорную, даже опасную программу. Теперь они арестовали Пола Формана…

— Кх-кх… — перебивает его Ливви и поворачивается ко мне.

— Ох! — Джордж выглядит удивленным. — Это вы.

Он хмурится, а я чувствую что-то вроде стыда, разливающегося по щекам. Синяк начинает болеть. Он представлял меня другой, а теперь ему еще проще будет меня уволить, хотя он, конечно, воспользуется формулировкой «позволить уйти». Он вертит в руке карандаш. Нервничает. Все в комнате затаили дыхание. Я жду.

— Она отличный сотрудник, — говорит Ливви, словно характеризует лошадь на сельской ярмарке. — К тому же это может сыграть нам на руку.

— Обвинение в кумовстве… — слабо возражает Джордж.

— Это телевидение, — добавляет Ливви, словно ее босс простофиля.

Джордж кивает.

— Я вас понял. Тем не менее в глазах общества все это…

— Если лично Кейт не совершила ничего плохого, вы не можете ее уволить.

Зычный голос Марики вмешивается в перебранку. Наверняка все говорили обо мне, когда меня здесь не было, и решали, должна ли я оставаться в программе.

— Нельзя осуждать женщину за мужчину, с которым она живет. Вы должны подумать, как это будет выглядеть в глазах общества.

Джордж начинает отпираться.

— Да, да…

Настало время прекратить мои мучения.

— Я готова уйти, если вы считаете, что так будет лучше для программы.

Вот, я сказала это, но с тяжелым сердцем. Все глаза устремлены на меня. Неведение томит меня, моя судьба висит на волоске.

Джордж снова вертит карандаш, но роняет его, и тот падает на стол и катится ко мне. Я знаю, насколько сложны трюки у фокусников, сколько нужно часов практики, чтобы достичь идеальной ловкости. Ему не хватает сноровки.

— Нет, нет, оставайтесь. Но только постарайтесь не особенно попадаться людям на глаза.

— Спасибо.

Интересно, а Джордж вообще представляет, каким боком простые сотрудники могут «попадаться на глаза»?

— А теперь перейдем к сегодняшнему выпуску…

— Ребята, вы видели сайт Лекса? — спрашивает Макс. — Смотрите. — Он скользит руками по клавиатуре и поворачивает ноутбук так, чтобы все видели. — Его трафик вырос на четыреста процентов со вчерашнего дня. Это феноменально! Уже сделаны ставки на два с половиной миллиона фунтов. Может быть, мы можем каким-либо образом осветить это в нашей программе?

— Или сделать что-то подобное, когда будем запускать кампанию? — добавляет Шаина.

Джордж оживает.

— Видите, вот где сила телевидения и Интернета! Эта программа станет великой! — Он поворачивается к редактору сайта, и его лицо темнеет. — Нам нужно встретиться сразу после эфира.

Она только беззвучно открывает и закрывает рот.

Ливви откидывается на спинку стула, предвкушая скандал.

— Давайте надеяться, что они больше никого не арестуют до нашего эфира.

Мы все соглашаемся и расходимся, чтобы закончить последние приготовления к передаче.

Через полчаса звонит Сергей, расстроенный, что не может найти Лекса.

— Не могу его нигде найти. Корабль без капитана. Кажется, так вы выражаетесь? Нужно подбодрить персонал. Здесь ходят ужасные слухи, и я боюсь, что люди разболтают все прессе, пока он придет.

— Пробовал звонить на домашний?

Сергей вздыхает, словно я идиотка, какой, впрочем, сейчас себя и ощущаю.

— Домашний, мобильный, спортзалы, любимые рестораны, его сайт и электронную почту, звонил даже матери.

Что-то не так. Я советую ему проверить больницы — может, после аварии обнаружилась какая-то травма.

— Он попал в аварию вместе с вами?

— Это долгая история.

— У меня есть время.

— В другой раз, правда. Я еще на работе. — Он огорченно кладет трубку, а я набираю Джона, который, к моему изумлению, отвечает. — Господи, где Пол?

— Все еще в участке. Он отправил меня. Сказал, что я ему не нужен.

— Напрасно.

— Да. Но он упрямый, а ты знаешь, какой он в таком настроении.

— Они собираются арестовать его?

— Они ожидают результатов анализа крови на шарфе. Если те не поступят в ближайший час, они будут вынуждены отпустить Пола.

— Они вели себя с ним ужасно?

Джон издает странный звук.

— Это убийство, Кейт, а не вандализм в церкви.

— Прости. — Я меняю тему. — Ты говорил с Лексом? Никто не знает, где он.

— Нет. В какие игры он играет? — Джон явно раздражен.

— Если Пола не выпустят, думаю, Лексу придется завтра появиться в офисе.

— Я только за. — Слышится какой-то шум, на который отвлекается Джон. — Пресса уже оставила тебя в покое?

— Не совсем.

— Как дети?

— Не очень.

Едва произнеся это, я снова испытываю чувство вины.

— Позаботься о них, Кейт.

Я говорю спасибо, хотя не понимаю зачем.

Глава 33

Наконец после обеда я получаю сообщение от Пола, что его отпускают и он возвращается домой. Я в отчаянии, что не сразу увижу его. Из-за меня его упекли за решетку, но сейчас он выходит. Я так хочу, чтобы мой муж вернулся!

Ливви появляется из туалета, вытирая руки.

— Мне нужно домой.

— Его отпустили?

— Да.

Я жду, что сейчас начнутся нравоучения и лекция, что я ставлю семью выше передачи, но ничего такого не последовало.

— Иди.

Ливви выглядит почти счастливой.

— Я отработаю, обещаю.

Она награждает меня улыбкой и похлопывает по спине.

— Ты же знаешь, они все сволочи.

Я еду домой на такси и прошу остановиться на узкой улочке возле канала. Я поворачиваю за угол и не верю своим глазам. За все годы жизни здесь я никогда не видела на этом бечевнике больше трех бродячих собак и нескольких лис, но сейчас тут столпились около сорока человек. Местные зеваки, детективы, суетящиеся возле своих телекамер репортеры, женщина в высоких сапогах, которая держит поднос с чашками чая… Здесь же лодка и оборудование для освещения, не похожее на то, что используют в студии. Трава и полевые цветы, растущие возле бечевника, превратились в месиво. Треск полицейских раций и низкий гул моторной лодки нарушают спокойствие этого тихого места.

Из воды появляется водолаз с водорослями в руке, и зрители встречают его возгласами «Ух ты!». Полицейские ищут давно затонувшие секреты. Отсюда сквозь голые деревья за каналом хорошо виден наш сарай, сад, кукольный домик Авы, стол на заднем дворе, мангал для барбекю и, собственно, наш дом. Некоторые камеры направлены на наши спальни с раздвинутыми шторами. Это настоящее нашествие. Я вижу Деклана из газеты «Экспресс», разговаривающего с двумя молодыми людьми, и решаю, что лучше воспользоваться центральным входом. Опустив голову, я возвращаюсь на узкую улочку и устало бреду к мосту, а потом выхожу на свою дорогу, где мне уже приходится бежать от репортеров.

Такое чувство, что я не была в своем доме не несколько часов, а сотню лет. Закрыв дверь, я глубоко дышу в надежде укрыться здесь от внешней суматохи. Я снимаю пальто и поворачиваюсь, чтобы повесить его, но сильный толчок в спину заставляет меня прижаться к стене. Моя сумка отлетает далеко в сторону. Краем глаза я замечаю кулак Пола, с силой ударяющий в стену, и втягиваю голову в плечи.

— Как ты могла так поступить со мной? Как ты вообще могла подумать, что это я убил ее? — Он повторяет это снова и снова. — Кто угодно, кто угодно, но не ты!

Его лицо искажено гневом. Первый раз я вижу, что Пол теряет контроль, действительно теряет. Он снова бьет по стене, а я бегу в кухню, к задней двери, но вдруг останавливаюсь. Мне нельзя бежать дальше, меня могут увидеть! И что мы будем делать потом, драться в саду под прицелом телекамер? Я поворачиваю ключ, чтобы открыть дверь, хотя прекрасно знаю, что не выйду отсюда, потом оборачиваюсь, и Пол валит меня на пол. Я ударяюсь о холодный кафель, и у меня перед глазами всплывает ухмыляющееся лицо Лекса. Мы могли бы стать звездами в одном из его реалити-шоу и заработать кучу денег, валяясь в изнеможении перед нашим великолепным домом, — безупречная пара с завидной жизнью, притворявшаяся перед всеми. А на следующий день нас бы все обсуждали, стоя в офисе возле кулера с водой.

— Пол, остановись!

— Ты действительно считаешь, что это я убил Мелоди? Ты! Ты думаешь, что я не лучше Джерри. — Я уже наполовину под кухонным столом. — Вернее, ты считаешь, что я такой же, как Джерри!

Я выглядываю из-под стола, за которым мы провели тысячу семейных обедов. Ава нарисовала здесь остроконечные горы с пушистыми белыми облаками и солнце с толстыми лучами, согревающее нашу дружную семью, идущую по долине взявшись за руки. Отец ведет маму и двоих детей.

Он прижимает меня к полу.

— Отстань от меня! — кричу я и пытаюсь вырваться.

— Как ты могла сделать такое с нами!

Его пальцы все сильнее сжимают мои руки, и я закипаю от гнева.

Его подмигивание после первой неприкрытой лжи полиции, острый страх, который я испытала в тоннеле в Вулидже, откровение Элоиды, шок оттого, что он напал на меня, — все это соединилось в смертоносную смесь, и мне хочется, чтобы Пол исчез сию же минуту. Я изо всей силы ударяю его коленом в пах, и он со стоном падает на меня. Я не могу выбраться из-под его тяжелого тела, да еще его колени давят мне в живот.

— Ты считаешь, что это я имитатор? Ну, хорошо. А ты, Кейт, ты…

Он прижимает меня к полу, и моя голова ударяется о ножку стула. Тогда я плюю на него, а когда он отпускает мою руку, чтобы вытереть слюну, кусаю его за палец. Он вскрикивает от неожиданности и боли, приходит в ярость и становится абсолютно невменяемым. Его руки сжимаются вокруг моей шеи.

— Это так было? Подражатель действовал именно так?

Мой муж пытается задушить меня! Я царапаю его большие крепкие руки, но они такие сильные… Я не могу кричать и только молча, беспомощно сопротивляюсь. Моя нога бьет по нарисованному Авой солнышку под крышкой стола. Пол сжимает руки еще крепче. Он не смотрит на меня и что-то говорит, но из-за шума в ушах я ничего не слышу. Я никогда не думала, что быть задушенной — это так больно и быстро, а Пол не осознает, что почти убил меня. Я буду еще одним доказательством того, что самые близкие люди способны причинить самый большой вред. Именно так умерла жена Джерри много лет назад. Об этом отснято километры пленки; в своих блогах, дискуссионных программах, форумах, клипах в YouTube люди пытались понять его, а мы с Полом подошли к разгадке ближе, чем кто-либо. Смотрела ли Мелоди в эти глаза в конце своей жизни? Его лицо уже плывет передо мной, боль пронзает тело. Я медленно теряю сознание. Человечки Авы идут по долине смерти…

Пол кричит так громко, что даже я слышу. Он резко отпрянул, его лицо искажено смертельным ужасом. Я протягиваю руку и царапаю его лицо так сильно, что выступает кровь. Мы оба задыхаемся. Пол раскачивается и рыдает рядом со мной на полу. Все в крови и синяках, мы лежим каким-то клубком. Меня тошнит, он стонет.

— Ты помнишь охоту на фазанов? — Опираясь на руки и колени, он плачет на полу нашей кухни. Я не в состоянии ответить, и Пол продолжает: — А подхалима и халявщика с американского телевидения? — Он грустно качает головой. — Мы еще надели идиотскую зеленую одежду и изображали из себя лордов-феодалов, а потом стреляли в тех птиц в небе…

Конечно, я помню. Инвернесс, пять лет назад, я была беременна Авой, а группа из пригорода Нью-Джерси исполняла «Зов природы». «Я думал, никто в Англии не может пользоваться ружьем!» — кричал один из них, а шотландские загонщики стояли, почесывая затылки.

— Я пытался свернуть шею тому фазану, которого подстрелил… и не смог… — Он умоляюще смотрит на меня. — Я не смог свернуть шею маленькой птичке, помещавшейся на моей ладони. — Он садится на корточки. — Она была теплой под перьями. — Его плечи передергиваются от отвращения. — Я этого не ожидал. — Он снова морщится.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что кто-то стучит. Пол подпрыгивает, когда слышит шум, ударяется головой о стол и снова падает. Я поднимаюсь и вижу Маркуса, открывающего заднюю дверь.

— Кейт, я думаю, вам следует знать…

Он запинается и теряет мысль, глядя на нас. Он смущенно стоит в кухне, где привык чувствовать себя как дома, и я это знаю.

— Они нашли нож в канале.

Пол обхватывает руками голову и стонет. Мы с Маркусом поворачиваемся и смотрим на него.

Глава 34

Пол уходит ночевать к Джону. Я спокойно говорю ему, что так будет лучше. Он много раз извинялся, но разговаривали мы с противоположных сторон комнаты, не в состоянии прикоснуться или утешить друг друга. Я забираю детей от Сары, раздумывая, что же покажет анализ крови на шарфе. А до тех пор я буду в подвешенном состоянии, буду метаться между надеждой и страхом, что все неправильно поняла. Я сижу одна в гостиной с выключенным светом и смотрю «Криминальное время». В программе появляется Джерри, но меня даже это не радует, как не волнует то, что именно с моей подачи он здесь. А следовало бы порадоваться, потому что сегодня он спокоен и ясно выражает свои мысли, и Марика в восторге от этого. По окончании шоу Шаина присылает мне сообщение: «Он появился в студии, когда мы были уже в эфире. Ливви в шоке! Ты молодец».

У меня нет сил, чтобы ответить.


Я просыпаюсь среди ночи вся в поту от кошмара, в котором Мелоди в красном платье занимается серфингом во время цунами. Она летит на меня, ее бедра напряжены, как у спринтера, на лице победная улыбка. Моя постель холодна и пуста.

В шесть утра я звоню Лексу, но он не отвечает. Я даже не знаю его реакции на освобождение Пола. Старый шерстяной свитер кусается под подбородком, когда я веду Джоша и Аву на школьную игровую площадку. Ночью на моей шее появились синевато-багровые кровоподтеки, и этот завалявшийся черный свитер — единственная вещь, которая может прикрыть их. Только выздоровело мое лицо, как появилась рана в другом месте. Но даже после всего случившегося я постепенно прихожу в норму. Интересно, сколько еще женщин прошло через эти двери с натянутой улыбкой и отпечатками мужской руки на теле. Джош стремглав убегает обмениваться футбольными карточками с другими мальчиками; Ава держит меня за руку, пока мы ожидаем возле школы. Солнце начинает согревать мое лицо — признак того, что весна набирает силу. Пол отступил от обрыва — он отпустил меня. Я оглядываюсь на снующих вокруг людей, на детей, собравшихся в кружок возле ограды, и начинаю постепенно оживать. Кессиди спрашивает, не хочу ли я помочь с продажей пирожных, Сара машет мне и рисует в воздухе букву Ч — да, мне хотелось бы выпить чашечку чая и немного поболтать. Бекка начинает жаловаться, как ей хочется есть по ночам, я учтиво пытаюсь не обращать на нее внимания. Звенит звонок, и Джош направляется в класс. Я одинока, и я не хочу, чтобы меня воспринимали как отголосок славы и успеха Пола. Я сглатываю накопившуюся слюну — после вчерашних событий делать это все еще больно. Кожа во многих местах содрана, но раны заживут. У меня нет ни страха, ни отчаяния, которые были у моей матери, я из другого поколения. У меня есть работа, есть дети. Синяки сойдут, раны затянутся, любовь моих детей всегда будет придавать мне силы. Мы можем, мы попытаемся, мы просто должны оправиться от самой ужасной ошибки Пола.

— …поэтому я решила исключить мучное.

Я непонимающе смотрю на Бекку, догадываясь, что она некоторое время говорила со мной.

— Да, Кейт, я забыла сказать… Я узнала, чья это была собака. — Она смотрит, как я недоуменно моргаю и хмурю брови. — Вспомни! В тот день, когда тебе стало плохо у Кессиди, ты говорила, что кто-то переехал собаку. Так вот, я думаю, что это был лабрадор учительницы моей сестры. У него была такая красивая черная шесть, он был такой милашка. Помню, как однажды в парке он подбежал к Максу и… Ой, они что, идут прямо сюда?

— Там три машины! — кричит Кессиди.

— Они не в форме…

— Чего они хотят?

— Одна держит рацию.

— Так много!

— Они идут в здание?

— Надеюсь, никто не ранен…

— Должно быть, что-то серьезное…

— Они идут прямо сюда!

— Кейт…

— Кейт… О боже!

Кессиди и Бекка исчезают. Мои приятельницы за пять минут доказали свою ненадежность. О’Шиа проходит через нарисованные «классики» мимо детской горки. Самуэлс, Уайт и еще двое других, которых я не знаю, идут по обе стороны от нее. Они целенаправленно движутся прямо на меня, но я вижу их словно в замедленном действии, так как события развиваются слишком быстро и я не могу за ними уследить. Собака… Возможно ли это? Могла ли кровь на шарфе принадлежать собаке? Зернышко моей уверенности, песчинка, на которой было построено мое подозрение, начинает ускользать.

— Миссис Кейт Форман! — О’Шиа уже стоит прямо передо мной. — Я арестовываю вас по подозрению в убийстве Мелоди Грэм.

Я слышу, как примерно шестьдесят матерей вокруг меня дружно ахают. Возможно, впервые за стопятидесятилетнюю историю этой школы на игровой площадке наступает тишина. Самуэлс достает наручники и защелкивает их на моих запястьях. Этот звук эхом разносится по зданиям, в которых сидят мои дети. Кто-то хватает меня за локоть, О’Шиа и Самуэлс идут по обе стороны от меня к воротам.

— О, я знала это, — шепчет Бекка.

В фильмах невиновные идут с высоко поднятыми головами, бросая вызов тем, кто их обвиняет, они герои. Но я иду, опустив глаза на растрескавшийся асфальт, и мои щеки пылают.

— Убийца! — кричит женщина, и в толпе начинается шум.

Самуэлс держит меня еще крепче и ускоряет шаг. Мы проходим мимо директрисы, охранника, репортера национальной газеты, которая уже вытащила из сумочки телефон, женщины с леденцом на палочке, готовым вот-вот сломаться, Сары, чьи глаза наполнены слезами, — именно она кричит мне, что заберет детей из школы. Я едва успеваю кивнуть ей, как Самуэлс уже открывает дверцу машины. Какая-то женщина оттягивает детей в сторону, чтобы они случайно не коснулись меня.

Детектив аккуратно наклоняет мою голову и предлагает сесть на заднее сиденье.

Глава 35

О’Шиа сидит напротив меня, поставив локти на край стола. Ее спокойствие вызывает раздражение.

— Позвольте мне повторить: на шарфе, найденном в вашем доме, имеются следы крови Мелоди. Нож, найденный в канале за вашим садом, такого же размера, а лезвие такой же формы, как и тот, которым зарезали Мелоди. Чей это шарф, Кейт?

— Пола.

— Точно?

— Я же звонила вам, чтобы рассказать о шарфе.

О’Шиа берет со стола другую папку и открывает, придерживая рукой, чтобы та не закрылась. Она достает фотографию.

— Вы можете описать, что здесь видите?

Адвокат наклоняется вместе со мной. Даже он не может отвести взгляд. Я прикасаюсь к распечатанному снимку в надежде, что тепло моего тела способно восстановить эту картину. На ней я, Джош и Ава, и мы глупо улыбаемся в камеру с вершины скалы. Мы одеты в теплые куртки и сапоги. Дети стоят по обе стороны от меня, мы уклоняемся от сильного ветра, мое лицо частично скрыто запутанными волосами. Вокруг моей шеи шарф Пола. Мой адвокат вздыхает. Тогда мне показалось таким милым со стороны Пола предложить мне теплый кашемировый шарф. «У меня есть шапка, — сказал он, открыл багажник машины и достал свою куртку. — Здесь холоднее, чем мы думали, возьми шарф». Он обмотал шарф вокруг моей головы и притянул меня к себе. Мы держались за руки и раскачивались, как пьяные, на сильном ветру, решив подышать немного свежим воздухом, прежде чем засесть в пабе. Это фото было сделано в феврале во время отпуска на Девонширских утесах. Пол хочет, чтобы именно там развеяли его прах.

— Так как ответа нет, я опишу эту фотографию, — говорит О’Шиа в диктофон. — Кейт Форман сфотографирована в шарфе, который был впоследствии запачкан кровью Мелоди Грэм. — Она переворачивает лист бумаги на столе. — Где вы были вечером в понедельник, восьмого марта?

— Я уже говорила вам, что была дома.

— Сколько у вас машин, Кейт?

— Какое это имеет значение?

— Пол взял одну машину тем вечером, но у вас ведь есть другая? Верно, Кейт? Она не стоит в гараже, вы оставляете ее на улице.

— Можно мне сигарету?

— К сожалению, в участке курить нельзя, Кейт. — Самуэлс выходит из комнаты, и О’Шиа говорит в диктофон: — Детектив Самуэлс вышел из комнаты. — Она поворачивается ко мне. — Вы брали машину тем вечером?

— И оставила бы детей одних?

— Такое происходит постоянно.

— Нет, я не брала ту машину и не оставляла детей одних в доме!

— Расскажите мне о своей работе, Кейт.

— Что вы хотите узнать?

— Вы работали во «Взгляде изнутри»?

— У меня там была незначительная роль, в основном я работала на дому.

— При этом вы очень хорошо знаете Джерри Бонакорси.

— Нет, я едва с ним знакома.

— Но вы встречались с ним на гонках в Челтнеме на этой неделе. И именно вы убедили его появиться — снова! — на телевидении. В «Криминальном времени». Ваш рабочий номер есть в его телефоне. Это один из всего двух его номеров.

Я нервно поглаживаю рукой щеку. Кажется, я вляпалась.

— Он произвел на вас впечатление, Кейт? Он подбросил вам идею? Такое ощущение, что он очаровал почти всех. Он новый герой нашего времени, не могу только понять почему. Я не ярый сторонник системы правосудия, но они были правы, засадив его на долгое время. И только потому, что он может раскрутить хорошую историю, расставив нужные акценты… Нет, я не попадаюсь на удочку так легко… — Она поправляет накрахмаленные манжеты, раздражаясь, что позволила дать выход своим эмоциям. — Ни на его, ни на вашу. Вы просмотрели километры пленок, слушали, как он твердил одно и то же, — она саркастично закатывает глаза, — о своей жизни, увлечениях, темпераменте. У вас была прекрасная возможность стать убийцей-имитатором.

— Это бред. Зачем мне ее убивать? И тем более таким способом? Это же так банально! Зачем мне бросать нож в канал за своим домом, когда в Лондоне сотни мусорных баков, куда я могла выбросить его по пути домой? То же самое и с шарфом. Зачем было хранить такую инкриминирующую вещь в своем доме?

— Детектив Самуэлс входит в кабинет, — говорит О’Шиа.

Самуэлс прислоняется к стене и засовывает руки в карманы.

— Почему бы вам не объяснить нам это? — продолжает О’Шиа. — Я думаю, вы хранили шарф и рассказали нам о нем, чтобы обвинить Пола.

— Это безумие!

— Потому что это идеальная месть, не так ли, Кейт?

О’Шиа сидит, наклонившись вперед, ее голос спокоен. Она положила слишком большое количество кондиционера для белья при стирке своей одежды, и насыщенный запах фиалки ударяет мне в нос.

— Вы убиваете любовницу своего мужа, но этого вам недостаточно — вы хотите убедиться, что он по-настоящему страдает, что он действительно понимает, через что вам пришлось пройти…

— Все, в чем вы меня обвиняете, относится в равной степени и к Полу. Почему же он не здесь?

— У Пола есть алиби.

— Да, я обеспечила ему алиби!

О’Шиа не сводит с меня глаз.

— Оказалось, что есть другая женщина, которая готова поручиться за него. — Она замечает мой хмурый взгляд. — Пол Форман заявляет, что был с Поршей Ветерол, после того как ушел из бара тем вечером.

— О, ради бога…

— Она главный исполнительный директор одной из самых больших компаний в Великобритании…

— Я знаю это!

— Эта новость не очень вас радует, правда, Кейт?

— Он никогда даже не упоминал о ней раньше!

— Как вы думаете, у Пола много секретов от вас? Он скрывает от вас других женщин? Как его жена — сколько, более восьми лет? — вы злитесь из-за этого, Кейт? Это доводит вас до сумасшествия? — О’Шиа отводит взгляд. — Его связь с Мелоди сводила вас с ума? И вы ревновали достаточно, чтобы убить ее?

Я насмешливо вздыхаю и тут же чуть ли не подпрыгиваю на стуле, потому что Самуэлс резко ударяет рукой по столу.

— Вы забираете у нас время! Он не просто спал с ней, он собирался оставить вас ради нее, да? С Мелоди его душа пела! Они не только смотрели вместе телевизор!

Я опускаю руки и щипаю себя за ногу.

— У меня к вам вопрос, Кейт: кто работает меньше, чем исполнительный директор богатой телевизионной компании, а наслаждается жизнью больше? Ответ: его жена! Вы не могли уступить свои деньги и свое положение юной особе, поэтому убили ее.

— Я никого не убивала!

— Зачем вы вломились в офис своего мужа? — спрашивает О’Шиа.

Адвокат оживляется и начинает делать то, за что ему платят.

— Насколько мне известно, в ту ночь все обстояло совсем не так. Миссис Форман воспользовалась ключом своего мужа, чтобы войти в кабинет.

О’Шиа перефразирует вопрос:

— Что вы искали в офисе посреди ночи? Что там было такого важного, что не могло потерпеть до утра?

— Я искала доказательства, которые могли бы подтвердить или опровергнуть мои подозрения. Я была доведена до отчаяния, поэтому искала доказательства, что все это неправда. И нашла! У меня есть доказательства нечестного поведения Лекса, из-за чего он может не получить последнюю часть транша; финансовое соглашение с Мелоди как с автором идеи программы вообще должным образом не заключено. Там все запутано, и мне это кажется подозрительным.

О’Шиа машет руками так, словно сушит лак на ногтях.

— Мы знаем все о финансовых делах Форвуда и о вкладе Мелоди. Все это шито белыми нитками.

Самуэлс пытается расхаживать по кабинету, но тот такой маленький, что после двух шагов ему приходится поворачивать обратно.

— Вы просто хотите отвлечь наше внимание, но это бесполезно. Вам нужно наконец все рассказать, Кейт. Предоставьте нам факты, иначе вас посадят за убийство. Они сделают о вас «Взгляд изнутри» через двадцать пять лет, но ваша дочь не будет это смотреть! Сколько ей сейчас? Четыре? Она не будет вас помнить. Ей придется рассматривать фотографии, чтобы узнать, какая вы, если только ей позволят сохранить хотя бы одну. У нее будет новая мама, возможно, новые братья и сестры, потому что такой мужчина, как Пол, не будет долго одиноким, разве не так?

— Прекратите!

— Вы ревновали к Мелоди, но представьте, как вы будете жить, зная, что он с другой женщиной и с вашими детьми!

— Сейчас же прекратите!

Крик вырвался из меня, словно из глубины ущелья, настолько отчетливо я представила эту картину.

— Я думаю, моей клиентке нужен отдых, здесь очень напряженная обстановка, — говорит адвокат.

Самуэлс наклоняется и кладет свою большую руку на стол.

— Поразмышляйте об этом, Кейт, когда войдете в камеру и посмотрите на четыре стены, и если вы действительно не убивали ее, то все уладится быстро и наилучшим образом. Подумайте, Кейт. — Самуэлс постукивает по своему виску указательным пальцем и подходит ближе ко мне. — Хорошенько подумайте, — шепчет он.

— Нам нужен перерыв, — говорит мой адвокат.

О’Шиа складывает папки в стопку и выравнивает их по краям. У меня такое чувство, что ее совсем не убедил метод ведения допроса Самуэлса.

— Не думайте, что это битва «я или ты», — добавляет она, и ее стул отъезжает назад по линолеуму. — Может оказаться, что вы оба замешаны. — Она поворачивается к диктофону. — Время двенадцать двадцать две, допрос окончен. — Она поднимается.

— Скажите мне только одну вещь, — умоляю я. — Вы нашли следы ее крови на раковине?

О’Шиа оглядывается на меня уже от двери.

— Нет, но нам и не нужно, чтобы ее кровь была на раковине. У нас достаточно улик для вашего обвинения.

Напряжение от неизвестности наконец ушло: это сделал он. Он сделал это. Он. Сделал. Это. Кровь на том шарфе была ее. Доказательство — очевидное доказательство! — указывает на Пола. Я стараюсь не думать о всей сказанной ими ерунде и грызу ногти, чтобы подавить желание курить. И проигрываю в уме каждый шаг с того момента, как нашла мужа в кухне в ту роковую ночь. Я вижу, как Пол обезоруживающе улыбается даже сейчас. У него отлично получается создавать благоприятную атмосферу, подбивать людей делать то, что ему хочется, манипулировать толпой, полицией. Порша, конечно же, согласилась обеспечить ему алиби. Этот кошмар принесет еще большую гласность и дурную славу «Взгляду изнутри» и поднимет рейтинг Форвуд ТВ на новый беспрецедентный уровень. Кто будет против, если я немного поцарапаю твою спину, а ты мою? Маленькая ложь здесь, большая ложь там — и создается новый альянс, более влиятельный, чем можно себе представить. Это все игра, похожая на ту, где все плясали под твою дудку в «Подмигни убийце».

Никогда не считайтесь с теми, кто идет к победе напролом. Он спланировал все так тщательно. Возможно, я нашла своего первого большого преступника. Он обыграл меня, Лекса и Поршу всухую. Он защитил все тылы, обрубил все концы. И все же… Я часто задавала вопросы о жизни, чтобы получать на них неожиданные ответы. Задай вопрос по-другому — и получишь другой ответ. А как же собака? Собака не подходит. А главный преступник должен быть уверен, что все подойдет. Что ты пропустил, Пол? Чем я могу воспользоваться, чтобы спастись?

По моей просьбе приходит адвокат. Это худощавый мужчина в очках с длинными бакенбардами, которые издают странные звуки, когда он их почесывает. Его предложили мне в полиции, и я приняла его с восторгом гостя на свадьбе, выбирающего между цыпленком и лососем. Приходил Джон и предлагал свои услуги, но я отказалась. Он общается с Полом, а значит, он такой же, как и его брат. Итак, Тео и я против остального мира.

— У них достаточно доказательств, чтобы обвинить меня?

— Они будут стремиться к тому, чтобы в этом деле было достаточно улик. Пока собранных против вас доказательств недостаточно. На ноже нет вашей ДНК, а шарф могли надевать и вы, и ваш муж. Сейчас они проверяют вашу машину, и если ничего не найдут, то против вас у них ничего нет.

— Вы не находите, что неожиданное алиби Пола выглядит подозрительным?

Тео откидывается назад, и я вижу его потертые черные туфли.

— Моя работа заключается в том, чтобы представлять ваши интересы, миссис Форман. Не думаю, что мне следует вникать в дела других.

— Меня зовут Кейт. Перестаньте называть меня Форман.

Тео кивает и набирает побольше воздуха, его щеки горят.

— Я только что слышал разговор в коридоре…

Он молчит до тех пор, пока я не отрываю взгляд от пола и не перевожу на него.

— Похоже, в их рядах раскол. О’Шиа не уверена на сто процентов, что они восстановили реальную картину…

— Она не уверена!

— …но у нее только один голос. Все будет сделано для того, чтобы обвинить вас.

— И где она видит проколы?

— Я не знаю. Они обратились с просьбой задержать вас на ночь, пока ее куда-то вызывают. Увидимся утром.

Я сажусь на кровать в камере. Мне не хочется, чтобы первым человеком, которого я увижу завтра, был Тео. Я хочу видеть своих детей.

— Можете принести мне чашку чая и «Сникерс»?

Тео задумывается, почесывая бакенбарды.

— Ну же, я видела аппарат в коридоре.

Он кивает и через несколько минут выполняет мою просьбу. Ночью я не смыкаю глаз. Я смотрю на стрелу на потолке, указывающую на Мекку. На курсах по правильному ведению переговоров нам рассказывали, что первое, что должен сделать следователь, — это заставить подозреваемого прекратить повторять, что он невиновен. Чем больше он это говорит, тем больше убеждает себя в этом и тем труднее потом признаться. Я повторяю это себе так часто, что это превращается в молитву. Я уже сама начала было сомневаться, потому что обвинения в мой адрес похожи на снежинки на горных выступах и такое чувство, что меня может накрыть снежная лавина. Порша обеспечила алиби Полу. Это ты все придумал, Пол! Я помню, как ты однажды сказал: «Чтобы сделать что-то небольшое, нужно приложить столько же усилий, сколько и для чего-то большого. Поэтому всегда добивайся большего».

Ты нацелился на самое крупное. Я думаю о фотографии, на которой я в шарфе. Ты, должно быть, спланировал все очень давно. Я прикасаюсь к бетонной стене и чувствую ее шершавую поверхность под своей ладонью. Кто-то выцарапал на ней ругательство. Я не понимаю, зачем Полу нужно было меня подставлять. Дополнительные деньги — недостаточный мотив. Я хорошо знаю Пола, чтобы это утверждать, но я не понимаю, что я упустила. Мне нужно поговорить с Лексом. Мне нужно задать ему точные вопросы и получить точные ответы. Я должна выбраться отсюда!

Я потираю нос и сонно опускаю руку. Если я когда-либо выберусь, то это как раз и будет «я или ты», Пол. Я или ты.

Глава 36

Должно быть, уже утро, потому что О’Шиа стоит перед открытой дверью камеры.

— Пойдемте, Кейт, раунд второй.

Я следую за ней и Самуэлсом по коридору, страстно желая выйти отсюда. О’Шиа предлагает мне чашку чая, которую я с благодарностью принимаю. Сегодня она надела бледно-розовую блузку с круглым воротничком. Она снимает жакет и аккуратно вешает его на спинку стула. На ее рукавах такие отутюженные стрелки, что можно порезаться. Мне это нравится. А потом появляется Тео, весь помятый. И я вижу, что О’Шиа с осуждением смотрит на него.

— Расскажите мне о своем браке, Кейт.

— У нас был очень удачный брак.

— Был? Что же изменилось?

— Я нашла его с окровавленными руками, несущим бред, вот что изменилось!

— Значит, еще две недели назад брак у Форманов был идеальным?

Неужели такой короткий промежуток времени? Неужели все это произошло за шестнадцать дней? В это сложно поверить.

О’Шиа поворачивается к Самуэлсу, который протягивает ей «Дэйли Мэйл».

— Это то, что вы называете удачным?

Она раскрывает газету на развороте, где в центре помещена большая фотография Маркуса, крепко обнимающего меня возле канала на глазах у детей. Она сделана в тот день, когда он переправлял нас через канал.

«Жена руководителя программы „Взгляд изнутри“ обвинена в убийстве Мелоди» — это заголовок.

«Как в сюжете телевизионной драмы, которую мог создать ее муж, Кейт Форман, жена создателя „Взгляда изнутри“ Пола Формана, арестована по обвинению в убийстве Мелоди Грэм, 26 лет. Слухи о любовной связи между одним из самых успешных и влиятельных продюсеров британского телевидения и Мелоди послужили мотивом для убийства и последующего ареста, и эти драматические события показывают, что не все так хорошо, как кажется, в браке влиятельного телемагната.

Маркус Дютуа, 22 лет, специалист по обрезке деревьев, живет на барже возле роскошного лондонского особняка этой пары. Все эти события вызвали удивление соседей и сотрудников телекомпании Форвуд».

Я не могу читать дальше, и мой взгляд перескакивает на фотографию Астрид, большую даже, чем фото Мелоди. В статье приводятся ее слова: «Кейт казалась такой милой женщиной, немножко похожей на любимую тетушку, но ее отношения с Маркусом шокировали меня, она повела себя неподобающе…» Ниже Астрид называет себя исполнительным ассистентом Пола.

— Это ужасно!

Меня переполняет отчаяние.

Бедный Маркус! Обычное проявление доброты истолковано превратно, и теперь его личная жизнь обсуждается на страницах газет.

О’Шиа складывает газету и убирает в сторону.

— Проблема в том, Кейт, что почти все в этой истории выглядят невиновными. Но как же шарф и нож в канале? С моей точки зрения, здесь все ясно. Это вы, он или оба.

— Этот водный канал знают все! Одно время на этой барже был офис Форвуда, поэтому многие люди с работы знали, как туда добраться.

Я испытываю горькое удовлетворение, когда вижу, как О’Шиа и Самуэлс обмениваются взглядами.

— У них была там бухгалтерия, до того как они переехали в новое здание, потому что стало совсем тесно. Поэтому кто угодно мог выбросить нож.

— Вы хватаетесь за соломинку, Кейт.

— Да! Потому что у невиновного нет всех ответов! У меня нет всех ответов, но я знаю, что не убивала ее! Больше я ничего не могу сказать.

После получаса тщетных попыток заставить меня открыться, признаться или расколоться меня отвели назад в камеру, где я провела еще три часа, слушая пьяный бред, проклятья, а потом еще и пение из соседней камеры. Через два часа после того, как утихли пьяные крики, вошел Тео.

— У меня есть замечательные новости. Вас отпускают.

— Что?

— Она ненормальная, этот инспектор уголовного розыска, — добавляет он, качая головой. — Это непопулярное решение. Они могут следить за вами, куда бы вы ни пошли.

— Я думала, что доказательств было предостаточно.

— Они не уверены, что это не ваш муж. Его алиби оставляет достаточно времени для убийства. Это маловероятно, но все же возможно.

— Наверное, мне нужно радоваться, но когда он узнает, что я на свободе, то наверняка будет считать, что проиграл мне.

Тео пощипывает бакенбарды, размышляя над ответом.

Глава 37

Полицейский в униформе открывает дверь участка, и я следую за ним через фойе, где пара пожилых людей, сидя на стульях, ожидает своей очереди.

Я не решаюсь пройти через парадную дверь, но Тео заверяет меня, что прессе неизвестно, в какой именно участок меня забрали. Мы выходим и прищуриваемся от яркого дневного света, но никто не провожает нас взглядами. Тео дает мне свою визитную карточку. Он хочет представлять мои интересы в суде. Я знаю, он считает, что это дело дойдет до суда, если только я не настолько умная, чтобы найти то, что поможет снять с меня обвинения.

Мне необходимо поговорить с Лексом. Он в ту ночь был в баре и встречался с Мелоди перед ее смертью. Он хотел поговорить со мной раньше, а сейчас он залег на дно, и я хочу узнать почему. В его телефоне включена голосовая почта. Я звоню Саре и разговариваю с Джошем и Авой, глотая слезы. Потом трубку снова берет Сара и убеждает меня, что они в порядке. Я окликаю такси, и теперь все мои мысли переключаются с детей на Лекса. Я планирую до посинения ждать возле его дома, пока он не появится. Но через два часа мне становится холодно и скучно. Пол присылает мне сообщение, что он забрал детей от Сары. Он просит меня вернуться домой, но сначала мне нужно получить некоторые ответы. Я прикладываю замерзшую руку к дорогой и модной деревянной двери. Три массивных замка блокируют вход. Мне просто необходимо попасть внутрь и узнать все секреты и причины, а я не могу войти. И тут у меня возникает идея.

В половине восьмого вечера я вхожу в офис Форвуда. Пришлось несколько раз позвонить в дверь, прежде чем мне открыла девушка в форме уборщицы.

— А Роза есть? Роза, уборщица?

Она понимает только одно слово, которое имеет для нее значение, и открывает дверь. Как я и предполагала, в офисе никого нет. Редко кто остается здесь после семи вечера. Я обхожу мусорные корзины и подхожу к тучной женщине с пылесосом.

— Роза!

Она поворачивается и выключает пылесос, вытирая руки о фартук.

Ей требуется секунда, чтобы вспомнить, кто я такая.

— А! Миссис Форман, все есть хорошо?

Она улыбается, показывая кривоватые зубы, и я выдавливаю улыбку в ответ. Боже мой, она же не знает! Каждый вечер она чистит множество корзин с выброшенными в них бумагами, собирает скомканные листы со столов, но никогда их не читает, никогда не следит за новостями. Большинство сотрудников с ней не разговаривают, и почти никто не знает ее в лицо, она просто часть армии рабочих. Она понятия не имеет о скандале, разразившемся здесь, о том, что я стала печально известной и что ей следует избегать меня.

— Дети? Хорошо?

Я кладу руку ей на плечо и киваю. Затем открываю сумочку и достаю бумажник.

— Смотри, новая фотография.

Эта фотография сделана около двух месяцев назад; мы выглядим как замечательная, счастливая и любящая семья. Роза улыбается.

— Прекрасно! Вам повезло!

— Роза, мне нужно кое-что очень важное.

Я говорю медленно, потому что она плохо знает английский. Она понимающе кивает.

— У тебя есть ключи от дома Лекса?

Женщина хмурит брови.

— У тебя есть ключи от его дома?

Я жестами показываю, как поворачивается ключ в замке.

— Да, миссис Форман, я убираю в его доме.

Я восторженно киваю. Джон когда-то говорил мне, что Лекс старается провести все свои расходы через учетные записи, чтобы платить меньше налогов, включая личную уборщицу. Добрый старый Джон.

— Я знаю. Можешь дать мне ключи? Завтра у него день рождения, мы устраиваем вечеринку с сюрпризом в его доме.

Роза ничего не понимает.

— Вечеринка. Я испеку торт, приготовлю много еды, потом мы погасим свет, а когда придет Лекс и откроет дверь, мы все выпрыгиваем — сюрприз! — Я жестикулирую, как в плохом водевиле. — Могу я взять твои ключи и вернуть их позже?

Проходит несколько секунд, прежде чем Роза переводит все сказанное, и улыбка появляется на ее лице.

— А, миссис Форман, хорошая идея!

Она подходит к вешалке, где висят ее сумка и пальто, и, порывшись немного, достает связку ключей. Они поблескивают на моей ладони, и я чувствую первый импульс к действию.


Дверь Лекса открывается бесшумно, стальные петли на ней работают намного лучше, чем на моей, которая всегда скрипит после дождя. Я не была здесь раньше. Лекс никогда не приглашает гостей домой, или, может быть, эти вечеринки проходят без меня. Я поднимаюсь по лестнице и вхожу в комнату наверху. Здесь просторно: низкие кожаные диваны, встроенные светильники, на стенах огромные, но странные произведения современного искусства, на полу коврик из воловьей кожи. Дальше следует кухонная зона а-ля бар. Из кухни доносится неприятный запах, Розе не помешало бы нанести сюда визит.

Я изучаю мозаичную плитку и прохожу мимо ванной. Ничего необычного здесь нет, но в небольшом шкафу за туалетом я нахожу несколько зубных протезов. О господи! Лекс знает, что двадцатипятилетних это смутило бы даже больше, чем предложение съесть целую гору сливок.

Я начинаю получать удовольствие от своего проступка. Откупориваю бутылку пива из холодильника и принимаюсь рассматривать разбросанные на столе бумаги в поисках чего-нибудь интересного. Я нахожу замечательные наработки Лекса: его идеи соединяются стрелочками, на полях написаны комментарии, вопросительные знаки прерывают еще не до конца сформулированные мысли. Толстая папка с контрактами, договор купли-продажи с CPTV. К некоторым страницам приклеены стикеры, и много-много страниц с подпунктами и дополнениями. Его корзина для бумаг полна исписанных листов, и я роюсь в них, а потом вдруг замечаю какой-то пульт на столе. Я поднимаю видеокамеру, до сих пор находящуюся в коричневой упаковке, и верчу ее в руках. Это цифровая камера последней модели. Здесь же лежат нераспечатанные кассеты к ней. Я отбрасываю упаковку и кладу все в сумочку. Лекс не будет возражать, если я все это позаимствую.

Вдруг из спальни доносится шум, и я замираю на месте. Звонит мобильный телефон. Он звонит долго, а я стою неподвижно в чужой квартире, мои глаза прикованы к неплотно прикрытой двери. Когда звонок прекращается, наступает гробовая тишина. Он здесь, и меня охватывает чувство вины за то, что я вторглась в его личные владения. Но в квартире не слышно присутствия другого человека. Я подхожу к спальне и аккуратно, одним пальцем, толкаю дверь, глядя, как она беззвучно открывается внутрь.

А неприятный запах идет от тебя, Лекс!

Он как-то неестественно лежит поперек кровати лицом вверх. Одна из его кроссовок упала с ноги и валяется на ковре подошвой вверх. Переборов страх, я заставляю себя сделать шаг в комнату. Лекса ударили по голове чем-то тяжелым и тупым. Взгляд у него застывший и ничего не выражающий. Вокруг шеи дважды обмотана белая веревка с обтрепанными краями. Черные кровоподтеки видны почти по всей его шее. Он сопротивлялся до конца.

Я подпрыгиваю от неожиданности, услышав сигнал входящей голосовой почты. Мое дыхание учащается, я в панике, и это подстегивает меня к действию.

Я не вижу телефон и понимаю, что Лекс лежит на нем. Я просовываю руку ему под спину, но при этом смотрю на дверцу шкафа, избегая его глаз. Затем вытягиваю телефон, но клавиатура заблокирована, а значит, я не могу раскрыть его секреты. Я протираю телефон и бросаю тут же.

Я стою в растерянности, не зная, что делать дальше. Лекс, Лекс, дай мне знак, подскажи, что здесь произошло! Я пытаюсь посмотреть на эту сцену глазами следователя. В квартире убрано, кровать застелена, нет ни чашек, ни пепельниц, ни полупустых бутылок, ни вина, ни следов кокаина. Я проверяю посудомоечную машину. Она загружена чашками, тарелками и ножами, стаканов для вина нет. Сушка пуста. Я смотрю, не осталось ли следов каких-нибудь исчезнувших предметов на пыльных поверхностях, но Роза хорошо выполняет свою работу. Ничего нет.

Ты впустил сюда того, кого знал, причем очень хорошо знал, если провел в свою спальню. Я оглядываюсь в поисках чего-нибудь тяжелого, чем могли ударить Лекса по голове, но орудие убийства, по всей видимости, унесли с собой. Интересно, могли ли его бросить в канал? Чем тебя ударили, Лекс? Удар не убил тебя, лишь оглушил. Ты понимал, что вскоре случится.

Лекс, прости мои подозрения и мою самоуверенность! Теперь я смотрю на нашу аварию другими глазами: невиновный испуганный мужчина, сражающийся с тенью. Я стою еще несколько минут в надежде, что что-нибудь прояснится, но увы…

Я закрываю дверь и протираю ручку рукавом. Здесь, в коридоре, я слышу музыку из соседней квартиры и женский смех. Людям нравится жить в таких квартирах в центральной части Лондона. Держу пари, что не нужно много усилий, чтобы завлечь женщин по такому адресу. Но мне нужно уходить. Только отойдя на полмили, я делаю анонимный звонок с таксофона на номер 999. Еще через пять минут я падаю на мокрый тротуар и начинаю реветь — отчасти из-за шока, что мне пришлось все это обнаружить, но также из-за своей неимоверной глупости.

Я оставила бутылку пива рядом с его ноутбуком, и на бутылке моя слюна.

Глава 38

Джесси открывает металлическую калитку своей студии, с трудом справляясь с замком в темноте.

— Знаю, это неприятно, но за углом грабанули один магазин.

— Мне казалось, эти слова не употребляют еще с девяностых.

— Ага, как «кореша» и «братаны».

Я не знаю, позарился ли бы какой-нибудь грабитель на одну из картин Джесси, но мне наплевать на это. Она здесь, и это единственное, что имеет значение. У меня было мало времени на размышление, что же делать дальше. Я не могу идти домой, как бы мне ни хотелось увидеть своих детей; полиция схватит меня как первого подозреваемого в убийстве Лекса.

— Как ты? Вы разобрались с Полом?

Я молча смотрю, как она крутит пальцем у виска, когда мы поднимаемся по лестнице в ее студию.

— Ну же, Кейт! Ты думала, что у него роман.

Такое чувство, что время открутили назад. Роман. Как странно это сейчас звучит и как далеко мы уже ушли от этого.

Джесси так погружена в свой креатив, что не в курсе последних событий, как и уборщица-иммигрантка, недавно приехавшая в страну. Мы входим в мастерскую, и я швыряю свою сумочку, а сама падаю на лакированную скамью рядом с обогревателем.

— Между прочим, у меня деловая встреча через полчаса. Я понимаю, что это поздновато, но она не могла выкроить другое время. Поэтому, если тебя это не пугает, мы можем встретиться позже.

— Лекс убит.

Джесси замирает с холстом в руке.

— Я только что нашла его тело. Полиция подумает, что это я его убила, они уже думают, что это я убила Мелоди.

У нее такой же вид, как и тогда на рассвете: на лице непонимание, рот раскрыт.

— Почерк одинаковый в обоих случаях…

Я умолкаю, понимая, что рассказывать придется с самого начала. Джесси часто моргает, ее брови приподнимаются и опускаются, пока она пытается переварить услышанное.

— За что? — спрашивает она наконец. — За что убили Лекса?

— Понятия не имею. Он, должно быть, что-то узнал.

— Что он узнал, Кейт? Думай!

— Я не знаю.

Я смотрю на хрупкие ногти Джесси, когда она прикрепляет холст, вижу заусеницы и сухую кожу рук, обветренных в холодной мастерской. Руки могут многое рассказать о человеке. Ногти Мелоди были голубоватыми и не гармонировали с ее платьем. Руки Пола — теплые и нежные; все, что они делали, — это переключали кнопки презентаций.

— Что-то по-настоящему важное, за что его сочли нужным убить.

Джесси прислоняет холст к стене, вытирает руки о свои перепачканные краской брюки и кладет их на колени, крепко сжимая, словно хочет защититься от услышанного.

— Ты действительно думаешь, что это сделал Пол?

От отчаяния я начинаю кричать:

— Я не знаю! Но что мне еще остается думать! Порша подтвердила его алиби…

— Порша Ветерол?

— Она самая.

— Именно с ней у меня деловая встреча. Мы пытаемся решить проблему с заказом Раифа. Он ему не нравится.

— А-а…

— Он настоял на том, чтобы увидеть его, когда я только начала работу. Он захотел увидеть мою работу в процессе, чего я никогда не позволяю, но Порша уговорила меня, и вот теперь он хочет, чтобы я внесла изменения, хотя картина еще даже не закончена. Они считают себя кровавыми Медичи, отдающими приказы всем вокруг!

— О боже! Я замолвлю за тебя слово перед Поршей. А я-то думала, что для тебя это отличный заказ.

— Ну, в свете стремительного взлета моей карьеры, как говорят американцы, это уже выглядит как инвестиция для Раифа, а он все равно не рад.

— Где она?

Джесси подходит к дальней стене мастерской и снимает ткань, закрывающую холст. Картина в обычном ее стиле, основные цвета переходят один в другой, глаза в форме блюдца на бледно-розовом лице. Наброски серого костюма Раифа, гигантские искривленные плечи. Это искусство, требующее внимания, оно отличается от акварели на стене ресторана.

— Почему у него была такая реакция? Он ведь знал твой стиль.

— Ему не понравилось то, что я написала.

«Подпись» Джесси — это слово или фраза, парящие в пространстве рядом с головой того, кого она рисует. На этой картине изумрудная надпись танцует рядом с лицом Раифа: «Зеленая-зеленая трава».

Звонит телефон Джесси.

— Я быстро, — говорит она, замечая мой тревожный взгляд. — Это Порша.

— Мне нельзя ни с кем встречаться…

— Ты уверена? Не хочешь расспросить ее относительно алиби для Пола?

Мы обмениваемся понимающими взглядами.

— Не говори ей о Лексе, — прошу я. — Я не уверена, что об этом уже все знают.

— Я приведу ее сюда.

Она берет ключи и исчезает за дверью. Спустя несколько минут они заходят в комнату.

Увидев меня, Порша громко восклицает, наигранно заключает меня в объятия и целует в обе щеки, как будто бросает вызов мнению толпы.

— Боже мой, через что они заставили пройти тебя и твою семью! — Я стою молча, и она продолжает: — Я знаю, это тяжело, но ты не должна все это читать. Помни, что это всего лишь развлечение за твой счет. Тем не менее мне кажется, что Пол долго тянул резину. Вам нужен кто-то, кто мог бы представлять вашу семью и выступать в ваших интересах. Сейчас вам нужен профессионал. — Она садится, открывает сумочку и достает телефон. — Вы крутитесь так и этак перед журналистами, но пора взять все в свои руки. Я знаю отличную фирму с превосходной репутацией, чей босс — мой старый друг. Ты должна ему позвонить. Сошлись на меня, пожалуйста. — Она достает из сумочки кожаный блокнот, вырывает лист и пишет какие-то цифры. — Это твоя сумка? — Она подсовывает под нее листок. — Пришли его счет в мой офис.

— Хочешь выпить, Порша? — спрашивает Джесси, и Порша берет стакан воды.

Ее изящные туфли и дорогой брючный костюм выглядят странно в этой грязной мастерской. И ее автомобиль с откидным верхом могут угнать за несколько секунд, но она, по-видимому, не особенно переживает.

— Если нужна будет моя помощь, просто позвони.

— Почему ты подтвердила алиби Пола?

Порша не вздрагивает, просто поворачивается и смотрит на меня. Она привыкла к неудобным вопросам.

— Я подтвердила его алиби, потому что я его встретила. Я так понимаю, ты хочешь узнать как можно больше о том, что произошло с Полом в ту ночь, когда была убита Мелоди?

— Да.

— Понятно.

— Почему вы встретились?

Порша отпивает маленький глоток воды и оглядывается в поисках, куда бы поставить стакан, потом ставит его на пол. Она делает паузу, обдумывая свои слова.

— Знаешь, Кейт, я часто думала, что же ответить, если ты спросишь об этом, но лучше всего просто сказать правду. Тебя впоследствии не смогут уличить во лжи, если скажешь правду.

От страха у меня мурашки пробегают по спине.

— Мне хотелось бы назвать тебе точное время, но я не могу на сто процентов быть уверенной, в котором часу мы встретились.

— И в котором?

— В десять тридцать. Может быть, в десять сорок пять.

Джесси с изумлением смотрит на меня. Ей трудно вспомнить день, когда что-то произошло, а уж часы и минуты…

— Мы разговаривали в моей машине, потому что шел дождь. Это была очень короткая встреча.

Порша поднимается со скамьи и медленно обходит ее.

— А почему ты…

— Я главный исполнительный директор компании, оборот которой два триллиона фунтов стерлингов в год. Я капитан корабля, которым многие хотят управлять, прости за такое сравнение. С момента продажи первой части Форвуда Пол стал акционером CPTV. Голоса акционеров важны при выборе правления и руководства компании. Мне хотелось узнать мнение Пола.

— Почему вы не рассказали обо всем в самом начале? Почему Пол держал это в секрете?

— Боюсь, тебе самой придется спросить его об этом. Я не хочу гадать, но думаю, что встреча ночью в машине звучит немного… вульгарно. Когда полиция задала мне конкретный вопрос, я все подтвердила. Я также догадываюсь, что и Лекс не знал о нашей встрече…

— Почему нет?

— Лекс и Пол — равные партнеры в Форвуде, но с учетом грядущих изменений…

— Что-то меняется?

— Это пока гипотетически. Я хотела, чтобы Пол был на моей стороне. Я верю, что он восходящая звезда. Чувствую, что в будущем мы могли бы сработаться. Если честно, я считаю, что лучше бы в правлении был он, а не Лекс. — Порша переводит взгляд с меня на Джесси. — Учредители часто теряют контроль над своими компаниями. Власти ставят преграды, и альянсы меняются удивительно быстро. Таков бизнес. Я бы уже давно потеряла работу, если бы не учитывала этого.

— Это незаконно?

Порша смеется.

— Не смеши меня! — Она подходит к портрету Раифа. — За все эти годы я поняла одну тенденцию: те, кто не имеет ни малейшего опыта в ведении бизнеса, отзываются о нем очень витиевато, а это в основном журналисты, сценаристы в Голливуде… или художники. — На лице Порши играет победная улыбка. — А правда в том, что это долгий, кропотливый процесс. — Она долго рассматривает картину, потом тихо смеется. — Так вот из-за чего вся суета! Она мне нравится, Джесси, правда. Но чтобы продолжать работу, тебе надо быть решительной, а еще пойти на компромисс. Это правило для всех сделок — как в бизнесе, так и в искусстве.

У Порши красивый голос, мягкий и мелодичный, но одновременно немного властный. Когда она говорит, ее хочется слушать. Представляю, скольких мужчин она покорила.

— Даже художникам приходится порой идти на компромисс.

— Я не пойду на это! — выпаливает Джесси.

— Расторгнешь контракт — и ты мертва как художник.

— Пол был пьян, когда вы встречались той ночью?

Порша поворачивается ко мне, озадаченная, что я упорно гну свое.

— Нет, я этого не заметила. — Она снова поворачивается к Джесси. — Мы все много работаем. Ты, Джесси, тяжело трудишься здесь, в этой мастерской, где, как я догадываюсь, слишком холодно зимой и душно летом; Кейт моет слишком много посуды и удивляется, как часто та бьется; я верчусь в офисе. Мы все хотим оплаты за свою работу. А оплата бывает в разной форме…

— Ты назначила ту встречу? — настойчиво продолжаю я.

— Да.

— Как? Каким образом ты это сделала?

— Я не помню точно. Наверное, мы просто условились.

— Вот почему я ненавижу договоренности! — стонет Джесси. — Или покупай то, как видит это художник, или уходи.

— Он и купил твое видение, — успокаивает ее Порша. — И только строчка вверху не устраивает Раифа. — Она указывает на слова на холсте. — Это надо изменить.

— Значит, он не идет на компромисс, — вмешиваюсь я.

Порша печально смотрит на меня.

— Когда у тебя есть власть, это и не нужно.

— А что означает «зеленая-зеленая трава»? — спрашиваю я, поднимаюсь и подхожу к холсту.

Джесси оживляется.

— Это из песни Тома Джонса о человеке, тоскующем о прошлом, о древнем дубе и траве у родного дома, который ожидает смерти в камере и вернуться домой не сможет никогда.

Я поворачиваюсь к Порше, и мы обмениваемся взглядами.

— И какое это имеет отношение к Раифу? — спрашиваю я.

— Я сама поражена… Он приехал издалека, из славной ирландской деревушки, невинным юношей, и его испортила жестокая атмосфера мира бизнеса. Он встал на путь, где его принципам конец, и попал в ловушку, им же самим поставленную.

— И ты удивляешься, что ему это не нравится?

Порша уходит от ответа.

— Джесси, я хотела бы попросить тебя… об услуге. Немного опусти свою планку, чтобы Раиф был доволен.

Джесси упирается.

— Он превращает мое искусство в безделицу над камином. Я могла бы с таким же успехом быть дизайнером интерьера…

— Изготовителем диванных подушек, — добавляю я.

— Ага, долбаным изготовителем диванных подушек!

Порша смеется.

— Понятно, почему вы подруги. Лично мне нравится твоя работа, Джесси. Можешь написать для меня любую картину, и я возьму ее не глядя. Честно говоря, меня разозлило, что Раиф оказался первым. Теперь мне сложно обращаться с такой же просьбой — не хочу, чтобы сочли, будто я копирую его идеи. Нужно правильно подавать себя — как в телевизионном бизнесе, так и в мире искусства.

— Конечно, ты можешь заказать картину!

Коммерческое настроение передалось и Джесси, она уже почуяла следующую сделку.

Меня начинает раздражать, что Порша не понимает, насколько важен разговор об алиби, но для меня это вопрос жизни и смерти. Пора вывести ее из безопасной зоны.

— Лекса убили.

Наконец-то Порша реагирует и переключает внимание на меня. На секунду она теряет самообладание, и мне кажется, что я вижу страх в ее глазах.

— Я не знала этого.

— Немногие знают.

Наступает неловкая тишина.

— Как он умер?

— Так же, как и Мелоди.

— Снова убийца-подражатель? — Дрожащей рукой она достает телефон, почти набирает номер, но передумывает. — Ты знаешь что-нибудь об «ищейке»? Раиф спрашивал об этом.

Я медленно опускаюсь на испачканный краской стул, пытаясь оправиться от шока. Хочу, чтобы мой голос звучал как обычно.

— Ищейка? — Я пожимаю плечами. — Не знаю. А когда он тебя спрашивал?

— Несколько дней назад. Лекс говорил, что это его следующий крупный проект.

Я качаю головой. Мир сжимается в одну точку, и я ликую. Так это ты, Раиф!

— Кейт? Ах, Кейт, я думаю…

Джесси пристально смотрит на улицу через большие окна мастерской. Что-то в ее голосе заставляет меня подбежать и посмотреть туда же. Мне сразу становится все понятно. Две полицейские машины резко остановились у здания, темные фигуры выскальзывают из открытых дверей. Я хватаю свою сумку и бегу к выходу.

— Кейт! — кричит Джесси мне вдогонку. — Подожди!

Нет, я не могу ждать, Джесси. У меня нет времени. Я не собираюсь возвращаться в камеру и безропотно ждать, пока другие будут писать мою историю за меня. С такой важной новой информацией я могу написать концовку сама, я еще могу. Джесси хватает меня и сует что-то в мою ладонь. Это ключ от ее велосипеда.

— Спускайся по лестнице в конце коридора. Выйдешь возле туалета.

Порша делает несколько быстрых шагов по направлению к нам, вид у нее враждебный.

— Джесси, возможно, ты оказываешь помощь и содействуешь преступнице. Это серьезное правонарушение.

Моя лучшая подруга поворачивается ко мне, а в это время дверь выбивается каким-то тяжелым предметом, который рикошетом отлетает к лестнице.

— Никаких компромиссов, — жестко шепчет она, и я бегу, бросив последний взгляд на удивленное лицо Порши.

Я перепрыгиваю через пять ступенек, а потом хватаю велосипед и выскакиваю в захламленный мусором переулок. Шлем Джесси подпрыгивает, как разбитая пластиковая корзина, когда я несусь по неровной каменной мостовой.

Глава 39

Я еду так быстро, что через десять минут приходится остановиться под железнодорожным мостом, — мое сердце едва не выпрыгивает из груди. Пот стекает по спине, даже колени мокрые. Товарный поезд начинает громыхать надо мной, а я громко кричу оттого, что невольно узнала, оттого, что Порша невзначай упомянула при мне и что так важно для меня. Ищейка! Лекс оставил свой знак. Для меня. Я так и вижу его прикованным к кровати, кровь сочится на свежевыстиранную простыню, но в свои последние секунды он думает, как бы расставить капкан, и использует весь свой творческий потенциал, чтобы обвести убийцу вокруг пальца и не оставить все так, как есть. Лекс приберег свой самый оригинальный план напоследок, использовал свой последний вздох, чтобы передать это сообщение, в надежде, что оно будет донесено до меня и я пойму его смысл. Я пойму, Лекс, пойму! Я не подведу тебя! Я снова вою от боли и тоски — за Лекса, за Мелоди и за себя. Он постарался передать это последнее слово для меня, потому что знал, что я этого так не оставлю. Ищейка… Я знаю «как», но не знаю «почему», и я кричу и уже хочу действовать, чтобы выяснить это «почему», пройти по обнаруженной Лексом тропинке и посмотреть, куда она приведет.

Я снова сажусь на древний велосипед Джесси и кручу педали до одиннадцати часов. Почему, Раиф? Зачем? О’Шиа подошла к ответу не ближе, чем я, хотя у нее есть компьютеры и доступ к базе данных, к тому же судебные власти и закон на ее стороне. Но никакие системы, процессы и протоколы здесь не помогут.

Многие в работе бывают напыщенными и заносчивыми. Раиф заставил Лекса замолчать, но ведь шарф каким-то образом попал в мой дом, а нож оказался в канале. Я направляюсь домой, и пусть Пол расскажет мне, что ему известно, даже если это последнее, что он для меня сделает. Я ехала тридцать пять минут, но так и не разложила в голове все по полочкам. Миновав еще пять улиц, я останавливаюсь возле гаражей. Я не могу просто зайти в дом, полиция наверняка будет ждать меня там. Я убеждаюсь, что мой телефон выключен, а SIM-карта в заднем кармане. У меня нет доступа к электронной почте. На смену несерьезным мыслям о мести пришли более практичные: из-за того, что я скрываюсь, мне негде провести холодную ночь. Может, и глупо так рисковать, но меня тянет к дому: пустота в моей груди должна быть заполнена. Я дую на замерзшие руки и направляюсь к мосту через канал в полумиле от своего дома, так мне удастся избежать контакта с водой. Потом волочу велосипед вниз по ступенькам к стоящему неподалеку дому, подальше от взгляда прохожих, ставлю его под дерево и, услышав приближающуюся машину, прячусь за забором. В этом районе дома низкие, и я спускаюсь мимо электрической подстанции к высокому металлическому забору. Я оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, что помогло бы мне перелезть через него, и нахожу возле сарая сломанный стул. Теперь я на несколько сантиметров выше, но преодолеть эту преграду сложнее, чем кажется на первый взгляд. Я делаю огромные усилия, но перелезть не могу. В конце концов меня охватывает ярость, и я переваливаюсь через него, оцарапав живот. Проделав долгий и трудный путь, я добираюсь до берега канала и крадусь мимо сада соседей. Я не осмелилась переправиться через канал, поскольку меня могли бы заметить. Я расцарапываю руки, продираясь сквозь густые заросли. И через какое-то время в полумраке возникают очертания «Марии-Розы». Здесь темно и тихо, как для Лондона; укромное, заброшенное место, такое прекрасное при свете солнца и такое зловещее ночью.

Канал превратился в грязное месиво. Притаившись, я сижу неподвижно, пока мои ноги не затекают. Удивляюсь, увидев пробегающую мимо соседского улья лису. Вода лениво ударяется о деревянный борт нашей баржи, в иллюминаторах темно, значит, здесь никого нет. Макс и Маркус не вернутся до следующей недели, но они бы не возражали, чтобы я здесь пожила. В моей сумочке лежит ключ от массивного навесного замка, и я воспользуюсь им на правах хозяйки.

Убедившись, что вокруг никого нет, я медленно продвигаюсь вперед и наконец вижу свой дом. Шторы в комнате Джоша задернуты, свет выключен. Он, должно быть, спит, одеяло сбилось у его ног, волосы упали на лоб. Сквозь тонкую полоску света в окне мне видны картины на стене нашей спальни и груда одежды Пола на стуле. В кухне темно. Интересно, наблюдает ли полиция за садом.

Стараясь оставаться не замеченной из дома, я пробираюсь за сараем и попадаю на борт баржи. Я отпираю дверь и проскальзываю внутрь, прикрывая ладонью свет фонарика, который ношу в сумочке еще с тех пор, как вломилась в офис Пола. Хотя иллюминаторы и небольшие, я не осмеливаюсь зажигать свет. Во мраке я вхожу через крошечную дверь в кухню с двухконфорочной плитой и маленьким холодильником. Поодаль стоит складной столик со скамейками, а штора разделяет комнату на две спальни, выполняя роль стены между ними. Еще дальше душевая со стиральной машинкой, здесь же находится еще одна дверь на заднюю палубу. Все здесь свидетельствует об «организованности» M&Ms: на кроватях свалена одежда, которая не поместилась в рюкзаки, пивные бутылки валяются на полу, совершенно новые лыжные перчатки забыты на столике рядом с ноутбуком.

Я включаю электрический обогреватель и вдруг понимаю, что ужасно голодна. Я открываю холодильник, достаю засохший кусок чеддера и начатый йогурт. В шкафу нахожу два крекера и убеждаю себя, что наелась. Согревая руки чашкой черного чая, сажусь за стол и нерешительно включаю ноутбук. К моему удивлению, он вздрагивает, голубой свет экрана отбрасывает тени по темной комнате. Макс и Маркус никогда не выключают его и не ставят пароль. Теперь мне есть чем заняться. Я достаю диск Мелоди, на котором написано «Четкий след!», и вставляю его в ноутбук. Он начинает проигрываться, и мне хочется смеяться от увиденного абсурда. Фильм снят крошечной камерой, прикрепленной к передней части ступни. Кто-то идет по темному ковровому покрытию, и острые ворсинки цепляются на объектив. Затем камера поворачивается, и видно, как мимо проходит пара туфель на высокой платформе. Я вижу лежащую заколку для волос и то, как колпачок ручки ударяется о ножку стола. Микрофон работает очень четко, улавливая каждый звук и скрип кожаной подошвы туфель, но голоса в комнате приглушенные и расплывчатые. Кто-то смеется, женская фигура раскачивается перед объективом. Вдруг камера перемещается на сорок пять градусов вверх. Тот, кто снимает все это, садится и кладет ступню на колено. Астрид показывает язык в крошечную камеру. Позади ее белокурых волос видны цветы в офисе Форвуда.

— Ах ты, бесстыдник, Лекс! Ты направляешь эту штуку на мою юбку? — смеется она в камеру.

Слышатся грохот и скрип, потом стало темно. Лекс отвернул камеру. Съемка с уровня ноги — одна из многочисленных его идей, которые были протестированы, но впоследствии забракованы.

Через несколько секунд начинается другое видео, на этот раз его туфли находятся под столом. Он уже не в офисе, на полу прекрасный белый кафель. Здесь отличная акустика, так что слова эхом разлетаются вокруг. Камера ужасно раскачивается, как будто Лекс прыгает на одной ноге, затем она останавливается. Напротив него пара фиолетовых туфель.

У их обладательницы длинные ноги и тонкие лодыжки. Лекс раскачивается на стуле, а может, это кресло-качалка. Возле стола видны дорогие кожаные туфли на каблуках и ножки в чулках телесного цвета. Невозможно разобрать, о чем идет разговор, но фильм захватывающий; язык тела очень выразительный.

Слева от фиолетовых туфель пара черных мужских ботинок. Один шнурок попадает в камеру Лекса, и я мгновенно узнаю туфли Пола. Еще пять минут смены поз и покачивания ног, и камера Лекса переходит на владелицу каблуков, а она кокетливо скрещивает ноги и отклоняется в сторону. Я начинаю уставать от флирта Лекса, раскачивающегося всем телом и ногой с камерой в частности, а фиолетовые туфли, укрывшись под столом от любопытных глаз, обвиваются вокруг лодыжки Пола. Вот где спрятана настоящая страсть! И как только туфли исчезают за штаниной моего мужа, я вспоминаю, где видела их раньше: они стояли прямо под железнодорожным ретрозначком в спальне Мелоди, ее мама как раз вычистила их и показала мне.

Пятьдесят процентов женатых мужчин изменяют. Или семьдесят процентов. Или все сто, никто точно не знает.

Другие ноги и колени мелькают на экране, но я больше не обращаю на это никакого внимания. Я была слишком самонадеянна, считая, что меня не постигнет подобная участь. Я думала, что я особенная, что мы особенные. Я считала себя удачливой. Но я только что увидела жестокую правду, очевидное доказательство того, что я такая же, как все, и моя счастливая жизнь — это фарс. Элоида была права: ты обманул нас обеих, Пол. Как ты мог так поступить со мной? Ты знал, что делаешь. И что еще важнее, Лекс тоже знал.

Его экспериментальный фильм невольно запечатлел все это. Как он, должно быть, злорадствовал, когда вручал Мелоди ядовитый маленький подарочек.

Меня охватывает гнев за мою упрямую самонадеянность, за возможности карьерного роста, которые я так никогда и не использовала, за то, что ставила интересы Пола выше своих, за свое лицемерие. Ругая себя за все, что случилось, я засовываю диск в сумку и достаю камеру Лекса.

— Мы в информационном мире, Кейт, — саркастично шепчу я. — Улыбайся, тебя снимают…

Я прочитываю инструкции от корки до корки — мозг, несмотря на мое измождение, работает очень ясно. Я смогла запомнить каждое слово. Потом я ставлю камеру на кухонную полку, устанавливаю нужный ракурс и выставляю функцию ночной съемки. Пора действовать…

Я начинаю взволнованно, хриплым и низким голосом. Спотыкаюсь и снова начинаю, на этот раз увереннее:

— Меня зовут Кейт Форман, я скрываюсь от полиции. Меня разыскивают по обвинению в убийстве Мелоди Грэм и Лекса Вуда. И эта запись — моя последняя возможность доказать, что я невиновна.

Чем дольше я говорю, тем увереннее звучит мой голос. Я начинаю с того, как нашла Пола в нашей кухне, потом говорю о том, что шарф с кровью Мелоди почему-то оказался в моем доме, рассказываю, как обнаружила тело Лекса. Посреди повествования голос мой замирает. За задней дверью слышится какой-то глухой звук, потом дверь открывается, и тяжелые шаги раздаются уже на лестнице.

Глава 40

Я успеваю только юркнуть под стол, ругаясь про себя, насколько глупо было полагать, что полиция не придет сюда. Длинные тени падают на пол, когда на корме включается свет. Я слышу, как открывается дверь шкафа и на пол падает чья-то сумка. На полицию это не похоже. Я осторожно ползу вперед и сворачиваю за угол в коридор. Отсюда не очень хорошо видно, но вот открывается дверь шкафа под лестницей и мужская рука вытаскивает оттуда что-то. Это сундучок из старого, позеленевшего металла, оставшийся с тех времен, когда на барже был офис Форвуда. Кто-то копается в нем, и в моем сердце закипает холодная ненависть. Я догадываюсь, что это ты, Пол, и ты пришел сюда за чем-то. Сейчас полночь, и это не совсем подходящее время для проверки финансовых соглашений или старых документов. Рука берет папку, ее голубой цвет под полоской света кажется зеленым. Рука исчезает из моего поля зрения, и дверь шкафа с глухим стуком закрывается. Пригнувшись, я припадаю к полу рядом со столом, потому что высокая фигура делает несколько больших шагов и входит в комнату. Но это не мой неверный муж, это Джон.

Он нисколько не удивлен. Во всяком случае, не показывает этого.

— Вот, значит, ты где. С тобой все в порядке?

— Нет. Что ты ищешь?

Он неопределенно качает головой, уклоняясь от ответа.

— Полиция в доме?

— Конечно.

— Они, должно быть, нашли Пола очень убедительным, раз после результатов анализа крови на шарфе он находится с детьми, в то время как я спасаюсь бегством, — с издевкой замечаю я.

Джон долго молчит, потом говорит:

— Он беспокоится о тебе. Дети плачут.

Я чувствую себя так, будто у меня вырвали кусочек сердца. Джон понимает это и добавляет:

— Но сейчас они спят.

Он кладет несколько папок на стол.

— Я ненадолго. — Он садится напротив меня, попадая в объектив работающей камеры. — Из-за тебя тут такая шумиха…

— Я их не убивала! — отрезаю я.

Джон смотрит на меня из-под густых бровей.

— Зачем ты вломилась в квартиру Лекса?

«Новости распространяются быстро», — проносится у меня в голове. А может быть, мой звонок на 999 вовсе и не был анонимным.

Джон не верит мне, поэтому я пытаюсь его убедить.

— Я надеялась, там есть что-то, что могло бы мне помочь. Но единственное, что я обнаружила, — это его тело…

Джон отводит взгляд в сторону.

— Но никаких подсказок там нет. Правда, позже я нашла ключ к разгадке. Чего я не знала, так это того, что Лекс дал мне намек очень давно, но ни он, ни я не понимали этого — до настоящего времени.

Джон, повернувшись ко мне спиной, пристально вглядывается в полумрак.

— Лекс дал тебе ответ. — Это не вопрос, а утверждение. Джон нахмурился. — Иона и кит…

Он замирает и начинает легонько барабанить пальцами по одной из папок. Ночь идеальна для него: когда он низко наклоняется над стопкой бумаг, то кажется, что бледность исчезает с его лица. Вечером Джон всегда оживал, становился душой компании, и от него не хотелось уходить. Сейчас его глаза блестят, тело нервно подрагивает. С этого ракурса он так похож на Пола! У них одинаковые руки. Огромным усилием воли я вытесняю из своей памяти воспоминание о том, где побывали руки Пола.

— Иона и кит… Что ты думаешь об этой притче, Кейт?

— Разве сейчас у нас есть время обсуждать это? — раздраженно отвечаю я и вытягиваю шею, чтобы посмотреть, что он читает. В то же время я понимаю, что за садом ожидает полиция, которая навсегда может прекратить мои поиски.

— Твой телефон отключен?

— Конечно.

— Большой съел маленького… — Он листает страницы. — CPTV проглотил Форвуд, вот такие дела…

— О чем ты?

Джон с такой силой бросает папку на стол, что тот трясется, и смотрит на меня.

— Объясню, только когда ты расскажешь все, что знаешь.

Я пристально смотрю ему в глаза, понимая, что придется рискнуть.

— Мы с Лексом были такими разными, но оба хотели узнать правду. Лекс придумал для меня специальное прозвище, такая себе шутка в мой адрес. Я думаю, он назвал это прозвище своему убийце, Раифу…

— Иона собирается проглотить кита. — Джон кладет руки за голову и всем своим видом показывает, что все понял. — Значит, Лекс знал! — Джон наклоняется, широко разведя колени, потому что его длинные ноги не помещаются под столом. — Два года назад, когда CPTV покупало Форвуд, Лекс пошутил, что мы были Ионой, которого заглатывал кит. На прошлой неделе я получил сообщение от Лекса, в котором он писал, что Иона собирается съесть кита. Это было последнее сообщение, которое я получил от него. Но как могли мы съесть кита? Мы крошечная компания, а они большая. И вот сегодня утром я получил уведомление от адвокатов CPTV относительно заключительного платежа, который они нам должны. Они пытаются отсрочить выплаты. Поэтому я задал себе вопрос почему. Одна из причин: они просто не в состоянии заплатить. А если они не могут заплатить, то это потому, что обанкротились. Одна из самых больших медиакомпаний в Европе обанкротилась!

Я качаю головой, совершенно сбитая с толку.

— Этого не может быть! Ты же сам сказал, что они огромная компания.

— Да, но быть большой не означает иметь много денег. Сейчас кризис, банки не выдают кредит. Даже у больших компаний проблемы с получением дополнительных фондов, особенно у таких старомодных телекомпаний, как CPTV. И еще кое-что: Форвуд оказался на гребне волны два года назад, потому что мы произвели сенсацию нашим голосованием в телефонном режиме и с помощью SMS-сообщений, все это сыграло нам на руку. Но потом пошли скандалы по поводу голосований в прямом эфире, и прибыль всех программ и каналов, основанных на этом, существенно уменьшилась. Сейчас таким способом огромных денег уже не заработать, а другая причина — банки просто не дадут кредит. — Джон качает головой. — Такая маленькая компания, как Форвуд, может обанкротить огромную корпорацию, и никто не понимает…

— Кроме Раифа и Лекса.

Джон поднимается на ноги, и я делаю то же самое.

— Иона съест кита.

— Раиф потеряет основанную им компанию, которую он строил в течение сорока лет.

Я смотрю на Джона, а он бегло просматривает страницы.

Сейчас он так похож на Пола! Почти мальчишеский задор сквозит в каждом его движении. Он здоров и в хорошей форме, никаких складок жира на талии. Раиф стар, он в основном участвует в фуршетах или сидит в удобном кожаном кресле в представительских клубах. Достаточно ли у него силы, чтобы догнать двадцатишестилетнюю спортсменку на велосипеде? Может быть. А может, и нет.

Джон ведет пальцем по документу.

— Я должен показать это Полу…

— Нет!

У Джона нет времени ответить мне. Шум на корме заставляет нас замолчать. Дверь открывается, и кто-то спускается вниз по ступенькам. Джон встревоженно выскакивает в коридор, загораживая проход.

— С вами все в порядке, мистер Форман?

Это Самуэлс.

— Я просматриваю документы.

Джон неспешно идет навстречу детективу, и я слышу скрип дверцы шкафа.

— Вас долго не было, и я подумал, что лучше проверить.

Я представляю, как Самуэлс стоит, наклонив голову, чтобы не удариться о балки.

— Я тут кое-что нашел и пытаюсь просмотреть. Думаю, это может быть важным.

Джон тянет время, давая мне драгоценные секунды, которые я не знаю как использовать. Самуэлс недовольно сопит. Я слышу шарканье его ног по дереву, а сама в это время осматриваю комнату в поисках чего-нибудь, чего угодно…

— Это место стоит осмотреть.

Самуэлс заходит в коридор. Он явно не в восторге от увиденного. Я представляю, как его взгляд с пренебрежением скользит по спальням, как он вдыхает неприятную сырость и поджимает губы, глядя на подтекающий кран в душевой.

— Здесь была бухгалтерия Форвуд ТВ, прежде чем мы переехали в новый офис. Мы вынесли кровати и освободили место…

Джон говорит, а моя паника все возрастает. Я прижимаюсь к полу. Сейчас все может закончиться… И тут я нащупываю ручку люка.

— Они любили работать здесь и часто рассказывали мне об этом. Летом здесь было хорошо, а вот зимой тяжелее. Холодно.

— А что там?

— Кухня и гостиная. Я заберу остальные папки и вернусь в дом.

Это не сработало. Звук шагов доносится в мое укрытие. Я неподвижно лежу под палубой с сумкой на груди, замок от люка впивается мне в ребра, холодная вода капает на грудь.

— Не вижу ничего привлекательного, — бормочет Самуэлс, стоя возле мойки. — Надо быть лилипутом, чтобы жить здесь.

Джон не отвечает. Я слышу, как он перекладывает бумаги на столе.

— Если честно, меня тошнит от подобных мест.

— Да, это не отдых на Норфолкских озерах, — соглашается Джон.

Самуэлс расхаживает по комнате и останавливается прямо надо мной. Через узкую щель между досками я вижу, как он протягивает руку, и в мое поле зрения попадают раскачивающиеся ремешки шлема Джесси.

— Как вы думаете, мистер Форман, куда она могла пойти?

Мне нечем дышать, потому что его тяжелое тело практически закрыло щель надо мной.

— Я не знаю, Бен, — спокойно говорит Джон. — Но если у нее есть причина бежать, то это веская причина. Если Кейт думает, что она права, ее сложно переубедить. Но если она знает, что права, то сомневаюсь, что ее что-то может остановить.

— Не уверен, что вы можете об этом судить, мистер Форман.

Я представляю Джона, спокойно пропускающего колкости Самуэлса мимо ушей.

— Может быть и так. Но сомневаюсь, что она сдастся, прежде чем узнает правду.

Самуэлс, похоже, насмешливо улыбается.

— Она не убивала их. — Джон делает паузу, потому что Самуэлс с грохотом роняет шлем. — Почему вы так уверены, что это она?

— Потому что есть мотивы, доказательства, анализ ДНК! Да ладно вам! Она убила Мелоди из ревности и пыталась подстроить все так, чтобы было похоже на Джерри. А Лекса она убила, потому что сумасшедшая и потому что он мог убить ее в той аварии… И сейчас она скрывается! Невиновные не убегают. Это дело, считай, раскрыто.

— Это вы так думаете, но меня вы не убедили. — Джон с шумом собирает бумаги. — Я знаю, что завтра Раиф Спенсер будет в краеведческом музее с благотворительной акцией. У меня возникло несколько вопросов, ответы на которые могут пролить свет на это дело.

Самуэлс зевает и говорит:

— В офисе делают ставки на то, когда ее поймают. Я поставил один фунт на четыре часа утра сегодня.

Их шаги удаляются, и я осмеливаюсь снова дышать, но вдруг замираю, так как баржа погружается в полную темноту. Я слышу, как запирается дверь. Единственное, что удерживает меня от пронзительного крика, это сообщение Джона для меня. Я хватаюсь за него так крепко, как будто это спасательный круг, вытаскивающий меня из грязной ледяной воды, что находится сейчас внизу.

Я подсчитываю в уме, сколько тысяч оплеух надавала бы Полу, пока наконец толкаю дверь и выбираюсь из своего заточения. Благодаря беспорядку, устроенному Максом и Маркусом, Самуэлс не заметил чашку, из которой я пила, и камеру, все еще бесшумно мигающую на полке. Обрадовавшись освобождению, я говорю в камеру:

— Это Кейт Форман, на этом я прощаюсь. Сейчас четыре часа утра, и Самуэлс проиграл пари.

Я выключаю камеру и кладу кассету и ноутбук в сумку. Мне необходимо сосредоточиться, мне больше нельзя ошибаться. Я не знаю, скажет ли Джон Полу, что я здесь, поэтому быстро сбрасываю мокрую одежду и отправляю ее в трюм, а потом роюсь у Маркуса в шкафу в поисках каких-нибудь вещей. В коричневой футболке, джинсах, толстовке и потертой кожаной куртке я похожа на подростка. Но самая удачная находка — это бейсбольная кепка, под которой я прячу свои волосы, и складной нож. Затем я беру шлем Джесси и застегиваю ремешки.

Я нервно поглядываю через иллюминатор, удивляясь, что никто не бежит через двор. Через пятнадцать минут после того, как Самуэлс с Джоном ушли, я залезаю в маленькую лодку и за пару минут переправляюсь через канал. Лучше я буду бежать пустынными улицами к велосипеду, чем еще раз решусь перелезть через металлический забор у моста. Перед тем как скрыться в переулке, я оглядываюсь на свой дом — объект моей гордости, моих счастливейших моментов, моей прежней жизни. И вдруг меня берет такая досада на то, что я здесь, в холоде и темноте, тогда как мой муж с комфортом спит возле наших детей, что я вытягиваю нож и начинаю кромсать траву на берегу: собственная ревность и его предательство делают меня просто невменяемой. Шторы в спальне Пола задернуты, свет выключен. Хорошо ли тебе спится, любимый мой? Наслаждайся. Может быть, в последний раз.

Глава 41

Я мчусь пустынными улицами на юг Лондона и наконец оказываюсь у небольшого домика с разбитым уличным фонарем. Я опускаю кассету в почтовый ящик Ливви и царапаю несколько слов на клочке бумаги, завалявшемся в моей сумке. «Используй это по своему усмотрению. Кейт». Это похоже на маленькое восстание против армии, брошенной на мое уничтожение. Я уезжаю прежде, чем кто-нибудь решит подняться с постели пораньше. Моя усталость настолько велика, что я падаю в первом же заброшенном гараже и только через пару часов просыпаюсь от холода и тревожного сна, в котором фиолетовая туфля обвивает ногу Пола. Уже рассвело, я включаю ноутбук и читаю заголовки новостей. Мое лицо соревнуется с лицом Лекса по частоте появлений в анонсах, как будто мы участвуем в конкурсе красоты. Я на снимке с подбитым глазом и похожа на какого-то маньяка-убийцу.

«Убийца-имитатор снова наносит удар». Я перехожу к полному тексту сообщения.

«Исполнительный директор одной из телекомпаний, Лекс Вуд, прошлой ночью был найден убитым в своей роскошной лондонской квартире. Полиция считает, что это второе убийство подражателя».

Я просматриваю абзацы.

«Полиция пытается найти Кейт Форман, жену партнера по бизнесу Лекса Вуда, Пола Формана. Предполагают, что анонимный звонок на 999 с сообщением об убийстве Вуда был сделан Кейт Форман. Только вчера она была отпущена из полицейского участка после допроса об убийстве Мелоди Грэм, чье убийство очень похоже на убийство Вуда».

«Грэм, 26 лет, работала во „Взгляде изнутри“, самой обсуждаемой программе Форвуда, посвященной преступнику по имени Джерри Бонакорси, который недавно был выпущен на свободу после отбытия срока заключения. Решение инспектора Анны-Марии О’Шиа об освобождении Кейт Форман из-под стражи сейчас выглядит очень сомнительным, так как появилась информация, что Вуд и Форман попали в автомобильную аварию на северо-западе Лондона в прошлую среду. Машину вел Вуд. Несколько очевидцев утверждают, что Форман дала Вуду пощечину и, несмотря на травмы, сбежала с места происшествия, отказавшись от медицинской помощи. Полицейские просят население не приближаться к Форман, которая вчера вечером не вернулась домой и которую в последний раз видели в художественной мастерской в Хакни, в восточной части Лондона».

«Пол Форман сказал вчера вечером: „Я переживаю за свою жену и хочу, чтобы она связалась со мной…“».

Король криминального телевидения: «Некролог. Лекс Вуд»

Когда жизнь имитирует искусство: «Общество имеет право задавать нелегкие вопросы в свете последних ошибок в расследовании этого нашумевшего убийства…»

Взгляд на Форвуд: «Маленькая компания, борющаяся за выживание в телевизионном мире…»

Когда прошлое не отпускает тебя: «Жизнь Джерри Бонакорси под прицелом телекамер».

Я выключаю компьютер, так как отчасти боюсь, что сядет батарея, но главным образом из-за того, что больше не в состоянии смотреть на все это.

К девяти часам я готова съесть собаку, поэтому вынуждена отправиться на поиски еды. Я выхожу из гаража и снова отправляюсь к реке. Проезжая через промышленный район, нахожу продуктовый ларек и рискую купить два бутерброда с беконом и чай у худощавого парня, который даже не взглянул на меня. Потом запихиваю два батончика «Твикс» и баночку фанты себе в карманы про запас. Сладкое мне не повредит. Те годы моей жизни, когда я была представителем среднего класса и пыталась быть тем, кем не была, прошли. Я останавливаюсь в холодном, пустынном Баттерси-Парке и падаю на стоящую поодаль скамью. Над моей головой раскачиваются голые ветки деревьев. Я уплетаю второй бутерброд, и вместе с запахом жира ко мне приходит образ мамы, готовящей для меня и Линды завтрак в школу: кухонной лопаточкой мама недовольно переворачивает шипящие кусочки мяса, как будто считает, что даже бекон может разрушить то маленькое счастье, которое у нее есть.

Я открываю компьютер и захожу на сайт «Криминального времени». Моей благодарности Ливви нет предела: вся главная страница отведена под выдержки из моего видео. «Скрывающаяся Кейт заявляет: убийца-имитатор — это Раиф Спенсер. Щелкните здесь для эксклюзивного и сенсационного разоблачения». Я щелкаю и вижу запись, сделанную на барже, включая теорию Джона о финансовых мотивах преступления и то, как я прячусь под палубой во время появления Самуэлса. Я пытаюсь просмотреть видео еще раз, но оно не загружается. Зато я замечаю, что его просмотрели двадцать две тысячи раз. Я доедаю бутерброд, допиваю чай и перехожу на другую страницу. Новости в Google показывают, что в двух блогах обсуждают мое заявление и требуют разыскать «сбежавшую Кейт Форман». Я перехожу еще на одну страницу и нахожу заголовок одной из главных газет «Дэйли Мэйл»: «Коп по ошибке отпускает убийцу-имитатора». Я смотрю дальше:

«Сенсационное видео, присланное на передачу „Криминальное время“ и выложенное в Интернет этим утром, показывает, что Кейт Форман, которую разыскивает полиция в связи с убийством Мелоди Грэм и исполнительного директора Лекса Вуда, прячется под палубой баржи, в то время как полицейский не в состоянии заметить ее под ногами. Видео, сделанное Форман, содержит сенсационное заявление, что глава одной из крупнейших британских медиакомпаний убил Грэм и Вуда из-за финансовой выгоды».

Потом я снова возвращаюсь на сайт «Криминального времени». Количество просмотров моего видео увеличилось почти до тридцати тысяч.

Мне приходится выключить компьютер, так как заряд батареи может иссякнуть в любой момент.

Я ликую. Наконец-то отлив сменился приливом и работает на меня. Ливви рисковала, невероятно рисковала, выложив мое видео. Адвокаты Раифа смогут закрыть сайт через несколько часов, но сообщение уже там. Мне нужно действовать, чтобы спастись. Настало время противостоять Раифу. К счастью, Джон оставил мне сообщение, где можно его найти.

С новой решимостью я направляюсь в Южный Кенсингтон. Я держусь обочины, но через какое-то время, убедившись, что меня никто не узнает, расслабляюсь. На Маркусе моя одежда смотрелась бы привлекательно, я же в ней выгляжу бродягой. Никем не замеченная, я кручу педали в северном направлении. Моя вера в перемены к лучшему сохраняется недолго. Я подъезжаю к музею естествознания. Никогда такое событие, как благотворительная акция для детей, не вызывало подобного интереса: около ста человек собрались у главного входа. В основном это пресса и фотографы, а также зеваки, вытягивающие шеи, чтобы посмотреть, из-за чего весь сыр-бор. Операторы и репортеры расположились на лужайке. Такое впечатление, что приехала звезда Голливуда, а не шестидесятилетний обманщик-бизнесмен, которого я вывела на чистую воду. Мимо проезжает полицейская машина, и я сворачиваю в сторону. Раиф все еще внутри, но мне туда путь закрыт. Я проезжаю несколько боковых улиц и останавливаюсь возле церквушки в тени сада. Мне нужна помощь, но помощи нет. Мной овладевает отчаяние. Тогда я решаю вставить карточку в телефон и звоню Элоиде, но, услышав запись автоответчика, быстренько отключаюсь. Я прячусь под деревом, достаю ноутбук, нахожу номер ее офиса на Регент-стрит и звоню. Секретарь отвечает, что она сейчас на встрече. Нет, я не хочу оставить ей сообщение. Через десять минут я звоню снова — она все еще занята. Все мои надежды рушатся. Может быть, сегодня мой последний день на свободе. Я ищу телефон ближайшего к ее офису цветочного магазина и заказываю букет для Элоиды. Девушка с несовершенным английским перечитывает мое послание: «Мне нужна твоя помощь. Церковь Святой Троицы, Бромптон. К. Ф.»

Я открываю тяжелую дверь в церковь и прячусь за большой колонной подальше от входа. В этом месте я одна. Я ввожу в Google «Видео Кейт Форман» и вижу семнадцать тысяч результатов. То, что началось менее двух часов назад с одного сообщения на сайте, превратилось просто в сенсацию в Интернете. К обсуждению присоединились все СМИ, у всех у нас есть свои пятнадцать минут славы.

«Раиф Спенсер потрясен обвинениями».

«„Криминальное время“ защищает видео…» Далее следует длинная цитата из Ливви. Она прямо кипит от негодования: «Утверждения, высказанные в этом видео нашей сотрудницей Кейт Форман, слишком важны, чтобы не обращать на них внимание. Именно на таких откровенных видеоматериалах основана программа „Криминальное время“. Мы хотим сказать: если эти утверждения ложь — подавайте иск. И еще одно. Полиция может заявлять, что это видео важно для следствия, но оно было сделано нашей сотрудницей и для нас. Поэтому руки прочь, пока у вас не будет решения суда».

«Проверим закон о клевете — снова: „Утверждения убийцы в домашнем видео, размещенном на преступном сайте, показывают, насколько не соблюдаются в Англии законы против наговоров и клеветы…“».

«CPTV размещает сомнительное видео и распространяет панику».

«CPTV: личная трагедия Раифа Спенсера. Насмешки серийной убийцы».

Все это намного больше, отвратительнее и резонанснее, чем я себе представляла. С моей подачи покатился шар, и теперь ни я, ни кто-либо другой не можем его остановить. Если Раифа еще не допросила полиция, то это все равно скоро случится. У Джона, должно быть, будут серьезные неприятности из-за того, что он не рассказал Самуэлсу, что меня от них отделяла только палуба. Полчаса тянутся медленно, дверь к моей возможности бросить вызов Раифу закрывается. Церковь посещают разные люди, но та, кого я так хочу видеть, не появляется. Наконец дверь в очередной раз открывается, и я слышу стук каблучков по каменному полу. Элоида здесь. Я украдкой выглядываю из-за колонны. И она одна.

— Эй? — неуверенно окликает Элоида и нерешительно идет по церкви. Она пытается привыкнуть к полумраку после яркого дневного света снаружи. — Эй? — на этот раз она говорит громче.

Кроме нее больше никто не появляется, поэтому я продвигаюсь к центральному проходу. Она замечает меня и идет в мою сторону, а через секунду мы уже сидим рядом в пустой церкви.

— О тебе говорит весь город, — произносит Элоида шепотом из уважения к месту, в котором мы находимся.

— Я от этого не в восторге, — шепчу я в ответ.

Она поправляет юбку на коленях.

— То видео — просто супер. Ты рисковала, связываясь со мной. Почему ты думаешь, что я не пойду в полицию?

— Я так не думаю.

— А я думаю, что ты мстишь Полу.

— Что?

— Видео. Его измена. Сейчас весь мир знает об этом.

Мои щеки заливает краска стыда. Мои дети тоже все узнают. Мне следовало подумать о них. Все, что я наговорила ночью в порыве гнева, дети обнаружат, когда вырастут. Это не должно было просочиться. Я должна была сохранять контроль.

Элоида поворачивает голову и смотрит куда-то вдаль.

— Публичные заявления — сильная вещь. Я венчалась в церкви.

— Я тоже.

— Клятвы в присутствии всех, слезы… Я действительно верила им. — Она замолкает и поворачивается ко мне лицом. — Назови хоть одну вескую причину, почему я должна тебе помогать. — Ее голос, громкий и решительный, эхом разносится в тишине.

— Мне необходимо узнать правду, даже если это последнее, что я смогу сделать. Ради моих детей, ради Пола, ради самой себя… — Я умолкаю. — Нужно выяснить, было ли прошлое — и все это — просто ложью или это ужасная игра против меня.

Какое-то время мы сидим молча, глядя на алтарь, где обе когда-то стояли рядом с одним и тем же мужчиной и проговаривали перед всеми нашими друзьями и родственниками клятвы вечной любви.

— Элоида, мне так жаль… Мне так жаль, что я причинила тебе боль много лет назад и что так вела себя недавно.

— Не надо, ты не должна…

— Должна. Наверное, я ревновала.

— Ко мне? Ты шутишь? Я же бестолочь, которая прикасается своими изрезанными руками к славе знаменитых людей, чтобы заработать себе на жизнь.

— Как думаешь, Раиф еще в музее?

— Да. Полиция еще не арестовала его. Колесо правосудия крутится медленно. Ты первая, кого они хотят задержать, помни об этом.

— Ты можешь провести меня к нему?

Элоида поднимается, и улыбка снова играет на ее красивом лице.

— Да. — Она достает телефон из сумочки. — Если я не смогу попасть туда, значит, никто не сможет.


Мы стоим перед входом. Элоида уже минут десять разговаривает по телефону с PR-менеджерами и организаторами банкетов, но все больше и больше расстраивается. Время идет, а ей никак не удается достать билет на самое оживленное мероприятие в городе.

— Ничего не получится, — говорю я.

— Пойдем! — Она кивает в сторону музея, и я, толкая велосипед Джесси, следую за ее развевающимися волосами. — Я всю жизнь бесплатно пробиралась в ночные клубы. В очередях всегда такой беспорядок. Лучше входить через парадную дверь.

Она замолкает от изумления, когда мы подходим к музею. Толпа сейчас даже больше, чем была прежде.

— Господи, это невозможно!

— Нет ничего невозможного. Мы попытаемся за углом.

Я иду, не поднимая глаз. Наконец мы оказываемся возле бокового входа.

— Идем! — кричит она, и мы подбегаем к большой стеклянной двери, которая, к нашему сожалению, оказывается закрытой.

Элоида ищет звонок и всматривается через стекло в поисках кого-нибудь внутри, в то время как я бросаю нервные взгляды на улицу. Она тихо ругается.

— На задний двор.

— Почему ты так добра ко мне?

— Все это не безвозмездно. Если я помогу тебе пробраться внутрь, это будет самая сенсационная запись в моем блоге.

— Я дам тебе разрешение на ее использование, если нужно, — говорю я, привязывая велосипед к перилам.

Элоида берет меня под руку.

— Не думаю, что оно мне понадобится.

Мы идем вокруг ограждения к тыльной стороне музея, переходим небольшую парковку и видим группку активистов у огромных дверей. Элоида застегивает еще одну пуговицу на блузке и скрепляет волосы на затылке заколкой из сумочки.

— Дети, день, сама понимаешь… — Она оглядывает меня с головы до ног. — Я рада, что не веду тебя в ночной клуб.

— Извини. — Я отворачиваюсь от полицейской машины, припаркованной возле входа. — Ты можешь воспользоваться своим журналистским пропуском?

Элоида поправляет волосы.

— Вот это уж точно сегодня не пройдет. Ввиду всего, что просочилось в прессу.

Я поглубже натягиваю бейсбольную кепку и иду за ней к толпе людей. Элоида проталкивается к охраннику, который замер как статуя, и начинает громко рассказывать ему о своей дочери, потерявшейся где-то внутри. Затем достает телефон и спрашивает название школьной группы, с которой прошла ее дочь. Элоида начинает что-то болтать об аллергии на орехи, а мое сердце уходит в пятки. Это не срабатывает. Я стою в стороне, когда подъезжает микроавтобус, и его дверца открывается. Глаза охранника мечутся между Элоидой и тридцатью шестилетками, выходящими из автобуса. Он делает большой шаг вперед и жестом приказывает всем остановиться. Элоида продолжает свой монолог об аллергии, ее рука касается груди охранника. Оживленные детские голоса заглушают крик раздраженной женщины в бейсбольной кепке. Двое других взрослых хватают детей за руки и тащат их вперед, в то время как охранник проверяет билеты.

— Мы опаздываем! — кричит учительница и машет рукой от двери.

Охранник молча кивает, но пройти не дает. Элоида перекрикивает учительницу, которая делает кому-то замечание, потом у кого-то громко звонит телефон, и я хватаю маленькую темную ладошку проходящего мимо меня малыша.

— Райан, не трогай очки Томаса! — кричит учительница.

Я улыбаюсь мальчику в разноцветной клоунской шляпе и вместе с ним медленно прохожу мимо охранника, а Элоида продолжает всхлипывать, как любящая, заботливая мать. Я одной рукой придерживаю стеклянную дверь, а другой держу маленькую ручку.

— Тише, дети, пожалуйста, это музей! — призывает женщина, а я делаю шаг за шагом, и расстроенный голос Элоиды постепенно затихает.

Я отпускаю руку малыша, медленно иду к туалету, открываю дверь и слышу, как она захлопывается за мной. Я уже внутри.

Умывшись и пригладив волосы, я пытаюсь успокоиться перед выходом в коридор, заставленный чучелами животных и скелетами. Через несколько минут я нахожу место проведения благотворительной акции CPTV, его трудно не заметить.

Для этого мероприятия CPTV выбрал огромный зал, и здесь уже около двух сотен детей. Вдоль стен расставлены столы с работами благотворительного фонда, их потом смогут бесплатно забрать как дети, так и взрослые. Я вижу гору разноцветных бумажных шляп и мужчину, с улыбкой раздающего их. Милые девушки, у которых на подносах разложены значки и наклейки, смешиваются с толпой. Официанты подходят к взрослым, предлагая шампанское. Раиф, стоя на передвижной трибуне, возвышается над присутствующими. Такое ощущение, что он парит, подобно богу, над колышущимся ковром заколок и шляп. Дети не обращают на него внимания, хихикают и рассматривают скелет огромного динозавра, стоящего поодаль. Волонтеры в ярко-синих футболках и спортивных брюках прикладывают палец к губам, показывая, что нужно успокоиться. Позади них как раз передо мной среднего возраста мужчины в добротных костюмах и женщины в роскошных платьях и с дорогими кольцами на руках с восторгом слушают Раифа. Он читает с листа, делая паузы. По завершении речи PR-менеджер с энтузиазмом начинает аплодировать, Раиф раскланивается.

Дети переходят в зону динозавров, а Раиф рассказывает что-то смешное женщине с дредами. Его окружает слишком много людей, и я не могу подойти ближе, а поскольку охранник музея ходит среди толпы, то я ухожу в коридор. Я и подумать не могла, что последние двадцать футов будут самым сложным испытанием. Я стою в коридоре рядом с какими-то доисторическими костями, размышляя, не спрятаться ли в мужском туалете и не атаковать ли его там.


— Назовите мне хотя бы одну причину, почему я не могу вызвать полицию прямо сейчас. — Это Раиф, и он не шутит.

— Есть еще одно видео, — говорю я и быстро ухожу под арку подальше от людей.

Он идет за мной, доставая телефон и набирая 999, на его губах горькая усмешка.

— Если только Лекс из могилы не скажет, что это я его убил, у вас ничего на меня нет.

— Цена ваших акций упала на двадцать процентов за последние два часа. Вы готовы принять этот удар?

Несколько секунд Раиф смотрит на меня своими синими глазами и колеблется, в нем борются гнев и любопытство. Потом он убирает телефон.

— А вы смелая. Смелая авантюристка. Испытание прессой… Я думаю, вы бы назвали это как-то поэтично — например, справедливость.

— Кто с мечом к нам придет…

— Тот от меча и погибнет. — Он останавливается. — Не пройдет и дня, как независимо от того, будете вы в полицейском участке или нет, я отомщу вам лично, вашему мужу, всем остальным из Форвуда, особенно тому продюсеру, который запустил это видео в Интернет.

— Что вы чувствуете, почти потеряв свою компанию?

— То же, что и всегда. Вы думаете, это впервые? Это уже восьмой раз. Это бизнес.

Мы стоим возле каменного рельефа на стене. Хребет динозавра изогнут полукругом, и это напоминает мне зародыш в утробе матери.

— Но мне еще не приходилось одновременно открещиваться от обвинения в двойном убийстве. — Он достает из нагрудного кармана ингалятор. — Почему вы здесь? Что вам от меня надо?

— Я знаю об ищейке.

Он никак не реагирует.

— Хорошенько подумайте, как вы проведете свои последние минуты на людях. Друг из полиции рассказал мне утром, что судебно-медицинское вскрытие показало, что Лекс был убит больше недели назад. — Дело в том, что авария произошла именно восемь дней назад. — Это означает, у меня нет железного алиби ни на одну из ночей убийства. Это неприятно, но если вы думаете, что это меня удручает, значит, вы меня совсем не знаете. Отчаянно пытаясь спастись, вы выбрали неправильную мишень для клеветы. У меня, вероятно, будут временные трудности со всей этой шумихой, но я тот, кто может вас полностью уничтожить. — Он тычет в меня пальцем. — Ваши дети еще долго будут платить по счетам, когда все это закончится. — Лицо у Раифа красное, покрытое пятнами гнева, голос резкий. Он снова использует ингалятор.

— Разве вы не говорили Порше, что Лекс упомянул об ищейке?

— Иона и кит… Остроумно. Это Пол придумал, а его братец наплел вам? Хитро, а главное — в духе нашего времени. И как вовремя! Это оказывает на меня настоящее давление, в то время как я пытаюсь увеличить финансирование, чтобы спасти компанию. Ваш муж ведет грязную игру — Раиф кивает головой. — Но это вызывает уважение. Уверяю вас, я приму бой и спасу CPTV от людей, которые не могут управлять ею так, как нынешняя команда.

Я снова громко произношу имя Порши.

— Я рад, что вы вспомнили о Порше, она моя правая рука, она никогда не рискует, ей это не нужно.

Я очень внимательно слежу за Раифом. Он еле сдерживает гнев. Снова ингалятор. Снова слова: «Она никогда не рискует, ей это не нужно».

Мужчина в черном костюме машет рукой, пытаясь привлечь внимание Раифа. Адвокаты собрались и ждут его. Он поднимает палец в знак того, что у меня осталось всего несколько секунд. А что, если Порше пришлось рискнуть? Как далеко может она зайти, защищая свои интересы? Раиф кивает на указатель «Центр Дарвина» на стене над нашими головами.

— Приспосабливайся или умрешь, вот величайшее открытие Дарвина. — Раиф тяжело дышит. — И мое.

В моих ушах шумит, и я понимаю, что сейчас упаду в обморок. Гнев нарастает с новой силой.

— Нет, Раиф, величайшее открытие — борись или умрешь.

Я достаю из сумочки одну из неиспользованных кассет Лекса. Он тянется к ней, но я отвожу руку.

— Что я получу взамен?

— Вы не в том положении, чтобы что-то требовать. — Он закрывает глаза, и через какое-то мгновение его лицо проясняется. — Хорошо. Я предлагаю вам проверить теорию Дарвина. У вас есть пять минут, прежде чем я позвоню в полицию.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за руку.

— Не так быстро. Что такое «ищейка»?

Я смотрю на Раифа, который стоит на фоне древних останков, продемонстрировавших свою неспособность адаптироваться к жизни.

— Это я.

Я спешу по коридору, следуя указателям, к выходу, но вдруг осознаю, что пять минут Раифа могут оказаться всего лишь двумя. Как человек, доверяющий статистике и компьютерному моделированию, я делаю вывод, которым Элоида гордилась бы: я осталась в живых. Порша, твои интересы и интересы Пола совпадают? Алиби, встреча поздно ночью…

Я поворачиваю за угол, бегу и вижу море разноцветных шаров, прыгающих по коридору, и Элоиду среди них.

— Эй, эти штуки вызывают аллергию. Наверняка они куплены у парня возле метро.

Она смотрит мне в лицо.

— Что случилось?

— Порша… — еле слышно говорю я.

— Кейт?

У меня начинается приступ паники. Раиф, должно быть, прямо сейчас звонит в полицию, и мне нужно убегать отсюда как можно скорее.

— Кейт!

Но я уже бегу дальше. Быстрее на улицу! Я вижу выход и небольшую толпу неподалеку. Натянув бейсболку поглубже, я засовываю руки в карманы и не спеша выхожу.

Отыскав свой велосипед, я включаю телефон. Неожиданно силы оставляют меня.

Однако пора уделить внимание Полу. Откуда все началось, там и закончится.

— Ты чертов лжец! — кричу я в автоответчик. — Я видела видео Лекса. Я знаю, что ты сделал. Позвони мне!

Меня не волнует, что телефон может прослушиваться. Мне необходимо излить гнев на человека, которого я выбрала в мужья, от которого у меня родились дети, с которым я делила горе и радости. Я до боли сжимаю ручки велосипеда и наконец слышу звук входящего сообщения.

«Эгги, пожалуйста, приходи домой. Я один».

Пол Форман, только ты, я и наша семья. Больше ничего не имеет значения. Все закончится сегодня. Я направляю велосипед по Эксебишн-роуд и проезжаю мимо домов меценатов, которые разграбили мир и запихнули все это богатство в ближайшие музеи. У них безграничные амбиции, как и у Пола. Посмотрим на твое падение, мой славный конкистадор!

Глава 42

Я выезжаю на дорогу, которая ведет к узкой улочке вдоль канала. Начинает накрапывать мелкий дождик. Мне хочется переправиться в свой дом на лодке, но вдруг там полиция? Они могли установить новый полицейский кордон до канала. Я так и вижу Пола в пижаме, доказывающего полицейским, что они вторглись в частные владения, и требующего отойти на сотню футов назад, а рядом с ним наших соседей. Не знаю, так ли это на самом деле, но придется повторить путь от моста до задней части сада. Днем передвижение намного опаснее, чем ночью, но у меня просто нет другого выхода. Дождь усиливается. Я перелезаю через изгородь. Я все равно доберусь до Пола! Я подхожу к маленькой лодке возле сарая и останавливаюсь. Я беспрепятственно добралась от узкой улочки до противоположного берега канала. Надеюсь, что Раиф отвлек внимание полиции и Пол действительно в доме один. Пробираясь к задней двери, я осознаю, что поступаю опрометчиво. Но мне больше некуда идти.

Я нажимаю ручку, и дверь открывается. Пол открыл ее для меня, он ждет меня. Я снова в своем уютном, роскошном доме, предмете зависти многих. Так, нужно собраться. Никто на меня не прыгает, не слышно отрывистых сигналов полицейских раций. Я тихо прохожу в коридор. Свет приглушенный, значит, шторы закрыты.

Между ожиданием и реальностью — целая пропасть. Она может быть шириной с каньон, а может — всего лишь с волосинку, но пропасть есть все равно. То, что я вижу, сделав еще два шага, настолько отличается от того, что я себе представляла, что мой мозг отказывается это воспринимать. Джерри лежит на ковре в гостиной в луже крови. Его лицо повернуто ко мне, в застывших глазах недоумение, как будто мир, в который он вернулся, остался для него неразгаданной тайной. В руке он держит белую веревку с петлей.

У меня нет времени задуматься, почему он в моем доме и лежит мертвый на моем ковре, потому что от тяжелого удара, донесшегося сверху, волосы у меня на затылке становятся дыбом. Еще один удар доносится из кабинета наверху. Я выхожу в коридор и снимаю с вешалки у двери крикетную биту. В сумрачном свете каждый знакомый дверной проем таит опасность, всякая тень несет потенциальную угрозу. Теперь я слышу звук, который получится, если что-то волочить по полу, и, перепрыгивая через три ступеньки, поднимаюсь наверх. Дверь в кабинет приоткрыта, документы разбросаны по полу, стул опрокинут. Я тихо захожу в комнату и чувствую, что мои колени подкашиваются. Пол свисает с крюка над дверцей шкафа, его руки связаны за спиной, рот заклеен скотчем, толстая белая веревка с потертыми концами обвивает его шею. Он пытается упереться ногами в пол. Но вот его взгляд останавливается на мне, и он начинает громко стонать. В глазах у него паника и мольба.

Я хватаю офисный стул и, чудом удерживаясь на нем, пробую развязать узел на шее Пола, но он затянут туго и не поддается. Его волосы пахнут дегтем и потом. Это запах страха. Я осматриваю комнату в поисках какого-нибудь предмета с острыми краями, хватаю рамку с фотографией детей, бросаю ее на пол, поднимаю осколок и начинаю пилить плотное волокно над его головой. Я ни о чем не думаю, все мои силы направлены на освобождение мужа. Веревка наконец обрывается, Пол падает на ковер, оставляя на дверце шкафа кровавый след. Я срываю скотч, заставляя его кричать от боли, и тысячи вопросов готовы сорваться с моих губ.

— Какого черта…

— Развяжи меня скорее!

Его запястья вздулись от растяжения и попыток вырваться. Я порезалась, пока пыталась распилить веревку, связывающую его руки.

— Что случилось?

Он не может говорить, только хватает ртом воздух и стонет.

— Удар по голове…

Он силится восстановить в памяти все, через что ему пришлось пройти. Я стараюсь успокоить его, вижу синевато-багровый сгусток в его волосах и прижимаю его голову к своей груди, повторяя снова и снова, что все будет хорошо. Два часа назад я люто ненавидела своего мужа, а сейчас, видя, как он страдает, я бы умерла за него.

— Кто это сделал? Кто сделал это с тобой?

Он озадаченно смотрит на меня.

— Я думал, что это ты…

Я настолько поражена, что лишь молча смотрю на него. Теперь в моей голове роится еще больше вопросов.

— Мертвый Джерри лежит внизу. Почему он здесь?

— Джерри?

Пол смотрит невидящим взглядом и пытается подняться, но шатается и снова опускается на пол. Он сбит с толку и озадачен.

— Я не помню…

— Кто еще был здесь, Пол? Думай! Что случилось? Здесь была Порша?

Пол хмурит брови.

— Я думаю… А это было сегодня?

Да, ему совсем паршиво.

— Ты прислал мне сообщение около часа назад, поэтому вспоминай: этим утром ты отвел детей в школу…

Взгляд Пола проясняется.

— Дети собирались в школу. Пришла Порша, чтобы поговорить о Лексе, и сказала, что видела тебя. Потом ей кто-то позвонил и рассказал о твоем видео. Мы поднялись сюда посмотреть его. Порша должна была защищать компанию и очень сердилась. Мне пришлось поговорить с Джоном… — Он снова теряет мысль. — Я не посылал тебе сообщение.

Что-то здесь явно не так, и мой страх возрастает с каждой секундой.

— Ты стал приманкой.

И я понимаю, что только что проглотила ее.

Он хмурится, приходя в себя.

— Что здесь делает Джерри?

Пол берет крикетную биту и трясет головой. Прежде чем я осознаю, что мы сейчас боремся за свои жизни, в моей голове и ушах раздается какой-то нереальный крик. Нет, я действительно слышу крик.

— Пол, скажи мне, что детей здесь нет…

Но пронзительно кричит именно Джош.

— Пол…

Голос замирает у меня в горле. Я прошу Пола избавить меня от этого звука.

Крик действует на Пола как электрический разряд. Он выскакивает из кабинета и, прыгая через две ступеньки, поднимается наверх.

— Джош!

Он уже наверху, а я еще только на полпути.

— Джош?

Он открывает дверь на третий этаж.

— Ава! Где Ава?

— Папа! Папа! Я не могу выбраться!

Голос Джоша доносится откуда-то сверху.

— Кейт! Помоги мне, Кейт!

Джоша в спальне нет, но где-то на чердаке за крышкой квадратного люка в потолке слышится стук. Но ручки у люка нет, как и нет приставной лестницы. Пол тащит кровать на середину комнаты.

— Ава там? — кричу я Джошу.

— Мама, ее нет!

— Где Ава? — набрасываюсь я на Пола. Отчаяние оттого, что я могу больше никогда не увидеть дочь, не знает границ.

— Я не знаю! — отвечает он, толкая задвижку на дверце люка.

Голова Джоша появляется в проеме, и Пол стаскивает его вниз.

— Как ты сюда попал?

Джош плачет и не может произнести ни слова.

— Та женщина, которая приходила…

— Порша?

— …сказала, что тебе нужна коробка с чердака, и велела мне принести ее. А потом она закрыла меня… Это кровь, папа?

— Где Ава?

— Где-то здесь. — Джош громко плачет. — Ты не пришла и не забрала меня, мама!

Я прижимаю сына к себе, пытаясь успокоить. Мы с Полом смотрим друг на друга поверх его головы. События развиваются очень стремительно. Мы снова по одну сторону баррикад. Мы ведем одну битву, мы объединились в борьбе за выживание. Губы Пола крепко сжаты. Он хватает биту и направляется к двери.

— Иона съест этого чертова кита!

— Пол, подожди!

Но прежде чем я успеваю еще что-то сказать, Пол кричит от ярости. Дверь с шумом захлопывается, и с замиранием сердца я понимаю, что это за дверь. Наш дом, до того как мы его купили, сдавался в аренду разным жильцам. На большинстве внутренних дверей были тяжелые замки, которые мы потом сменили. Но замок на двери на самом верхнем этаже с одной спальней и ванной мы оставили, полагая, что наши гости оценят это дополнительное удобство. Эта дверь и держит сейчас нас в заложниках.

— Порша! Порша, выпусти нас! — умоляет Пол, осматривая комнату в поисках чего-нибудь тяжелого, чем можно выбить дверь.

Ава… Ава… Ава… Мое сердце отбивает время для моей дочери. Пол с разгона бьет ногами по двери в надежде проломить ее.

— Зачем она это делает? Это не имеет смысла!

— Имеет, Пол. Разве ты не видишь? Убита Мелоди — и ты с Лексом мгновенно оказываешься под подозрением. Уничтожена репутация совета директоров Форвуда — и финальная часть купли-продажи отменяется. Вы оба считаетесь плохими руководителями. К тому же у тебя была любовная связь с ней. — Я выхожу из себя и даю ему пощечину. — Я видела видео Лекса!

Фиолетовые туфли не дают мне покоя. Снова и снова я бью его по лицу и что-то бессвязно кричу. Я бешусь от ревности, но больше — от страха. Есть разные категории отношений: на одну ночь где-нибудь вдали от дома, мимолетная страсть, которая быстро проходит, и медленно развивающиеся отношения, которые, если однажды дать им волю, уже невозможно будет контролировать. Мелоди была женщиной, которой восхищались и уважали, с которой хотели разделить жизнь. Высокая ставка.

— Как ты мог поступить так со мной! С нами!

Пол доведен до отчаяния, раньше я его никогда таким не видела.

— Прости, Кейт. Я так сожалею… Той ночью, когда я не пришел домой, когда я сбил собаку, я думал об этом. Все закончилось неделей раньше, и я пытался разложить все по полочкам. Я совершил ошибку, но признаться тебе не смог. — Он хватает меня за руку. — Мне было стыдно. Я попытаюсь завоевать твое доверие, даже если это будет единственное, что у меня останется.

— Мама?

Джош стоит, переминаясь с ноги на ногу, и смотрит на нас. Стыд, что наши грязные секреты стали достоянием сына, накрывает меня словно одеяло. Этот спор мы закончим в другой раз, сначала нужно прояснить ситуацию.

— Лекс мертв, и она хочет, чтобы ты умер тоже. Если Порше удастся подстроить все так, будто это все сделал Джерри, ее положение в CPTV будет незыблемым.

— А шарф…

— Ты надевал его в ту ночь, когда сбил собаку? Ну же, вспомни! Мне казалось, что ты его брал, но, возможно, я ошибалась. Когда ты встречался с Поршей в тот вечер в машине, я думаю, она тайком взяла его, потому что ты никогда не замечаешь подобных вещей. Она воспользовалась им, а потом подбросила сюда. Скорее всего, она пробралась к каналу по бечевнику и выбросила нож в воду, Марка и Маркуса не было дома, помнишь? И ей нужно было всего лишь открыть окно со стороны сада и забросить шарф. Сыграло ей на руку и то, что Ава нашла шарф утром и спрятала. Порша спланировала все это очень давно.

— Но Лекс поставил под сомнение ее финансовое состояние…

— Поэтому его пришлось убрать, и сейчас она пытается замести следы. Мое видео пролило свет на версию с деньгами, но с Джерри, который сейчас лежит внизу, все легко может сойти за дело рук сумасшедшего: психически неуравновешенный знаменитый человек разозлен на тех, кто сделал его известным.

Я замираю. Что-то не так, я чувствую это. О нет, этого не может быть!

— Что это за запах?

— Что? — Пол ничего не чувствует.

— Это газ.

— Нет.

Я снова принюхиваюсь. Да, несомненно, из-под двери ползет запах газа. Дом наполняется взрывоопасной смесью. Я подбегаю к шкафу, достаю монитор от старого компьютера и швыряю его в окно из тонкого викторианского стекла. Стекло с ужасным грохотом разбивается, пролетает вниз три этажа и рассыпается во внутреннем дворе, покрывая растения мириадами осколков. Сквозь мокрые от дождя деревья я вижу «Марию-Розу», и мне безумно хочется, чтобы Макс и Маркус были сейчас дома. От такого страшного шума Макс высунул бы голову в иллюминатор и тут же примчался спасать нас. Но на лодке никакого движения. Я проклинаю судьбу, свою жизнь и себя. Мое сердце разрывается на кусочки при мысли о дочери.

— Она взорвет дом!

Пол стоит на верхнем пролете лестницы, собираясь хоть как-то разогнаться. Мы подошли к финалу игры. Он хочет выбить дверь и отчаянно цепляется за мысль, что ему это удастся. Кровь из раны на голове оставляет следы на его серой футболке. Он борется за свою семью, за наши жизни, рискуя собственной. Он поднимается еще на одну ступеньку, раздумывая, даст ли что-то этот прыжок или он только переломает себе ноги.

Он отклоняется назад, уже готовый прыгнуть, когда я кричу.

— Пол, не надо!

Он смотрит на меня, от засохшей крови его лоб ужасного бурого цвета.

— Прости, Кейт.

Он разгоняется и со стоном бьется о дверь, но она даже не дрогнула. Какое-то время он лежит на полу, корчась от боли. Запах газа становится сильнее. Газовый счетчик находится в шкафу под лестницей, а трубы идут вдоль стен. Порша разрубила трубу, и теперь газ выходит наружу из-за давления в подвале дома.

— Мама, мне страшно!

Я обнимаю плачущего Джоша и испытываю приступ сильнейшего гнева к женщине, стоящей по ту сторону двери. Пол тяжело дышит. Попытка оказалась напрасной. Он подходит к разбитому окну и кричит — его голос соревнуется с дождем, барабанящим по железной крыше соседского сарая. Возможно, кто-то нас и услышит. Но это только возможно, а нам нужна определенность. Нам необходимо спастись. Пол какое-то время всматривается вдаль. Когда он поворачивается, его глаза блестят.

— Ты пройдешь здесь.

Я подхожу к окну и смотрю вниз. Осколки разбитого компьютера блестят под дождем на земле далеко внизу.

— Я буду тебя держать и раскачивать веревку, а ты пролезешь через окно в спальню внизу.

Я смотрю на него с недоверием. Он распахивает вторую створку окна. Я снова выглядываю из окна.

— Слишком далеко, — шепчу я.

Но Пол настаивает:

— Это наш единственный выход. Ты не сможешь меня удержать, а я тебя смогу. Ты сделаешь это…

— Нет, Пол, я не смогу!

— Ты должна это сделать. Доверься мне.

Я вздрагиваю. И снова возвращаются сомнения, яркие и страшные. Мы как будто снова в трех милях от Хэмпстед-хит в тот жаркий летний вечер, когда Пол не поймал меня. Что он тогда сказал? «Неужели ты не доверяешь мне?» Эти же самые слова он произнес, когда мы шли через тоннель в Вулидже, — слова, из-за которых мне пришлось заявить на него в полицию, после чего вся наша жизнь пошла наперекосяк.

— Доверься мне, Кейт, это наш единственный выход.

Я смотрю в глаза своего мужа. Он задыхается от волнения. Неужели такой конец ты так долго планировал, Пол? Ты никогда бы не навредил своим детям, в этом у меня нет никаких сомнений. А мне? Как сильно ты будешь бороться за меня? Тогда в Хэмпстед-хит ты сказал:

— Финальная часть падения самая значительная.

Как долго ты будешь держать меня, Пол?

Любовь — это вера, а вера слепа. Ты выбираешь или А, или Б. В данный момент я выбираю окно, потому что мне надо выбраться отсюда, найти Аву и закончить эту ужасную историю. Я хватаюсь за руку Пола — руку, за которую держалась у алтаря много лет назад.

— Я доверяю тебе, Пол.

Он сжимает меня в объятиях.

— Я люблю тебя, Кейт. Больше, чем ты думаешь.

Я выглядываю в окно, идет проливной дождь. Из-за него наши руки будут влажными, а подоконник скользким. На земле далеко внизу видны большие лужи. Я заправляю джинсы в носки, застегиваю кожаную куртку, поднимаю воротник — словом, делаю все возможное, чтобы защититься от разбитого стекла. Потом завязываю веревку вокруг талии.

— Мама, что ты делаешь?

Я не смотрю на Джоша, зная, что ничто не должно отвлекать меня от предстоящего, ничто не должно ослабить мою решительность.

— Я хочу, чтобы ты отошел в другой конец комнаты и стоял там, понятно?

Джош не отвечает.

Мы придвигаем кровать ближе к окну, и Пол цепляется за нее ногами.

— Эгги, это должно сработать.

Я слабо улыбаюсь.

— Я всегда была хорошей альпинисткой.

— Только доберись до двери. Я буду ждать тебя.

Я киваю, ложусь на подоконник и опускаю одну ногу. Я стараюсь не смотреть вниз. Потом, глядя Полу в глаза, перекидываю вторую ногу. Пол вытирает руки о брюки, и я хватаюсь за его запястье, заставляя его вздрогнуть от боли, потому что там остались раны от веревки.

— Извини, — шепчу я.

Он кивает, показывая, что все в порядке. Под ногами я чувствую ужасную пустоту. Я вскрикиваю и хватаюсь за его второе запястье.

— Только не отворачивайся! — прошу я.

Пол смотрит на меня огромными глазами. В течение многих лет я тонула в этих глазах в мгновения удовольствия, и боли, и экстаза. Если я упаду, это будет последнее, что я увижу.

— На счет три оттолкнись от стены, и я опущу тебя на несколько футов.

Я упираюсь ступнями в мокрую стену.

— Раз.

Кровать Джоша стоит прямо под окном этажом ниже и должна смягчить удар, если я сильно раскачаюсь и влечу в окно.

— Два.

Ужас одолевает меня, но прежде чем я успеваю выкрикнуть «Стой!» и забраться назад в комнату, он говорит:

— Три!

Мое сердце уходит в пятки, когда Пол отпускает веревку, и я повисаю в воздухе на высоте третьего этажа. Если бы у меня было время, я бы молилась, но едва эта мысль проносится в голове, мои ноги касаются окна спальни Джоша. Я уже почти там, но потом восторг сменяется паникой, потому что я только-только успеваю встать коленями на подоконник, как мое тело отклоняется назад, и я кричу, а затем вижу канал — правда, в перевернутом виде, потому что повисаю вниз головой. Я извиваюсь, сквозь слезы вижу перепачканное лицо Пола, хватаюсь за усыпанный стеклом подоконник и напрягаю все силы, чтобы приподняться. В это мгновение дверь в комнату Джоша открывается, и Порша идет к окну. Она спешит, но я, охваченная животным страхом, действую быстрее и наконец оказываюсь в комнате. Мои руки в крови.

Порша держит в руке тяжелую статуэтку Будды размером с большой камень.

— Так вот чем ты убила Лекса! А сейчас хотела оставить ее здесь и уйти!

— Кейт! — Ее голос спокоен даже сейчас. — Ты что, не понимаешь? — Она язвительно смеется, медленно подступая ко мне. — Сейчас, когда все актеры на месте, мы можем завершить наше шоу. И согласись, Кейт, это будет то еще зрелище!

Меня охватывает эйфория от осознания того, что я пережила этот спуск и все-таки проникла внутрь. Я делаю шаг в сторону к столу Джоша. Я знаю, что там посреди груды стеклянных шариков лежит кирпич. Но мне необходимо, чтобы Порша продолжала говорить. Моя футболка прилипла к спине, и я стараюсь не думать об изрезанных стеклом руках.

— Зачем? Зачем ты это сделала?

Пол кричит наверху, и все больше чувствуется запах газа.

— Да ладно тебе, не прикидывайся. И не делай вид, что ты не понимаешь причин. Невыносимо осознавать, что теряешь все, что заработала тяжким трудом, не так ли, Кейт? Твое видео отлично доказывает это. Боль от разрушенного брака…

— Полиция знает, что это сделала ты.

Порша улыбается.

— Ты хватаешься за соломинку. Когда они придут сюда, то решат, что ты убила Джерри в попытке самообороны.

— Как ты заманила его сюда?

— Это не я. Это ты. Ты отправила ему утром сообщение с заманчивым предложением, от которого он не смог отказаться. — Она видит мое замешательство и продолжает: — О, Пол не мог об этом не рассказать! Он так гордится тем, что ты нашла Джерри в Челтнеме и что он пришел на передачу, потому что уважает тебя. Тебе следовало бы лучше следить за своей сумочкой у Джесси, твой телефон чуть ли не вываливался из нее.

Я ошеломлена, но пытаюсь не показывать этого. Я общалась с женщиной, о хитрости и находчивости которой даже не догадывалась. Я даже не заметила, что мой рабочий телефон исчез.

— Где Ава?

— Ах, страдания о пропавшем ребенке… Что может быть ужаснее, чем знать, что не умеешь плавать, и…

Я невольно бросаю взгляд в окно на канал. Она не могла… Она бы не… Слишком поздно…

Я поворачиваюсь, и в это мгновение тяжелый темный предмет летит через комнату в мою голову. Я успеваю прикрыть лицо рукой и получаю удар в локоть, а потом делаю шаг к столу. Через секунду Порша прыгает и заносит нож над моей головой, стараясь попасть в шею. Поверх копны ее волос я вижу дверь, за которой томится Пол в ожидании освобождения. На ней висит тяжелый замок, ключ валяется тут же на полу. Мы сходимся в жестокой схватке за жизнь. Порша сильнее, чем кажется, и, похоже, провела не один час в дорогостоящем спортзале. Одной рукой я сжимаю ее запястье и отвожу лезвие ножа от своей шеи, а другой шарю по столу Джоша. Я узнаю все предметы на ощупь: сабля в ножнах, ручка в виде руки скелета, ластик из галереи Тейт. Кончик моего пальца касается чего-то грубого. Кирпич! Я слышу тяжелые удары наверху, это Пол возобновляет попытки выбраться.

Я в полушаге от смерти, но абсолютно спокойна, все мои усилия направлены на то, чтобы дотянуться до кирпича. Лицо Порши побагровело, на носу проступила сеточка кровеносных сосудов. Я впервые вижу изъяны на ее лице, и это придает мне силы. Я указательным пальцем придвигаю кирпич к себе, и в этот момент со стола скатывается стеклянный шарик. Порша переводит взгляд на звук, и я бью ее по лицу этим кусочком Лондона. А затем на нас осыпается поток стеклянных шариков.

Порша вскрикивает и роняет нож, а я, воспользовавшись этим, отталкиваю ее и бросаюсь к двери. И сразу вспоминаю ночной визит в офис Пола, когда я кинулась на дверь, которая открывалась в другую сторону. Но тогда я боролась с тенями, а сейчас тени стали реальностью и я знаю своего врага. Больше я не повторю такой ошибки.

Я выбегаю в коридор, как вдруг в мою сторону летит кирпич. От жуткой боли под ребрами я прислоняюсь к стене.

— Открой дверь! — кричит Пол.

Ключ у меня в руке, но каждый вздох, каждое движение просто мучительны.

— Отойди, Кейт. — Порша вертит в руке зажигалку. — Нет никакой гарантии, что дом не взлетит на воздух, и ты это знаешь.

Я чувствую, как свежий воздух заходит через разбитое окно. Нет, я использую все свои шансы. Я вставляю ключ в замок.

— Ты рискуешь Авой.

Я останавливаюсь, а она поднимает зажигалку выше, издеваясь надо мной.

— Огонь обезобразит девочку. Отойди, Кейт.

— Открой дверь! — неистово кричит Пол.

Но я не могу этого сделать. А вдруг она говорит правду? Я отступаю.

— Так-то лучше. Чем скорее ты поймешь, кто здесь главный, тем выше вероятность того, что твои дети останутся живы.

— Где она?

Порша качает головой.

— Где моя дочь? Почему ты так поступаешь с нами?

— Ты знаешь, какие чувства испытываешь, когда вложил во что-то тридцать лет жизни? Нет, не знаешь. Люди считают, что семья, дети превыше всего. Но сколько дети живут с родителями, лет двадцать? Я работаю пятьдесят лет. Моя работа — это моя семья, Кейт. Я сделала этот выбор, сделала без принуждения и не сожалею об этом. И я не позволю какому-то плохо составленному контракту все разрушить. Этого не будет!

— Ты сумасшедшая!

Порша, держа зажигалку возле лица, делает шаг ко мне.

— Как я уже сказала, Кейт, ты ничего не понимаешь. Все зависит от того, как посмотреть. Это моя жизнь. Я буду бороться за нее так же неистово, как ты за свою. Это здравый смысл и смелость, а не безумие.

— Я ничего плохого тебе не сделала!

— Боюсь, в мире много несправедливости. Ничего личного, это просто бизнес.

— Бизнес? И из-за него ты готова убивать?

— А знаешь что? — Она медленно приближается ко мне. — Терпеть не могу банального бреда тех, кто говорит: «Сейчас, перед смертью, я сожалею, что так много времени посвятил работе»! Работа — это моя жизнь, Кейт. Я люблю ее! — Она делает ударение на слове «люблю». — Точно так же, как Пол любит ее. Я живу ради положения в обществе, ради денег, признания, популярности… И ради страха, который внушает власть. Неужели ты думаешь, что я позволила бы такой крошечной компании, как Форвуд, забрать все? Что я смогла бы терпеть Лекса, с наглым видом разгуливающего по моему залу заседаний и требующего оплатить счета? Позволила бы отдавать мне приказы и допустила, чтобы мои акции стоили не дороже, чем когда я их покупала? Ты воспитываешь детей и надеешься на взаимную любовь. Если ты ее не получаешь, то чувствуешь себя обманутой. Вот так и со мной.

Я прислоняюсь к двери в комнату Авы, не сводя глаз с зажигалки. Я чувствую холодный металл ключа в руке.

— Понятно. Ты стала бы посмешищем, первой женщиной-директором обанкротившейся компании. Это не добавило бы уважения к тебе.

Палец моей ноги к чему-то прикоснулся. Я не осмеливаюсь посмотреть вниз: однажды я уже совершила подобную ошибку и была за нее наказана.

— Когда я узнала о Мелоди и Поле, это стало замечательным поводом внести хаос. Дискредитация директоров Форвуда давала возможность отсрочить дату выплаты до улучшения ситуации.

Я ударяю ногой по предмету на полу и подбрасываю его высоко в воздух. Красно-оранжевые вспышки мелькают перед моими глазами, и я мгновенно узнаю робот Авы.

— Атака врагов! Атака врагов!

Крик действует на Поршу подобно взрыву. Она замирает, и это дает мне секунду на то, чтобы выбить ногой зажигалку из ее руки и успеть увидеть, как та скатывается вниз по лестнице. Я бью Поршу локтем в лицо и сбиваю с ног. Затем я вставляю ключ в замок, но она прыгает на меня и пытается оттолкнуть. Ключ наконец поворачивается. Я падаю на пол. Моя спина разрывается от острой боли, и я понимаю, что у меня больше нет сил сопротивляться.

Она садится мне на грудь, как делают мои дети, когда играют в войну. От боли я не могу дышать, мои руки зажаты между ее коленями. Порша достает откуда-то веревку, обматывает ее вокруг моей шеи и затягивает.

Мои глаза буквально лезут на лоб, голова вот-вот взорвется.

— Так-то лучше. Не сопротивляйся. Иногда бизнес бывает неприятным, очень неприятным.

Порша убирает пряди волос с моего покрасневшего лица. Похоже, она наслаждается моими мучениями.

— То, что стоит на пути, уничтожают, а то, что может оказаться полезным, переделывают. — Ее мелодичный голос звучит спокойно, но как-то неестественно. — Ты думаешь, Пол с тобой? Нет. Пол со мной.

У меня больше нет сил бороться. Словно красные шторы опускаются передо мной, и я испытываю ужасное разочарование. Порша озадачила меня. Неужели Пол и она… Я слышу шум тяжелого булыжника, падающего в озеро в сумерках, но вдруг чудовищное давление на моей груди и шее ослабевает. С величайшим трудом я поднимаю опущенные красные шторы и отчаянно пытаюсь вздохнуть. Порша лежит рядом со мной, а над нами стоит Пол с крикетной битой в руке. Он смотрит на меня невидящим взглядом, потом его глаза закатываются и он падает.

Попытки откашляться и крикнуть мучительно отдаются в моих ребрах, но я хватаюсь за перила и поднимаюсь. Появляется Джош. Я пытаюсь обнять его и сгибаюсь от боли. Сильный запах газа душит меня.

— Открой все двери и окна, сейчас же! Не пользуйся телефоном, дом может взорваться. Выйди на улицу и позови кого-нибудь.

Он бросается в мою спальню, радуясь, что может чем-то помочь.

Я с трудом спускаюсь вниз, к шкафу под лестницей, чтобы закрутить газовый кран. Шипение газа из трубы неслышно из-за гула в голове. Мне необходимо проверить, реальны ли угрозы Порши насчет Авы. Если она спрятала ее вблизи газа, то это самое очевидное место. Я ползу к задней стенке темного шкафа, боясь включить свет.

— Ава!

Стоя на коленях, я пробую открыть старую дверь в подвал, и моя грудная клетка жестоко протестует против каждого движения. Наконец дверь с трудом открывается. У меня нет другого выхода, как только заползти туда и вслепую обшарить все. Ее здесь нет. Моей Авы здесь нет!

Я проверяю нижний этаж, затем открываю заднюю дверь. Нет, она бы не рискнула нести ее через сад, здесь слишком много соседей, которые могли их увидеть. Чистый воздух приводит меня в чувство. Четырехлетняя девочка такая крошечная, ее можно завернуть в ковер, запихнуть в коробку…

Я бегу через газон, и от ужаса меня тошнит. В кукольном домике полно сухих листьев, слышен запах сена и «Купринола», но сюда давно не заходили. Дверь на баржу закрыта. Я, снова и снова выкрикивая имя Авы, плетусь к дальнему концу баржи и вдруг вижу на воде свой бледно-голубой пластиковый чемодан. Я купила его для нашего медового месяца. Ава легко могла бы поместиться в нем… Мое сердце проваливается в бездну, где, как оказывается, есть еще бессчетное множество ступеней страха. Ава находится внутри!

Я не могу достать чемодан. Я не умею плавать, а лодка пришвартована на другом конце канала, где я оставила ее прошлой ночью, тем самым перерубив веревку, которая могла бы спасти мою дочь. Я не могу прыгнуть в воду и спасти ее, но и не могу отойти, чтобы позвать на помощь. Любой катер, проходящий мимо, может перевернуть чемодан. Ава начнет барахтаться и уйдет на дно. Я зову Пола и Джоша. Она так близко и так далеко. Мои крики переходят в рыдания. Я бегу к сараю и нахожу грабли, но все равно не могу дотянуться до чемодана. После долгих метаний я замечаю резиновый надувной круг на борту баржи. Конечно! Надо было сразу об этом подумать, но мой мозг сейчас напоминает беспорядочную свалку, куда не могут проникнуть разумные мысли.

Я снимаю куртку и забираюсь на борт «Марии-Розы». Затем смотрю на воду. Она далеко внизу, но мне ничего не остается, как прыгнуть с борта со спасательным кругом. Я молюсь, чтобы всплеск не опрокинул чемодан.

Вода ледяная. Мой ребенок замерзнет. Я болтаю руками и ногами, приближаясь к чемодану, и тянусь к его ручке. Потом приоткрываю крышку и сквозь трехдюймовую щель вижу темные миндалевидные глаза Авы, глаза ее отца, пристально смотрящие на меня. Я откидываю крышку чемодана, и он начинает тонуть. Ава оказывается в воде, ее брови удивленно приподняты. Рот ее заклеен скотчем, а ручки связаны спереди. Одной рукой я обхватываю ее за талию, а другую просовываю под круг. Удерживать Аву на плаву оказалось намного сложнее, чем я думала: несколько раз я окуналась с головой, пока мы барахтались в воде.

— Положи ручки на круг!

Я яростно бью ногами, приближаясь к берегу. Мы осторожно продвигаемся вперед, мои движения становятся все медленнее. Боль в груди уменьшается. Вода настолько холодная, что я похожа на двигатель, работающий на последних каплях топлива. Скоро все закончится… Ава едва двигается и почти не сопротивляется. Велика вероятность того, что она умрет от переохлаждения и шока.

Я не могу взобраться на баржу, ее борта для меня словно горы. Поэтому я меняю направление и пытаюсь плыть к берегу. У меня нет сил, чтобы крикнуть. Голова Авы безвольно опустилась в воду, связанные ручки сползли с круга.

— Нет!

Я хочу перевернуть ее лицом вверх, но ничего не получается. Я не уверена, что смогу с этим справиться сама. Это конец.

— Давай ее мне!

Джош наклоняется через борт баржи, стараясь дотянуться до сестры.

Еще несколько ударов ногами, и я возле баржи. У меня не осталось сил, чтобы поднять дочь. Лицо у нее восковое, глаза закрыты. Джош наклоняется ниже. Наконец ему удается схватиться за веревку, которой связаны руки Авы, и вытащить ее. Вода стекает с безжизненного тела моего ребенка… Но я успела увидеть, как ее веки дрогнули и глазки открылись, прежде чем мои дети исчезли на барже.

— С ней все будет хорошо, мама. Они здесь, они здесь! — кричит Джош и машет кому-то в саду. — Ей четыре годика, ее нужно согреть!

Он кажется таким высоким отсюда, снизу. Мой ребенок растет, он уже умеет принимать решения. Он стоит, упершись руками в бока, и выглядит совсем как мужчина. Он похож на своего отца.

Я чувствую, как раскачивается баржа от множества тяжелых шагов, и слышу отдаленные голоса.

Через секунду коренастый мужчина с фотоаппаратом на шее и татуировкой на руке вытягивает меня из канала.

— Прохладно здесь!

Он осторожно просовывает руку мне под шею, и я опускаюсь на землю. Я вижу людей с камерами, снимающих нас. Долговязый парень набрасывает покрывало на мое дрожащее тело. Репортеров все больше, и те, которые были нашими мучителями, становятся спасителями.

— Замечательная работа, сынок, — говорит коренастый мужчина Джошу. — Спасатели уже едут. — Это уже мне.

Я пытаюсь сесть.

— Ава…

— Она дышит, ее просто необходимо согреть. — Он всматривается куда-то и улыбается. — На ней все одеяла, которые только нашлись в вашем доме.

— Пол… Пол…

Но он останавливает меня.

— Сейчас, миссис Форман, вам нужно лечь на спину и думать о хорошем.

Я смотрю в небо и чувствую, как слеза — а может, это снова начинается дождь — стекает по моей щеке. Я слышу, как вскрикивает Ава, когда ей снимают скотч со рта. Никогда еще крик от боли не звучал так приятно. Папарацци улыбается мне и теплыми руками убирает мокрые пряди с моего лица. Я смею надеяться, что для всех нас настанет следующий день.

Эпилог

Волоски на моей руке колышутся в воде, словно крохотные морские водоросли. Мои ногти выглядят молочно-белыми на загорелых руках. Я поправляю купальную шапочку, вода журчит и булькает вокруг меня. Мне нравится слушать, как визжат мои дети, как их босые ноги шлепают по мраморным дорожкам около бассейна. На Аве резиновый круг в форме лебедя, Джош рычит, подражая льву.

Я делаю глубокий вдох, соединяю руки, наклоняюсь вперед и нащупываю желобки между мозаичным кафелем под ногами. Другой край бассейна кажется очень далеким, но я настойчивая. Я брызгаю в лицо водой и щурюсь от безжалостного средиземноморского солнца. Высокая темная фигура в ярких шортах попадает в мое поле зрения. Пол держит длинный шест — так, на всякий случай.

— Ты уже готова, Эгги, — убеждает меня он.

Я учусь плавать. Может быть, следующим моим шагом будет курс кулинарии. Но пока я собираюсь одолеть эти двадцать пять метров…

Я купалась в лучах телевизионной славы. Марика сидела рядом со мной на диване и несколько раз брала меня за руку, настаивая, чтобы я рассказала мою историю, мою версию. И я рассказала. Синяки на моей шее не были видны из-под толстого слоя грима. Зрители не видели швов на моей спине и обезболивающих таблеток в моей сумочке. Пола там не было. Марика опустила глаза в знак сочувствия, когда я объяснила, что он еще в больнице, что выздоровление после сильного сотрясения мозга занимает дольше времени, чем предполагали врачи. Некоторое время придется подождать, но я уверена, что он выкарабкается. Ведь он боец…

Вода плещется под моим закрытым купальником. Годы, когда я носила бикини, прошли, и я об этом немножко жалею. Джесси, держа в руках шампур, заходит в дом в модном саронге и ковбойской шляпе. За ней следует ее почти разведенный Адам с большой миской моллюсков с местного рынка. Колесо жизни никогда не прекращает свое движение. Как хорошо, что она здесь и этот дом может всех вместить! Пол предложил уехать из Лондона на некоторое время, чтобы избавиться от плохих воспоминаний. Он прав: внимание прессы и телевидения было слишком настойчивым. К тому же мы могли позволить себе отдых.

Я отталкиваюсь от дна и плыву по-собачьи. Это еще не плавание, но результат уже есть.

Многие присылали для меня письма в «Криминальное время». Когда я показала их Полу, он заволновался, что ко мне может прицепиться какой-нибудь фанатик, но я только посмеялась. «Давай не будем заноситься», — сказала я.

Меня учил плавать бывший моряк по имени Бобби. Я могу позволить себе частные уроки.

— Я не хочу, чтобы ты переняла дурные привычки в бассейнах Англии, — сказал он и положил меня на спину. — Все дело в твоей голове. Голова у человека очень тяжелая и весит как дыня.

Я в панике принимаю вертикальное положение. Его слова напомнили мне о голове Порши, разбитой крикетной битой… Этот образ был ярким, но мимолетным. Я отогнала эту картинку и посмотрела на детей. Джош крутил колесо возле кустов лаванды, а Ава наблюдала за ним, почесывая ногу. Конечно же, мы показали детей психологам. Элоида порекомендовала некоторых хороших специалистов, которые консультируют знаменитостей. Они чудесно справились со своей работой.

Я заплываю на глубину, чувствуя, как дно уходит из-под ног. Мне необходимо сосредоточиться, но больше всего мне нужно сохранять спокойствие. Бобби с восхищением говорит, что я одна из его самых трудных учениц, что я упряма в своем страхе.

— Все в наших мозгах. Освободи свой мозг.

Похоже, он тайный приверженец хиппи.

— Я думаю, это никогда не случится!

Марика задавала мне сложные вопросы, когда мы вместе сидели на диване. Я старалась не нервничать, а Ливви за камерой показывала мне, что все нормально.

— Ты действительно думала, что твой муж, с которым вы прожили около десяти лет и от которого у тебя дети, убил свою любовницу и партнера по бизнесу?

— Да.

Марика вздыхает.

— И что ты чувствовала?

Я смотрю на нежные губы Марики, вздрагивающие в предвкушении разоблачения новых тайн.

— Просто необходимость докопаться до правды. Это было самым важным. Для моих детей, для меня и Пола.

— Тебя назвали ищейкой, как мы знаем, из-за твоего упорства и силы духа.

— Я очень скучаю по Лексу. Мы редко с ним встречались, но он был человеком, способным постоять за себя, и я его очень уважала. Если бы не он, я бы никогда не докопалась до правды. У меня есть плохая черта: я готова поверить в ужасные поступки людей, включая самых близких.

— Вы сейчас вместе с мужем — как супружеская пара, как семья?

— Да. И мы очень счастливы. Счастливее, чем когда-либо.

— Скажи нам, Кейт, можно ли восстановить доверие после всех тех ужасных подозрений, полюбить снова, позабыть, что у твоего мужа была любовная связь, о которой стало известно всей стране благодаря тебе?

Пол ходит по краю бассейна, наблюдая за мной.

— До середины, Эгги.

Его плоский живот темного цвета. Он все еще не может набрать вес, потерянный в больнице. Вокруг его больших карих глаз ярко выделяются морщины. Джесси называет его плейбоем, и я не уверена, что мне это нравится. Надо ее остановить. Пол молча шагает за мной, зная, что это лучше, чем давать мне указания. Я использую метод Бобби и ничей другой. Сейчас я над самой глубокой частью бассейна и чувствую, как прохладная вода поднимается снизу. Я уже устала, а край еще так далеко…

Я не стала ничего скрывать. Рассказала Марике о любовной связи Пола. Сказала, что мы все обсудили и у нас теперь новые, доверительные отношения. Мы были так близко к тому, чтобы все потерять, что я его полностью простила. Правда, я не сказала ей, насколько это было легко. Я никогда не хотела покидать Пола, ни на секунду, и каждый его жест и взгляд говорил, что он чувствует то же самое. Мы вместе боролись с внешним врагом, который хотел нас уничтожить, и это соединило нас как ничто другое. Когда все висело на волоске, мы поняли глубину своих чувств…

Джош и Ава бегают друг за другом, Джон качается в гамаке под ивой. Сара и ее семья приезжают через два дня, даже M&Ms сказали, что, возможно, появятся позже летом. И все хорошо, пока я случайно не набираю в рот воды. Я начинаю кашлять и теряюсь. Пол останавливается. Я отчаянно молочу руками и ногами по воде. В метре от края бассейна у меня начинается борьба между паникой и здравым смыслом. Пол поднимает длинный шест, готовясь подать его, и смотрит на меня.

— Ты преодолела этот сложный участок. Сможешь и дальше. Давай!

Глядя в его прищуренные глаза, я моментально забываю о страхе и начинаю плыть по-собачьи.

— Ты уже почти рядом! Давай, Эгги!

Я задыхаюсь, но все же приближаюсь к краю бассейна откуда муж подбадривает меня.

— Мамочка сделала это! — кричит Ава.

— Давай, Кейт! — кричит Джесси. — У тебя так здорово получается!

Я не отвечаю, слишком напуганная, чтобы произнести хоть слово.

— Три метра… два метра… — считают они, а Ава крепко сжимает кулачки и размахивает ими. — Один метр…

Я касаюсь твердого края. Меня встречают одобрительными криками, как будто я переплыла Ла-Манш, а не маленькое расстояние. Я в восторге. Джош прыгает в бассейн рядом со мной и начинает брызгаться, а потом и Джон с громким криком прыгает на нас «бомбочкой».

Пол протягивает руку, вытаскивает меня из воды и обнимает. Его ноги кажутся такими горячими по сравнению с моей холодной кожей.

— Открываем шампанское! Это надо отметить!

Телекомпания Форвуд не дала обанкротиться одной из самых больших компаний в списке «Файнэншл таймс». Раиф нашел деньги в течение одиннадцати часов. Благодаря дурной славе он смог заключить несколько новых контрактов.

Я послала Раифу длинное письмо с извинениями за все, что случилось. Долгие недели от него ничего не было слышно, и я с сожалением решила, что мир между нами уже не восстановится. Но однажды курьер принес пакет. В плотной картонной коробке лежал красивый камень с застывшим в нем крошечным существом с многочисленными лапками. Письма не было…

Пол проводит рукой по моей спине, остальные прыгают вокруг. Меня зовут Кейт Форман, и я счастлива. Я беру полотенце и отгоняю маленькую собачонку от барбекю.

— Держу пари, это бродячая собака прибежала на запах сосисок, — говорит Джон.

Пол поворачивается, и мы все провожаем ее взглядом.

После моего интервью с Марикой три официальные газеты и два бульварных журнала умоляли дать интервью в нашем доме. («Мы хотим, чтобы вы выглядели еще очаровательнее!») Я им отказала. После отдыха у меня будет много работы. «Криминальное время» очень популярно, поговаривают, что его собирается транслировать кабельный канал. Ливви очень хочет, чтобы я вернулась, — а может, она просто сказала так перед камерой. Она говорит, что зрители позитивно реагировали на мою «честность до мелочей». Я и сама хочу вернуться. Есть еще многое, над чем стоит подумать.

Собака возвращается и кладет лапы на столик возле барбекю. Пол засовывает пальцы в рот и так громко свистит, что я вздрагиваю. Собака подпрыгивает, а Пол хватает ее за уши и отбрасывает в сторону. Мы слышим, как хозяин зовет ее, и она убегает туда, откуда пришла.

Пол смотрит на меня.

— Ты в порядке?

Я набрасываю полотенце на плечи. Несмотря на жару, мне холодно. То, что я только что увидела, вызвало у меня раздражение.

— Пол, а как ты сбил ту собаку?

— Ты о чем?

— Как это произошло? Она внезапно выбежала на дорогу или как?

Он какое-то время молчит.

— Зачем это тебе?

— Просто скажи.

Он смотрит на меня с выражением, которое я не могу понять.

— Шел дождь, видимость была ужасная. Я переехал через нее. Может быть, она уже была ранена. Она не бросилась под колеса, если ты это имеешь в виду. Я ее раздавил.

Он теребит в руках шнурок от своих шортов. Я думаю о Порше, о том, что она сказала в конце: «Ты считаешь, что Пол с тобой…»

Я сглатываю комок.

— Ты знаешь, я была почти уверена, что это был ты, что ты сделал все это тогда весной.

— Кейт!

Он поражен и делает шаг навстречу ко мне, потом проводит рукой по моей щеке.

— Пойдемте, голубки, обед готов, — говорит Джесси, проходя мимо.

Он пристально смотрит на меня. Свет играет в его глазах, которые так сильно притягивают меня. Он улыбается уголком рта и кладет руку мне на плечо.

— Неужели ты мне не доверяешь, Кейт?

Потом он подмигивает. Медленно, сексуально и с хитринкой. Солнце прячется за тучу. Я не отвожу взгляд. Проходит секунда, и я делаю шаг ему навстречу. И подмигиваю в ответ.

Благодарности

Я хочу поблагодарить моего представителя Питера Страуса из «Роджерс Колеридж и Уайт», и Дженни Хьюсон; моего издателя Каролину Мейс и литературного редактора Сару Ковард и команду в Ходдере за их огромный вклад в создание этой книги. Я в долгу перед офицерами килбернского полицейского участка, которые нашли время ответить на мои вопросы и показать, что в действительности происходит в их кабинетах, а также перед психологами Ванессой Пилкингтон и Джулией Рид за их проницательность.

За поддержку и безграничную веру я просто не могу не поблагодарить Стивена.

Примечания

1

Сокращенно от Egghead (яйцеголовый). — Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

Род хищных двуногих динозавров.

3

The Apprentice — британское реалити-шоу, в котором молодые бизнесмены соревнуются за возможность получить работу у британского бизнес-магната.

4

Игра в слова, суть которой заключается в том, чтобы фишки с нанесенными на них буквами алфавита расставить в виде слов на разграфленной доске.

5

Имеются в виду слова апостола Павла из Первого послания Коринфянам, глава 13: «Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, так оставил младенческое». (Библия, Синодальный перевод)

6

Комфортабельный малоэтажный дом, стоящий в ряду таких же домов, соединенных друг с другом боковыми стенами.

7

Средство для волос.

8

Крупнейшая в мире биржа ставок.

9

Международный бестселлер английской писательницы и феминистки Жермен Грир.


home | my bookshelf | | Точка кипения |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу